» » Алина Егорова - Ангел-хранитель

Алина Егорова - Ангел-хранитель

Алина Егорова


Ангел-хранитель


Сверкающий, как бриллианты, снег, пронзительно-голубое небо, расцвеченное полосками перламутра, золотой диск солнца, яркие пятна деревенских изб, лихие кони в колокольцах и бубенцах, несущиеся по ухабистой снежной дороге. На санях – укутанный в толстый тулуп, красный от мороза мужик. Казалось, что зима вот-вот вырвется из картины и обнимет зрителя своим холодом, осыпая его ворохом веселых снежинок; февральское коварное солнце поцелует янтарным лучом, мороз обожжет его ледяным дыханием…

От этой картины исходил феерический заряд радости и жизнелюбия. Когда десять лет тому назад мистер Паркер впервые увидел «Зимнее утро», он был навсегда им пленен. Тогда, на аукционе в Германии, где выставлялась эта картина, купить ее он не смог. Позже он узнал, что картина была передана в музей, и надежда заполучить ее у Паркера умерла. И вот недавно ему предложили ее приобрести! Хороший знакомый Паркера сообщил о некоем русском господине, который желает продать «Зимнее утро», – то самое, написанное рукой великого художника. Цену продавец назначил сравнительно невысокую. Даже с учетом процента, который брал знакомый за посредничество, стоимость полотна была невелика. Деньги у Паркера имелись, но дело было не в них. За свою мечту коллекционер отдал бы многое. Откуда у русского картина, Паркер думать не желал, хотя и догадывался. Его страсть была сильнее всяких правил и букв закона. В последнее время он просто бредил «Зимним утром», с нетерпением ожидая, когда ему его привезут.

Мистер Паркер не мог предугадать, что путь к его мечте преградит стихия. Природа, словно воспротивившись его намерению обрести полотно, разразилась штормом и не позволила яхте с заветным грузом причалить к берегу.

* * *

Волны Малой Невки тихо перешептывались с причалом. Теплое июльское солнце, сияя и лучась, серебрило и золотило зеленоватую воду. Мягкой кошачьей поступью по рейду прогуливался зюйд-ост, заигрывая с парусами кораблей – широкими гротами, юркими стакселями и капризными спинакерами. В речном яхт-клубе к полудню опустело большинство швартовочных мест – погода благоприятствовала выходу в акваторию. Место стоянки «Графчика» тоже было свободным. Яхта покинула бон полторы недели назад. Она не кружила в спокойной бухте при яхт-клубе, не шла по фарватеру Финского залива и не искала ориентиры на Балтике. «Графчик» попал в шторм у шведских берегов, лишился мачты, части такелажа, был оставлен экипажем и дрейфовал в районе Аландских островов.

«Графчик» отчалил ранним утром в субботу. Его маршрут лежал до Ростока через Хельсинки, Стокгольм и Копенгаген. На обратном пути планировалось зайти в Гданьск, Балтийск, Ригу и Таллин. В поход отправились шесть человек, вернулись пять. Шкипера Алексея Суржикова сбило с палубы волной, и он исчез в бушующем море.

Экипаж «Графчика» допросили. Об Алексее Суржикове все отзывались с теплотой, словно тот был причислен к лику святых. Никто не скорбел по пропавшему шкиперу, но лица у всех были печальными, со следами безысходности и тоски. Впрочем, в стенах РУВД посетители с иными физиономиями встречаются редко.

Следователь Валентин Мостовой читал протоколы допросов и пытался разобраться в произошедшем.

Валерий Фианитов:

– Он был моим товарищем. Столько лет вместе!.. С института, потом работали… и все рядом, все плечом к плечу. Отличный специалист был, да и просто замечательный человек.

– Вы видели, как Суржиков упал за борт?

– Да, это произошло на моих глазах. Мы с ним паруса спускали. Качало неимоверно, мы еле на ногах стояли. Стаксель швыряло, только свист стоял, он, собака, за леер постоянно зацеплялся. Я остался на руле, а Леха на нос пошел, чтобы парус отцепить. Тут яхту в первый раз и тряхануло. Суржиков не удержался на ногах, его накрыло волной, и он упал за борт. Я ему круг бросил, но какое там! Был очень сильный ветер, и круг отнесло в сторону.

Лариса Ивлешина:

– Где вы находились, когда Суржиков упал за борт?

– В каюте. Василий Василич мне велел… Сказал, чтобы мы с Ренатой не высовывались, так безопаснее. Потом раздался страшный треск – яхта наскочила на рифы. Мы с Ренатой едва успели выбраться. Алексея уже с нами не было.

Рената Борисова:

– Алексей – умный и начитанный, с ним было интересно. Но жесткий: иной раз скажет, как бритвой полоснет, и ему неважно, что человек при этом чувствует, главное, чтобы это было справедливо. В понимании Суржикова, разумеется. Нет, он никого специально не обижал, со всеми ладил. Совершенно не конфликтный человек. Он из тех, которые всем нравятся, но рубахой-парнем его назвать нельзя – закрытая личность.

– Кто из вас где находился во время шторма и что делал?

– Василич был занят рацией, он пытался установить связь, чтобы передать сигнал бедствия. Дима ему помогал. Суржиков с Фианитовым были наверху, на вахте. Можно сказать, что благодаря их усилиям «Графчик» продержался на плаву еще какое-то время.

Дмитрий Мохов:

– Суржикова я знаю недавно, но могу сказать, что он отличный мужик. Мы на «Графчике» познакомились. Меня туда Василь Василич привел, мой двоюродный дядя.

Василий Малыгин:

– Неплохой парень был, морское дело знал, семь лет под парусом отходил. Камня за пазухой никогда не держал, говорил в глаза, что думал.

– Как так получилось, что вы напоролись на рифы?

– Не в рифах дело. Причина крушения – шторм. При таком ветре и волнах «Графчик» был обречен. Не надо было нам вообще на большую воду выходить, но решили рискнуть, думали, что успеем проскочить. Я вахту только сдал, выпил малость на сон грядущий…

– Когда вам стало известно, что яхта попала в шторм, что вы предприняли?

– Поздно уже было что-то предпринимать. Не разбудили меня сразу, а я после дежурства сплю как убитый. Проснулся, когда шторм уже начался. Так нас швырнуло, что все вещи к чертям собачьим посыпались, я с лежака слетел и головой о банку приложился. Мужики правильно сделали, что паруса спустили, только свернуть бы надо было с курса, тогда бы удар меньшей силы по нам пришелся и лодка уцелела бы. Что уж говорить: в том, что случилось с «Графчиком», полностью моя вина. И со шкипером… тоже я себя виню.

– Как вы считаете, то, что Суржиков не сумел забраться на борт, – случайность?

– Алексей отлично плавал. Когда он оказался в воде, волнение было приличным, но еще не критическим. Да и не один он был наверху.

– Получается, что Фианитов мог его выручить, но не сделал этого?

– Не хочу на него зря наговаривать, но кто знает, как там все было на самом деле?..

С последним высказыванием капитана Мостовой не согласиться не мог. «Что верно, то верно, – размышлял он, – кто знает, как все было на самом деле?»

* * *

Антон Юрасов был зол. Почему, как «глухарь», так он обязательно достается ему? У него и так нераскрытых дел полно, и еще одно было совершенно ни к чему, особенно в свете того, что скоро намечалось подведение квартальных итогов, по результатам которых собирались начислить премиальные.

– Шубин тебе поможет. Потом еще кто-нибудь подключится, но, надеюсь, этого не понадобится – вы и сами быстренько справитесь, – успокоил Атаманов.

Юрасов лишь криво усмехнулся, глядя на шефа, – майор, как всегда, мягко стелил, а вот спать-то придется жестко.

– К бабке не ходи – дело дрянь, – сокрушался Антон. – Все силы оно у нас вымотает, а толку не будет никакого – ляжет на полку к остальным нераскрытым и пылью зарастет. Жаль на него время тратить – занятие пустое и неблагодарное.

– Зато получишь бесценный опыт, – подбодрил Миша Костров. Старлей был загружен другими поручениями, и расследование дела Суржикова ему пока что не грозило. – Познакомишься с яхтсменами, яхтсменочками, будешь вращаться в кругу олигархов…

– Каких олигархов? – перебил его Юрасов. – В речном яхт-клубе бо€льшая часть парусников стоимостью как обычные «Жигули»! Разбившийся «Графчик» принадлежал клубу, команда его арендовала. Стоил он немного в силу своей дряхлости, да и класс не тот. Так что, слава богу, никаких олигархов, мне даже с банкирами не придется дело иметь. Эта братия держится особняком, их яхты сразу замечаешь: они просторные, белоснежные – не чета всяким там «Графчикам»!

Дело выглядело совершенно бесперспективным. Тело Суржикова так и не обнаружили, и поэтому его исчезновение убийством считаться не могло. «Потеряшками» их убойный отдел не занимался, но этот случай был особым. Яхта разбилась в водах другого государства, и благодаря журналистам событие получило широкую огласку. А тут еще визит премьер-министра Швеции в Петербург, на котором кто-то из представителей прессы упомянул о «Графчике». Почему не ищут пропавшего человека? «Российским властям нет дела до своих подданных», – с пафосом заявила акула пера, глядя на полпреда президента по Северо-Западному округу, принимавшего шведскую делегацию. Наша сторона тут же пообещала во всем разобраться и непременно найти шкипера с потерпевшей крушение яхты.

– Ненавижу журналюшек! – злился Юрасов. – Лишь бы скандал раздуть! Еще и дело на контроль поставили, словно этот Суржиков – пуп земли.

Поскольку троих членов экипажа – Фианитова, Ивлешину и Суржикова – связывало место работы – ОАО «Атриум», решили начать расследование именно от этой «печки». Анатолию Шубину пришлось подключиться сразу же. Юрасов с удовольствием сбагрил на его плечи допрос родни потерпевшего.

Людмила Суржикова производила впечатление типичной серой мыши: неброская, худощавая, одета немодно, но практично, на носу очки в тонкой оправе. Усталое невыразительное лицо, минимум косметики, светло-русые крашеные волосы гладко зачесаны и собраны на затылке в пучок. Алексей, судя по фотографиям, был видным мужчиной, и Людмила ему в этом отношении проигрывала. Шубин отметил, что рядом с такими, как Суржиков, обычно бывают более эффектные женщины, и если он не исключение, то наверняка имел любовницу. Эту мысль, из которой обещала родиться версия, Анатолий решил оставить на потом. А пока следовало допросить Суржикову.

– Людмила Александровна, если предположить, что кто-то из членов экипажа помог вашему мужу оказаться за бортом, как вы думаете, кто бы это мог быть?

– Даже не представляю. Я ведь никого из бывших в этом походе толком не знаю, лишь имена их слышала от Алексея. Кроме Фианитова, конечно, – с ним мы вместе учились. Капитан Василич, судя по отзыву Леши, старый моряк. Незлобивый, надежный человек, из тех, кто всегда придет на выручку товарищу. Разве что выпить любит, ну, так не он один… Дима, если я не ошибаюсь, какой-то дальний родственник капитана. Это все, что я о нем знаю. Ивлешина вроде в «Атриуме» работает. Но я никогда ее не видела и не имею о ней ни малейшего представления. О Борисовой слышу впервые.

Отзываясь о дамах, Людмила попыталась сделать равнодушное лицо, но это ей не удалось, и Шубину стало ясно, что она отнюдь не в восторге из-за присутствия женщин на яхте.

– Что вы можете сказать о Фианитове? Какие у них с вашим мужем были отношения?

– Они вроде бы приятельствовали и в то же время были конкурентами. Алексей считал Фианитова тупым и ленивым, ни на что не годящимся приспособленцем, который все блага получает легко, благодаря своим родственным связям. Оба поддерживали видимость добрых отношений, улыбались друг другу, могли вместе посидеть в компании, даже в поход пошли на одной яхте. Но при этом они были вечными соперниками. Фианитов не раз переходил дорогу моему Лешке. Ему незаслуженно доставались высокие должности, а Лешу всегда отодвигали на второй план. Последнее назначение тому свидетельство: руководителем департамента должен был стать Суржиков, а не Фианитов.

– Почему вы так считаете? Это вам муж рассказал?

– И он тоже. Но это и так очевидно. Валера Фианитов – не дурак, но ума у него явно не хватает. Он всегда занимал чужие места. Его уровень не выше бригадирского, а он в руководство полез!

– Вы хорошо знаете Фианитова?

– Достаточно хорошо. Мажорик, он и в институт поступил лишь благодаря протекции. Никогда ничего не учил, занятия пропускал, но всегда у него все было зачтено. За это Фианитова в группе не любили – все трудятся, коллоквиумы с зачетами сдают, а он прохлаждается. Но он был не заносчив. Однажды пригласил всех на дачу своего дяди, отметить окончание летней сессии. Хорошо мы тогда погуляли: речка, шашлыки… Дача оказалась большой, как дворец, – всем места хватило. Никто из нас раньше на таких дачах не бывал. Мы с Лешей там и познакомились. Он был очень привлекательным парнем, веселым, на гитаре играл – душа компании. Девочкам нравился, и они ему тоже. Всегда он был бабником, – с грустью заметила Людмила. – После той вечеринки Фианитова слегка зауважали: мальчишки в свои компании его звать стали, и девчонки смотрели на него уже с бо€льшим интересом. Валера одно время даже за мной ухаживал. Но я выбрала Лешу. Он гораздо умнее и лучше, хоть и не был таким упакованным, как Фианитов.

– Суржиков учился вместе с вами и с Фианитовым?

– С Фианитовым они в одной группе учились, а я с ними – на одном факультете, а группы – разные.

– После института вы с Валерием общались?

– Крайне редко. И то только потому, что они с Лешей вместе работали.

– Суржиков и Фианитов никогда близкими друзьями не были, но вместе учились и потом стали работать в одной компании? Любопытно…

– У Валерика, как обычно, оказалось все схвачено. Его дядюшка имел долю в «Атриуме», и, само собой разумеется, по окончании института Фианитов пошел туда работать, и сразу – на должность начальника отдела. Пусть маленького, всего из трех человек, но это был отдел. Сам он не мог со всем справиться и позвал к себе Лешу. Они были как бы на равных, но по иерархии Фиантов считался выше. В общем, всю основную работу за Валеру делал Суржиков. Так было не только в начале карьеры обоих, подобное положение вещей сохранялось всегда: Фианитова продвигали по службе, и он тащил за собой Суржикова, ибо без него не мог. Все прекрасно всё понимали, но предпочитали делать вид, что так и надо. Лишь год тому назад Алексею поручили руководство сектором, отдельным от епархии Фианитова. Они с Валерой впервые оказались на равных и стали явными соперниками.

– Как же Фианитов сумел обойтись без Суржикова в дальнейшем?

– Сложно, конечно, ему было, но он приноровился как-то. Валера хоть и не великого ума «мыслитель», но он находчивый и здорово умеет приспосабливаться. Фианитов нашел помощника, на которого и перевалил львиную долю своей работы. Он, конечно, не Леша, звезд с неба не хватает, но парень старательный, худо-бедно справлялся.

– Вот что у нас получается. Классическая ситуация: два соперника – один умный, другой удачливый. Как вы считаете, Фианитов мог утопить Суржикова?

Людмила на мгновение задумалась и медленно произнесла:

– Нет, что вы! Валерка на такое неспособен. Да и вообще, я не верю, что Алексей погиб. Он обязательно найдется, только, прошу вас, помогите, пожалуйста!

Когда за Людмилой закрылась дверь, Анатолий Шубин с тоской посмотрел на подписанный ею протокол. Дело ему не нравилось: шкипера Суржикова погибшим не признали, но расследование приходилось вести, словно тот погиб. Заявление написала жена Суржикова, никак не походившая на убитую горем вдову. Впрочем, от счастья эта женщина тоже не светилась. Она была спокойной и печальной. Только эта печаль, как показалось Шубину, происходила не от горя, а от усталости. Суржикова отвечала на все вопросы спокойно, единственное, что ее встревожило, – это упоминание о женщинах на яхте. Ни та, ни другая – не яхтсменки, их взяли в поход просто для компании. Борисову пригласил Фианитов, а Ивлешину кто позвал? По словам Ларисы, ее пригласил Суржиков. Не любовница ли она его? «Эта, пожалуй, вполне бы подошла на такую роль», – рассудил Шубин, вспомнив внешность Ларисы.

В то время, когда Суржиков упал за борт, рядом с ним находился Фианитов, и есть большие подозрения, что он не только не попытался спасти Алексея, но и поспособствовал ему оказаться в воде. Алексей – отличный пловец, парень он физически сильный, должен был суметь забраться на борт, но отчего-то не смог. Кто-то ему помешал, и этот кто-то – Фианитов, больше некому. Если же Людмила не кривит душой и ситуация была именно такой, как она тут расписала, то выходит, что вовсе не Фианитов должен был убрать Суржикова, а как раз наоборот. Фианитов и так давно был в «шоколаде», зачем ему-то дергаться?

Мало ли из-за чего Суржиков не сумел выбраться из воды! Некоторым стоит принять на грудь стакан, и они уже вообще недееспособны. Но Суржиков в пьянстве замечен не был. Тогда что? Наркотики – тоже нет… Его могли отравить! Не сильнодействующим ядом, а какой-нибудь легкой отравой, вызывающей слабость, как при простуде. В обычной обстановке от такого средства вреда никакого, и криминала – тоже: почувствует человек небольшое недомогание, отлежится пару часиков, и все пройдет; а вот в экстремальных условиях результат действия такого снадобья не хуже цианида окажется. О шторме знали все – он уже надвигался. Не надо быть пророком, чтобы догадаться – шкипер окажется наверху в самый разгар бури. Оставалось только перед началом шторма накормить его какой-нибудь дрянью. А это мог сделать любой член экипажа… Анатолий вздохнул, сложил бумаги и, одолеваемый этими противоречивыми мыслями, отправился к следователю.

Валентин Мостовой, как обычно, был в прекрасном расположении духа. Он смотрел на монитор компьютера и активно стучал по клавиатуре, чему-то улыбаясь.

– Что же это ты, Толя, забыл незыблемое правило: кто шляпку украл, тот и тетку убил! В нашем случае получается – дядьку, но сути это не меняет, – сказал Валентин, выслушав Шубина. – Давай подумаем, кому выгодна смерть Суржикова? Чаще всего в таких ситуациях выигрывают родственники. А родственники у нас кто? Жена!

– Она же сама заявление написала. Если бы Людмила этого не сделала, то нам бы не пришлось сейчас Суржикова искать.

– Может, она шум подняла для отвода глаз? Такое часто случается, особенно когда есть что делить при разводе. Ты лучше скажи, в каких отношениях были супруги Суржиковы? Имелись ли любовные связи на стороне, как у нее, так и у него? Если в семье нет согласия, значит, там недалеко и до войны. А война – она и есть война, ничего хорошего от нее не бывает. Так что к дамочке этой приглядеться стоит…

Людмила вернулась домой. Когда-то любимая, уютная квартира теперь угнетала ее своей пустотой. Она только сейчас по-настоящему ощутила свое одиночество. Казалось, даже плющ на окне поник из-за отсутствия Алексея. Кот Барсик уже не встречал ее у порога, как прежде, он лежал на диване и лишь лениво приоткрыл глаза, услышав шаги хозяйки.

Людмила присела рядом с Барсиком, откинувшись на спинку дивана. Ее рука опустилась на мягкую кошачью шерстку.

– Ты один у меня хороший, Барсенька, только тебе и можно верить.

Ее мучила неопределенность. В последнее время она жила с мужем, словно над пропастью висела – он стал совсем чужим, молчаливым, и казалось, что Алексей вот-вот примет какое-то важное решение, но он все тянул, а она – ждала, ждала и терзалась. Теперь, с исчезновением мужа, опора из-под ее ног ушла, Людмила словно полетела в пропасть, и этот полет изрядно затянулся. Тоска, страх, неизвестность: что будет дальше? Ни вдова, ни жена, ни разведенка… Пока что. Давно ей нужно было с ним расстаться, в тот самый день, когда она поняла, что его любовь к ней прошла. Потом все стало только хуже. Вечная тревога, подозрения, что он изменяет и скоро ее бросит. Людмила чувствовала, что она очень зависит от мужа. Страшно было стать разведенкой, остаться одной – ведь кому она будет нужна? С годами-то становится очень непросто выйти замуж, ой как непросто! Строить новые отношения? В ее возрасте это очень сложно, да еще неизвестно, какими они окажутся. Эта зависимость от Алексея подрывала ее доверие к нему, заставляла Людмилу за ним следить, копаться в его вещах, проверять телефон. Надо было контролировать каждый его шаг, держать руку на пульсе, чтобы не проморгать супруга. Людмила ненавидела себя – за то, что она стала так зависеть от мужа, и его – за эту зависимость, потому что невозможно любить того, от кого зависишь.

Двумя месяцами ранее

В уголке монитора мигало оповещение – пришло ICQ-сообщение. Лариса открыла его и слегка разочаровалась – как и следовало ожидать, писал Фианитов. Больше бы порадовало ее сообщение от Суржикова, если бы тот соизволил накропать пару строк, но он в последнее время писал ей крайне редко. Вздохнув, она ответила: «Иду». Взяла сумку и отправилась в соседний корпус, на обед.

Нельзя сказать, что Валерий ей нравился – его светло-карие глаза ни в какое сравнение не шли с удивительными глазами Суржикова, да и сам Фианитов был не таким, как Суржиков. Хоть он и старался держаться уверенно, Лариса не сомневалась, что это – просто маска, под которой скрываются чудовищные комплексы. На непосвященных его должность производит впечатление, но это всего лишь название. На деле от Фианитова проку мало, он – человек-место, и только. Все же он был неглуп, все понимал, от этого и мучился. Не дал Бог ему блестящего ума, гибкой логики, стального характера, а вот родней влиятельной наделил и тем самым обеспечил ему блестящую карьеру.

– Лара, ты, как всегда, обворожительна, – произнес дежурный комплимент Фианитов. Он был обходительным, и это было то немногое, в чем он превосходил скупого на приятные слова Суржикова. Валера уже сидел за их любимым столиком около окна. – Я тебе заказал жаркое по-домашнему. Или ты что-то другое хотела?

– Нет, все как обычно, – меланхолично ответила Ивлешина.

Сегодня она чувствовала себя очень уж растерявшейся: из командировки вернулся Суржиков. Лариса без всякого интереса слушала болтовню своего кавалера и вяло ковыряла вилкой салат. Она чуть не уронила вилку, когда в зал вошел Алекс. Загорелый, подтянутый, элегантный. Окинув взором присутствующих, он направился к компании инженеров. Мимоходом коснулся взглядом Ларисы, и она почувствовала, как к ее щекам приливает кровь.

– Ты нездорова? – обеспокоился Валера. – Ты это брось!

– Все нормально, – вымученно улыбнулась она. – Голова с утра болит. При смене погоды это обычное дело.

Фианитов тоже заметил вошедшего Алексея. Но, в отличие от своей спутницы, он отнесся к этому факту более спокойно, но не без досады:

– Генеральный Суржиковым не очень доволен. Филонит в последнее время начальник сектора, видать, совсем сдал!

Лариса не стала комментировать его слова, лишь украдкой взглянула в сторону Алексея, который непринужденно беседовал с приятелями и выглядел слишком хорошо для «сдавшего». Высказывание Фианитова об Алексее были выдумкой лишь отчасти. В том смысле, что начальник сектора стал сдавать. Суржиков, как всегда, был в отличной форме и приподнятом настроении. Но шеф действительно в последнее время посматривал на него волком. И дело даже не в том, что Алексей допустил какую-то ошибку: генеральный был человеком настроения и ему запросто могла заскочить шлея под хвост. С некоторых пор ему стало казаться, что Алексей слишком уж вольготно себя чувствует в его компании – приходит на работу, когда ему вздумается, и отлучается неизвестно куда. И вообще, слишком много себе позволяет! Не стесняется высказать свое мнение даже ему, генеральному, возражает. Конечно, это неплохо – иметь достойного оппонента, но иногда такое положение вещей начальство бесит. Мог бы и промолчать лишний раз!

Фианитов был слабее в деловом отношении, но исполнительнее и прилежнее. Еще он был чертовски находчивым, умел выкручиваться из любой ситуации, был покладистым и никогда начальству не перечил.

– Расширение грядет, со всеми вытекающими. Генеральный собирается создать департамент, в который войдут все успешные направления работы. Планируется, что он будет приносить основную прибыль компании. Ну и соответственно, в его развитие вложат немалые средства. Не трудно догадаться, что новым департаментом нужно кому-то руководить. На столь высокий и ответственный пост есть всего две кандидатуры. Первая – твой покорный слуга и Суржиков. Но Алекс – так, для фона. Всем ведь понятно, кого назначат.

«Да уж, кто бы сомневался! – подумала Лариса, бросив недобрый взгляд на собеседника, но промолчала. – Ты всегда будешь в фаворе. Жаль, что Алекса не назначат, он куда достойнее тебя».

– Скоро Суржиков попляшет, а то совсем распоясался, невесть что о себе возомнил, все под себя гребет! Вот так-то. Каждый сверчок знай свой шесток.

Он пустился в детальные рассуждения об организации управления компанией, но Лариса его уже не слушала – Валерий ей был неинтересен.

Алексей Суржиков в хрупкой душе Ларисы занимал особое место. Она и сама не заметила, как он туда просочился. Лара всячески себя убеждала, что Суржиков интересен ей исключительно как коллега и приятный собеседник, но ни в коем случае не как мужчина. Хотя бы потому, что Алекс женат. Ну и что, что он известный ходок «налево» и в связи с этим семья для него имеет номинальное значение! Это для других может быть не так важно, но только не для нее. Он женат, и этим все сказано. Но сколько Лариса ни пыталась себя обмануть, думала она о Суржикове отнюдь не как о коллеге, и хуже того, – вообще думала довольно часто. Если бы Алекс не заигрывал с ней, не очаровывал, не говорил ей ничего не значащих, но таких многообещающих слов, может, она и не увлеклась бы им. Для Суржикова эта была игра, затянувшая Ларису в капкан призрачной любви.

Когда два года тому назад Лариса пришла в «Атриум», Алексей сразу привлек ее внимание. Было в нем что-то, что выделяло его из толпы. Выше среднего роста, статный, широкоплечий, с военной выправкой, кареглазый шатен. Глаза у Суржикова были особенными: светло-карие, с зеленым оттенком – цвета спинки степной ящерицы. Взгляд прямой и проницательный, на губах едва уловимая улыбка, демонстрирующая его отношение к жизни. Алексей говорил мало, неторопливо и лаконично. Голос у него уверенный, негромкий, что бы ни произошло – всегда невозмутимый. Алексей был ироничен и много шутил, любил, когда его слушали, и под настроение иногда вдавался в философские рассуждения. В подобном настроении Суржиков пребывал, когда в прошлом году они были на семинаре. Кроме Ларисы и Алексея, от «Атриума» в нем участвовали еще несколько сотрудников. В перерывах они болтали на светские темы. При этом он обаятельно улыбался и выразительно смотрел на Лару – так, что она смущалась.

В офисе царит запах кофе, там раздаются всевозможные звуки – клацанье клавиатуры, шуршание принтера, трели телефонных звонков, цоканье каблуков, голоса сотрудников. Находиться в такой обстановке восемь часов подряд не так-то легко. Но она организовывает человека и не позволяет ему расхолаживаться. Явившись на работу, хочешь – не хочешь, а займешься делом. Не потому, что твой затылок сверлит суровый начальственный взгляд, тебя грызет совесть или на тебя давит чувство долга. Вовсе нет. Дело в другом – тебе становится жаль уже затраченных усилий. Стоило заставлять себя проснуться с утра пораньше и тащиться сквозь пробки через весь город, чтобы потом просто сидеть и ничего не делать! С тем же успехом можно побездельничать и дома. Начальство, конечно, не очень-то одобряет домашний труд, но иногда ведь можно на работу не приходить. Больным прикинуться, например. Системный администратор Андрюша Ядов иногда так и делал – не выходил на работу по причине «плохого самочувствия». Невысокий, жилистый, с бледным лицом интеллектуала, он производил впечатление болезненного молодого человека, но на самом деле Ядов обладал отменным здоровьем. Андрюша не любил суету и шум и был человеком весьма спокойным, неторопливым и незаметным: он почти всегда молчал и обычно сидел в своем уголке в наушниках. Казалось, его и вовсе нет; о системном администраторе вспоминали, лишь когда ломалась оргтехника. Его не принимали в расчет, когда что-то обсуждали, дамы, не стесняясь Андрюши, щебетали о своем, о девичьем – все равно ведь он не услышит, сидя в своих наушниках. Все считали, что Ядов не только ничего не слышит, но и не видит, а если это и не так, то все равно он не в счет, поскольку ни с кем не общается и никому ничего не расскажет.

В офисе всегда есть против кого дружить. Офис делится на группировки: пары, стайки, сообщества. Раздел производится по симпатиям, интересам, статусам, отделам и «против общих неприятелей». Сотрудников объединяют: сигарета, чашка кофе между перекурами, совместные походы на обеды и общий путь домой. В этом плане компания «Атриум» ничем не отличалась от других фирм: в ней тоже существовали свои кланы. Основных было два – кланы Суржикова и Фианитова. Суржиков был всегда с коллективом и в то же время – сам по себе. Его уважали и любили. Фианитов держал марку своего в доску парня, старался быть золотым червонцем, который всем нравится, и чем больше он старался, тем меньше это ему удавалось. Его плюсом были приветливость и, конечно же, родство с Аскаровым – одним из соучредителей «Атриума». К Фианитову примыкали те, кто был недоволен Суржиковым. Противостояние было негласным и почти незаметным. Казалось, его вообще не было, и Алексей с Валерой могли бы сойти за добрых друзей – они улыбались друг другу при встрече, жали руки, проводили вместе время и – друг друга ненавидели.

Многие благоразумно сохраняли нейтралитет, но симпатизировали Суржикову. Ядов не симпатизировал никому, он был вне офисной игры и предпочитал роль наблюдателя. У Андрюши были свои фавориты – особенно интересные в качестве объектов наблюдения люди. Любимицей администратора была Лариса.

Лариса Ивлешина, старший менеджер отдела логистики, дама чуть старше тридцати лет, элегантная, сдержанная, порою – даже слишком. Она, безусловно, была красивой женщиной: балетная осанка, длинная шея, изящные руки, благородный овал лица, высокий лоб, прямой нос и светлые, как вода, глаза. Но эту красоту портил ее характер. Нет, Лара не была прожженной стервой или откровенной сволочью, отнюдь нет, ее считали довольно-таки милой и доброй. Тем не менее с ней было нелегко. Она слишком много думала. Постоянно что-то анализировала: свои поступки, чужие; кто что сказал, почему он так сказал, что подумал… Лариса была ужасно озабочена собственной безупречностью: прическа, макияж, одежда, украшения – все должно было демонстрировать ее тонкий вкус и выглядеть идеально. Цвета – не броские, фасоны – строгие, макияж – умеренный. Ни одной лишней складочки, все наглажено, начищено, застегнуто на все пуговицы. Ей было важно, что о ней скажут окружающие, ведь у нее все всегда должно быть на «отлично». Лариса не жила, а словно бы ежедневно сдавала экзамен. В ее зачетке стояли одни «пятерки»: образование, карьера, дом, внешность. И только два предмета ей никак не давались – любовь и семья. Но она не опускала рук и верила, что когда-нибудь и по этим дисциплинам получит зачет. Только нужно потрудиться, еще и еще приложить старания. Без труда не выловишь и рыбку из пруда, а любовь – тем более.

Ивлешина давно влюбилась в Суржикова и стеснялась своих чувств. Еще бы: что о ней люди подумают, если узнают! Вела себя с ним, как школьница: краснела, терялась, отводила глаза. Андрюшу забавляло наблюдение за этой парочкой. Суржиков держался уверенно, но тоже начинал нервничать, видя смущение Ларисы. Ларка ему нравилась, но закрутить с ней роман – боже упаси, при ее сложном отношении к жизни это слишком хлопотно. Уж лучше позаигрывать с Катей: и приятно, и никто ничего не просечет – с ней все заигрывают.

От зоркого взгляда «админа» не ускользнуло, как при этом злилась Ивлешина. Стоило только Суржикову улыбнуться секретарше, как Лара зеленела от ревности. Катя – беззаботное, веселое существо, яркая, как цветок, и легкая, как бабочка. Живет сегодняшним днем и радуется жизни. Полная противоположность Ивлешиной. Вот у кого бы Ларисе поучиться легкости! Тогда была бы полная гармония.

Такие мысли рождались в голове системного администратора, когда он смотрел в сторону окна, где трудилась Лариса. От Андрюши не ускользала ни одна деталь, хотя со стороны казалось, что он абсолютно равнодушен к происходящему вокруг него и полностью погружен в свой цифровой мир.

* * *

Мягкий оранжевый свет заката словно бы кошачьей поступью проник через широкие окна мансарды и заполнил комнату. Лариса расслабленно сидела в мягком кресле. Приняв ванну с душистыми травами, она обычно надевала пушистый махровый халат и приходила сюда, чтобы отдохнуть. Лариса закрывала глаза и мысленно уносилась в свой сказочный мир. Там были красивые дома и люди, там она носила элегантные платья и была королевой… По какому-то нелепому недоразумению она вынуждена ходить на работу и соблюдать массу условностей и правил. Например, собирать волосы в пучок или ограничивать себя в использовании декоративной косметики; сдерживать эмоции и разговаривать официальным тоном. Все эти ограничения Лариса создала для себя сама. Она это понимала, но ничего не могла изменить. В ее голове откуда-то взялись незыблемые аксиомы: как все должно быть. Офис – это офис, и в нем нужно придерживаться определенной линии поведения. Яркий макияж и вольная одежда – для вечеринки, а очень яркий образ – для карнавала. И все, никаких отступлений. Одна из прабабушек Ивлешиной была воспитанницей Смольного института благородных девиц, и от нее Ларисе достались безупречный вкус и хорошие манеры. Лариса была наполовину немкой, что отразилось на ее характере: дисциплина и аккуратность превалировали над всеми прочими чертами натуры. Но она была очень сложной личностью, состоявшей словно бы из двух половинок. Вторая ее половинка была смелой и дерзкой, но этой второй своей сущности Лара боялась и старалась ее спрятать поглубже.

Лариса любила красивые вещи и старалась себя ими окружить. Все в ее квартире было подобрано со вкусом: занавески зелено-морского оттенка, обои – цвета плодов лайма, изящные люстры, зеркала. Ничто не нарушало общей гармонии, и, боже упаси, нигде не было никакого хлама. Квартира Ларисы считалась не просто элитной, здесь, на Крестовском острове, жилье было экстра-класса, и позволить его себе могли лишь очень состоятельные люди. Менеджер по логистике Лариса к таковым не относилась. Не была она супругой или хотя бы экс-супругой какого-нибудь олигарха, как и дочерью богатых родителей. Лариса всегда хотела жить на Крестовском острове – в городском оазисе процветания. И всегда мечтала именно о такой квартире: двухъярусной, с мансардой, окна которой выходят на юг, чтобы как можно чаще видеть солнечный свет. Еще ютясь в коммуналке, она присматривала предметы интерьера для своей будущей квартиры на Крестовском. Ходила по залам торговых центров и представляла, что она куда поставит и какие обои поклеит на стены. Это было своеобразным развлечением – ощущать реальной свою еще не воплощенную в жизнь мечту. Как некоторые люди проживают жизнь героев сериалов или книжных романов, так и Лариса «проживала» свои грезы. Ей просто повезло с обстоятельствами: в то время, когда она получила в наследство сразу две квартиры своих родственников, в стране происходило черт знает что. Лариса очень удачно совершила несколько сделок с недвижимостью, в результате чего смогла-таки переехать на Крестовский.

Ее соседями стали теперь банкиры, политики, артисты – все очень высокомерные и закрытые люди. Как кого зовут, Лариса не знала. Снобизм был обычной чертой обитателей их жилого комплекса. Подруга Лары как-то раз завистливо протянула: «Ты теперь в таком шикарном обществе вращаешься, что легко найдешь себе выгодную партию!» В представлении подруги все было просто: банкиры и режиссеры должны табунами виться вокруг Ларисы – только потому, что та живет по соседству. Как же! Каждый – самодостаточен и сам по себе: соседей замечать не принято, что в принципе было сложно – ввиду того, что мест, где можно было бы встретиться с соседом, имелось крайне мало. Во двор жильцы въезжали на своих автомобилях, далее – прямиком в подземный гараж, откуда они на лифте попадали на свой этаж. На этажах размещалось преимущественно по одной квартире. Лариса обзавелась автомобилем сравнительно недавно. Раньше она ходила пешком, отчего ее считали прислугой – только эта каста не имела здесь машин. С приобретением «Калины» ее статус в глазах соседей немного повысился – теперь она в их глазах стала состоятельной прислугой. А Ларисе было все равно. Свою машинку она любила и радовалась, что теперь может обходиться без общественного транспорта.

Ее раздражала молоденькая свистушка, секретарша «Атриума», Катя. Бесила Катина манера развязно держаться и говорить, одеваться, словно для ночного клуба, а не для выхода на работу. «Шла бы туда официанткой, ей там самое место», – злобно думала Лариса, наблюдая, как Катерина фланирует по офису в предельно короткой юбке. Суржиков очень лоялен, да и Фианитов тоже. Им-то как раз разнузданный стиль по душе – они оба «любители». Только на длинные ноги и смотрят, а что там в голове у Катьки, их не интересует. Сама Лариса тоже, между прочим, отнюдь не дурнушка – стройная, изящная, лицом вполне вышла – в общем, все на месте. Только не станет она оголяться и красоту свою напоказ выставлять, как на ярмарке! Прежде люди должны оценить ее ум, тонкий вкус, духовность. А кому нужна лишь внешняя оболочка, те ей, Ларисе, не чета. Пусть идут стороной, ищут пустышек вроде Кати. Этим размышлениям она предавалась всякий раз, когда видела очередного поклонника возле Катерины. Внешне Лариса была спокойна, и лишь по тому, с какой силой она стучала по клавиатуре, можно было безошибочно определить: менеджер раздражена. О том, что эта была обычная ревность, Лариса не хотела и думать. Ревновать к Катьке?! Да кто она такая? Пигалица с одной извилиной! Тем не менее и Фианитов, и Суржиков вились не вокруг умной, начитанной Ларисы – они заигрывали с Катей.

«Я спокойна, я очень спокойна. Мне нет никакого дела до Суржикова и Фианитова, а до этой мартышки Катьки – тем более». Лариса печатала договор, с силой ударяя по клавишам. Вне себя от ярости, она была готова разрыдаться от обиды. То, что руководство едет на Валаам, она знала, но новость, что в поездку возьмут и Катю, повергла ее в ступор: «Кто она такая, эта Катька? Какая-то секретарша с куриными мозгами, и почему едет именно она?» Впрочем, на этот вопрос Лариса ответ знала, отчего ей было особенно тошно. Если бы взяли не Катю, а кого-то другого, пусть хоть уборщицу бабу Свету, Лара бы и не подумала расстраиваться, но Катя… Она будет там развлекаться, за какие такие заслуги, спрашивается?! Ведь это она, Лариса, превосходно знает французский и прекрасно бы справилась с ролью переводчицы, если Суржикову вообще нужна переводчица, а не подружка для развлечений. При этой мысли ревность вспыхнула в ней с новой силой. Ее лицо покрылось пятнами румянца, в правом виске запульсировала боль, предвещая мигрень. Ивлешина откинулась в кресле и закрыла глаза. Она мысленно увидела бесшабашное веселье на ночной палубе, хмельного Алексея и ненавистную Катьку в блестящем коктейльном платье. Катька беззаботно смеялась и висла на Суржикове, как обезьяна на кокосовой пальме.

Думать об этом было невыносимо. Лариса с силой хлопнула ладонью по столу так, что обратила на себя внимание присутствующих.

– Мошки развелись, – пояснила она, улыбаясь.

Наблюдая эту картину, Ядов поражался поведению Ивлешиной. Вроде не глупая тетка, а изводит себя из-за ерунды. Суржиков предпочел Катьку – это даже не смешно. Катя – мотылек-однодневка, яркая, легкая и пустая, увлечение на час. Мужикам такие нравятся, поскольку отношения с ними необременительны. Они – как вспышка света, как праздничный фейерверк в ночном небе. Неужели Лариса не понимает, что она – это она, единственная и неповторимая, и сама по себе она – уникальна? Она себя накручивает, занимается самокопанием, ищет в себе изъяны и обязательно их найдет, а потом будет страдать из-за своего несовершенства. Плюнула бы давно на Суржикова, оглянулась бы вокруг и непременно нашла бы себе достойного мужчину. И почему тетки такие дуры? Что хорошего сделал для нее Суржиков, чтобы так на нем зацикливаться? Никогда не предложил ей свою помощь, не проявлял к ней внимания, даже полкомплимента не соизволил вымолвить в день ее рождения – и не узнал бы о нем вообще, если бы ему не напомнили. Разве что однажды одарил Ивлешину лучезарной улыбкой, так на это каждый горазд. Фианитов в этом плане немного лучше: он учтив, вежлив, но он тоже не стоил внимания.

* * *

– Курировать направление будет Фианитов, – объявил гендиректор. Он произнес это равнодушно, даже как-то обреченно, и тут же перешел к обсуждению других вопросов.

Для Фианитова с этого момента время словно бы остановилось. Он самодовольно заулыбался. Ему хотелось подняться с места и раскланяться, словно он артист, получивший «Оскара», хотелось, чтобы это сладкое мгновение длилось как можно дольше, чтобы как следует его посмаковать. Но акцентировать внимание на его назначении никто не стал, и Фианитову пришлось остаться на своем месте и радоваться своему успеху в одиночку. Генеральный что-то вещал про новые обороты и про необходимость выиграть тендер, но его слова до Валерия долетали едва-едва. Он сидел с видом ярмарочного удальца, сорвавшего со столба призовые сапоги, и в десятый раз прокручивал в голове заветную фразу: «Курировать направление будет Фианитов». Вот они, самые важные слова, прозвучавшие на этом совещании! Именно с них нужно было начинать, а не откладывать эту новость напоследок. Все остальное – к черту! Кому интересен доклад по текущим делам, какой-то тендер и обсуждение бюджета проекта? Его назначили, и это – самое главное!

Фианитову не нужно было видеть лицо Суржикова, чтобы знать, как тот сейчас расстроился. И не просто расстроился – он возмущен, взбешен и раздавлен. Суржиков проиграл в поединке, и его выносят на щите. Валерий чувствовал, как злится его соперник и нервно трясет ногой. Алексей тряс ногой, только когда был особенно зол, и сейчас Фианитов заметил, как мелко вибрирует кресло Суржикова.

Фианитов торжествовал: сегодняшнее назначение было не просто получением престижной должности, это была победа – значительная и очень для него важная. «Курировать направление! – щебетали в его душе ангелы. – Курировать направление! – вторили им телефоны громким перезвоном. – Курировать направление будет Фианитов». – Эти слова шефа были для него самыми желанными и звучали небесной музыкой. Даже солнце подмигнуло ему золотым глазом, радуясь его успеху. Это стоило отметить, и Валерий намеревался отправиться в ресторан. Он знал, кого пригласить. Для такого события компания Ларисы Ивлешиной идеальна. Она не просто красивая женщина, с которой приятно провести время. Лариса давно запала на Суржикова, и если он ее уведет у соперника, получится просто замечательно. Врага надо превзойти во всем!

К его великому сожалению, Лара от похода в ресторан отказалась:

– Сегодня я не могу.

– А завтра? – спросил потухшим голосом Валерий. Ему не понравилось, что все идет не так, как он задумал.

– И завтра тоже. У меня курсы английского.

– Их никак нельзя подвинуть? Хотя бы на часок.

– Нет, – покачала головой она.

Не надо было обладать железной логикой, чтобы понять: дама его попросту динамит. Не хочет Ивлешина с ним никуда идти, и его назначение ей не по душе. Наверняка ведь, если бы ее пригласил Суржиков, она пошла бы с ним и никакие курсы ей бы не помешали. Опять Суржиков! Вечно он под ногами путается. И что в нем бабы находят?

Эти его размышления нарушил телефонный звонок.

– Валера, привет! Я бы хотела с тобой встретиться. Сегодня вечером ты свободен?

– О! Как удачно! – обрадовался он: компания для праздничного ужина нашлась, и она была весьма подходящей.

Людмила Суржикова, жена его заклятого врага, пожелала с ним встретиться.

Они договорились посидеть в ресторане «Милан» на Фонтанке. Валера предложил за ней заехать, но Людмила отказалась.

– Я сама приеду. Мне так удобнее.

Люся, не торопясь, пила кофе и затягивалась сигаретой. Она закинула ногу на ногу и, кокетливо щуря один глаз, смотрела на собеседника. Перламутровая помада, такой же маникюр, неброский макияж, узкая юбка с разрезом, серебристый шелк блузки с небрежно расстегнутыми верхними пуговицами – все это производило на Валеру нужное впечатление. Людмила знала, что все еще интересна Фианитову, даже спустя почти двадцать лет. Конечно, она потеряла прежнюю свежесть и красоту юности, но была еще хоть куда. Люсю сильно молодила ее стройная фигура, но усталость и печаль, которую никак не удавалось скрыть, ей добавляли годы. Она пыталась изображать беззаботность, улыбалась, но внимательный Фианитов сразу определил, что все это наигранно. «Плохо бабе, не живет с мужем, а мучается. Какую девку сгубил, – подумал он о Суржикове. – Прямо-таки антипод царю Мидасу – тот все, к чему ни прикасался, превращал в золото, а этот, наоборот, – все портит».

Как хороша была Люся на первом курсе, когда он впервые ее увидел! Огромные серые глаза, остренький носик с веснушками, высокие скулы, золотистые кудри, разбросанные по плечам. Она смеялась, как колокольчик, и от этого заливистого смеха замирало сердце. Валера не смел к ней подойти, лишь издалека наблюдал за ней на переменах. Или утром поджидал ее у метро, чтобы идти за ней в институт. Он боялся с ней заговорить – уж очень она ему нравилась.

Фианитов, приглашая Людмилу в этот итальянский ресторан, собирался ее угостить ужином, но она заказала только кофе. «Продолжения не будет», – разочарованно констатировал про себя Валера. Когда ему днем внезапно позвонила Суржикова и предложила встретиться, он размечтался, что на этот раз, возможно, удастся ее соблазнить. Сама Люся ему была не нужна – от былых трепетных чувств к ней не осталось и следа, они ушли вместе с ее прежним обликом хорошенькой студенточки, но ему нужна была победа над Суржиковым. Валерий представил, как позеленеет его соперник, когда узнает, что Люся изменила мужу с ним! Он бы многое отдал, чтобы посмотреть на эту картину. Но Людмила пришла на свидание все за тем же – разузнать, как ведет себя ее благоверный. Она осторожно задавала вопросы по поводу предстоящей командировки мужа. Поездку на Валаам командировкой назвать можно было лишь условно: планировалось развлекательное турне, устраиваемое партнерами для укрепления деловых связей. В программе, кроме семинара, – фуршеты, танцы, пьянки, в общем, весь развлекательный набор.

– Вы туда вдвоем едете? – как бы невзначай поинтересовалась Люся.

«Не повезло бабе, – снова посочувствовал ей про себя Валерий. – Приходится следить за неверным супругом и переживать по поводу его похождений».

– Да, только нас отправляют. – Про Катю Фианитов решил не говорить, чтобы Людмила не волновалась.

– Скучно вам будет, наверное, без женского общества?

– Работа вообще не располагает к особому веселью.

Возвращаться домой на метро Людмиле не хотелось, было уже довольно поздно. Она согласилась, чтобы Валерий ее подвез.

– Только во двор не въезжай, – попросила она.

Совершенно незачем, если муж увидит ее, выходящую из машины Фианитова. Ревновать к Валерию Алекс, конечно же, не будет – ему и в голову такое не придет, но может догадаться, для чего они встречались, поймет, что его пасут. Людмиле было противно следить за мужем, еще противнее ей было бы в этом признаться, но ничего поделать она не могла – лучше знать о беде заранее и быть к ней готовой.

Людмила осторожно переступила порог своей квартиры. Она чувствовала себя немного виноватой перед мужем. Он был уже дома, судя по доносившимся из гостиной звукам футбольного матча, а она шляется неизвестно где. Людмила его предупредила, что заедет к подруге, поэтому оправдываться перед Алексеем за свой поздний приход ей не требовалось. Алекс, как ей показалось, ничуть не расстроился, даже не вышел ее встретить.

– Ты ужинал? – спросила она, заглядывая в комнату.

– Да, спасибо, все было очень вкусно, – ответил он, не отрываясь от экрана.

* * *

Его терзали страх и неуверенность – как руководить департаментом, Валерий не знал. Он был отличным иллюзионистом, умел создавать видимость работы и собственной значимости. Порученное ему направление было очень ответственным. Вместе с эйфорией оттого, что ему удалось в очередной раз обскакать Суржикова, его душу грызла тревога. Он знал, что эта работа ему не по плечу. Одному с ней не справиться, придется искать толкового помощника, который, по сути, и будет всем заниматься. Это ему было не впервой: Фианитов всегда так делал – перекладывал свои дела на чужие плечи. В этот раз все сложнее – простая рабочая лошадка не подойдет, тут нужен человек умный, организатор, способный видеть ситуацию целиком. Такие, как правило, уже неплохо устроены благодаря своим мозгам, и предложение сменить работу для них должно прозвучать очень заманчиво. И, главное, где такого найти? На примете у Валеры никого не было. Но пока Фианитов об этом думать не хотел – сейчас у него праздник тщеславия, на который он имеет полное право. Леший с ним! «Прорвемся, не в первый раз», – приободрил он самого себя, в душе очень сомневаясь, что это возможно.

Кто бы знал, как ему трудно жить такой жизнью, где все заранее за него спланировано и решено! Английская школа, куда попасть мог не каждый желающий, – пожалуйста. Институт – вот он, на тарелочке, даже особо напрягаться не надо, чтобы диплом получить, только появляйся там иногда. Работа тоже выбрана – компания дорогого дядюшки. Карьера расписана на долгие годы вперед, живи и наслаждайся. Любой другой ему позавидовал бы и сказал, что он с жиру бесится. Только не его все это: иностранные языки он терпеть не мог, электроника, которую он изучал в институте, стояла Фианитову поперек горла, и от поставок оргтехники у него скулы сводит.

Валера с детства мечтал стать энтомологом. Обожал стрекоз, бабочек, кузнечиков, отлавливал всевозможных мух, жуков и гусениц, мог часами наблюдать за муравейником. Этот микромир казался ему совершенством: слаженный механизм, где каждый знает свою роль и неукоснительно ее выполняет. После школы он совершил робкую попытку поступить на биологический факультет: отнес документы и стал готовиться к экзаменам. «Не майся дурью, – строго сказал ему отец. – Экзамены ты провалишь, а если и нет – все равно, не поступишь. В Большой универ так просто не попадают. Туда идут либо с отличными знаниями, которых у тебя отродясь не было, либо с нужными связями, сдобренными приличной мздой. И вообще, что за дурацкий выбор – биология? Кем ты станешь? Школьным учителем или, в лучшем случае, младшим научным сотрудником НИИ Гриппа. Вот что, не пори горячку. Завтра забираешь документы и подаешь их в институт водного транспорта. У дяди Геры там все на мази».

Сопротивляться железной воле отца было бесполезно – все равно последнее слово останется за ним. К тому же пугала и перспектива загреметь в армию. Вдруг он не поступит или вылетит не доучившись? В армию Валера идти категорически не желал, служба – не для его нежной психики, к тому же она противоречит его пацифистским убеждениям. Немного поартачившись, он внял доводам родителя и сделал все так, как за него решили. Поступив таким образом, Валерий со спокойной совестью переложил ответственность за свою дальнейшую жизнь на других – он их послушался, поэтому, если что, виноваты будут они.

Учился Валера через пень-колоду, ходил с вечной кучей хвостов, с незачетами, двойками, пересдачами. Там спишет, тут ему повезет, где-то помогут, где-то закроют глаза. На худой конец, имелась тяжелая артиллерия – дядюшка Гера. Фианитов знал: в случае чего влиятельный родственник за него похлопочет и из института его не отчислят.

На пятом курсе Валерик уже работал в «Атриуме» заместителем начальника склада. Работал – громко сказано: он появлялся в компании от силы пару раз в неделю. Но никто и не возражал, все понимали: юноша готовится к защите диплома, и, главное, он – родственник Аскарова, и этим все сказано. Тем более что толку от молодого специалиста все равно не было. Очень скоро уволился начальник склада, и его место занял Фианитов. Должность небольшая, но, при умелой организации дела, денежная. Тут Валера вспомнил про Суржикова. Алексей не заставил себя долго уговаривать и принял предложение.

Прошлое столетие, 20-е годы

– Тебе хорошо, у тебя жена, дети, дом превосходный. Тебя все любят. А у меня что есть? Ничего! Детьми я не обзавелся, любимая женщина ушла, дом… Эх, разве это можно назвать домом? Конура собачья, не то что у тебя. – Он тоскливо окинул взглядом уютный домик с палисадником.

Дом Кустодиевых и вправду был замечательный: небольшой, аккуратненький, с блестящей на солнце крышей, резными ставнями и милым крылечком. Во дворе деревянный стол под рябинами, за которым так приятно собираться за обедом в летний день.

Митяй отхлебнул сладкого чаю из высокой фарфоровой чашки, надкусил румяную булочку с повидлом.

Дмитрий Артемьев забрел в этот гостеприимный двор не случайно. В последнее время его со страшной силой одолевала тоска, и хотелось выговориться, излить душу, но подходящего слушателя не было. Необходим был мудрый, душевный человек, понимающий толк в жизни. Единственным таким человеком для Артемьева оказался Борис Михайлович Кустодиев.

Они познакомились три года тому назад, на заводе, где трудился Митяй. Его подозвал бригадир и представил художнику. Митяй снял грязную рабочую рукавицу и протянул широкую лопатообразную ладонь. Кустодиев смотрел на него с интересом, словно разглядывал, что потом оказалось правдой, – мастер подыскивал натурщика для создания образа молодого рабочего. Дмитрий подходил идеально: открытый взгляд, славянское лицо с высокими скулами и плотно сжатыми узкими губами, прямой нос и упрямый подбородок – не боголепный красавец, но и не урод. Словом, то, что надо. Позировать Артемьев сначала наотрез отказался, но Борис его уговорил. Очень уж приятным и интересным человеком был Кустодиев. Умным, образованным и бесконечно добрым. Он, словно солнце, согревал людей лучиками своего обаяния, его хотелось слушать бесконечно долго, и Дмитрий, немного поломавшись, согласился.

Работа над картиной давно закончилась, и надобность в позировании отпала. Но Артемьева тянуло к живописцу, и он попросил разрешения навещать его просто так. Кустодиев не возражал, он был всегда рад гостям, а Артемьев, ко всему прочему, ему еще и нравился – чувствовался в этом молодом человеке некий внутренний стержень, были в нем упрямство и воля к победе. Борис знал: окажись тот в жестких условиях – непременно выживет. Пока жизнь его по-настоящему не стукнула пыльным мешком, он хандрит. Случись настоящая беда, и можно не сомневаться, Артемьев себя проявит, такие ни в огне, ни в воде не пропадают.

Борис, как всегда, был бодр и весел, он шутил и смеялся. Он умел превратить обычный день в яркий праздник, потому что сам был человеком-праздником. Никто не видел художника в печали, унылое настроение – не для него. Его озорные глаза светились радостью, и казалось, от него исходит солнечный свет. А юмор! Каким тонким чувством юмора он обладал! Борис острил, всех смешил, разыгрывал, и все его шутки были исключительно добрыми. Домочадцы его боготворили, друзья обожали, его дом всегда был полон гостей. «Счастливый человек, – говорили о Борисе. – Талант, слава, жена – умница и красавица, прелестные дети. Дай бог такую долю каждому!»

И никто не знал, как тяжело бывает художнику, как он мучается от боли. Всем, конечно, было известно о его болезни – паралич ног, приковавший его к инвалидному креслу. Но Борис Михайлович всегда выглядел таким жизнерадостным, что окружающие не воспринимали его недуг как трагедию. Он ни разу и словом не обмолвился о своем плохом самочувствии и другим такого не позволял, при любых обстоятельствах он делал вид, что здоров. И только жена Юлия знала, как он страдает. Нет, Борис ей ни в коем случае не жаловался – просто она тонко чувствовала его состояние и всячески старалась поддержать мужа, при этом умудрялась ничем не выказать своей посвященности в его болезнь. В их доме это было негласным правилом: ни слова о болезни. Все должны вести себя так, будто глава семейства здоров.

«Ну и что, что он инвалид, зато его любят, – размышлял гость. – Да если бы меня так любили, я бы не задумываясь отказался от своих ног! Что толку от здоровья, когда жизнь такая паршивая – хоть в петлю лезь от беспросветной тоски».

Дмитрия Артемьева никак нельзя было назвать человеком, обделенным судьбой: он из рабочей семьи, одет, обут, среднего росточка и внешности, звезд с небес не хватает, но и не дурак – в общем, не хуже других. Выбился в бригадиры, комнату получил в бараке, на заводе ему – почет и уважение. Молодой, здоровый мужчина, девки на него заглядываются, казалось бы, жить да радоваться. Но все время ему чего-то не хватало для счастья. Все вроде бы хорошо, но всегда находилось что-нибудь, портившее ему жизнь. Это «что-то» не было чем-то катастрофическим – так, мелкие неприятности. Но Митя был упрямым пессимистом и не мог радоваться жизни, пока в ней существуют недостатки. Он вечно был не в духе и ходил с унылой физиономией.

– Погода хорошая, – говорили ему.

– Надолго ли? Вон, тучи надвигаются, – возражал Митяй.

– По нашей улице трамвай пустили, теперь до дома добираться будет удобно.

– Это вряд ли. Для нашего большого микрорайона это не панацея. Народу набьется в салон – не влезть! Если просочишься, то тебе все пуговицы оторвут и костюм помнут. Так что от трамваев только хуже станет. К тому же они ходят крайне неаккуратно. И грохоту от них, как от железнодорожного состава.

И так – во всем. Что бы ни произошло, Артемьев всюду мог углядеть какой-то негатив.

К слову сказать, несмотря на свою угрюмость, он был неплохим парнем: надежным и ответственным. Была у него невеста, Ниночка, барышня симпатичная и немного взбалмошная. Ниночке пошел двадцать шестой год, а замуж ее никто не звал, пока на горизонте не возник Митяй. Ради нее он готов был на все – уж очень любил свою ненаглядную. Нина влюблена была в меру, но выйти за Артемьева согласилась. «Еще пара лет, и я совсем стану никому не нужна», – рассуждала она. И вот, почти перед самой свадьбой, сработал «закон бутерброда»: то пусто, то густо. У Нины появились сразу два поклонника, один лучше другого. Она уже свысока посматривала на Митю, но свадьбы не отменяла – мало ли что? Может, эти двое ее поматросят и бросят, а у Митьки намерения серьезные. И все же они не матросили. Один из них, правда, оказался женатым, но это Ниночку ничуть не огорчило, она была увлечена другим: статный офицер был невообразимо хорош собой и обещал ей небо в алмазах. Нина соблазнилась и сбежала из-под венца, оставив недоумевающего жениха.

Митяй не сразу понял, что произошло. Его логика отказывалась воспринимать поступок невесты – ведь еще утром Нина клялась ему в любви и восторженно крутилась перед зеркалом в новом тюлевом платье, а днем упорхнула, бросив ему под ноги фату.

– И так жизнь была не сахар, а теперь она и вовсе пакостной стала, – заключил он. – Зачем, ну скажи, зачем мне жить? – вновь задал свой любимый вопрос Артемьев.

– Жить надо в любом случае, коли бог так распорядился. Придет время, он сам тебя призовет, а прежде срока, по своей воле, оставлять этот мир никак нельзя.

– Да толку-то от моего пребывания в мире, раз мне свет не мил!

– У каждого свое назначение, – размеренно вещал художник. – Каждый должен делать в жизни самое большое и лучшее, что он может. Кто способен музыку писать, кто картины, кому дано сады разводить, а кому – детей растить.

– А мне-то что прикажешь делать? Что я могу и, главное, зачем? – Он посмотрел на свои трудовые ладони, пытаясь найти ответ.

– Ты, братец, не прибедняйся. Не старик же ты немощный, и голова у тебя на плечах есть. Захочешь – и горы свернешь, и детей поднимешь. А зачем, спрашиваешь? Для людей! Чтобы твои добрые дела на земле остались.

– Хорошо ты говоришь, правильно. И язык не поворачивается тебе возразить, поскольку ты сам нездоров, а работать продолжаешь. Гляжу на тебя, и мне совестно становится на жизнь жаловаться, и всякие мои беды кажутся мелкими, как песок.

– Любая беда поначалу велика, коли следом вторая не пришла. Время пройдет, сердце твое успокоится. Ты родом откуда?

– Э-э-э… – стал соображать Артемьев. От этого неожиданного вопроса он растерялся. – Из-под Ростова я.

– Я-то вижу, что ты не городской. Поди, душа к природе тянется?

– Это верно. В деревне я вырос, на Дону. Потом в город уехал, рабочим стал. Только не мое это, не привык я жить среди сплошного камня. Я бы в деревню вернулся, но вот Нина хотела в столице жить. Я же все для нее одной, а она…

– Ну, так поезжай на родину, теперь-то тебе что мешает?

– Да сомневаюсь я, что приживусь там. От себя не убежишь. Тоска и там меня найдет. Днем, когда я на работе, среди людей, еще ничего, терпимо, а под вечер, когда остаюсь я один в четырех стенах, хоть волком вой, до того сердце болит.

– Пройдет это, все пройдет, – успокаивал Борис Михайлович. – Юленька, – обратился он к супруге, которая подала к столу новую тарелку ароматных булочек, – принеси мне «Зимнее утро». Оно в гостиной лежит. Ты сама знаешь.

Грациозная темноволосая женщина исчезла в дверном проеме и через несколько минут появилась снова, но уже с холстом в руках.

– Спасибо, милая, – поблагодарил художник жену. Он расстелил на столе холст, который принесла ему Юлия.

Дмитрий обомлел.

– Как у нас, в Верховье, – вымолвил он наконец. – Ближе к марту небо там такое же, ярко-голубое, и солнце палит, как летом, но мороз коварный – как только тулуп скинешь, он тут же и прихватит тебя.

– Нравится? – самодовольно произнес художник. – Я бывал у вас на Дону. Хороши места, хоть самому там жить. Пейзажи – загляденье, и люди приветливые, с широкой душой. Теперь, к сожалению, путешествовать мне стало тяжело. Эту картину я по памяти писал.

– Надо же! – восхитился Артемьев. – А как точно написано, будто с натуры.

Митяй почувствовал необычайную легкость, как в детстве. Он увидел себя там, на этом пейзаже, между сугробами, в валенках и отцовском тулупе. Мать часто посылала его за водой или еще за чем-нибудь по хозяйству. На улице стужа, мороз щиплет нос и щеки, от яркого снега глаза слепит, а в доме тепло и пахнет пшенной кашей. Придешь домой с морозца – и за стол. Молоко и хлеб, горячая каша или картошка из печи, и кажется, что ничего вкуснее этой еды нет. Сидишь в тепле на лавке и смотришь, как на улице играет метелица. Пальцы к стеклу прижимаешь, чтобы оно оттаяло и лучше стало видно, что на улице делается.

Лицо Артемьева просветлело, он даже улыбнулся. Его вдруг так потянуло в родную деревню, что тяга эта оказалась сильнее любой тоски, не дававшей ему покоя в последнее время.

– Забирай, – великодушно произнес художник. – Дарю.

– Мне?! – изумился Митяй. – Это же такая красота!

– Вот и бери себе красоту. Только, чур, уговор! Ты выбрасываешь дурь из башки и берешься за ум. Поезжай в деревню, семьей обзаводись и наслаждайся жизнью. А я к тебе, даст бог, приеду на пейзажи. Будет у кого остановиться.

– Но как же…

– Поезжай, братец. В городе ты совсем пропадешь, от тоски зачахнешь, а деревня тебе силы вернет.

Артемьев покидал дом Кустодиевых со смешанными чувствами. В душе его появилась надежда на лучшее, в ней словно забрезжил свет, обещавший вернуть его к жизни. Но тут же появился и стыд. Он, молодой, здоровый, живет в мирное время – и раскис, как нежная барышня! Бориса постигла тяжелая болезнь, но он все равно продолжает жить и работать. Этот поразительно энергичный человек оставался веселым, будучи прикованным к инвалидному креслу. Его мучили боли, а он посещал театры и путешествовал по стране. Неудивительно, что его полотна такие яркие, они буквально пропитаны оптимизмом и заряжают жизненной силой.

– Хватит ныть! – сказал себе Митяй. – Надо действовать. Наплевать на все – и работать! Прав художник, не ценим мы то, что имеем. Этак и бога можно прогневить.

«Как хорошо слушать умных людей, как хорошо, что есть такие люди, как Борис Кустодиев», – думал Митяй. Он сидел на лавке в своем доме, в Верховье. Под окном во дворе играл с дощечками трехлетний мальчуган – его сын Алешка, на стене висела картина – пейзаж: зимнее утро. Та самая, которую подарил ему Борис.

Дмитрий Артемьев, как он и обещал художнику, вернулся в свою родную деревню. После смерти матери их дом стоял заколоченным, сад был запущен, в зарослях бурьяна. Митяй работы не боялся, он поправил дом, привел в порядок двор, обжился, оттаял душой и женился на деревенской девке Варваре.

Сердечная рана зажила, не оставив и следа. Митяй даже забыл лицо Нины, лишь иногда по весне, когда все вокруг расцветало и в воздухе разносился, кружа голову, сладкий аромат черемухи, он иногда вспоминал волнующее чувство прежней безумной любви. Оно было таким далеким, что казалось, будто его и вовсе не было и все это – Нина, несостоявшаяся свадьба, боль, разочарование, – ему пригрезилось.

Теперь, находясь рядом с любимой женой и сыном, Митяй не понимал: как он мог не желать жить дальше?

2009 г.

Вечер закрыл небо над городом темными тучами, оставив между ними узкие щели, чтобы через них смогли просочиться цветные полосы закатных лучей. Арина распахнула окно лоджии и посмотрела вниз, надеясь увидеть знакомый силуэт серебристого автомобиля, но его там не было. Денис не объявлялся уже больше недели, он исчез по-английски, не сказав ни слова. Расстались они, как обычно, и у Арины тогда и мысли не возникло, что эта встреча окажется последней. Сейчас она почти не верила, что Денис приедет, но все же продолжала надеяться. «Почему мне так не везет?!» – хотела закричать она в темноту двора, будто двор мог ей ответить. К горлу подкатила горечь, на глазах выступили слезы и скатились по щекам, оставив влажные дорожки. Арина сжала в ладошке мобильный телефон, с которым она не расставалась ни на минуту. Она ждала от Дениса звонка, хотя знала – он не позвонит. Сама набирала его номер и каждый раз слышала одно и то же: «Абонент временно недоступен».

Арина защелкала кнопками телефона и открыла папку с фотографиями, среди которых была одна – самая дорогая: с экрана на нее смотрел Денис. Она его сняла украдкой, когда он не видел. Иначе он отказывался, отшучивался, мол, он не красавчик, чтобы фотографироваться. Как Арина его ни уговаривала, Денис не соглашался ни в какую.

– Позвони мне, – прошептала Арина. Крупная слеза упала на экран, сделав его изображение мутным. Ей показалось это очень символичным: Денис плачет вместе с ней, ее же слезами. Арина сочла это добрым знаком – она вообще верила в приметы, бо€льшую часть которых придумывала сама.

У нее всегда было так: судьба над ней словно издевалась. Подарит вспышку счастья, подразнит перспективами, поманит – и тут же отворачивается. Арина размечталась, представила себе головокружительный роман с Денисом, который обязательно перерос бы в серьезные отношения. В ее возрасте некоторые по второму разу замуж выходят, а у нее до сих пор не было полноценного романа, все как-то мимолетно и не по-настоящему. Вроде она не уродина и не дура – институт закончила, – а поклонниками ей никак не удается обзавестись. Мама говорит, что она слишком разборчивая, принца ждет. Какой уж тут принц! Был бы кто-нибудь хороший, не глупый, воспитанный, добрый, ну и любил бы ее, конечно. Разве она очень многого хочет? Ребят неплохих вокруг хватает, да все они либо заняты уже, либо на нее и не глядят вовсе – им тоже, оказывается, принцессу подавай или куклу Барби – с длинными ногами и платиновыми локонами, а что там у нее вместо мозгов – неважно. Арину всегда воспитывали в том духе, что внешность – не главное. Ум, скромность, отзывчивость – вот основные достоинства, по которым оценивают и за которые любят. Она всегда была тихой доброй девочкой, готовой прийти на помощь. Арину любили… мамины подруги и пенсионеры из их двора. Мальчишкам нравились девчонки бойкие и яркие.

Была в их девятиэтажке такая – Ирка. Своенравная, капризная, никогда ничего для других не делала, но ходили за ней ребята толпами и еще дрались между собой. Ирка с двенадцати лет таскала косметику у старшей сестры и одевалась, как взрослая. Стрелки до висков подведет черным карандашом, губы напомадит, нанесет румяна на скулы – в целом жуть, но пацаны на такую дерзкую красоту западали. Юбки Ирка носила короче некуда, они едва стыд прикрывали – так говорили в совете пенсионеров. «Ты, Аринушка, не гляди на нее – Ирка девка непутевая, даром что мать – манекенщица», – внушалось Арине. В совете пенсионеров Ирку считали пропащей, потому что та была из неблагополучной семьи. При матери-манекенщице другой семьи и быть не может! Иркина мама в силу ее возраста давно уже не работала в Доме моды, но старожилы помнили, что она когда-то дефилировала по подиуму, и считали это занятие неприличным. Ирка пошла в мать – такая же высокая и стройная. Арина сначала к Ирке относилась с сочувствием. «Непутевая», – повторяла она высказывания членов совета. Потом – с завистью: уж очень все складно было у «непутевой»: в компании она – заводила, все хотят с ней дружить, Ирка – словно королева со свитой, а у нее, такой правильной и хорошей, всего одна подруга, такая же тихоня, как и она сама. Арина до дрожи в острых коленках хотела походить на Ирку. Пусть ее считают безнадежно пропащей, непутевой, какой угодно, лишь бы получить то, что имеет Ира! Хоть ненадолго, на совсем крохотный промежуток времени, взойти на престол и царствовать.

Арина как-то прочла в одной книжке, что нужно представлять себя в желанном образе, чтобы стать такой, какой ты хочешь. Она стала воображать себя Иркой, дерзкой и красивой, мысленно произносила ее фразы, тайком от строгих маминых глаз неумело наносила макияж. Она уже почти стала другой, почувствовала, как меняется внутренне, и ждала, что вот-вот произойдет перевоплощение из зажатой нескладной девчонки в привлекательную девушку. Но увы: она подходила к зеркалу и понимала: ничего не изменилось, она – прежняя, средненькая, ничем не примечательная пай-девочка. Угловатое веснушчатое лицо с бледно-розовой полосочкой губ и глазами цвета неба в пасмурную погоду. Мешковатое платье в мелкую клетку ничуть не украшало ее фигуру, называемую мальчиками – «не на что смотреть». Такие платья продавались на каждом рынке, и их носило полшколы. Арине никогда не покупали дорогих красивых вещей. Во-первых, это было непрактично, потому что она еще росла, а во-вторых, на это не было денег. Получая очередную обновку с рынка, Арина думала, что когда-нибудь, став самостоятельной, она будет носить только то, что ей нравится. В мечтах Арина видела себя элегантной, уверенной в себе дамой, у прекрасных ног которой лежит весь мир.

Как ей реализовать желаемое, Арина представляла себе весьма смутно, знала только, что для начала необходимо получить образование. В каком институте обучают на успешных дам, было непонятно. В то время, когда она оканчивала школу, в моде были актрисы, экономисты и юристы. Юриспруденция и экономика казались ей до икоты скучными, а в театральный был слишком большой конкурс, и – как она себя реально оценила – у нее отсутствовал хоть мало-мальский талант. Пометавшись между педагогическим, куда ей настоятельно рекомендовала пойти мама, и медицинским, как ее науськивал пенсионный совет: «Будешь нас, старых, лечить», Арина в итоге оказалась в институте культуры. Ирка в восемнадцать лет вышла замуж за состоятельного бизнесмена, чем окончательно опровергла миф о собственной безнадежности и вызвала у Арины еще бо€льшее желание подражать ей. «Тоже бы мне замуж выйти!» – мечтала она. Но институт культуры – не то место, где водятся женихи, там вообще учились одни барышни.

Она уже смирилась с тем, что останется одна, или, если ей совсем станет невмоготу, выйдет за любого. Махнула рукой на свою внешность – зачем прихорашиваться, если по жизни у нее такая невезуха и все равно никто в ее сторону не взглянет. И тут появился Денис – тот, о ком она всегда мечтала! Поэтому просто взять и распрощаться со своей мечтой насовсем Арина не могла. Сейчас ей, как никогда прежде, требовалась моральная поддержка. У кого ее искать? У мамы – исключено. Она не то что не поймет, не станет и слушать, оборвет дочь на полуслове и посоветует ей выбросить дурь из головы. Ей не объяснишь, что Денис – тот единственный, ее шанс и судьба. Они с мамой из разных поколений, воспитанные в разные эпохи, и потому – словно с разных планет. На следующий день после знакомства с Денисом Арина все же не удержалась и рассказала о нем маме.

– Он такой восхитительный! Высокий, галантный, безумно красивый, благородный, умный, внимательный, добрый… – Глаза Арины сияли, и сама она была счастлива, витая в своих розовых мечтах.

– Ясно. Принц на белом коне, – скептически резюмировала мать. – Сколько можно верить в сказки? Это только в кино успешный красавец подбирает на улице просто одетую девицу и превращает ее в королеву. В жизни богатый всегда выбирает богатую, а нам, бедным, можно рассчитывать только на такую же голытьбу. Если не возьмешься за ум, останешься одна.

Задушевной подруги, такой, которой можно рассказать обо всех своих переживаниях, у Арины не было, а переживаний у нее скопилась уйма. Арина попыталась вести дневник, обзавелась для этого красивой общей тетрадью, но, открыв ее, поняла, что не знает, с чего начать, и тетрадь так и осталась нетронутой.

Арина верила в сны и гадания, в последнее время особенно. Одна девушка на их курсе как-то рассказывала, что ходила к гадалке, чьи предсказания сбылись в точности. Арина тогда записала адрес гадалки, но не пошла – денег не было. С той поры прошло немало времени, но адрес у нее сохранился. Она поискала его в записной книжке – так и есть: улица Полярников, 19, квартира 84. Есения. Тут же – телефон.

Она не очень надеялась услышать ответ, подумав, что салон давно закрылся или переехал.

– Слушаю. – Голос был тихий, слегка приглушенный. Есения еще не представилась, но Арина не сомневалась: ей ответила гадалка – они говорят именно такими голосами.

Арина немного огорчилась тем, что на прием к Есении оказалась большая очередь и ей назначили только на конец недели. Заветного дня она ждала с нетерпением, словно визит к гадалке должен был чудесным образом разрешить все проблемы.

– Красное покрывает черное, черви к червам, трефы к пикам. Сейчас, моя яхонтовая, все расскажу, как жизнь сложится, судьба кружевом сплетется.

Арина завороженно смотрела, как в длинных пальцах гадалки мелькают карты. Услышанная от Есении ее собственная история недавней неудачи в любви заставляла Арину верить ей.

– Ты не в ладах с близким человеком. Сама понимаешь, что тебе добра желают, а перечишь и злишься. Это, должно быть, женщина в возрасте, светлоглазая, русоволосая. – Есения положила на стол червовую даму. Арина вздрогнула: так и есть – это мама, в последнее время они с ней постоянно ссорятся. И как после этого не верить в гадание?!

– Это не я все знаю, а карты. Они многое видели и никогда не ошибаются и не врут, – словно прочитав ее мысли, заверила Арину Есения. Она откинула с лица пышный курчавый локон и пронзила ее взглядом блестящих черных глаз. Пламя свечи плясало на сквозняке, многократно отражаясь в зеркалах. Арина едва не вскрикнула: неожиданно ее ног коснулось что-то мягкое.

– Не пугайся, это Колдун, – пояснила гадалка.

Вальяжный черный котище грациозно прошелся под столом, прыгнул на колени к Есении и, не обращая внимания на занятость хозяйки, стал тереться о ее плечо.

– Недавно в твоей жизни появился коварный человек. Он выдает себя не за того, кто он есть на самом деле. Душа у него черная, он тебе принесет боль и разочарование. Ты возложишь на него большие надежды и будешь очень переживать, когда они рухнут. Впереди у тебя черная полоса, отчаяние и слезы. Но надо переждать, пока тучи не разойдутся и выглянет солнце.

– Но как же?! – пролепетала Арина. – Денис не может причинить мне зла, он не такой! У него, наверное, сейчас какие-то неприятности, но они пройдут, и мы снова будем вместе. – Она говорила, держа в дрожащих ладошках мобильный телефон с фотографией любимого на экране. Арина пришла сюда, чтобы услышать, что все у них с Денисом будет хорошо, он обязательно вернется и они поженятся, а вместо слов утешения гадалка сказала ей обратное.

Арина в отчаянии затараторила, ее голос дрожал и сбивался. Она рассказала все: как они познакомились с Денисом, как ходили в ресторан и в кино и как она потом вынесла из музея картину… Есения внимательно слушала, она знала, что клиентке прежде всего надо выговориться. И чем больше она расскажет, тем легче будет составить предсказание.

Как только Арина появилась на пороге, гадалка сразу опытным глазом определила, с чем та пришла. У девушки беда личного характера, скорее всего, разочарование в любви. Есения не ошиблась, так и вышло: мужчина ее поматросил и бросил. В ее салон постоянно приходят барышни с одними и теми же проблемами. Разве что у Арины все обстояло гораздо хуже.

– Это не твой человек, – произнесла Есения, взглянув на снимок объекта грез клиентки. – Нет любви, ты ее сама придумала. Ты ему не нужна, не жди его и забудь о нем. Все твои беды – из-за картины. Она притягивает одну неприятность за другой, и они будут расти, как снежный ком. Склоки дома, неудача в личной жизни – и это только начало. Если картина не вернется на свое место, тебя ждут огромные проблемы, тебе не будет покоя ни днем, ни ночью. Она будет терзать твою совесть и полностью завладеет твоими мыслями, проникнет в твои сны и станет постоянным кошмаром. Думай, как исправить ситуацию. Пока время на твоей стороне, но его осталось не так уж много.

Салон предсказательницы был обычной квартирой в доме-новостройке конца восьмидесятых годов прошлого века: пятый этаж, замызганный лифт, домофон с продавленными кнопками – ничего выдающегося и экзотического, внутри – типовая планировка курятника. Но все равно, Арину охватила тревога. Она покидала салон Есении с бешено колотившимся от волнения сердцем, пальцы ее дрожали, касаясь перил. Арина спускалась пешком, торопливо перелетая через ступени, ей стало невыносимо душно, хотелось скорее оказаться на воздухе и бежать прочь от этого неспокойного места и пугающих предсказаний гадалки.

В голове ее стучали страшным заклинанием слова: «Все из-за картины». Конечно же! Как она сама не догадалась! Некоторые картины, как иконы, обладают собственной энергетикой. Мастер, работая над своим произведением, вкладывал в него душу. «У каждой души есть ангел-хранитель», – вспомнила Арина лекцию по теологии. Чем светлее и чище душа, тем сильнее у нее ангел. Художник был очень сильным духом человеком, а значит, и ангел у него сильный. И теперь этот ангел живет в его картинах. Он их бережет, а на того, кто на них посягает, накликает несчастья. Нельзя было брать это полотно! Его место – в музее, и там оно должно было оставаться.

«Что же теперь будет?!» – с ужасом думала Арина. Она шла по улице, не разбирая дороги. Домой ей идти не хотелось. Дома – тоска, и еще мама – с ее поджатыми губами. Накануне они опять поругались, и мама теперь с ней не разговаривает. В тот момент девушка решила, что это даже к лучшему – ей не придется выслушивать очередные нравоучения. Но молчание оказалось намного хуже.

– Эй, осторожно! С дороги! – услышала она чей-то высокий, до визгливости, голос. Подросток на мопеде летел по тротуару. Сворачивать ему было некуда, справа стояли припаркованные автомобили, слева были колдобины. Арина не успела отскочить в сторону и получила сильный удар в поясницу. Она не устояла на ногах и приземлилась на асфальт, ободрав колени и локоть. Подросток растерянно затоптался в сторонке, соскочив с мопеда. Увидев, что девушка жива, он осмелел.

– Смотреть надо, куда идешь, дура! – прокричал он, вскочил на своего «железного коня» и поспешил исчезнуть.

Арина скрючилась от боли. Ссадины сильно кровоточили. В глазах ее заблестели слезы и покатились по щекам. Она утерла их пыльной ладошкой.

Прохожие шли мимо, делая вид, что не замечают ее. Некоторые брезгливо косились на заплаканную замарашку, и только один человек проявил к Арине участие.

– Идти можешь? Давай помогу, – протянул он ей руку.

Арина подняла глаза и отпрянула: перед ней стояло одетое в лохмотья существо неопределенного пола и возраста. Оно было очень грязным и источало неприятный запах.

– Спасибо. Я сама.

– Ничего, бывает. До свадьбы заживет, – продолжал утешитель. – Вот, приложи подорожник. Еще водкой надо бы раны промыть. – Он протянул ей пузырек с какой-то сомнительного цвета жидкостью.

– Не надо.

– Ну, как хочешь, – обиженно сказало существо и удалилось.

Немного успокоившись, Арина попыталась встать. Раны саднили, поясница болела, и ей самой было так плохо, что она чуть не разрыдалась. Она поискала глазами сумку, но ее нигде не было. А в ней – деньги, проездной на метро, паспорт, ключи от квартиры… Хорошо хоть телефон уцелел. Она его носила в кармане, чтобы не пропустить звонок от любимого. Как теперь ей добираться домой, в другой конец города, без денег и в таком виде?! Звонить и просить помощи? Вот только у кого? Кроме мамы, обратиться ей не к кому. Ах, если бы Денис позвонил… Что скажет мама, когда узнает о потере ключей! Придется менять замки, а у них и так денег нет. Деньги! В сумке было ползарплаты! Арина вновь опустилась на асфальт и заплакала.

* * *

Тихое утро начала апреля. Мокрая от росы трава в кружевах паутины, голые кусты смородины. Статные рябины, сутулые ели и глянцевая синева озера. Озирая сельский пейзаж, Андрюша умиротворенно улыбался – гармонию он обожал. Он вышел во двор в свитере, отчего быстро почувствовал озноб. Прозрачный холод ранней весны, солнце, пробивающееся сквозь низкие облака, и разгульный северо-западный ветер. Постояв еще немного, наслаждаясь красотой и свежестью природы, Андрюша вернулся в дом. Он был горожанином и всю жизнь провел в Петербурге, среди серых камней дворов-колодцев, асфальта и автомобильных выхлопов. Его работа системного администратора никак не располагала к пребыванию на воздухе. Несмотря на это, хрупкая душа Андрюши стремилась к единению с природой. В семье, где он рос, никогда не было дачи, и в отличие от своих сверстников, которых трясло от одного упоминания о необходимости поездки за город, он об этом мечтал. И только в двадцать четыре года Андрей Ядов смог приобрести небольшой милый домик с участком.

В свою дачу он влюбился с первого взгляда и ухаживал за ней, как за дорогой сердцу подругой. Отстраивал, ремонтировал, подкрашивал… За два года она преобразилась до неузнаваемости: двор стал конфеткой, домик – игрушечкой. Андрюша ласково называл его пряничным. Маленький, аккуратненький, с резными ставнями, ярко-морковной черепицей крыши, с котом-флюгером на мачте, дом напоминал декорацию к сказке. Внутри обстановка умиляла своим домашним уютом: занавески в горошек, коврики из цветных лоскутов, вязаные салфетки – все выглядело так, словно здесь хозяйничала женская рука. Но Андрюша не был женат, постоянной подруги он тоже не имел, мама наведывалась к нему на дачу примерно раз в полгода, тетка – и того реже. Он занимался домом самостоятельно и единолично, ревниво не допуская чьего-либо вмешательства. Кисти винограда на скатерти вышивал, конечно, не он сам – этого он делать не умел, – все предметы интерьера он покупал, старательно подыскивая такие, чтобы они сочетались друг с другом и отвечали его тонкому вкусу эстета. Он тяготел к стилю «квартира моей бабушки» и обставлял свое жилье в соответствии с ним. Было в этих грелках для чайника, полотенцах, прихватках что-то родное, душевное, напоминавшее детство.

– Цапыч, солнышко, проголодался? Сейчас я тебя покормлю, – обратился он к огромному рыжему коту. Тот лениво выполз из своего гнезда – обшитой плюшем поролоновой корзины-лежанки. Андрюша открыл дверцы шкафчика-пенала и окинул взглядом полки.

– Сегодня у тебя птичий день, – сообщил он, доставая сухой корм с индейкой.

Наполнил мисочки – одну молоком, другую шариками корма – и поставил их перед питомцем.

– Кушай, золотце, – любовно погладил он кота по лоснящейся спинке. Цапыч возражать не стал – он снисходительно позволял хозяину прикасаться к себе. Подошел к мискам и оскорбленно отвернул мордочку: опять одно и то же! Посидев немного, изображая всем своим видом немой укор, кот все же решил сделать хозяину одолжение и отхлебнул молока.

– Вот и хорошо, вот и молодец, – похвалил его Андрюша, наливая себе чай.

Он состряпал яичницу, нарезал салат и устроился завтракать. На столе напротив его тарелки уже сидел Цапыч. Он слизывал повисшие на его усах капли молока и гипнотизировал взглядом хозяйскую еду.

– Ты это не ешь, заинька, это вегетарианское, – объяснил Андрюша, но кот не отставал.

Не дождавшись приглашения – разделить трапезу с хозяином, Цапыч подошел ближе и сунул нос в тарелку.

– Лучше я тебе сметанки дам, – засуетился Андрюша в ответ на презрительное кошачье фырканье. – На, рыбонька! Сметанка свежая, вчера брал.

Котов Андрюша любил. Цапыч у него появился два года тому назад, сразу после приобретения дачи. Вопреки моде Андрюша не стал покупать котенка, придирчиво перебирая породы. Ему всегда нравились коренастые британцы: плюшевые, с плоскими мордочками и мощными лапками. Глядя на них, он думал, что заведет себе именно такого. Но подвернулся Цапыч – худющий грязный котенок, и Андрюша не раздумывая взял его. Цапыч был истинным помоечным котом – именно там его и подобрали, что с виду – бандитская рыжая мордочка, несмотря на юный возраст, успевшая обзавестись боевой царапиной, что повадками – он бесцеремонно лазал, где ему вздумается, в грош не ставя запреты хозяина. Андрюша откормил своего питомца до гигантских размеров, и кот стал отдаленно походить на его любимого британца. Цапыч заматерел, он стал вальяжным и еще более нахальным. Шубка его залоснилась, став блестящей и шелковистой, ореховые глазки щурились спросонья, когда его острые уши улавливали звон посуды, которую Андрей ставил на стол. Разомлев на солнце, Цапыч приходил в благодушное настроение и мурлыкал, радуя Андрюшино сердце. Хозяин осторожно чесал коту шейку, и тот мурлыкал еще громче. Эти звуки умиротворяли Ядова и были для него самой лучшей музыкой.

Ядов был мизантропом. Он не доверял людям и считал, что коты гораздо лучше двуногих разумных существ. Впрочем, последних он едва ли считал разумными. Люди – хитрые, жадные, циничные. Запросто предают друг друга, лгут, сплетничают, лицемерят. Другое дело – животные! Все их поступки – настоящие, чувства – искренние. Цапыч – своенравный, независимый, беспокойный и непредсказуемый, он бывает и сердитым и тогда недовольно машет хвостом и выпускает когти. Может укусить, перегрызть провод, топтаться по клавиатуре, заиграть карандаш и разбросать вещи. Звать его бессмысленно, он приходит только, когда ему самому вздумается. Никогда не слушается и делает лишь то, что хочет, не смотрит преданно в глаза и не «служит». Но он хозяина своего любит – своей, кошачьей, любовью, которая не требует подтверждения ни словами, ни поступками. Ее можно принять такой, какая она есть, не пытаясь переделать ее пушистого носителя.

Себя Андрюша считал лучше многих людей. Он не идеал, конечно, он знал о своих недостатках, но их у него было меньше, чем у других. Ядову нельзя было отказать в объективности: он был умен, интересен, обаятелен, не лишен хороших манер, умел быть милым и внимательным. То, что Андрюшу часто не замечали в коллективе, вовсе не означало, что он лишен достоинств, которые привлекают людей. Он просто не нуждался в популярности.

* * *

– Какое необычное у тебя имя – Есения, – сказал Андрюша, задумчиво ковыряя вилкой в салате. Он испытывал неловкость: со своей спутницей он был знаком давно, но увидел ее всего полчаса назад. Среднего роста, удивительно тонкая, почти прозрачная; темно-каштановые волосы с выкрашенными в багряный цвет отдельными прядями, оливковая кожа, чувственные губы нежного розового цвета и черные угли глаз с адской искоркой на дне.

– Цыганское, – пояснила девушка, лукаво улыбаясь.

– Ты цыганка?! – удивился Андрюша.

Внешне Есения очень походила на цыганку, но в его сознании укоренилось представление о людях этой национальности, как о кочевниках, или и того хуже – бомжах, которые уж никак не могли выглядеть настолько потрясающе.

– Самая настоящая.

– А чем ты занимаешься?

– Гадаю.

– Как это? – Андрюша почувствовал, что он глупеет на глазах. И, что совершенно некстати, на прекрасных глазах Есении.

– На картах. Пророчу судьбу, говорю, что было, что будет, чем сердце успокоится, – рассмеялась она.

На лице Ядова появилась идиотская улыбка. Эта девушка – просто прелесть! Такая милая, и не поймешь, шутит она или нет. И при этом она так обворожительно смеется! Карты, предсказания… Она, наверное, его разыгрывает. Работает в офисе, секретарем или каким-нибудь менеджером, набирает тексты на компьютере, составляет отчеты, общается с клиентами – словом, выполняет самую обычную работу.

– Я вот тоже гороскоп читаю иногда, – произнес Андрюша для поддержания беседы.

– Гороскоп – штука обобщенная и составляется наобум, без всякой привязки к действительности. Ежедневные астропрогнозы разнообразием не отличаются – каждый день одно и то же: день удачный для поездок и путешествий, обратите внимание на здоровье и не ссорьтесь с близкими. Универсальный текст – любому подойдет. Совсем другое дело – гадание! «Читаешь» клиента сразу – по внешнему виду, по взгляду, выражению его лица, походке. О прошлом он тебе расскажет сам, настоящее – видно из его настроения, а будущее предсказать несложно, поняв, как он собирается действовать.

– Неужели… – Он запнулся, пытаясь подобрать подходящее слово, но так ничего не придумал.

– Я не шарлатанка, – улыбнулась Есения. – Я никого не обманываю, обещая людям чудесным образом решить все их проблемы. Я помогаю им разобраться в ситуации, оценивая ее незашоренным глазом. Люди отчего-то не решаются обратиться к психоаналитикам, а вот к гадалке пойти – пожалуйста! Я по специальности – психолог, им же, по сути, и работаю.

– Почему же ты не работаешь обычным психологом? Магической атрибутики не хватает?

– Денег, – грустно улыбнулась девушка. – Для достойной оплаты необходимы имя и солидный опыт, иначе можно рассчитывать лишь на место в государственном учреждении вроде школы или поликлиники.

Андрюша был очарован. Есения ему нравилась не только своей внешностью, она была умна, проницательна и откровенна: не пыталась выглядеть лучше, чем она есть, и не кокетничала с ним глупым образом, чем окончательно его покорила. Но, помимо этого, было в ней и еще нечто, заметное отнюдь не каждому. Андрюша называл это духовной сущностью, тем, что было куда важнее внешности. И еще она любила котов, а это говорило о многом. Кошачьи, по его мнению, – это не просто отряд представителей фауны, выделенный зоологами, а некая особая каста в животном мире. Грациозные, с мягкой поступью и независимым характером существа. Не зря их называют духами, спустившимися на землю. Есть в них что-то мистическое, отчего, глядя на них, всегда умиляешься, а то и выпадаешь из времени, попадая под гипноз их завораживающих глаз. Любить кошек может не каждый – не все умеют принимать их такими, какие они есть, с их непростым нравом. Есения не только любила кошек, но и чувствовала их.

С Есенией он познакомился через Интернет, на одном из кошачьих форумов. У нее был роскошный черный кот по кличке Колдун, которого Андрюша видел на фотографиях.

Уже на втором их свидании Есения сказала:

– Хочешь познакомиться с моим Колдушей? Приглашаю тебя к себе, – предложила девушка.

«Да она и правда ясновидящая – мысли читает!» – поразился Андрюша. Только что он подумал, что неплохо бы познакомиться с ее котом поближе. И с его хозяйкой, разумеется, тоже.

* * *

Чем дальше, тем сильнее глодало Арину дурное предчувствие: скоро в ее жизни произойдут крупные неприятности. «Они будут расти, как снежный ком. Склоки дома, неудача в личной жизни – и это только начало», – не давали ей покоя слова Есении. На этот раз к предчувствию присоединялся и голос разума, настойчиво твердивший, что исчезновение полотна не останется незамеченным. Требовалось действовать, пока есть возможность сделать хоть что-то, чтобы облегчить свою участь. Вот только что? На этот вопрос вряд ли даст ответ гадание. Ни одни карты не укажут ей верный путь. У самой Арины голова шла кругом и от отчаяния наступал полный ступор. Нужен был человек – умный и рассудительный, который взглянет на проблему со стороны и все разложит по полочкам. Арина в очередной раз мысленно перебрала всех своих знакомых, перелистала телефонные книжки, но того, к кому она решилась бы обратиться за советом, не нашла. Был и еще один аспект. Ее ситуация – весьма щекотливая, о такой всякому не расскажешь, требуется, чтобы разговор остался конфиденциальным. Она и так сболтнула лишнее на приеме у гадалки. Самый лучший вариант, когда можно довериться родителям – у них достаточный жизненный опыт, чтобы выбрать верное решение, и они желают своим детям только добра, а значит, не сделают ничего, что им навредило бы. Но у нее не тот случай: они с мамой – существа с разных планет. Рассудительные друг или подруга отсутствовали, либо они имелись, но не настолько близкие, чтобы им доверять.

Объявление в районной газете пришлось как нельзя кстати. Его словно ангел-хранитель там разместил и обратил на него ее внимание. Арина никогда не читала бесплатные издания, чьей-то проворной рукой старательно рассовываемые по почтовым ящикам, всегда выбрасывала их, не глядя. А в этот раз, вопреки собственному желанию, отчего-то взяла. Дома открыла, не ожидая увидеть там ничего интересного, листала газету просто так, без всякой цели. Так и вышло: сплошная реклама. И вот среди совершенно неинтересных объявлений обнаружилось одно, напечатанное маленькими буквами на последней, бюджетной странице. Служба психологической поддержки. Анонимно и бесплатно. Раньше подобная служба называлась телефоном доверия. Видимо, ее решили возродить – в рамках социальной программы.

Арина «Телефонам доверия» не доверяла – обращалась уже туда однажды, в тринадцать лет. Свою проблему, кажущуюся ей вселенской по своим масштабам, она тогда не решила, ее даже не выслушали – прервали ее сбивчивый от волнения рассказ, посоветовали выбросить из головы чушь и заняться учебой. Проблема действительно оказалась пустячной, но это лишь спустя годы, а тогда… Из-за ссоры с одноклассниками свет ей был не мил! Потом все само как-то утряслось, конфликт забылся, но из-за равнодушного голоса в трубке остался неприятный осадок в душе. Арина до сих пор его помнила: высокий, бесцветный и холодный – голос Снежной королевы. Набирая номер, она и сейчас ожидала услышать нечто подобное.

Три длинных гудка – и ответ:

– Здравствуйте! Вы позвонили…

Арине захотелось положить трубку – с автоответчиком разговаривать желания у нее не было совершенно, но прежде, чем она это сделала, на том конце ласково прожурчали: «Добрый вечер! С вами говорит психолог Рената Борисова. Я вас слушаю».

От этих слов веяло спокойствием, они были произнесены мягким, теплым голосом, какой бывает у сказочной феи, а никак не у снежной королевы. Арина поняла, что ей не хватало именно этого – чтобы кто-то поприветствовал ее вот так же ласково и доверительно.

* * *

– Он меня бросил! – Крик отчаяния, сопровождаемый всхлипами. – Он сказал, что не любит меня!

– А какой он?

– Он… – В трубке повисла пауза. – Он такой… Замечательный, самый лучший!

И опять хныканье.

Рената терпеливо выслушала девушку, посочувствовала ей, успокоила. К концу их получасовой беседы голос на том конце провода уже звучал ровнее.

– Не расстраивайся. Он еще сам за тобой побегает, – ободрила ее Рената на прощание.

Она положила трубку и взглянула на часы: без двадцати восемь – пора собираться домой. Еще надо зайти в магазин, купить сыр к завтраку, чай тоже закончился.

Рената уже переобулась, как вновь зазвенел телефон. Отвечать на звонок ей не хотелось, поскольку рабочий день заканчивался, а разговор мог затянуться надолго. Звонивший взял ее измором, и ей пришлось принять вызов.

– Добрый вечер! С вами говорит психолог Рената Борисова. Я вас слушаю. – Слова, которые за долгое время работы уже отскакивали от зубов. Рената понимала, что для ее абонента очень важны душевность и внимание, поэтому старалась говорить с особой теплотой, как бы сильно сама ни устала.

Звонила девушка. Теперь уже другая, но с теми же проблемами: разбитое сердце и неоправданные надежды. Но, кроме любовных перипетий, у позвонившей имелись и куда более глобальные проблемы, о которых она упомянула вскользь, ибо на первом месте у девушки была все же любовь.

«Ну вот, еще одна бродящая в потемках душа», – вздохнула Рената после часового душеспасительного разговора.

Арина. Двадцать пять лет, а наивная, словно дитя! Жалко ее, вроде она девушка неглупая, просто доверчивая, отчего и пострадала. Подруга ей нужна, чтобы выговориться и совет умный услышать. Успокоить ее, похоже, немного удалось, но одной беседы не хватит, тут случай непростой.

Когда Рената покидала здание центра, где она работала, пошел уже десятый час. В гастроном рядом с домом ей не успеть, придется либо выходить на остановку раньше, чтобы попасть в круглосуточный супермаркет, либо остаться без завтрака. Ни та, ни другая перспектива не радовали: без утреннего чая с сыром она жить не могла, но и топать три версты в магазин у нее уже сил не осталось. Усталость была сегодняшней, а голод предстоял с утра. Рената проводила взглядом огни супермаркета, проплывающие за стеклом маршрутки, коря себя за то, что она не покупает продукты впрок, как все нормальные люди. Но то люди, а это она.

С детства не такая, как все: затравленное, страшненькое существо. Угловатая, нескладная девочка, очкарик с жидкими косичками, одетая всегда не по росту. Она старалась держаться особняком, с тоской поглядывая на общее веселье, и очень боялась привлечь к себе чье-либо внимание, чтобы не вызвать волну новых насмешек. Когда-то давно, когда Рената была еще совсем маленькой и не знала о своем несовершенстве, она была счастлива. Но настал день, когда ей открыли глаза и объяснили, кто она есть в этом мире. Сначала это было злое слово «очкарик», брошенное ей таким же карапузом, как и она сама, на детской площадке. Тогда вся малышня засмеялась и дружно принялась ее дразнить. Рената не сразу поняла, что обидные слова относятся именно к ней, и смеялась вместе со всеми. Позже добавились другие злые клички, сопровождаемые пинками и швыряниями камнями с песком. С каждым днем вражда к ней со стороны прочей ребятни усиливалась – детям пришлась по вкусу жестокая игра.

Рената уже давно не гуляла на детской площадке, она и ее сверстники стали старше, их игры – жестче, обиды – больнее. На школьных праздниках Рената особенно остро чувствовала свою ущербность, поэтому старалась их избегать. Все веселятся, танцуют, а ее в компанию не принимают – потому что она уродина. Кто отважится такую пригласить на танец? Смельчаков не больно-то много найдется. Нет, лучше держаться от убогой подальше, чтобы не засмеяли.

Не родись красивой… Рената опровергала своей персоной все поговорки, связанные с достатком, счастьем и красотой. Редкие пегие волосы, оттопыренные уши, узкие губы, нескладная худощавая фигура и ноги-спички. Но все недостатки ее внешности меркли, на них никто больше не обращал внимания, увидев глаза Ренаты. Из-за них ее всегда замечали в толпе, оборачивались, разглядывали. Светло-серые, с приподнятыми вверх уголками – «два бриллианта в три карата». Именно в три, никак не больше – глазки были невозможно маленькими. Издеваются над рыжими, толстыми, очкастыми, лопоухими – над теми, у кого явно выражен какой-либо изъян. При столь пышном букете «подарков» природы Рената была обречена на издевательства сверстников. Сначала ей было ужасно обидно. Когда ее дразнили, она убегала прочь и ревела, проклиная свою горькую судьбу. Потом привыкла, боль от моральных страданий чуть притупилась, но ей по-прежнему было скверно и одиноко. Она сидела в сторонке и смотрела на своих беззаботных сверстников. Чтобы как-то развлечься, Рената придумала для себя игру в спектакль, где она – зритель, мир – сцена с декорациями, окружающие люди – актеры. Она стала очень внимательным зрителем, который не только замечает поступки людей, но и может их объяснить, а то и спрогнозировать. Рената мало говорила и много думала. Собеседников у нее почти не было. Почти – потому что один все-таки нашелся – приятель, с которым они иногда болтали.

В школе отмечали Новый год. Нарядная елка, гирлянды огней, старательно украшенные детьми классы, окна в бумажных снежинках и узорах акварелью – накануне праздника все было очаровательно-волшебным и обещало сказку. Радостные ученики, веселые учителя – даже взрослые почувствовали себя в чем-то детьми и ждали чуда. Малышня с визгом носилась по коридорам, предвкушая обещанный им утренник с подарками, средние классы ждали начала дискотеки – шумной, озорной, похожей на взрослую, но все же еще детской. У старшеклассников все было иначе. Тайные симпатии, робкие взгляды, смущенные улыбки – хрупкий мир первой любви: нежной и настоящей. Рената тоже была влюблена, чуть-чуть, самую малость, в своего единственного приятеля.

Ромка доверительно разговаривал с ней и так смотрел в глаза, что казалось, он видит ее душу и совсем не замечает ее некрасивости. Он понимал ее лучше других, хоть Рената и не испытывала в этом потребности, ей было достаточно того, что она сама прекрасно понимала окружающих. Ромка Фролов, воспитанный и утонченный. Он играл на скрипке и носил очки. Его называли Паганини. Нет, не дразнили, а именно называли. Роман не обижался, он был интеллигентен и стоял выше прозвищ. К тому же в этом своем прозвище он видел комплимент. Ромку в классе любили настолько, что прощали ему дружбу с Ренатой.

Вечером перед каникулами намечался «Огонек» – дискотека в актовом зале и чаепитие со спиртным, как и полагается в пятнадцать лет. В этот раз Рената решилась прийти. Хотелось забыть старые обиды и верить, что ребята повзрослели и она для них больше не предмет для насмешек. Хотя бы в этот вечер пусть все будет не так, как всегда! Или ладно, пусть смеются и избегают ее, но ведь у нее есть друг, и он умнее и взрослее всех ее одноклассников, хоть ему тоже всего пятнадцать. Он-то с ней будет вести себя нормально, как с человеком, а не как с изгоем! Если не кривить душой, то только ради него Рената и отважилась выйти в свет.

Она выцыганила у мамы платье. Пестрое, бархатное, с кружевным воротником, мама все равно его не носила – куда ей его надевать? Ей, Ренате, такая красота – в самый раз. Ушила его в талии, укоротила подол, получилось прелесть, а не платье! Накрутила жидкие кудри, сбрызнула лаком для волос челку, пока мама не видела, вылила на себя ее флакон духов «Дзинтарс» и впервые подкрасила глаза. Долго мучилась, что обуть: удобные туфли-лодочки или новые босоножки? Отважилась на босоножки на тонком каблучке, чтобы быть совсем неотразимой. Одна беда – ей никогда раньше не доводилось ходить на каблуках, и пройтись на них впервые оказалось непросто. «Ничего, как-нибудь справлюсь», – решила она и взяла с собой босоножки.

Уже одно ее появление на школьной дискотеке вызвало фурор. После некоторого оцепенения девчонки зашушукались, откровенно разглядывая Ренату. Мальчики удивились не меньше, отреагировали оживленнее. Послышались смешки и глупые возгласы.

Рената – в потрясающем бархатном платье, болтающемся на ней, как на вешалке! На голове – неестественный начес, щедро залитый лаком с блестками, потекшая по щекам тушь. Она, чудом не спотыкаясь, шествовала по коридору в туфлях на высоких каблуках и не обращала внимания на всеобщий ажиотаж. Танцы вмиг прекратились – народ принялся таращиться на вошедшую, и лишь по-прежнему грохотала музыка.

В актовом зале, где проходила дискотека, Ромки не было. Очень жаль, она так мечтала с ним потанцевать! Оставалась надежда найти его в классе. Там тоже устраивали дискотеку, но уже не такую масштабную. Так и вышло: Фролов с другими ребятами сидел в классной комнате за столиком из сдвинутых парт, накрытых бумажной скатертью. Здесь реакция на ее появление оказалась спокойнее – основные заводилы еще не пришли. Рената заулыбалась и направилась к столику, к Ромке, развлекавшему двух барышень. Она села на свободное место – напротив Фролова, рядом с безобидным Славиком. Оглянувшись, тот на всякий случай от нее отодвинулся. Затянувшуюся паузу прервали возгласы ввалившейся в класс толпы. Ребята вернулись из актового зала, чтобы перекусить и продолжить веселье в своем классе.

После распития бутылки «Киндзмараули», замаскированной под вишневый сок, ребята раскрепостились, начались игры и конкурсы. Наконец настал самый волнующий момент – дискотека! Зазвучал нежный голос Селин Дион, приглашая на медленный танец. В полумраке закружили пары – вмиг посерьезневшие мальчики, кокетливые девочки… Рената осталась за столиком одна. «Будет еще один медленный танец, и меня обязательно пригласят», – успокаивала себя девушка. Но ни сейчас, ни позже никто не спешил ее приглашать. Ромка отдалился от нее, он перекочевал за соседний столик и уже развлекался в другой компании. О ней все забыли, словно ее и не было. Иногда Ренате так и казалось, что ее нет вообще, она – призрак, который все видит и слышит, но его самого не видит никто. Она уже собралась уходить – встала, рассеянно оглянулась вокруг, чтобы безмолвно попрощаться со своей несостоявшейся мечтой, как тут ведущий объявил белый танец. «Это – шанс», – поняла Рената. Под лежачий камень вода не течет, надо действовать. Где Ромка? Но она не успела – Фролова уже пригласили. «Что же, мне – море по колено!» – подумала Рената. Она отчаянно двинулась сквозь толпу и подошла к самому красивому мальчику.

– Приглашаю, – широко улыбнулась она и протянула ему ладошку.

Кавалер оторопел, он ошарашенно смотрел на Ренату, не в силах вымолвить и слова. Он, как под гипнозом, вышел в центр комнаты и, сделав несколько неловких щагов, остановился. Оцепенение у него быстро прошло.

– Какая же ты страшная! – нарочно громко заверещал он и попятился назад.

Раздался хохот. Рената осталась стоять одна, ища глазами поддержку. Ей хотелось, чтобы рядом появился Ромка и защитил ее. Но Ромка подойти к ней не осмелился: он смеялся вместе со всеми. От этого ей стало особенно больно. Она вылетела вон из класса и побежала по школьным коридорам, не видя перед собою ничего. Сердце ее щемила обида, а в ушах звенел смех – противный смех Ромки, которого она считала своим другом.

Кто бы знал, как тяжело складывалась ее жизнь! И все – из-за ее уродства. Почему миром правит красота? Красота не души, речи, мысли, а внешности! Первое и второе тоже важно, но они уступают последнему. Всех привлекает яркая обертка, на иную и не взглянут. Говорят, что не в красоте счастье. Уж ей-то этого не знать! Сколько красавиц среди ее клиенток! У каждой – свои проблемы, некоторые оборачиваются для них депрессией. Порой, чем красивее женщина, тем она несчастнее. Не ценят эти дурочки божьего дара! Вот бы ей, Ренате, хоть капельку красоты, хоть чуточку стать симпатичнее, чем она есть. Но нет, никогда этому не бывать: губы ее пухлее не станут, нос не укоротится, глаза не увеличатся. Глаза… Это, пожалуй, самое отталкивающее, что было в ее внешности. Летом она прятала их под темными очками, но лето в Петербурге длится от силы полтора месяца, а солнечных дней – и того меньше. В дождь носить солнцезащитные очки нелепо, тем более что так ничего не видно – зрение у нее далеко не идеальное. Не столько из-за кривых ног, нескладной фигуры, неказистого лица Рената была так некрасива, а, как ей казалось, из-за этих малюсеньких глазок. Она подолгу стояла у зеркала, расширяя веки пальцами, пытаясь представить себя другой, с большим красивым разрезом глаз. Попасть бы к пластическому хирургу, чтобы раз и навсегда избавиться от этого недостатка, и ощутить себя человеком! Рената разузнала о стоимости операции, та оказалась ей не по силам.

Умение наблюдать и делать выводы подсказало ей выбор профессии. Рената стала психологом. Не просто работником социальной службы, а тонко чувствующим собеседником, располагающим к себе, способным успокоить человека и помочь ему разобраться в себе и в ситуации. Сначала она пыталась работать очно, при медицинском центре, но контакт с пациентами не устанавливался – видя ее некрасивость, люди сомневались в ценности ее советов: с такой внешностью она сама, должно быть, не устроена в жизни, имеет кучу комплексов и проблем. Насчет неустроенности они были правы. Какое тут может быть личное счастье? Насчет проблем – не совсем. Все проблемы человек создает себе сам, из них бо€ льшую часть он просто придумывает. Проблем у Ренаты не было. Почти. Кроме одной, решить которую она пока не могла: ей сильно портили жизнь маленькие глаза. «Через такие щелочки невозможно смотреть на мир без слез», – считала она.

Далеко не всех клиентов смущала своеобразная внешность Ренаты. Большинство из них видели в ней специалиста и стремились попасть на прием именно к ней. Но Рената сама испытывала дискомфорт при личном контакте. Не помогали даже очки с дымкой, которые она носила.

Служба психологической помощи по телефону оказалась идеальным для нее вариантом. Пациент ее не видит, он слышит только голос, а он у нее роскошный: насыщенный, проникновенный. Люди к ней потянулись, и Рената почувствовала себя нужной. Она нашла себя в работе и была почти счастлива. Вот бы еще глаза стали чуть побольше!

* * *

Как хорошо, что есть служба психологической помощи и там работают такие люди, как Рената! Какая она милая, уютная, добрая! У нее, наверное, все в жизни замечательно, тем более в личной. Она ведь такая умная и обаятельная! Таких все любят и тянутся к ним. Ах, вот бы стать ее подругой! У Ренаты, наверное, и так полно друзей и толпа поклонников. Но она все же разрешила позвонить ей еще раз. Так и сказала: обязательно звони, думаю, ты еще окончательно не разобралась в своем вопросе. Конечно, не разобралась – лишь слегка прояснила для себя кое-что. А даже если бы и разобралась, Арина все равно позвонила бы, лишь бы вновь пообщаться с Ренатой. Если бы не Рената, она, наверное, ни за что не смогла бы выбраться из этой сложной ситуации. За все это потом она еще долго поминала Ренату самыми добрыми словами.

Арина только сейчас начала понимать, что с ней произошло. Медленно, словно тающий снег, сползал с ее мозгов туман. Она не хотела видеть очевидного и отчаянно продолжала верить иллюзиям. Они не укладывались ни в какую логику, отчего и рассыпались, как башня, вылепленная из сухого песка, но Арина упрямо ее реставрировала.

С Денисом они познакомились случайно. Он чуть не сбил ее на своем «Вольво». Сбил – сильно сказано, едва коснулся бампером, но напугал основательно. Когда Арина переходила улицу, к переходу подлетел серебристый, отмытый до блеска автомобиль и резко остановился, подъехав к ней почти вплотную. Девушка вскрикнула и выронила пластиковый пакет, набитый продуктами.

– Простите ради бога. – Распахнулась сверкающая дверца, и из салона выплыл мужчина с внешностью киногероя. – Давайте я вам помогу. – Он тут же присел на корточки и принялся собирать рассыпавшиеся яблоки.

– Не нужно, я сама, – нарочито насупившись, пробурчала Арина.

Еще полминуты тому назад она была готова швырнуть яблоко в ветровое стекло «Вольво» и заодно – в наглую физиономию его владельца, а теперь ее вдруг охватило смущение. Она робко бросила взгляд на красавца и окончательно растерялась. Уже загорелся желтый, пешеходы покинули проезжую часть, и на дороге остались двое: мужчина в дорогом костюме и девица колхозного вида. В руках она держала разорванный пакет, у ее ног белела лужица сметаны. Арина снова посмотрела на нарушителя, и ей отчего-то захотелось, чтобы он как можно дольше не уезжал. Незнакомец истолковал этот взгляд как упрек:

– Я вам возмещу убытки. А лучше вот что! Мы сейчас поедем за сметаной, а в качестве компенсации я приглашаю вас в ресторан. Что скажете?

У девушки не нашлось слов, она уставилась на незнакомца изумленными глазами и глотнула воздуха. Перед ней распахнулась дверца, приглашая ее в салон автомобиля. «Приличные девушки с незнакомыми мужчинами не разговаривают и в машины к ним не садятся», – мелькнуло у нее в голове, и, не будучи в силах сопротивляться обаятельной улыбке незнакомца и взгляду его глубоких глаз, Арина шагнула вперед.

– Разве что за сметаной, – неуверенно прошелестела она, усаживаясь в мягкое кресло.

Одного похода в «Курильскую гряду» Денису хватило, чтобы очаровать Арину, а вечерний сеанс в кино с какой-то мелодрамой покорил ее окончательно.

– Кустодиев – это вся моя жизнь! Один из величайших художников двадцатого века. Я даже назвал бы его непревзойденным, – с пафосом произнес Денис, подхватывая палочками кусочек суши. Он ими орудовал так непринужденно, словно был истинным японцем.

Арине, напротив, столовые приборы Востока давались с трудом. После очередной тщетной попытки подцепить кусочек пищи девушка оставила всякую надежду поужинать. Она еще какое-то время повертела в руках палочки, потом сделала вид, что еда ее совершенно не интересует. Денис, наблюдая за мучениями спутницы, едва сдерживал улыбку. Он подозвал официанта, и ей принесли привычные нож и вилку.

– Я сам недавно терпеть не мог палочки, – сообщил он.

Неловкость улетучилась, и Арина с удовольствием принялась за суши. Поедая блюдо, она ловила каждое слово Дениса. Он оказался научным работником, специализирующимся на русском изобразительном искусстве. Денис увлекательно рассказывал о разных картинах, преимущественно о произведениях Кустодиева. Арина неплохо знала работы этого художника и почувствовала себя в своей тарелке.

– Что вам в вашем институте культуры о нем рассказывали?

– Он родился в Астрахани, писал полотна в манере реализма…

– В Астрахани, реализм… – повторил Денис. – Если бы ты знала, что это за полотна! Его произведения имеют свою особую энергетику. Ты когда-нибудь замечала, что от картины «Сенокос» поднимается настроение? Она заполняет пространство своим теплом, ощущается словно исходящий от нее летний зной, и кажется, что ты сам находишься на поле, среди свежескошенной травы. А задорная «Масленица», пестрый «Сельский праздник», нежная «Весна», трогательная «Провинция», удалые «Балаганы», красочная «Карусель»? Где еще можно увидеть такую экспрессию и душевность? Кустодиев – это, можно сказать, целая религия! Его полотна несут в себе необычайную легкость и жизнелюбие.

– Есть такое, – согласилась Арина. Она и сама чувствовала позитивное влияние солнечных картин этого художника. Когда ей было грустно, она приходила в выставочный зал полюбоваться его работами. Как все правильно говорит Денис – и про энергетику, и про настроение! У нее самой часто возникали подобные мысли, но она никогда не пыталась их сформулировать. Денис, оказывается, давно об этом думает, и не просто так – он над этим работает.

– Аура картин Бориса Михайловича Кустодиева – тема моего научного исследования. Я хочу подвести доказательную базу под свою теорию и очень рассчитываю на твою помощь. – При этом он так многозначительно посмотрел ей в глаза, что Арину охватило волнение. Пол под ее ногами покачнулся, и если бы она сейчас стояла, то поплыла бы куда-то вместе с ним.

– Для полноты изучения мне нужно полотно Кустодиева. Всего на один день! У тебя ведь есть доступ к запасникам?

Доступ у Арины был. Она, как сотрудница музея, имела право заходить в помещения, где хранились произведения, не вошедшие в основную экспозицию. Некоторые из них время от времени выставлялись для всеобщего обозрения на тематических выставках, другим было суждено вечно лежать в архиве, скрытыми от глаз народа. Причины, по которым творения великих мастеров были преданы забвению, имелись разные. Одни шедевры были не очень известными, другие не столь важными, третьих насчитывалось изрядное количество, и излишки пришлось отправить в запасник. От этого их значимость отнюдь не умалялась, и они по-прежнему представляли собой народное достояние. Считалось, что музейные работники над ними дрожат и смахивают пылинки, проверяют их и подсчитывают. Несомненно, инвентаризации проводились, но не так часто, как следовало бы.

Арина никогда бы не согласилась вынести из музея экспонат. Но цель была благородной. Это же замечательно, если кто-то откроет еще одну грань творчества великого художника! Она же не собирается снимать «Ярмарку» или «Купчиху» со стен выставочного зала! Всего лишь возьмет на время из запасника «Зимнее утро». Эта потрясающая картина, каким-то бюрократом несправедливо отправленная на вечное забвение, должна стать известной. Энергетика от картин исходит действительно потрясающая – кому, как не ей, это знать! Она столько времени проводит среди полотен и ощущает их влияние на себе. И это не только свойство работ Кустодиева – его творения особенно сильные, поскольку они несут в себе позитив, – картины Айвазовского, Сурикова, Репина, Шишкина и многих других мастеров тоже создают некое особое настроение. Ей хотелось помочь Денису в его научной работе, чтобы люди иначе взглянули на изобразительное искусство и полюбили его, как любит она. Но больше всего Арине хотелось нравиться своему сказочному принцу, и она была готова для него на все.

2000 г.

Архип Михайлович Калинкин, главный редактор и соучредитель журнала «Отражение», в силу своего возраста – а ему уже пошел восьмой десяток – не любил путешествовать. Обычно на все выставки, конференции и прочие публичные мероприятия отправлялись его заместители. Но в этот раз, на венский семинар фотомастеров, он поехал лично. Архип Михайлович уже в зрелом возрасте всерьез увлекся фотографией. Его талант художника способствовал достижению успеха и в этой области. Постепенно из хобби фотография превратилась в основную профессию Калинкина. Он заработал не только деньги, но и имя. Его работы были признаны и пользовались спросом, сам Архип Михайлович сотрудничал с крупными изданиями. В итоге Калинкин на пару с приятелем открыл свой журнал. Приятель ничего не смыслил в искусстве, но был оборотистым бизнесменом, Калинкин же, напротив, мало что понимал в бизнесе. Поэтому Архипу Михайловичу досталась должность главреда, а его напарник стал директором.

В Вену Калинкин прибыл в сопровождении своего референта Марины – расторопной дамы чуть старше сорока. Предполагалось, что Марина возьмет на себя всю организационную часть путешествия, проведет презентацию журнала, а он, Архип Михайлович, даст мастер-класс для молодых фотографов. Калинкин был человеком нечестолюбивым, ему этот мастер-класс сто лет был не нужен, но он на это согласился – для отвода глаз. Надо было как-то оправдать свою поездку, об истинной цели которой он распространяться не желал.

Архип Михайлович вполне сносно владел немецким и без труда объяснялся с работниками гостиницы, в которой они с Мариной остановились. Вечером он сделал несколько телефонных звонков, заказал в ресторане ужин и устроился в кресле перед телевизором.

Утром они с Мариной поехали на Дойче-платц, где проходил семинар. Архип Михайлович походил немного по павильону, осмотрел стенды, перекинулся словом с коллегами, отметился в администрации и, оставив помощницу в зале, отправился восвояси. Его мастер-класс был назначен на завтра, а сегодня у Калинкина были другие дела.

– Пойду прогуляюсь, воздухом подышу, – сказал он Марине.

– Вы не потеряетесь? Если что, звоните.

– Не беспокойся, Мариша, я буду недалеко, по центру пройдусь.

Часы на старой башне показывали четверть второго, до назначенной встречи оставалось достаточно времени, и Архип Михайлович решил перекусить. Он нашел уютный ресторанчик с аккуратными клумбами у входа, деревянными резными столиками и приветливыми официантками в красивой сине-зеленой униформе.

Отведав жареного лосося с тушеными баклажанами, Архип Михайлович подумал, что зря он раньше не ездил за границу. «Черт побери! Как все-таки здесь славно! Никакой суеты, все чинно-благородно, жить тут, должно быть, одно удовольствие».

Архип Михайлович был из тех интеллигентных стариков, которые никогда не скандалят и ни на что не жалуются. На старости лет он остро нуждался только в одном – в покое. После рабочего дня ему нужно было спокойно добраться до дома, где его ждали тишина, вкусный ужин и книги. С домом все было в порядке, а вот с дорогой дела обстояли хуже. Пробки, нервные автомобилисты и безумно торопливый город. С каждым годом родная Москва становилась для Калинкина все более чужой, она словно бы отдалялась от него, как взрослая дочь отдаляется от родителей. Но не ездить на работу он не мог. Архип Михайлович считал, что стоит ему уйти на пенсию и осесть дома, как его жизнь прекратится. Вена очаровала его сразу же – своим сказочным комфортом, чистотой улиц и размеренностью жизни. Совсем с другим настроением ехал сюда Калинкин! Все-таки он был насквозь советским человеком, с укоренившимся в сознании неприятием враждебной буржуазной жизни. После общения с приветливыми портье в гостинице, вкуснейшего лосося, свежайших булочек на завтрак, ароматнейшего чая, ровнейших асфальтированных дорожек ему стало безумно обидно – не за то, что всего этого он не видел на родине, а за другое. За то, что раньше он смотрел на Запад с неким внутренним превосходством и даже жалел их, несчастных, а на самом деле все оказалось иначе. Калинкин уже бывал в Европе однажды. Много лет тому назад. Шагал по ней, как победитель, под Варшавой был ранен и получил орден Славы первой степени. Разрушенные города, нищета, пожарища – такой он Европу и запомнил. Да, он смотрел телевизор, где показывали эти же, ныне чистенькие улицы и демонстрировали изобилие благ «сгнившего капитализма». Но то телевизор – увиденное на экране не воспринимается так же остро и явно, как реальность.

К остановке бесшумно подкатил чистый, словно только что сошедший с конвейера трамвай. Из раскрывшихся дверей легко выехала инвалидная коляска, неторопливо вошли пассажиры. Архип Михайлович не помнил, когда в Москве в последний раз он видел инвалидные коляски в общественном транспорте, да чтобы еще они так непринужденно передвигались! Он отвернулся от окна и с грустью подумал, что и предстоящая ему беседа теперь, должно быть, пройдет иначе. Чувства к этой стране у него изменились, а значит, изменились они и в отношении ее подданного.

Уже дважды звонила Марина. Она беспокоилась, не случилось ли что с шефом – минул девятый час, а он до сих пор гулял по городу и дышал воздухом. Архип Михайлович был слегка пьян и весел. Встреча, ради которой он приехал в Австрию, неожиданно затянулась. Предполагаемый деловой разговор за ленчем перерос в поздний ужин с разносолами и выпивкой.

– Мировой ты мужик, Стефан, несмотря на то что хер! – пьяно захихикал Архип Михайлович.

Гер Клустер засмеялся тоже, хотя смысла шутки не понял.

– Я, признаться, всю жизнь считал, что ты – последняя сволочь, – продолжал Калинкин, – а ты, оказывается, замечательный человек! Бывают же приятные сюрпризы, а то чаще все наоборот. – Калинкин не подобрал на немецком синоним слову «сволочь» и поэтому произнес его по-русски.

– О! Сволочь! – повторил Клустер знакомое русское слово, значение которого позабыл. Оно было из прошлого, настолько далекого, что казалось, будто его и вовсе не было. Стефан очень не любил ворошить собственную память, потому что она порой являла ему страшные и горькие картины.

1943 г.

– Что же ты, Алешенька, не просыпаешься никак? Ну, спи, сынок, спи, сил набирайся. Силы тебе нужны. Ты поправишься, я знаю. Тебе поправляться надо, а то мамка тебя домой ждет, волнуется.

Варвара смочила губы раненому бойцу влажным полотенцем. Уже третьи сутки пошли, как она его сюда притащила, а он все не приходил в сознание. Пареньку было на вид лет семнадцать, не больше. Светленький, с белесыми бровями и ресницами, до прозрачности тощий, одетый в форму рядового. Варвара наткнулась на него в лесу, когда шла напрямки в соседнюю деревню, к дальней родне. Парень лежал лицом в траве, на его спине зияли бурые пятна крови. Женщина тронула его – теплый и вроде дышит. Слабый совсем, того и гляди, помрет. Она осмотрела рану и, как сумела, перевязала ее снятым с головы платком.

Линия фронта отодвигалась на восток, в их деревне пока что немцев не было, но они вот-вот должны были появиться. Оставить раненого в лесу Варвара не могла, знала, что он не выживет. Тащить его в дом тоже нельзя – если немцы придут, то расстреляют и его, и ее за укрывательство, да еще и полдеревни сожгут в придачу.

В их Верховье была раньше знатная церковь, красивая, с расписными фресками внутри и витражом. Отец Варвары был в ней настоятелем, сам из личных сбережений поддерживал церковь, и прихожане тоже жертвовали на обустройство, кто сколько мог. Гордились верховцы своим приходом, во всей округе такого не было! В Гражданскую войну красноармейцы хранили в церкви оружие, потом ее разрушили – так, что остались одни камни. Варваре было пятнадцать лет, когда ее отца расстреляли за то, что он помогал белым. Он погиб там же, возле церкви. Люди помнили, как после взрыва на пустыре упал церковный крест, а потом и церкви не стало. «Быть беде», – говорили в толпе.

Снаружи – небольшой пригорок, заросший травой, да несколько камней. Внизу под пригорком скрытый лаз – потайной вход в церковный подвал, уцелевший после ее разгрома. Раньше подвал был куда больше, сейчас осталась незаваленной лишь его третья часть. Никто в Верховье не знал о существовании подвала, хотя прежде и ходили слухи, будто в церковном подполе по ночам беснуются черти. После того как церкви не стало, о чертях и думать забыли. Место это стало глухим, народу незачем было сюда ходить, да и боязно – проклятыми холмами его окрестили, ибо не напрасно крест упал, это верная примета.

Варвара укрыла паренька в подвале, вечером, хоронясь, принесла тряпок и соломы. Врачевать она не умела, и лекарств у нее не было. Лечила отварами трав и мазями из кореньев, вспоминая рецепты своей покойной бабки. Рана затягивалась, но больной в сознание не приходил. Она садилась рядом, бережно перебирала его русые волосы и разговаривала с ним.

– Немец проклятый все дальше и дальше пробирается. В соседнем селе побывал, как саранча прошелся! Ты, Алешенька, поправляйся, тебе жить надо, – приговаривала Варвара, ухаживая за бойцом. Ей было очень жаль парня: молодой совсем, жизни не видел, а над ним нависла смерть. Варвара сама умирать не боялась, ей уже было все равно, поскольку все, что у нее было – ее семью, – забрала война. На мужа Дмитрия похоронка пришла почти сразу после того, как он ушел на фронт, на сына – спустя полгода. Варвара осталась одна и теперь к этому пареньку относилась по-матерински. При бойце никаких документов она не нашла и называла его Алешей, как сына.

Варвара поостереглась держать подарок Кустодиева дома, принесла его сюда, подальше от немецких варваров. Она бережно развернула полотно и залюбовалась им в который уж раз.

– Эту картину моему Мите художник на счастье подарил. Она что икона для него была, к жизни его вернула. И тебе поможет. Бог – он в людях! Чем человек великодушнее и светлее, тем в нем больше Бога. Божью силу человек через свои дела проявляет, так мне мой покойный батюшка, священник, говорил. Талантом Бог награждает своих избранников, чтобы они несли его людям. Тот избранник, кто душою чист, вдвойне сильнее и дела его – чудотворны они, потому как наполнены любовью. Художник, написавший эту картину, большим жизнелюбом был. К нам на Дон собирался приехать, на пейзажи, но не случилось – болел он очень и от болезни умер. Солнечный был человек! Митя рассказывал, ему довелось с ним знаться. И картины у него все, как одна, солнечные: краски яркие, насыщенные. Хоть грозу нарисует, хоть ночь темную, а все равно радостно выходит, и при взгляде на его картины душа светом наполняется. И ты ее еще увидишь, Алешенька, когда глаза сможешь открыть. А увидишь, так и поправишься быстрее.

Варвара в подвале не засиживалась, иначе соседи заметят, что ее долго нет, слухи пойдут: не к партизанам ли ходила? Люди у них в деревне разные, кто по дури, кто из склочности что сболтнет. Уж лучше не давать им повода, так надежнее.

Едва она успела воротиться в дом, как по деревне разлетелась тревожная весть: немцы!

Для постоя захватчики выбрали самые лучшие избы: офицеры разместились в доме бывшего кулака, солдаты – в других, но тоже добротных. Варвара жила на окраине, и у нее никто не поселился. Но она рано обрадовалась: ближе к ночи во двор ввалились непрошеные гости. Немцы были с носилками, на которых лежал раненый. Они бесцеремонно вошли в дом, грубо отстранив хозяйку, уложили на кровать раненого и на едва понятном русском сообщили: если она хочет жить – должна выхаживать больного.

Варвара ахнула: ее новый подопечный был не жилец. На бледном мальчишеском лице – следы глубоких царапин, на животе небрежно наложенные бинты с кровавыми пятнами. Солдатик бредил и стонал, не открывая глаз. Женщина осторожно осмотрела раны и окончательно убедилась, что парня ей принесли умирать. Тем не менее она стала его лечить, как могла, теми же отварами и мазями, которыми лечила Алешу. Варвара поймала себя на мысли, что не испытывает к немецкому солдату ненависти, напротив, он вызывал в ней жалость. Он был очень молод, моложе ее погибшего сына.

– Что же вы, мальчики, стреляете друг в друга? Поди, тебя тоже мамка ждет. Хоть и ирод, но ей ты дорог. Ну, даст бог, выживешь. Обязательно выживешь, а то кому разрушенные города после войны поднимать?

Немцы в Верховье застряли надолго. Варвара за все это время ни разу не наведалась к проклятым холмам, как мышь, сидела в своей избе и дальше двора не отлучалась. За Алешу у нее душа болела. Как он там, в подвале, без присмотра? Жив ли?.. Она лечила немца и думала о русском пареньке. Как ни странно, немец оклемался. На третьи сутки он открыл глаза и попытался что-то сказать. Потрескавшиеся губы безмолвно шевельнулись, но, кроме сипа, у него ничего не вышло.

– Лежи, горе луковое! – захлопотала Варвара. – Слаб еще.

Она принесла воды и осторожно напоила его. Кормила его с ложки, как ребенка, всем, что осталось из съестного. Солдата звали Стефан Клустер, он был родом из Шпиттелау, местечка под Веной. Все это он рассказал ей, когда окреп. Он повторял свое имя и адрес и, как поняла Варвара, хотел, чтобы она написала его родным, если он умрет.

– Не волнуйся, милок, выживешь, на своих ногах домой пойдешь, – успокаивала его она, но адрес записала.

В нагрудном кармане у Стефана лежала фотокарточка: молодые мужчина и женщина рядом. На обороте был написано: «Vena, 1929». Варвара нашла ее, когда взяла постирать и залатать его гимнастерку. «Родители», – догадалась она.

В дом к Варваре время от времени заглядывали немцы. Они проведывали больного, смотрели, жив ли он, говорили «гуд» и уходили, рыская глазами, что можно забрать. Однажды немцы пришли под утро, спешно переложили Стефана на носилки и ушли с ним прочь.

Гонимые Красной Армией, немцы покидали Верховье, оставляя после себя горе и разруху. Дом Варвары опустел, в огороде, кроме лебеды, ничего не росло. Дом все же был цел, а в нем, как известно, и стены помогают. Немцы разорили хозяйство, но оставили ей жизнь. Насколько короткой она будет, Варвара тогда еще не знала.

2009 г.

– Борисова Рената Львовна. Двадцать девять лет, живет одна. Окончила Государственный университет, кандидат наук. Автор ряда статей по психологии. Ведет колонку в специализированном журнале. Работает психологом в «Центре социальной поддержки». Считается одним из лучших специалистов, – зачитал досье Юрасов.

– С такими данными – и всего лишь психолог в муниципальном учреждении? – удивился Шубин.

– В частной клинике она будет выпадать из интерьера. Там мебель красивая, коврики, занавески, смазливые администраторы. Куда ей с таким фасадом? – цинично пошутил Антон.

– Да уж, бедная девочка, – посочувствовал психологу Шубин.

Рената Анатолию нравилась. С ней было легко беседовать. Она четко отвечала на вопросы, не юлила и не пыталась уйти от ответа. Выдаваемые ею характеристики были точными, яркими и предельно объективными. Анатолий считал – это большая удача, что среди свидетелей оказался профессиональный психолог. Правда, был в этом и недостаток. Он заключался в следующем: если допустить, что Борисова каким-либо образом причастна к исчезновению Суржикова, она воспользуется своими профессиональными способностями, чтобы ввести следствие в заблуждение. Но пока что, судя по всему, мотив у Ренаты отсутствовал, и Шубин был склонен ей верить.

– Рената Львовна, какой, по-вашему, человек Фианитов? Вы же его давно знаете. Как вы познакомились? – спросил он, пытаясь заглянуть ей в глаза, скрытые очками с дымкой.

Рената, словно прочитав его мысли, подняла очки на лоб и задумчиво потерла веки. Она понимала, что ей придется об этом рассказать. Но необязательно все.

Валентин казался несчастным и потерянным, впрочем, в этом не было ничего необычного – именно такие люди и составляли подавляющее большинство ее клиентов. Менеджер высокого звена, тридцать восемь лет, разведен – налицо кризис среднего возраста. Он жаловался на судьбу, жизнь, бывшую жену, любовницу – тоже бывшую, сослуживцев, и вообще на все, на что только можно было пожаловаться. Рената его выслушала и посочувствовала. Больше ничего и не требовалась. Будучи хорошим психологом, она точно определяла, что нужно собеседнику: совет, утешение или чтобы его услышали. Валентин был из таких. И не приведи господи лезть к нему с советами – он и сам с усам, все знает и во всем отлично разбирается. От этого он и одинок – выговориться-то ему некому.

Рената помнила его первый звонок. Неуверенный голос, прерывистая от волнения речь, он не доверял никому, и ей, работнику службы психологической помощи, – тем более. Но все же он к ней обратился.

– У меня есть несколько условий. Во-первых, я не хочу называть свое имя.

– Конечно. Можете назвать любое.

– Э-э-э… Скажем так, меня зовут э-э-э… Валентин.

– Прекрасно, Валентин. Еще какие условия?

– Разговор должен остаться между нами, и никакой записи!

Рената улыбнулась: ну, конечно же! Все считают себя столь важными персонами, что их непременно должны прослушивать, а их жалобы представляют собой архиценную информацию.

Через неделю он позвонил ей снова. Опять жаловался. И говорил, говорил, говорил… Во время звучания его монолога Рената могла отложить трубку в сторону минут этак на двадцать и почитать книжку. Но она добросовестно выслушивала его стенания и рассуждения. Не только потому, что она была прилежным работником, существовала и еще одна причина. Валентин ей чем-то нравился. Чем именно, Рената не знала: может, своей откровенностью, может, беззащитностью или тембром голоса – низким, с едва уловимой хрипотцой. Она поймала себя на мысли, что ждет его звонка и иногда о нем думает. Большинство ее клиентов составляли подростки или женщины за тридцать, с проблемами в личной жизни. Мужчины тоже звонили, но редко. И все они были с серьезными тараканами в голове. Валентин был не понят окружающими и самим собой. Почти всегда клиенты ей доверяли. Она чувствовала себя матерью Терезой, или просто матерью, нянькой. С Валентином было иначе: он выступал в роли лидера, а она была его эхом – выслушивала его и одобряла. Ренате это нравилось, именно об этом она и мечтала – быть чьей-то помощницей, слабой женщиной при сильном мужчине. Валентин сильным не был, но хотел быть таковым, и она тоже этого хотела.

Потом он уже звонил просто так, чтобы поговорить с ней. Не с сотрудником службы психологической поддержки, а с Ренатой – умной, понимающей, доброй, – той самой, о которой он давно мечтал. Валентин сам так сказал однажды, и от этого у Ренаты стало особенно тепло на душе. Она понимала, что чувства Валентина к ней – это всего лишь его чувства по отношению к собственному состоянию, в котором он пребывает при разговоре с психологом Борисовой. Человек становится немного счастливее, ему хорошо, а значит, она справилась со своей работой. По этому поводу можно было бы порадоваться, но в случае с Валентином для Ренаты ее профессиональные успехи отходили на второй план, оттеняемые сладкими грезами. Она хорошо понимала, что это всего лишь иллюзия, которая очень быстро рухнет. Но ей так хотелось стать чьей-то судьбой, и она верила, что мечта ее воплотится в жизнь.

* * *

Рената с утра чувствовала себя как на иголках. Суетилась, переживала, нервничала, словно ей предстояло сдать сложный экзамен. Может, для кого-то свидание – дело обычное, но только не для нее. Рената ходила на свидания крайне редко и всегда неудачно.

Валерий Фианитов! Ее любимый клиент, ставший преданным поклонником, представившийся при первом обращении Валентином. Так часто бывало, когда клиенты при дальнейшем общении сообщали психологу свои настоящие имена. Ренате было все равно – она работала с людьми, а не с их именами. Валерий пожелал расшифроваться сам, он проникся доверием к своему доктору, закрутил с ней телефонный роман и чуть ли не сделал ей предложение руки и сердца. При таких отношениях оставаться Валентином было уже неприлично.

Рената давно уже выбрала, что надеть: вязаную тунику и расклешенные брюки. Объемная туника скроет ее худобу, брюки – кривизну ног. Жаль, что с лицом ничего нельзя сделать и никакая косметика его кардинально не изменит, лишь немного скорректирует черты. С прической ей пришлось повозиться, чтобы из жидких волос сотворить нечто привлекательное. Она накрутила их на бигуди и уложила феном, в результате чего создалась видимость объема. Рената придирчиво посмотрела на себя в зеркало и резюмировала: не Афродита. Что же, будем надеяться, что ему нужна не форма, а содержание. Очаровался же он ею вслепую, если не врет, конечно. Рената не обольщалась и ни на что особенное не рассчитывала – она знала, как действует на окружающих ее внешность. И если Валерий окажется таким же, как все, и отвернется от нее, – ничего страшного, она к этому готова. Но все же в глубине ее души теплилась надежда, что в этот раз все сложится хорошо. Сердце ее жаждало любви, и она хотела верить во все самое светлое.

Чем ближе подходило время к заветной цифре – семь часов, – тем больше она нервничала. К моменту выхода из дома Рената издергалась окончательно. «Так не пойдет», – сказала она себе и полезла в аптечку, собираясь выпить валерьянки, но передумала. Достала из бара початую бутылку коньяка и плеснула немного в чашку.

– Забористый, дьявол! – сморщилась она и поспешила заесть его шоколадом.

По телу прокатилась теплая волна, напряжение ушло, а с ним и тревожные мысли. Рената хмелела быстро, и для этого иной раз ей хватало глотка спиртного. Она свою норму знала и постаралась не перебрать – выпила немного для уверенности и куража.

– А, чем черт не шутит! – подмигнула она зеркалу и тряхнула свежезавитыми кудрями. – Некрасивых женщин не бывает, как, впрочем, и мужчин.

В этот момент Ренату посетила мысль: а каков сам Валерий? Вдруг он тоже далек от совершенства?

О том, как выглядит ее собеседник, Рената никогда не задумывалась. Во-первых, для нее самой чужая внешность вообще не имела значения, а во-вторых, она так привыкла быть уродиной, что на ее фоне любой мужчина смотрелся красавцем.

Рената почему-то была уверена, что Валерий хорош собой. Статный, высокий, широкоплечий. Коротко стриженные темные волосы, прямой благородный нос, упрямо сжатые губы, внимательные серые глаза под крылатыми бровями…

Она почти угадала. В кафе за условленным столиком сидел приятный мужчина: коренастый, со спортивной фигурой, темноволосый, кареглазый. Перед ним стояла чашка кофе и лежал букет хризантем. Войдя в зал, Рената слегка замешкалась. Валерий, должно быть, ожидает увидеть красотку, во всяком случае, не такую страхолюдину, как она. «Что сейчас будет!» – пронеслось у нее в голове, и Рената чуть не зажмурилась в предвкушении неприятных минут.

Она набралась мужества, вымучила улыбку и заставила себя шагнуть навстречу любимому. Улыбка была явно лишней – зубы с широкой щербинкой посередине ничуть ее не красили. Валерий, не обращавший до этого никакого внимания на появившегося в зале нескладного «Буратино», с ее приближением встрепенулся.

– Здравствуйте, Валерий! – улыбнулась еще шире Рената.

– Здравствуйте, – деревянным голосом произнес он и зачем-то отодвинул в сторону цветы. Затем опомнился и неуклюже протянул букет даме. – Вот, – сказал он, приходя в себя.

Чуда не произошло. Кавалер отказался довольствоваться красотой ее тонкой души, ему потребовалась красота внешняя. Вечер как-то сразу скомкался, и романтическое свидание превратилось в унылую встречу двух равнодушных друг к другу людей.

Рената смотрела на своего визави с вызовом. Теперь она была не барышней на свидании, а психологом, изучающим клиента. Неуверенность и скованность исчезли – в роли наблюдателя Рената чувствовала себя гораздо лучше. Не торопясь потягивая коктейль, она как ни в чем не бывало вела светскую беседу; Валерий тушевался. Он остался в ресторане лишь из вежливости и не знал, куда себя деть.

Она заказала себе очередной «мохито» – алкоголь придавал ей смелости. В первый момент, когда Рената поняла, что Валерий глубоко разочарован, она хотела развернуться и уйти. Что там – уйти! Бежать очертя голову, подальше от обиды, чтобы не видеть искривленные брезгливо губы и надменный взгляд. Но ее что-то остановило. «Хватит быть жертвой и терпеть унижения!» – взбунтовалась ее душа. Пусть теперь почувствует свою ничтожность он – этот надменный павлин, не считающий за людей таких дурнушек, как она. Не будет она классным психологом, если не сумеет показать мерзавцу его сущность!

«Это же надо быть такой страшилкой! – поражался про себя Фианитов. – Я все понимаю, не все блещут красотой, бывают дамы и так себе, но не до такого же безобразия! А вдруг кто-нибудь из знакомых меня здесь случайно увидит?! Засмеют ведь, до конца дней издеваться будут!» – Он машинально огляделся по сторонам.

– Тебе не нравится наш столик, милый? – прощебетала Рената, нежно касаясь его руки.

Фианитов чуть не поперхнулся кофе. Милый! Как эта уродина может называть его милым?! Ему очень захотелось увеличить дистанцию, которую он так легкомысленно сократил в их телефонных разговорах. Валерий отодвинулся, он не смотрел ей в лицо, говорил односложно, тем самым давая ей понять, что любовь прошла, как с белых яблонь дым. А дама, как назло, вела себя так, словно они – воркующие голубки в гнездышке.

«Вроде бы умная женщина, а позволяет себе черте-те что», – разочарованно думал Валера. Он ощущал себя подлецом и старался найти себе оправдание. Надо же, такой обман! Только он встретил родственную душу, обаятельную, интересную, внимательную женщину, и тут на€ тебе – у нее внешность крокодила! Сердце-то у него не железное, каково ему перенести такой удар? Да, он визуал и ценит прекрасное. Он не виноват, что его тонкая натура противится всему неэстетичному. Была бы она не такой безобразной, ну, хоть самую малость посимпатичнее, тогда, может быть, а так… Нет, он не урод какой-то, а интеллигентный человек, он не станет обижать Ренату, не скажет ей, что она некрасива и поэтому у них ничего не получится. Надо подвести их нелепый роман к завершению мягко и безболезненно. Он, Валерий Фианитов, всегда был рыцарем и им останется.

В душе Ренаты горьким водопадом плескалась обида. Она нарастала и грозила выплеснуться слезами. Рената с огромными усилиями продолжала держаться непринужденно, но ей казалось, что вот-вот она сорвется и даст волю своим истинным эмоциям. Нельзя показывать себя слабой и уязвленной, этого удовольствия она ему не предоставит! Спектакль надо доиграть до конца. Пусть он увидит, что она прекрасно себя чувствует и ей абсолютно безразлично его отношение к ней, как и он сам, потому, что у нее поклонников – целая толпа и каждый день – новое свидание!..

– Провожать меня не надо. А то мало ли, еще на пороге столкнетесь, – пропела она вместо прощания и выпорхнула из салона автомобиля, когда он проводил ее до дома.

Рената ушла не обернувшись, на ее маленькие, тщательно накрашенные глаза навернулись слезы. Она торопливо направилась к своему подъезду и через три минуты уже скрылась за дверью.

Ошарашенный Валерий сидел за рулем, не будучи в силах сдвинуться с места. Сходил на свиданьице, блин! Давно с ним таких казусов не случалось. Если уж у него были женщины, то непременно – красавицы, иных он и за женщин-то не считал. К невзрачным дамам Фианитов относился снисходительно, как к убогим, и неизменно чувствовал свое превосходство. Сегодня убогим оказался он. И рядом с кем! С мелкоглазой каракатицей, которой впору пугать по ночам прохожих!

Он резко повернул ключ зажигания, с остервенением надавил на педаль газа и рванул с места. Валерий был зол, как собака. «Идиот! Кретин! Лох чилийский! – ругал он себя. – Дурак набитый! Тормоз… Тормоз!..» – с ужасом подумал он. Валерий дал по тормозам, но было уже поздно. Его автомобиль врезался в мусоровоз, въезжавший во двор.

* * *

Рената довольно быстро оправилась после неудачного свидания с Фианитовым и разбитыми в прах мечтами о тихом женском счастье. Все-таки она – психолог и способна управлять своим душевным состоянием.

Валерий – не единственный в мире мужчина, чтобы из-за него расстраиваться, тем более что он не являет собой пример благородства. Обидно, конечно, что опять не повезло, но какие ее годы – всего двадцать девять лет! Нужно жить дальше и наслаждаться жизнью, а не сидеть взаперти и дуться на судьбу. Кстати, о том, чтобы не сидеть взаперти. В разгар их бурного телефонного романа Фианитов пригласил ее в поход на яхте. Рената согласилась и кокетливо выспрашивала о деталях. Пойти под парусом по разным странам: Финляндия, Швеция, Германия – это, должно быть, очень интересно, к тому же полезно и для ее профессионального роста: группа людей, собравшихся на продолжительное время в ограниченном пространстве, – это поле для наблюдений. Неизбежно возникнут конфликты – не напрасно же на подводные лодки тщательно подбирают команду по совместимости. И все будет происходить у нее на глазах, события начнут развиваться, словно на театральной сцене – наблюдай сколько душе угодно.

В поход ей обязательно надо отправиться. Когда еще выпадет такая возможность?

Заодно она и Валерия проучит, чтобы он не разбрасывался словами: пообещал взять с собой – выполняй!

Они расстались не самыми лучшими друзьями, и теперь неудобно напоминать ему об этом предложении? Ерунда! В этой ситуации кто угодно почувствовал бы неловкость, но только не она. Рената хорошо изучила главные струнки души Фианитова и знала, как на них играть, чтобы получить желаемое.

Она потянулась к телефону, нисколько не беспокоясь о том, что она ему скажет. Никакого волнения и душевных колебаний – пусть переживает он!

– Да, – ответил он после пятого гудка несколько удивленным тоном.

– Твое предложение все еще в силе?

– Какое предложение?

– Вроде, ты не совсем еще старый, а память уже подводит, – съехидничала Рената.

– Да, есть немного, – рассеянно произнес Фианитов. – Так что я тебе пообещал?

– Поход на яхте.

– Ах, это… Вообще-то я думал, что ты откажешься. Спартанские условия не для нежных барышень. Многие думают, что яхта – это отдых на палубе, в шезлонге и с коктейлем. У миллионеров, возможно, и так, а у нас это спорт. Тяжелый и суровый, с долгими тренировками. Проливной дождь, ветер – для яхтсмена плохой погоды не бывает, сезон с апреля по октябрь, пока навигацию не закроют. В заливе холодно всегда. В городе солнце, в бухте, на противоположном берегу, загорают, а в акваторию выйдешь – там совсем другая погода, впору тулуп надевать. На борту основная одежда – бушлат, ватник и резиновые сапоги, а не шелковые платья, как некоторые полагают.

– Я так не полагаю, – заверила Рената. – У меня и сапожки есть, и ватник найдется – для дачи держу.

– Хорошо, я подумаю.

– То есть, когда ты меня приглашал, ты не думал?

– Рената, я думаю всегда. А если ты заболеешь? На Балтике ветра злые, тебя вмиг просквозит.

– Ничего, я не из хлипких. Так когда и куда мне явиться?

– Как знаешь. Я тебя предупредил, потом не ропщи, – обреченно вздохнул он. – В яхт-клуб, на Петровскую косу. Семнадцатого утром предварительный сбор планируется. «Графчик» ближе ко входу на причал стоит.

* * *

Оснований подозревать Ларису Ивлешину имелось не много, но Мостовой считал, что совсем списывать ее со счетов не стоит. Он склонялся к мысли, что между Ларисой и Суржиковым имела место любовная интрига, которая могла послужить мотивом для убийства. О служебном романе следователь скорее догадывался, чем знал точно, его версия основывалась на офисных слухах и его личной сыщицкой интуиции.

С Ивлешиной уже беседовали неоднократно, и нынешний допрос, проводимый Юрасовым, тоже был не последним.

– Вы общались с Суржиковым и наверняка знаете, какие у него были взаимоотношения с людьми.

– Обычные отношения, – пожала плечами Лариса. – Разве что Алексей был иногда чрезмерно категоричным. Язык у него ядовито-язвительный, но сам он человек вполне безобидный.

– Кто, по вашему мнению, мог с ним расправиться? Если не принимать во внимание тех, кто был в походе.

– Вроде никто. Недруги у него, конечно, имелись, как и у многих людей, но не такие, чтобы убить.

– И все же. Неужели не было такого человека в его окружении, кому Алексей перешел бы дорогу?

– Кроме Фианитова, пожалуй, никого. Но он тут точно ни при чем, Валера не такой. Алекс с Валерой давно не ладили. Изначально Фианитов хоть на полшага, но всегда впереди шел. Суржиков был самолюбивым и не терпел конкуренции, а Валера всегда на уровень выше его оказывался. Его последнее назначение – директор департамента – Алексея просто взбесило. Суржиков на эту должность очень рассчитывал.

Юрасов уже не раз слышал эту историю, но хотел получить представление о версии Ивлешиной.

– Как вы считаете, Лариса, почему замом назначили Фианитова? Он был более достойным?

– Понятно, почему: Валерий – племянник Аскарова, соучредителя «Атриума», а кто платит, тот и заказывает музыку.

Как ни крути, получалось, что единственным явным врагом Суржикова был Фианитов. Валерий удачнее всех прочих мог сбросить Суржикова за борт. Картина преступления складывалась идеально, за исключением одной детали, которая все перечеркивала: от гибели Суржикова Фианитов ничего не выигрывал, скорее, напротив, он терял соперника, который всегда от него отставал в силу сложившихся обстоятельств. Без Алексея Фианитову будет не у кого выигрывать. Победитель без побежденного – это скучно, вкус победы не тот. Вот если бы утонул Фианитов, тогда все сошлось бы. «Нет, – рассуждал про себя Юрасов, – здесь должны быть какие-то другие причины. Суржиков пригласил Ивлешину в поход наверняка не просто так, да и в «Атриуме» поговаривают, что между ними что-то было. Фактов нет, но сплетни на пустом месте не рождаются. Не зря Мостовой считает версию «шерше ля фам» перспективной. Он редко ошибается в таких вещах. Мало ли что могло случиться в плавании: ссора, невыполненные обещания, обманутые надежды? Месть брошенной женщины бывает весьма изощренной. Не эта ли дамочка отправила Суржикова на корм рыбам?» – Антон с интересом посмотрел на Ларису: прямая спина, длинная шея и высоко поднятая голова с гладко зачесанными светлыми волосами. Лицо тонкое, аристократическое, оно выражало спокойствие; взгляд бирюзовых глаз печальный – ангел ангелом!

– Скажите, Лариса, какие у вас были отношения с Суржиковым?

– Нормальные, – быстро ответила Ивлешина, слегка изменившись в лице. – Хорошие отношения. Мы общались по работе, иногда вместе обедали.

– Это ведь Алексей пригласил вас в поход?

– Да, он. А что в этом удивительного? На яхте было свободное место, мне предложили поехать, и я согласилась.

– Всем подряд подобные предложения не делают, – усмехнулся оперативник.

– Я – не все подряд. Мы вместе работали.

– Только работали?

– Да, только работали! – Сердито блеснули бирюзовые глаза, и Юрасов понял, что одной работой дело не ограничивалось.

Лариса пообещала себе не обращать на Суржикова внимания. Она очень устала постоянно думать о нем и ждать, когда он что-нибудь сделает, чтобы их отношения начали развиваться и переросли в бурный роман. Но Суржиков не торопился. Он не сокращал дистанцию, но и не отпускал Ларису. Лариса попыталась сама сделать шажок ему навстречу, в результате Алексей отдалился от нее на два гигантских шага.

«Ну и черт с ним!» – разозлилась она и перестала замечать Суржикова вообще. Игнорирование с ее стороны побудило Алекса к действиям. Он стал активнее писать ей, но получал лишь односложные ответы. Чаще появлялся около Ларисы и заводил разговоры на отстраненные темы. Она держалась весьма прохладно: вежливый тон, дежурная улыбка. В душе же Лара боролась с самой собой, чтобы не показать ему своей радости оттого, что ее герой – рядом. Ивлешина не сомневалась: стоит ей только показать свою заинтересованность, как Суржиков тут же вновь отдалится.

Лариса мучилась и терзалась сомнениями – правильно ли она поступает? А вдруг он решит, что неприятен ей, и вовсе прекратит с ней общаться? Но Алексей не прекращал.

Однажды вечером, в пятницу, Лариса задержалась на работе. Все сотрудники разошлись по домам, и Лариса думала, что покидает офис последней. Она ошиблась. У выхода ее догнал Алексей.

– Никак уже пятница, а ты все работаешь и домой не торопишься? – промурлыкал он.

– Не тороплюсь, – пожала плечами Лара.

– Давай подвезу?

– Давай, – согласилась она.

Они пробирались сквозь пробки по вечернему проспекту. Суржиков о чем-то рассказывал, бросая на свою спутницу лукавые взгляды. Лариса улыбалась и рассеяно смотрела на дорогу. Нужно было проехать через центр, но там плотно стояли машины. Алексей свернул во двор и поехал окольными путями. Когда Алексей прятал свои колючки и не язвил, он становился бесконечно притягательным. Лара не замечала времени, ей было хорошо и уютно рядом с этим обаятельным и сильным мужчиной. Уже было почти девять, когда они добрались до Крестовского. Если бы Лариса воспользовалась метро, то была бы дома как минимум на полтора часа раньше, но она ничуть об этом не жалела. Она сегодня специально оставила свою машину во дворе, чтобы не стоять в пробках.

– Спасибо, – поблагодарила она Алекса, отстегивая ремень безопасности.

– Не за что.

Ей очень хотелось пригласить его к себе, но Лара сдержалась. Алекс не напрашивался. Она медленно открыла дверцу.

– До понедельника! – Последний взгляд, улыбка на прощание.

– Может, сходим завтра в кино? – неожиданно предложил Алексей.

– Хорошо, – не сразу ответила она. В душе у Ларисы взорвался фейерверк радости. «Ура!» – чуть не захлопала она в ладоши и как можно равнодушнее спросила: – На что пойдем?

– Тебе нравится Тарантино? Сейчас в прокате его новый фильм.

– Нравится.

Лариса как на крыльях взлетела в парадное, ей хотелось побежать по лестнице вверх, но лифт был на первом этаже. Внутри у нее все пело, ноги сами несли в пляс. Мечты сбываются! Наконец-то у них случится настоящее свидание!

Остаток вечера Лара провела в радостном предвкушении. Она решила обязательно сделать сегодня что-нибудь приятное для себя, любимой. Растопила полплитки черного шоколада и смешала его с кофейной гущей. Потом этой массой, как скрабом, натерла тело. Из-за темно-коричневой гущи она стала похожа на папуаса. После такой процедуры кожа становилась шелковой, с легким золотистым оттенком. Потом Лариса блаженно улеглась в ванну и почувствовала себя богиней. Всегда бы выдавались такие вечера! Сегодня она была неимоверно счастлива.

Суббота обещала быть сказочной. Алексей приехал в пять, как они и договорились, и вручил ей трогательную белую розу. Фильм был хорошим, но даже если бы картина Ларисе не понравилась, это обстоятельство ничуть не испортило бы ей настроения. После кино они зашли в милый ресторанчик на Петроградской, где отведали нечто очень вкусное, таявшее во рту. Бокал вина, роза, музыка и полумрак… Алекс пригласил ее на танец, хоть и танцевал, как медведь. Он угадал ее желание по загадочному взгляду ее блестящих глаз. Протянул руку и повел ее в центр зала. Они медленно двигались под музыку, и Лариса подумала, что ей очень приятны прикосновения этого мужчины, она чувствовала, что хочет приблизиться к нему еще больше.

В этот вечер у Ивлешиной даже мысли не возникло поступить как-то иначе. Когда они подъехали к ее дому, Лариса пригласила своего кавалера к себе.

За 2 недели до похода

Алексей Суржиков из-за недавнего назначения Фианитова не особо много потерял – в материальном плане. Самолюбие его было задето, но к этому он привык. Алекса бесила слепота руководства, его нежелание осознавать, что кумовство до добра не доведет. Он уже неоднократно пытался донести до генерального директора ту мысль, что нынешняя структура предприятия неэффективна и рано или поздно себя изживет. Генеральный с ним соглашался, но весьма осторожно, потому что спорить с Аскаровым не желал. Кроме Фианитова, в «Атриуме» работали и другие родственники, друзья и прочие «свои люди» руководителей. Гендиректор привел в отдел продаж сына, но тот хотя бы был толковым и в силу своей молодости занимал невысокую ступеньку в иерархии предприятия.

«Ничего, – рассуждал Суржиков, – я-то точно никаких родственничков у себя держать не стану! Моя компания будет построена на здравом смысле и профессионализме, а не на родственных связях. Вот и посмотрим, какая структура рентабельнее: избыточная – «Атриума» или классическая – матричная, по которой работает весь цивилизованный мир».

Алексей Суржиков всегда стремился к независимости. Он давно подумывал открыть свое дело, и вот недавно все осуществилось. Пока что он решил никому об этом не распространяться. Сказал лишь Люсе, и то потому, что в дело потребовалось вложить крупную сумму денег. Людмилу затея мужа не обрадовала, она надеялась потратить накопления на новую квартиру, как это изначально и планировалось.

– Мама от нас съехала, зачем нам квартира? – недоумевал Алексей.

– И что же теперь, нам всю жизнь жить в этой халупе? – со слезами на глазах возразила Люся.

Она понимала, что раз муж уже все решил, значит, так и будет, и спорить с ним бесполезно. Ей очень хотелось переехать в новый дом, чтобы там были просторные комнаты, в уютном районе около парка. Она уже мысленно выбирала мебель и цвет обоев, а тут вдруг Алексей со своей идеей фикс в один миг все разрушил! Как бы Людмила ни была против, ей ничего не осталось, как согласиться.

Суржиков организовал дело таким образом, чтобы его личное присутствие в компании сводилось к минимуму. Он прекрасно управлял компанией удаленно, со своего рабочего места в «Атриуме». Пока что его бизнес набрал весьма малые обороты, но прибыль уже кое-какая обозначилась. Он мог бы совсем уйти из «Атриума» и полностью посвятить себя собственному делу, но этого еще не требовалось и делать это ему не хотелось. Несмотря на все несовершенство «Атриума», Суржикову было бы сложно с ним расстаться, поскольку он проработал там много лет и отчасти сроднился с фирмой. С какого-то момента «Атриум» для Алексея перестал быть единственным источником доходов и местом для достижения карьерных высот. Теперь он относился к этой компании как к живому организму, дорогому его сердцу, но отнюдь не необходимому. Все, что происходило в «Атриуме», Суржикова беспокоило. С открытием собственного бизнеса он стал чаще и резче высказывать свою точку зрения руководству, что последнему далеко не всегда нравилось. В результате Алексей попал в немилость к начальству, на радость своему заклятому другу.

Валерий ничего не понимал: на Суржикова, как из рога изобилия, сыпались неприятности, а тому – хоть бы что! Сначала он думал, что тот хорохорится, делает вид, что все хорошо, в то время как ему впору удавиться. «Молодец, отлично держится», – хвалил его про себя Фианитов, предвкушая, как он великодушно протянет руку помощи утопающему. Предложит ему должность какого-нибудь начальника в своем подразделении, где у Алексея будет лишь видимость полномочий и он будет в полном подчинении у него, Фианитова. Суржиков, наконец, признает его превосходство, будет его уважать, завидовать и тихо ненавидеть и при этом – преданно смотреть ему в глаза. Это должно быть очень приятно – выказать милость к поверженному врагу! Валерик затаился в щемящем душу ожидании, но сей сладкий момент почему-то никак не наступал. Алекс оставался бодрым и веселым, он добродушно улыбался и по-прежнему шутил. Окончательно он добил Фианитова своим намерением пойти в поход на яхте. «Какой ему поход?! Ему свои проблемы решать надо, а не путешествовать! – изумлялся Валера. – Хотя, может, он, как все слабаки, пытается убежать от сложных жизненных обстоятельств, вместо того чтобы бороться с ними? Ну-ну! Успехов!» – пожелал ему Фианитов весьма ехидно.

* * *

«Вот угораздило! Дьявол меня дернул позвонить в эту чертову службу психологической помощи! Рената такой пиявкой оказалась – прицепилась намертво, и никак мне не отделаться от нее. Но это и понятно: что ей еще остается делать при такой-то внешности? Навязываться, ловить на слове, брать измором… Последнее у нее отлично получается, даром что она психолог и не дура, раз выбрала эту профессию. Да уж, природа любит баланс: красотой ее бог явно обидел, зато наградил мозгами».

Не признать умственных способностей Ренаты Фианитов не мог. Раздражал его ее напор! Ему казалось, что он физически чувствует, как на него давят. Словно в угол загоняют, и самое неприятное, что противостоять этому натиску он не мог. Нет, он тогда Ренате не стал рассказывать всего, говорил о своих проблемах в более или менее абстрактной форме. Не такой он дурак, чтобы в щекотливые ситуации посвящать кого бы то ни было!

Все же Фианитов был доволен той работой, которую провела с ним психолог Борисова. Обратиться к ней его заставили крайние обстоятельства, и кто знает, чем бы все закончилось, если бы в тот вечер Рената не сняла трубку.

Случаются в жизни периоды, когда человеку очень нужно чье-то участие. Чтобы его выслушали, успокоили, поддержали, чтобы знать, что ты не одинок и кому-то нужен и что твои проблемы, какими бы они огромными ни казались, – это еще не конец света. Это удивительно, как Рената смогла его успокоить! Вместе с душевным равновесием к нему вернулась способность трезво оценивать ситуацию. И она оказалась не такой уж и безнадежной. Державший его в оцепенении страх прошел, и вместо него появилось желание действовать. Пока есть хоть какие-то шансы, их надо использовать, делать хоть что-то, а там, глядишь, он и выкарабкается. Фианитов и знать не знал, что такое спортивная злость. Теперь эта злость о себе заявила. Она заставляла его собраться и действовать, чтобы не сойти с ума и не спиться, а выпутаться из беды, в которую он угодил. Ему никогда раньше не приходилось проявлять характер и бороться с чем бы то ни было – все заранее было преподнесено ему на блюдечке. С каким бы удовольствием он кинулся за помощью к дядюшке, но Валера понимал, что это не тот случай. У Аскарова был один неукоснительный принцип – никакого криминала. И если бы он узнал, что его племянник связался с сомнительными личностями вроде Звиада, пришел бы в ярость.

«Что же, сам разберусь!» – зло подумал Валерий. Выйдя из состояния апатии, он стал более агрессивным. Рената называла это положительной динамикой. Она сама рекомендовала ему разозлиться на ситуацию. Сейчас Фианитов злился вообще на все.

Валерий был зол и на Ренату – вдвойне, даже втройне. Во-первых, за то неловкое положение, в которое она его поставила на их «свидании». Такого унижения он еще не испытывал никогда! Во-вторых, это из-за нее он попал в аварию. Если бы эта мымра не вывела его из себя, он бы внимательнее смотрел на дорогу. Сам, слава богу, уцелел, а вот машину повредил основательно. И в-третьих, Рената заставила его пережить сильное разочарование. Прикинулась эдаким эфирным созданием, вкралась в его доверчивое сердце, а потом жестоко столкнула его с реальностью, представ перед ним во всей своей «красе».

«Настырная какая! Поход на яхте ей подавай! Рылом она для этого не вышла! Да меня засмеют, если я появлюсь с этой кочергой. Суржиков первый заржет. Она еще и издевается, на возраст намекает! По больному месту бьет!» Да, он уже не юноша, но до старости ему еще тоже далеко. Он еще вполне молод и полон сил. Но чем ближе к сорока годам, тем ему становилось тревожнее, появлялись неприятные сомнения на свой счет. А если еще и болячка какая-нибудь прицепится, то все, туши фонарь – он тогда чувствовал себя почти инвалидом. Эта каракатица живо его раскусила, хотя что там раскусывать – он сам же ей все и рассказал. Теперь она этим умело пользуется. Все же она превосходный психолог: подчеркни недостатки другого, и на его фоне ты сам просто засияешь.

Придется взять эту кикимору на борт. А что? Пусть Суржиков хоть подавится от смеха! Еще неизвестно, кто посмеется последним! Сам-то Суржиков явится в обществе какой-нибудь милашки. Как показывает практика, внешность обычно обратно пропорциональна содержанию души и мозгов. Суржиков на дурочек весьма падок. Рядом с ним всегда скачет какая-нибудь хорошенькая пустышка. На яхте, когда идешь уже пятый день и от скуки хочется в воду прыгнуть, интересные собеседники особенно ценятся. Кукла приятна лишь для созерцания, и то в первое время, а потом она начинает раздражать. Рената еще себя проявит – она всех заставит плясать под свою дудку… «Кроме меня, конечно!» – все-таки Фианитов считал себя достаточно умным, чтобы больше не попадаться в эти психологические сети. Вот тогда Суржиков и подавится!

Придя к такому выводу, Валера повеселел. Он так и сделает: возьмет Ренату в поход. И Суржикову нос утрет, и кикимору осчастливит, и свое слово сдержит – со всех сторон молодец! Одна только мысль не давала ему покоя: а если эта мартышка будет претендовать на него? Имея весьма высокое мнение о собственной персоне, Фианитов нисколько не сомневался в своей личностной уникальности и ценности, а для такой уродины, как Рената, он просто клад. Нужно будет с ней договориться, чтобы она поумерила свои чувства и не пыталась их демонстрировать, хотя бы на людях.

* * *

«Боже, какая восхитительная каракатица!» – Суржиков чуть не оступился, когда увидел спутницу своего заклятого товарища. Дама была не просто некрасива, она поражала своим уродством: худая, нескладная, с мелкими чертами бледного, как у Смерти, лица и мизерными глазками. «Вылитая Шапокляк в молодости! Нет! Баба Яга в юности! Помесь ершика для мытья посуды с аскаридой… – Алексей не мог скрыть своего изумления, он смотрел во все глаза на Ренату, и в его голове рождались различные эпитеты и метафоры. – Ну, Фианит, браво! Как же его тюкнуло! Надо будет спросить, какой он травки накурился. Интересно, с какого перепугу он в такую крайность бросился? Оригинал! Всех «сделал», не один я тут такой обалдевший, вон, как у всех глаза округлились, они тоже в ауте. Молодец, Фианитик, пять баллов!»

– Забирайтесь, не стойте на проходе, нам еще двигатель ставить, – нарушил тишину капитан.

Василич оторвался от настройки приборов, чтобы оценить обстановку и отдать дальнейшие распоряжения – ему было важно все держать под контролем. Капитан деловито окинул взглядом вновь прибывших и остался недоволен их одеждой, показавшейся ему слишком нарядной.

– Ишь, вырядились! Еще бы в бальных платьях явились!

Впрочем, этой фразой Василич встречал всех.

Валерий криво улыбнулся, он не сомневался, что «красота» Ренаты не останется незамеченной, но этот фурор превзошел все его ожидания. Ему показалось, вернее, он точно знал, что все смотрят на него и про себя смеются. В этот момент Фианитов готов был прыгнуть с бона и сгинуть навсегда в мутной воде, лишь бы избавиться от этого позора.

Но главный удар Валеру ждал впереди.

– Привет! – раздался за спиной знакомый голос.

– Лариса? Как, ты тоже с нами?

– А ты что, против? – улыбнулась Ивлешина и шагнула вперед по бону. Она принесла из рундука запасные шкоты.

Суржиков, сукин сын! Ларку пригласил! И красивая, и не дура! Это вам не Катька со стрекозиными мозгами! Он бы и сам позвал Ивлешину, но не думал, что она согласится – не всякая готова к экстриму, а если кто и готов, то уж точно не Лара. Что же получается? Суржиков явился сюда в обществе утонченной и неглупой красотки, которая уже была без пяти минут его (Фианитов считал Ивлешину «своей» женщиной), а он приперся с этой крокодилицей. Ну и сволочь же ты, Суржиков!

Алексей вовсе не собирался приглашать Лару в поход, это как-то само собой получилось. Когда они вместе ходили в кино, он ее развлекал разговорами и рассказал о своем увлечении – парусном спорте. Слово за слово, он упомянул о предстоящем походе и обмолвился, что есть возможность взять кого-нибудь в качестве матроса. Он и не думал, что его спутница захочет пойти на яхте! Но Лариса ухватилась за эту, вскользь им оброненную фразу. Не мог же он отказать даме во время свидания. Пообещал в расчете на то, что Лариса передумает. Она не передумала, и, поскольку Суржиков обычно старался выполнять свои обещания, Ларису ему пришлось взять с собой.

«На что она мне там? – думал Алекс. – Сексом с ней нельзя позаниматься, чтобы не пошли кривотолки, которые ни мне, ни ей не нужны. Примется поедать меня влюбленными глазами круглые сутки – вот радость-то!»

Первый день похода подходил к концу. Погода была что надо: солнечная и ветреная, так что «Графчик» прошел чуть больше запланированной дистанции. К вечеру ветер немного утих, и яхта сбавила скорость. Пошел уже одиннадцатый час, а небо оставалось молочно-белым, вода была спокойной и ровной. Экипаж выбрался на палубу, подышать воздухом и полюбоваться белой ночью. На всех навалилась приятная усталость, настроение было умиротворенным, и каждый молчал о своем. Молчание на яхте – обычное явление. Оно нарушается, когда кто-то поднимает интересную тему для обсуждения, или если зарождается спор, или же во время трапезы, когда уже утолен голод и все переходят к напиткам, будь то обычный чай или что-то покрепче. Вспоминаются разные байки, преимущественно о подобных же походах. Их по сто раз рассказывают бывалые яхтсмены, каждый раз домысливая новые подробности. И, конечно же, обет молчания нарушается, когда требуется управлять яхтой. Тогда раздается голос капитана. Он отдает короткие команды, и их надлежит немедленно выполнять. Капитан на яхте – главный человек. Он, и только он, принимает все решения. Таков порядок, а иначе – никак. Иначе судно может до берега не дойти.

Рената сладко потянулась и отложила в сторону книжку. Книга была увлекательной, из тех, которые проглатываются за день, но сегодня она едва осилила одну главу. Читать ей совершенно не хотелось, и вообще ничего не хотелось, даже думать. Только бы смотреть вдаль, где соединяются небо и вода и куда никак не может закатиться бледно-желтый диск солнца.

Ренате здесь очень нравилось. Она быстро освоилась на яхте и со всеми нашла общий язык. Капитан Василий Васильевич, которого все называли Василичем, был человеком добродушным и немногословным. Он любил простые вещи: порядок, любил давать указания и чтобы его слушали, а также уважал хорошую закуску под водку. Дима – милый мальчик двадцати пяти лет. Тихий, прилежный, почти незаметный. Он отличался дружелюбием и отзывчивостью. Алексей. Этого мужчину не заметить просто невозможно. Он был красив, но это была отнюдь не навязчивая красота «мачо» из ночного клуба – мускулистого типа с зализанными гелем длинными волосами. От Алексея веяло уверенностью в себе и надежностью. Рената очень быстро определила, что Суржиков и Фианитов – соперники. Это было видно по их манере общаться друг с другом, по их взглядам и еще по сотне никому не видимых мелочей, которые смогла уловить Рената.

Валера, как ни странно, держался без особого напряжения. Пребывание рядом с ним его «дамы сердца» Фианитова больше не смущало. Появление его некрасивой подружки обсудили, посмеялись над этим фактом – и забыли. Она с экипажем поладила и работы не боялась, и потому ее приняли. С Ренатой больше других сдружилась Лариса. Самой Ренате Лара тоже понравилась. Она была довольно-таки сложной натурой, держалась как серая мышь, но было ясно, что это не ее истинная сущность. Лариса поражала Ренату сочетанием бестолковости и расторопности. Лара не была яхтсменкой и с трудом ориентировалась в такелаже, отчего терялась и очень стеснялась. Но зато она проворно со всем справлялась, когда дело касалось привычных для нее вещей. Например, у нее здорово получалось готовить. Рената пока что не понимала, как эта утонченная особа оказалась в походе. Она не производила впечатления любительницы экстрима, а другой причины, по которой такие женщины идут под парусом, чтобы болтаться две недели черт знает где, Рената не видела. Впрочем, впереди еще уйма времени, чтобы понять и мотивы, и характер Лары.

– Под утро ветер поднимется, вон облака собираются, – сообщил Василич.

– Было бы неплохо, а то мы еле тащимся.

– Нормально идем. А грот все-таки не помешает поставить.

Мужчины продолжали неторопливо обсуждать погоду, когда Рената отправилась спать. За ней последовала Лариса. На яхте имелись две каюты, камбуз, санитарный закуток и миниатюрная кают-компания, где команда принимала пищу, когда шел дождь, а в ясную погоду все трапезничали на палубе. В одной из кают расположились они с Ларой и Дима. Ночи были теплыми, и можно было обойтись без спальных мешков. Рената устроилась на кожаном матрасике, накрылась толстым одеялом и с удовольствием вдохнула соленый запах моря. В узком иллюминаторе виднелось небо. Тихо шелестела вода, лодка осторожно качалась на волнах и убаюкивала Ренату.

Засыпая, она подумала о том, что на нее здесь никто не смотрит как на уродину. На яхте внешность вообще отходит на последнее место. Никакой косметики, сложных причесок, туфель на каблуках и прочей дребедени. Все одеваются удобно и практично. Старые свитеры с вытянутыми рукавами, заношенные до дыр куртки, полинявшие футболки, тренировочные штаны, толстые махровые носки, кеды – самый подходящий наряд для яхтсмена. Старые вещи потом и выбросить не жалко, если они запачкаются или порвутся. В холода натягивают ватники, укутываются в тряпье; от дождя спасаются резиновыми сапогами и «непромоканцами» – прорезиненными бесформенными комбинезонами и куртками.

* * *

– Кто-нибудь! Принесите латы!

– Вот! – Лариса протянула старый «непромоканец» Суржикова.

– Епишкина мать! Зачем ты мне это даешь?! Я латы просил!

– Так разве… – Лариса смекнула – она сглупила, и поспешила скрыться в фор-люке, пока на нее не обрушился капитанский гнев.

– Латы – это плоские дощечки, которые вставляются в парус для придания ему жесткости, – объяснила Рената. Она, как и Лара, не была опытным яхтсменом, но кое-что успела усвоить.

– А-а-а! А я-то подумала, что латы – это, судя по названию, нечто для защиты… Рыцарские доспехи латами называются. Ну, я и схватила прорезиненную куртку, как наиболее близкую по назначению.

– Не беда, я и сама еще плохо во всем этом ориентируюсь. Справочники перед походом пролистала, чтобы хоть немного быть в курсе, – улыбнулась Рената. – Ты под банками посмотри, а я в каюте.

Рената тоже спустилась. По стенам было развешено множество шкафчиков и полочек, в которых хранились яхтенные принадлежности – все на своих местах. Она не представляла, где могут лежать латы. Судя по их размеру, выходило, что где угодно. Рената принялась открывать дверцы одну за другой. Коробочки с гвоздями, веревки, салфетки, кисти, соль… Все нужно, все на борту пригодится. Тот, кто проводит на яхте каждые выходные, найдет латы с закрытыми глазами, а ей приходится действовать наугад, причем быстро, чтобы не заставлять ждать команду.

– Ну, долго еще?! – донесся сверху недовольный голос.

– Валера, объясни барышне, где искать, – раздраженно попросил капитан.

– Ларочка, латы у нас хранятся в каюте, у самого носика, с левой стороны.

– Я сейчас! – ринулась она к Ренате. – Не нашла? На носу, говорят, они лежат.

– Угу. Я слышала. – Рената достала несколько чехлов. – «1–2 стаксель. 3–4 стаксель», – прочитала она. – Это не то. Вот еще. – Она выбрала латы для грота и протянула их Ларисе.

Наверху утихли страсти – для установки паруса теперь все было готово. Рената окинула взглядом беспорядок, который она устроила в этой суматохе, и тут же принялась за уборку. Нужно было все вернуть на свои места, и не абы как, а аккуратно разложить по полочкам. Это оказалось не так-то просто сделать: Рената не запомнила, где что лежало, а уместить вещи произвольно не получалось. Лодка – не квартира, на ней барахло по шкафам не распихаешь! Но Рената не сдавалась. Времени много, и спешить ей некуда. Она стала методично наводить порядок: вываливала непослушные вещи на пол, чтобы уложить их снова. Возможно, кому-то эта работа показалась бы нудной, но только не Ренате: она была увлекающейся натурой и могла найти интерес в любом, даже в самом скучном деле, а ее ангельское терпение этому очень даже способствовало.

– Хозяйничаешь? – В каюту заглянул капитан. Установка грота завершилась, и Василич решил оставить Суржикова с Фианитовым вдвоем, без своего неусыпного руководства. Он порылся в ящике стола и выудил пачку сигарет. – Это правильно. Море любит порядок, – одобрил Василич, отправляясь на палубу.

Рената не заметила, как добралась до нижних стеллажей, где хранился всякий хлам, который не очень-то и нужен, но и выбросить его жалко. Чего там только не было: чьи-то изрядно поношенные кроссовки, свитер, больше похожий на тряпку, слегка поржавевший корпус от фонаря, потертая спортивная сумка с порванной ручкой, набитая газетами, и множество полупустых пакетов. Охваченная азартом, Рената уже не могла остановиться – руки ее жаждали деятельности. Здраво рассудив, что половину этих вещей можно смело отправить на помойку, она принялась за дело. На полу быстро образовалась горка мусора, к которой просились и газеты из сумки. Скомканный первый лист «Аргументов и фактов» вскоре там и оказался. Она достала плотный газетный сверток. Немного поколебалась, стоит ли его разворачивать – все-таки это уже не мусор, получится, что она копается в чужих вещах. «Может, там бутерброды кто-то с прошлого года оставил. Ничего не случится, если я в сверток загляну», – рассудила она и развернула газеты. Под слоем бумаги ее пальцы ощутили нечто твердое, и Рената уже не сомневалась, что у нее в руках – отнюдь не протухшие бутерброды. Появилось некое предчувствие, что-то засвербело в области сердца, отзываясь холодком в кистях… Интуитивно оглянувшись, словно она совершала нечто предосудительное, она торопливо принялась освобождать содержимое от упаковки. Вскоре показался пакет из плотной ткани. Внутри находился свернутый трубочкой холст. Логика, упрямая и безупречная, настойчиво твердила ей: ничего хорошего ее не ждет, знание чужих секретов до добра не доводит! Но и удержаться не было сил: Ренату одолевало любопытство, и было уже поздно – она уже сунула в эти секреты нос.

Яркое небо, освещенное зимним солнцем, искрящийся снег, резвая тройка и раскрасневшийся от мороза мужик на санях. Она держала в руках картину! Странное чувство охватило Ренату: смесь восторга с глубочайшей тревогой. Ей показалось, что зимняя свежесть ворвалась в каюту и обожгла ее холодом; ей почудилось дуновение ветра, заискрились на солнце снежинки, заскрипели сугробы и послышался топот копыт и перезвон бубенцов…

Это полотно она видела раньше, вернее, слышала его описание, настолько подробное, что перепутать картину ни с чем другим не могла. Именно о его пропаже ей рассказывала Арина, наивная сотрудница Русского музея! Моментально в сознании Ренаты пазлами – один к другому – стала складываться картина произошедшего. Некий вероломный аферист, назвавшийся Денисом, проник в доверие к Арине и с ее помощью завладел полотном. И этот «Денис» непосредственно связан с их экипажем, он имеет здесь сообщника, или и того хуже – сам находится среди них, вот уже который день идет с ними под парусом, общается, шутит, сидит вместе со всеми за обеденным столом… Как это неприятно и опасно – в море всякое случается, и тут важно быть уверенным в каждом, знать, что тебя не оставят в беде, протянут руку помощи, подстрахуют. А если рядом лицемер и мерзавец, то ничего хорошего от него не жди: он пройдет по трупам в угоду своим интересам. Рената быстро свернула полотно и убрала его обратно.

«Высокий, статный, на вид примерно тридцать семь лет, необыкновенные, очень выразительные глаза цвета оливы», – припомнила Рената описание «Дениса», данное ему ее подопечной. Арина была очарована этим негодяем и смотрела на него сквозь розовые очки, которые любого, самого захудалого мужичонку превращают в великолепного красавца. Тем не менее Суржиков захудалым не был, напротив, он был весьма видным мужчиной, и его внешность вполне соответствовала словесному описанию поклонника Арины: у Алексея – военная выправка, рост – метр восемьдесят, обаятельная улыбка и умопомрачительные глаза змеиного цвета. Фианитов, правда, тоже не урод – он высокий и статный, и ему тридцать восемь, как и Суржикову, глаза светло-карие, но при удачном освещении их с натяжкой можно назвать и зелеными. Тянул ли их цвет на оттенок оливы – вот вопрос! В представлении Ренаты оливки были зелеными, с легким налетом коричневого, а вот что подразумевала под этим описанием Арина – непонятно. Хотя олива в большей степени – зеленая. Она представила себе салат «Цезарь», который мама щедро посыпала мелкими плодами, нарезанными колечками. Колечки были зелеными, иногда черными, но это уже маслины, которые к цвету глаз афериста не имеют отношения. Все-таки в роли вероломного обольстителя Суржиков ей нравился больше. Он привлекательнее Валерия, наделен некой внутренней энергетикой и необъяснимым магнетизмом. Рената знала, что именно такие, как Суржиков, способны на смелые поступки – дерзкие и отчаянные. Он может вмиг расположить к себе любого, умеет быть милым и обворожительным. Такому ничего не стоит вскружить голову практически каждой особе противоположного пола, а уж доверчивой и наивной Арине – тем более. У Фианитова душа тонкая, он на авантюру с музейным экспонатом просто неспособен.

В одно Рената не хотела верить, что Алексей мог так низко поступить с Ариной. Не то впечатление он производил, совершенно не то! Но логика упрямо твердила ей об обратном. Человек может быть двуликим, и чем он умнее, тем лучше он умеет притворяться. Ко всему прочему, полотно лежало среди вещей Суржикова. Спрятал он его весьма хитроумно. В чужие вещи класть не стал, чтобы хозяин ненароком не обнаружил картину, положил в свои, но в те, которые давно хранились на яхте, чтобы в случае чего можно было сделать невинное лицо и с недоумением возразить: «Впервые это вижу, подложили!» Любой мог бы подсунуть из тех, кто вхож на их яхту. Что сумка принадлежит Суржикову, Рената узнала, увидев, как утром он доставал из ее кармана рабочие перчатки.

Жаль ей было Арину. Неизвестно, чем для нее обернется история с полотном. Судя по ее словам, пропажу пока что не обнаружили. К ее счастью, ревизировали экспонаты запасников нечасто, так как сказывалась нехватка специалистов – энтузиастов работать за низкую зарплату было крайне мало. Но рано или поздно исчезновение полотна заметят, и тогда Арина непременно попадет под подозрение.

Следовало срочно что-то предпринять. Будь они на суше, Рената нашла бы способ, как вернуть картину в музей, но они в открытом море, причем в территориальных водах уже чужого государства в тесной компании из пяти человек, один из которых – преступник. Она решила не пороть горячку, спокойно подумать, все взвесить и принять верное решение, благо время на раздумья пока еще есть – ближайшая стоянка запланирована на утро, а перед этим им еще следовало пройти таможню.

Погода установилась терпимая, сквозь высокие перистые облака иногда протискивалось солнце. Оно не очень-то грело, но на тепло никто и не рассчитывал: яхтсмены привыкли к любой погоде и не роптали по пустякам. Яхта неторопливо шла к берегам Финляндии. Лариса хлопотала по кухне, Рената ей помогала. Плита располагалась рядом с палубой, поэтому дамам во время готовки не требовалось отдаляться от коллектива. Рената чистила картошку, Лара жарила котлеты, изводя экипаж их ароматом, Василич что-то отлаживал, Дима летал на подхвате, Суржиков был за рулевого, Фианитов сидел на шкотах – идиллия! Мужчины вели неспешный разговор ни о чем, Лариса молча слушала, а Рената думала о своей находке и не представляла, что же ей делать дальше.

* * *

Ренату бросало то в жар, то в холод, руки у нее тряслись, как у алкоголика, не нашедшего, чем бы ему опохмелиться. Проходить таможенный контроль с контрабандой на борту – занятие не для ее нервов! Хоть она сама вовсе к этому и не причастна, но разволновалась так, словно была замазана по уши в этом сомнительном деле. И зачем так переживать? Так и привлечь к себе внимание недолго, тогда их будут проверять особенно тщательно, а если что-либо обнаружат, на нее же первую и подумают, раз она так нервничает.

Рената решила бороться с напавшей на нее трясучкой весьма нехитрым способом – выпить что-нибудь успокоительное. Поскольку среди морской братии лучшим и единственным успокоительным считалось спиртное, а валерьянки на борту не держали, то выбора у нее не оставалось, и она направилась в камбуз, где напоролась на Василича. Тот стоял к ней спиной и копался в шкафчике с провиантом. Опасаясь услышать воркотню капитана, Рената попятилась было назад, но не успела скрыться с поля зрения.

– Что ты мечешься, как чертова мать?

– Водички хотела попить, в горле пересохло, – пролепетала она, собираясь уйти.

– Куда уж ты, пей. Полчаса не могут подождать…

Мысль о спиртном мгновенно выветрилась у нее из головы, захотелось выпить обычной воды. Она потянулась к чайнику и улыбнулась: Василич пытался заслонить своим обширным корпусом флягу.

– Вот, чайку хлебнул, – пробурчал он. – Не люблю таможню! Весь рейс может пойти насмарку, если что не так. На моем веку, слава богу, никогда накладок не случалось, всегда чин чинарем все проходило. Но раз на раз не приходится, и всегда у меня при пересечении границы душа не на месте.

– Я и сама переживаю, тревожно что-то…

– Это ты брось! – Голос капитана приобрел суровые нотки. – Нечего панику разводить. Таможенники – они как ищейки, любые нервные вибрации чувствуют и докапываются. Выпей лучше бальзамчику, тебя сразу и отпустит. – Он плеснул в металлическую кружку немного коричневой жидкости из своей фляжки и протянул емкость Ренате.

– Спасибо, – сказала она, поднося кружку ко рту.

Бальзам тут же прокатился по ее телу теплой волной, и Рената вернулась в каюту, вполне умиротворенная, совершенно не думая о контрабанде.

Суржиков был спокоен, Фианитов тоже, Лара суетилась, она зачем-то сделала макияж и надела приличный свитер. Оценив поведение Алекса и Валеры, Рената решила, что к полотну они не имеют отношения. Тогда кто же? Может, Дима? Она посмотрела в его сторону: парень невозмутимо хрустел чипсами. Согласно описанию Арины Димка никак не походил на Дениса, но он вполне мог сойти за его сообщника, взявшегося вывести картину за рубеж. Не подозревать же Василича с Ларкой? Хотя, получается, никого нельзя списывать со счетов. Если она хоть что-то смыслит в психологии, Василич – не контрабандист. Ну, разве что у него вдруг возникла некая сложная ситуация и ему срочно понадобились деньги. Но тогда бы он выдал себя своим поведением, и в этом Рената не сомневалась. Лариса… Сильная женщина, она, пожалуй, могла бы пойти на риск. Такая все скрупулезно взвесит и обдумает и доведет дело до конца. Отдых в спартанских условиях – такое времяпровождение явно не относится к ее любимым занятиям. В этом случае продажа картины – чем не мотив для похода? Все бы так, если бы не одно «но». Рената уже поняла, почему Лариса решила провести отпуск столь экзотическим образом.

Как ни странно, яхта успешно прошла таможню. Василич по этому поводу «приговорил» остатки бальзама, передал вахту Фианитову и пошел на боковую.

Рената окончательно запуталась в собственных умозаключениях. Последняя ее здравая мысль была о том, что думать лучше на ясную голову, а сейчас самое время ложиться спать.

1945 г.

В Верховье приезд каждого фронтовика считался праздником. Все немногочисленные жители деревни радовались им, как родным; те, кто ждал своих близких, расспрашивали их и надеялись, что их любимые родственники тоже скоро вернутся. Деревня еле уцелела, несожженными остались считаные дома, а жителей – и того меньше: кого немцы убили, кто от болезней и голода помер. Верховье понемногу оживало: люди приезжали из эвакуации, кое-кто перебирался из других, еще сильнее разрушенных мест, они обживались, отстраивались, засеивали участки.

Теплым августовским вечером сорок пятого года в деревне появился военный. Парень был молод и худощав, с серьезным скуластым лицом, с медалью «За отвагу» и с орденом на гимнастерке. Го€вор выдавал в нем городского жителя. Родни в Верховье у прибывшего не было ни теперь, ни раньше, к кому он приехал, парень толком объяснить не мог, говорил, что ищет какую-то женщину, имени которой не знает. Сам представился Архипом Калинкиным.

Его радушно принял дед Мирон, он жил один и был рад гостю, а уж фронтовику – тем более.

– Верховье-то наше в войну сильно пострадало, почти все погибли. Может, женщина эта не из нашей деревни? – предположил дед Мирон.

– Все может быть, – развел руками молодой человек. – Верховье ближе всех было, другие деревни совсем далеко, она так часто не смогла бы приходить ко мне…

– И то верно, – заметил дед. – Сам я нездешний, из соседних Пискарей сюда перебрался. У меня в Верховье до войны племянник с семьей жил. Он на фронте погиб, а жену его и деток фашисты убили. Я один остался. Я у них в гостях и не бывал почти, в Верховье никого из старожилов не знаю, иначе подсказал бы тебе.

Приезд в Верховье для Архипа многое значил. Он никогда раньше в этой деревне не бывал, лишь неподалеку от нее, но считал, что заново здесь родился.

Архип очнулся на пятые сутки. Все тело у него ныло, голова раскалывалась, вокруг было темно. Он попытался открыть глаза, но не смог. У него не получилось даже пошевелиться.

«Где я и что со мной? – закрутились в его голове вопросы. – Жив ли я вообще?»

Архип помнил, как он пробирался с товарищами сквозь заросли. Они шли в разведку, надо было осмотреться, выяснить, как далеко немцы. Потом раздались выстрелы, затем – ужасная боль и черная пропасть.

– Ты будешь жить, ты обязательно будешь жить, – заверял его чей-то женский голос. Он был ласковым, как у его матери. Его обладательница находилась рядом с ним, она гладила его по голове и называла Алешей. «Я не Алеша», – хотел сказать Архип, но не смог.

Она с ним разговаривала, рассказывала ему про своего сына, Алешу, и мужа – Митю, погибших на фронте, прикладывала к его губам влажную ткань, лечила его, выхаживала. Женщина говорила и про немцев – что те совсем близко. Она уходила и каждый раз обещала скоро вернуться. Архип ее очень ждал, она была его ниточкой жизни, и он радовался всякий раз, когда слышал ее легкие шаги, затем – шуршание и ее голос.

Однажды ее долго не было, очень долго. Архип ее так и не дождался. Он уже немного окреп и смог открыть глаза. Темнота, разбавленная узкой полоской света, падавшего откуда-то сверху… «Выход», – догадался Архип.

Он понимал, что помощи ему ждать неоткуда и следует собрать все силы, чтобы выжить. «Ты будешь жить, – звучал в памяти ее голос, и Архип ему верил. – Дома мамка тебя ждет, волнуется…» Она давно не получала от него писем и теперь наверняка сходит с ума в далекой Москве. Он ведь у нее единственный сын! Совсем он не думал о матери, сбежал на фронт в шестнадцать лет. Радовался, что сумел обмануть военкомат: накинул себе в метрике два года, и никто ничего не заметил. Потом он написал домой письмо, врал, как его хорошо кормят и что все у него замечательно. На самом деле ему было очень страшно впервые в жизни увидеть, как гибнут люди, и стрелять самому. Совсем рядом с ним поймал пулю в шею молодой парень… Он мечтал о «звезде героя» – и погиб в первом же бою.

Как там Москва и мама? Немцы прорываются на восток, а он здесь разлегся! Надо непременно выжить, чтобы защитить родной город и маму.

Рядом со своей лежанкой Архип на ощупь нашел еду: ломоть хлеба и твердую, как камень, вареную картошку. Давно он ничего не ел, и казалось, есть ему не захочется вовсе. Он с трудом запихнул в себя картофелину, хлеб же оставил про запас.

Он был еще очень слаб, когда решил покинуть свое укрытие и пробираться к своим. Брел по лесу наугад, едва переставляя ноги. В деревню соваться не стал, чтобы не нарваться на немцев.

Калинкину очень повезло. Его сами нашли свои, когда он лежал в забытьи под старой осиной. Архипу повезло вдвойне, поскольку это были люди из его части и ему не пришлось объяснять, кто он такой и почему оказался в лесу.

Долечился в медсанбате – и снова на фронт. Ранение, медаль и страшное известие: при бомбежке погибла мама. Архип был к ней очень привязан, теперь он остался совсем один. Некому писать письма, не за что воевать, разве что за Москву, но ей уже ничего не грозит – город отстояли. Калинкин справился с душевной болью и заставил себя собраться – не время раскисать, когда враг еще не побежден. Он немного не дошел до Берлина, получил очередное ранение под Варшавой и до конца войны провалялся в госпиталях.

Архип вернулся в Москву, утопавшую в цветах месяца мая. На перроне ждала толпа встречающих, но его встречать было некому. От этого ему стало особенно тоскливо, и захотелось, чтобы поезд ехал как можно медленнее, чтобы не ощутить своего одиночества, не почувствовать себя никому не нужным. Но он ошибся – встречали всех, обнимали, как родных, дарили цветы. Музыка, радость, победа! Впереди новая жизнь, без войны, жизнь, в которой будет только хорошее. Архипу на шею бросилась девчушка в пионерском галстуке, потом подошла пожилая женщина и обняла его, как сына. В руках у него оказалась ветка сирени. Его товарищей тоже душили в объятиях, дарили им букеты.

Дом Архипа был полуразрушен, от шестого этажа, на котором жили они с матерью, остались обгоревшие развалины. Архип вдруг ощутил, что не осталось ничего, что связывало его с детством, которое внезапно закончилось четыре года тому назад.

Был на земле еще один человек, которого Архип считал родным. Спасшая его женщина, с голосом, похожим на голос его матери. У нее тоже погибла вся семья: нет больше ни мужа ее, ни сына. Он решил ее найти, чтобы заботиться о ней вместо сына.

Дед Мирон переполошил всю деревню, но нашел человека, знавшего семью Артемьевых.

– Это, наверное, жена Дмитрия была, Варвара, – сообщила ему Зинаида. Во время войны Зинаида жила в Верховье, потом вышла замуж за вдовца из соседнего села и перебралась к нему. – Сын у них был, Алеша. Они вместе с отцом ушли на фронт, и оба не вернулись. Варвары тоже больше в живых нет. Она при немцах в Верховье оставалась, только те ее не тронули – наши пристрелили. Говорят, Варвара немцам помогала, их раненых выхаживала. И еще говорят, что она была шпионкой.

Архип окаменел. «Как это – наши пристрелили?! У нее муж и сын на фронте погибли, она жизнью рисковала, когда меня спасала. Немцы ее не тронули, а наши… Выходит, наши – хуже немцев?» – подумал он.

Ему показали могилу Варвары. Заросший бурьяном холмик на отшибе. Ухаживать за ним было некому – из родни, даже дальней, у Варвары не осталось никого. Односельчане следить за могилой побаивались – все же Варвара погибла как предательница Родины.

Архип не верил, что Варвара перешла на сторону немцев. Может, она и выхаживала немецких солдат, как и его, так что же? Врачи ведь дают клятву Гиппократа, которая обязывает их оказывать медицинскую помощь каждому человеку, даже врагу.

Варвара спала чутко. Эта привычка появилась у нее, когда родился сын Алешка. Она слышала во сне каждый его вздох и тут же просыпалась, если звуки, издаваемые ребенком, вызывали у нее тревогу. Мальчик давно вырос, а сон у Варвары так и остался неглубоким. Теперь, когда в ее избе лежал полуживой немецкий солдат, эта привычка обострилась. Ночью он часто бредил, бормотал что-то невразумительное. Она вставала, подходила к нему и ухаживала, как за родным.

В ту ночь Стефан лежал спокойно. Днем ему стало лучше, и он даже попытался подняться на локтях, но Варвара ему не позволила.

– Брось, оголтелый! – замахала она руками и уложила его обратно на подушку. – Рано тебе еще вставать, того и гляди, помрешь.

Варвара порадовалась, что острый пик болезни прошел и парень выкарабкался.

– Даст бог, поправишься, – сказала она и перекрестилась на икону, висевшую в красном углу.

Она часто молилась за его здравие и за здравие Алеши, лежавшего в церковном подвале. Как ни болело у нее сердце за русского солдата, прийти к нему она не могла, понимала: пока немцы в деревне, это очень опасно, в первую очередь для него. Поэтому ей ничего не оставалось, кроме молитвы. Варвара верила в силу молитвы, знала, что если она идет от души, то ее обязательно услышат. Она помогала Стефану и верила, что Алеше поможет Бог.

Ближе к рассвету, когда небо из агатово-черного стало окрашиваться в цвет маренго, Варвара проснулась от недоброго предчувствия. Подошла к своему подопечному – тот крепко спал. Потрогала его лоб, перекрестила. Затем выглянула в окно, прислушалась, но ничего подозрительного не услышала. Деревня мирно спала, словно сейчас и не военное время вовсе. Беззаботно стрекотали сверчки, шумел ветвями деревьев ветер. Но все же женщине было неспокойно. Она сидела на лавке, служившей ей кроватью, закутавшись в ветхое лоскутное одеяльце, и слушала ночные звуки. Варвару знобило, сердце ее чуяло беду.

Она не ошиблась. Спустя примерно четверть часа раздался топот, рев моторов, короткие гортанные команды немцев, выстрелы, истошные крики. От всего этого у Варвары душа ушла в пятки. Страшно было даже представить себе, что творится в деревне! Захватчики покидали Верховье. Быстро, организованно и жестоко. Потом она узнала, что они расстреляли несколько человек и сожгли половину домов. Когда вошли к ней во двор, Варвара была ни жива ни мертва от страха. Солдаты ввалились в избу, ничего не говоря, быстро переложили Стефана на носилки и ушли с ним прочь.

Борясь с оцепенением, Варвара выбралась на улицу. Ноги подкашивались, не слушались. Страх прошел, и в душе осталась лишь пустота. Женщина чувствовала, как ее покидают силы, но продолжала идти на людские крики.

Деревня пылала, освещая малиновым заревом предрассветное небо. Морковный, ярко-коралловый, пурпурный – зрелище было бы безумно красивым, если бы не было таким страшным. Те избы, которые не подожгли немцы, вот-вот должны были загореться от стоявших рядом, подожженных. Дом Варвары стоял на отшибе, а ветер дул в противоположную сторону. О своем доме Варвара не думала. Надо было тушить пожар и спасать людей. Кого-то она смогла оттащить в сторону, подальше от огня, кому-то перевязала тряпками раны. Кровь, грязь, вопли, суета, дым и жар – Варвара позже с трудом вспоминала эту жуткую ночь. Она пришла в себя на полу в доме бабы Софьи. Под головой – валик из кафтана, в качестве подстилки – ветошь. Рядом в полузабытьи лежала деревенская сваха Наталья, а на лавке притихли ее ребятишки. Дом бабы Софьи, один из немногих уцелевших, стал приютом для погорельцев и одновременно спонтанным госпиталем. Сама баба Софья не пострадала. Она была очень стара, но на удивление активна, что было видно по тому, как она проворно ухаживала за ранеными.

Лейтенант Пирожков был молодым, горячим и амбициозным. Он еле удерживал на должном уровне свой авторитет во вверенном ему подразделении, вечно сомневался в себе, в своих словах и поступках. Больше всего Пирожков хотел получить награду. «Звезду героя», медаль, орден, хотя бы устную благодарность – все равно что, лишь бы его выделили, подчеркнули бы его значимость. И очень боялся лейтенант схлопотать нагоняй. Тогда его авторитет в глазах подчиненных упадет ниже траншеи, а это для Пирожкова было хуже всего.

– Нечего выгораживать вражескую пособницу, – как можно строже произнес Пирожков.

– Какая она пособница, товарищ командир? Простая сельская тетка. Ей немцы приказали ихнего солдата лечить, она и лечила, – попытался заступиться за Варвару старшина.

– А если бы ей автомат в руки дали и велели в своих стрелять, она тоже бы стреляла? Полдеревни сожгли, людей в решето постреляли, а ее не тронули. С чего это? А я скажу, с чего. Артемьева – их связная, шпионка немецкая!

– Не одна она уцелела. Вон и другие бабы живыми остались, и старики.

– Бабы сознательность проявили, про Варвару сообщили, – усмехнулся лейтенант, памятуя о том, как Дормидониха донесла ему на Артемьеву.

Дормидониха была бабой не злой, но глуповатой и завистливой. Ее избу немцы спалили, да еще козу закололи, с огорода всю картошку забрали. Ей бы радоваться, что сама жива осталась, но обидно ей стало оттого, что у соседки дом есть, а у нее нет. Сообщила она прибывшим красноармейцам про немецкого солдата, которого Варвара выхаживала, и еще приврала немного с досады. Зависть глаза застилает, все тогда человеку черным кажется, и язык у него злой становится, язвительный.

– Стефан Клустер. Шпиттелау. Как это понимать? – допрашивал едва очухавшуюся Варвару Пирожков. Он потряс перед ее носом клочком бумаги, на котором она записала имя раненого бойца. – Все тут ясно как божий день. Фашистам продалась, чтобы шкуру свою спасти! Люди видели, что ты из деревни в сторону леса бегала. Как ты с немцами связывалась?! Говори, если жить хочешь!

– Мне нечего сказать. Я немцам не продавалась.

– Молчать! – заорал лейтенант. – Считаю до трех. – Он вытащил из кобуры пистолет и направил его на женщину. – Ну, отвечай, вражье отродье!

Варвара лишь вздохнула. Она, пережившая смерть мужа и сына, повидавшая за войну много горя, смотрела в лицо молодого офицера, грозившего ей смертью, абсолютно равнодушно.

Пирожков почувствовал себя дураком. Убивать эту деревенскую тетку он не хотел. Не с бабами же воевать?! Но он пообещал выстрелить, если она не начнет давать показания. Получается, что придется ему нарушить свое слово? Какой же он тогда командир? Трепло собачье, а не командир!

– В последний раз спрашиваю: будешь отвечать?!

– А ты стреляй, хлопчик. Мне уже ничего не страшно. Я свое прожила.

У Пирожкова затряслись руки, на лбу выступила испарина. Это было уже слишком – так перетрухнуть перед какой-то немецкой шпионкой. Он зажмурился и нажал на курок.

Вечером Калинкин в одиночестве бродил по склону, откуда открывался вид на Дон. Уже стемнело, небо было нежно-серым, с меловыми тонкими облаками, а вода в реке серебрилась при свете убывающей желтой луны. Архип услышал, вернее, почувствовал чье-то приближение. Он обернулся и не сразу увидел Зинаиду – уже немолодую, но крепкую женщину с открытым широким лицом.

– При людях я всего говорить не стала, сам понимаешь, время нынче такое. Тебе скажу, но ты меня не выдавай и сам помалкивай, целее будешь. – Зинаида обернулась по сторонам и продолжила: – Никакая Варвара не шпионка. Я ее сто лет знала, царство ей небесное! Вот, возьми, коли хочешь ради ее памяти сделать доброе дело. – Женщина протянула Калинкину фотокарточку. – Я Варваре обещала ее сохранить, но мне держать ее у себя сложно и боязно. Она принадлежала раненому немцу Стефану Клустеру, тому самому, который у нее в хате лежал.

Архип фотокарточку взял, при этом испытав странное чувство: Стефана, из-за которого погибла Варвара, он ненавидел, но принадлежавшую ему вещь он должен был сберечь.

Архип прочел на обороте: «Vena, 1929». Не зря опасалась держать ее у себя Зинаида! За одну эту надпись ее могли запросто посадить. Латинские буквы – прямая связь с враждебным Западом. Вена – столица буржуазного государства. А раз так, значит, ты – австрийский шпион.

2000 г.

Стефан Клустер, бывший немецкий солдат, держал в руке фотографию своих родителей – помятую, в трещинах, с обгоревшим уголком. Стефан выжил, как ему и обещала Варвара. Потом Клустер вместе с другими пленными немцами восстанавливал разрушенный Минск – и здесь Варвара оказалась права, напророчила, словно в воду глядела. Мать Стефана не дождалась – его родной дом сгорел вместе со всей семьей: погибли и родители, и младшая сестра. Эта фотография, остававшаяся в годы войны в избе русской женщины, оказалась единственной, на которой были запечатлены его родители. Стефан очень боялся забыть их лица. Он думал, что потерял фотографию навсегда, и теперь ему вернул ее русский солдат – такой же старик, как и он сам.

2009 г.

Для Ларисы Ивлешиной путешествие на яхте было первой в ее размеренной жизни авантюрой. Несмотря на свою хрупкость, она легко переносила спартанские условия обитания. В детстве Лара несколько лет занималась балетом, и это послужило ей хорошей закалкой – маленьких балерин держали в ежовых рукавицах, от них много требовали и приучали не отступать перед трудностями. Коллектив был хорошим, особенно ей понравилась Рената, очень интересная и приятная женщина. Она всегда была готова выслушать каждого, но никогда не навязывала никому свое общество. Впрочем, позже о Ренате Лара изменила свое мнение. Дима – милый мальчик, к нему всегда можно было обратиться за помощью, и он никогда не отказывал. Но как мужчина Дима даже не рассматривался – какой-то он был незаметный и тихий, в общем, герой не ее романа. Василий Малыгин – забавный добродушный мужик. Очень колоритный человек! За ним можно было записывать его не всегда приличные, но такие яркие и сказанные всегда к месту выражения. Фианитова же с Суржиковым Лариса знала давно и обоим симпатизировала. Хотя нет, не так. Валерий ей нравился, но лишь временами и не во всем, а в Алексея она была влюблена.

После того сказочного вечера, когда они с Алексеем ходили в кино, Лариса ожидала, что их отношения изменятся: они станут встречаться и их свидания перерастут в роман. Но Суржиков не был бы самим собой, если бы с ним оказалось все так просто. Алексей не спешил дарить ей цветы и приглашать на дальнейшие свидания. Напротив, он слега отстранился от нее, делая вид, что ничего не произошло. Лара недоумевала и сердилась, Суржиков невозмутимо улыбался. Он играл с Ивлешиной, как кот с мышью: не сближался с нею, но и не отталкивал. Лариса, по его замыслу, должна была быть в зоне досягаемости, но не ближе определенной им самим дистанции. Лара была отнюдь не глупа, чтобы не почувствовать – Алексей просто морочит ей голову, но разорвать с ним отношения совсем ей было не под силу – этот человек уже поймал ее в сети своего обаяния. Умом она понимала, что ничего у них не получится, в итоге ее ждут лишь потерянное время и разочарование, но сердце упрямо продолжало любить.

В походе Лариса надеялась укрепить их отношения. Уйма времени, проводимого вместе, способствует сближению. Она все время пыталась по возможности оказаться рядом с Суржиковым, смотрела на него нежным взглядом, но Алексей держался независимо. У него словно отшибло память, и он относился к ней так, как если бы они были просто приятелями, не больше. Более того, Суржиков увлекся Ренатой. Он часто с ней разговаривал, шутил, о чем-то ей рассказывал, чарующе при этом улыбаясь. Ничего романтического между ним не происходило, но ревнивый глаз Ларисы заметил то, чего не было, а больное воображение сотворило из мухи слона. Ивлешина надулась как мышь на крупу, возненавидев и Ренату, и Суржикова.

«И что он только в ней нашел?! – недоумевала Лариса. – Вот уж где ни кожи, ни рожи! Я куда лучше! Объективно я намного красивее. А Ренатка – змея! Липнет к Суржикову, лестью его опутывает, нахваливает. Он уши развесил и млеет от удовольствия. Сидят, голубки, воркуют! А со мной, значит, все кончено? То, что было, не считается?»

Лариса вспомнила жаркие объятия Алексея, его влюбленные глаза, которые были красноречивее всяких признаний; чувственные губы и нежные руки путешествовали по ее телу и дарили ей наслаждение. После того вечера Лариса влюбилась в него окончательно. Она и не догадывалась, какой страстной может быть! Ее тянуло к Алексею, как магнитом. Она была готова броситься в омут с головой, лишь бы быть с ним. Казалось бы, самое время разгореться их безумному роману, но Суржиков отдалился от нее, и это раздражало. Бывали минуты, когда Лариса его ненавидела. Вспышки гнева возникали, когда Алексей флиртовал с другими женщинами. В такие моменты Лара была готова его убить. «Короткая же у тебя память, дорогой. Ну, я тебе устрою сладкую жизнь! И тебе, и твоей подружке!»

* * *

Ренату снова пригласили для беседы в РУВД. На этот раз с ней разговаривал следователь Мостовой. Плотный шатен с блестящими серо-голубыми глазами, он был человеком улыбчивым, эмоциональным, с живой мимикой. «Очень экспрессивен», – машинально отметила Рената.

– Что вы можете рассказать о Суржикове? Что это был за человек, на ваш взгляд?

– Очень непростой. Я бы сказала, противоречивый. Суржиков, если использовать специализированный термин, – коммуникативный центр компании. Он лидер по натуре. Остроумен, ярок – такого человека не заметить невозможно.

– Понятно. Как вы считаете, он способен на непредсказуемые поступки?

– Непредсказуемые для посторонних – да. Для себя – однозначно нет! Это трезвый реалист и упрямый логик. Он любит тщательно готовиться к различным ситуациям, заранее все обдумать. Семь раз отмерь – это про Суржикова. Хотя, если обстоятельства внезапно меняются, он способен оперативно перестроить всю свою стратегию.

– Вы сами к Суржикову как относитесь? – задал Мостовой неожиданный для нее вопрос и внимательно посмотрел на Ренату.

Рената слегка удивилась – в общем-то, она ведь уже озвучила свое отношение к Алексею, разве что отбросила эмоции и упустила некоторые детали.

Алексей Ренате сразу понравился. Он ее очаровал одним взглядом своих удивительных глаз. За взглядом последовала тонкая шутка и непринужденный разговор. Будучи видным мужчиной, Суржиков мог себе позволить выбирать общество приятных его взору дам. Некрасивых женщин не бывает, и поэтому всех, кто не подпадал под его каноны красоты, Алексей в качестве представительниц слабого пола не рассматривал. Это были просто люди: деловые партнеры, сотрудники, соседи, прохожие… Ренате казалось, что Алексей не замечал ее уродства – ее маленьких до неприличия глаз, кривизны ног и убогости всего ее облика. Они сразу нашли общий язык и были на одной волне. Рената в силу своей профессии хорошо чувствовала собеседника и могла разговорить любого, а Алексей, как опытный ловелас, умел общаться. Он был внимателен и учтив и буквально обволакивал ее слух своим мягким голосом. Создавалось впечатление, что самый важный для него человек – это тот, с кем он в настоящее время разговаривает, и ничего не заставит его переключить внимание на кого-то другого. Алексей проявлял удивительную деликатность и умел сделать так, чтобы в его присутствии люди чувствовали себя комфортно. И ему это всегда удавалось: ни у кого никаких комплексов никогда не возникало, напротив, каждый начинал ощущать себя рядом с ним незаурядной личностью. Или хотя бы просто личностью. Даже Рената со своей спорной внешностью чувствовала себя королевой.

Говорил же он такие слова, каких она раньше ни от кого не слышала! Ничего такого, романтического, Алексей ей не нашептывал, но это не помешало Ларисе и в их невинных беседах найти повод для ревности.

Объективности ради Рената не могла не отметить, что Алексей очень любил себя. Он знал себе цену и не позволял никому себя недооценивать. Порою он становился невыносим со своим высоким самомнением. Во многом он бывал прав, но не до такой степени, как он сам себя преподносил. Казалось, Суржиков себя нарочно нахваливал, чтобы его достоинства случайно не остались без внимания. В такие моменты он походил на ребенка и был трогательно беззащитным. Он считал себя уникальным, о чем и сообщил Ренате. Надо сказать, что Суржиков так себя вел далеко не со всеми, а лишь с теми, к кому он проникался доверием. Рената лишь улыбалась. Каждый человек неповторим, но Алексей являл собой нечто особенное. Рената знала очень многих людей, самые разнообразные судьбы и характеры довелось ей наблюдать за время работы, только такого, как Суржиков, она еще не встречала. Очень противоречивый, он мог одновременно вызвать у собеседника совершенно противоположные чувства: ненависть и огромную симпатию к нему.

Он ее заинтересовал как личность – такие многогранные характеры ей наблюдать приходилось нечасто, а потом, неожиданно для себя, она увлеклась Алексеем, правда, ненадолго.

К вечеру «Графчик» добрался до гряды островов, на одном из которых Малыгин планировал организовать стоянку. Капитан хорошо знал эти места, потому что бывал здесь не раз. Яхтсмены выбрали полянку и разбили лагерь. Получилось две палатки: одна женская, пикниковая, – поменьше, другая – большая, армейская, для мужчин. Дамы занялись приготовлением ужина, мужчины разводили костер.

Плов получился изумительным: мягкая баранина со специями, рассыпчатый золотистый рис – на костре Лариса готовила так, словно всю жизнь только этим и занималась. Насытившись, команда перешла к крепким напиткам. В ход пошли водка и вино. Суржиков достал гитару и начал перебирать струны, что-то мурлыча. Разворачивалась обычная пьянка.

Первой сон сморил Ларису. Она отправилась спать, не досидев до полуночи. Василич перебрал свою норму и тоже вскоре закемарил. Рената не стала задерживаться в мужской компании. Она забралась в палатку, где уже сладко посапывала Лара, закуталась в одеяло и тут же уснула.

Ночь выдалась теплой, с пьянящим сладким ароматом лесных цветов. Ветер шелестел листьями, скрипели сверчки, послышался глухой крик ночной птицы и хлопанье крыльев. Рената проснулась, когда уже рассвело, взглянула на часы – всего лишь семь. Вставать еще рано, но спать уже не хотелось. Осторожно, чтобы не потревожить Ларису, она взяла косметичку и выбралась из палатки. Дошла до берега, где стоял «Графчик». Вода была гладкой, как зеркало, и прохладной. Рената умылась, почистила зубы и с наслаждением намазала лицо кремом. Как это, оказывается, прелестно – умываться на берегу! Чтобы вокруг – только лес и тишина, свежий воздух и легкий утренний холодок. Рената прислонилась спиной к дереву и закрыла глаза. Лучшего места для медитации и не придумать. Так она простояла несколько минут, совершенно не замечая течения времени, казалось, оно просто остановилось.

Настроение у нее было отличным, в душе воцарился покой, в голове ощущалось приятное отсутствие мыслей. Хотелось просто жить, ни о чем не думая, и наслаждаться текущим моментом. Рената пошла прогуляться вдоль берега, ей хотелось обследовать территорию.

Она вернулась к месту привала с другой стороны. Издалека заметила, что у кострища уже кто-то есть. По ярким красным вставкам на ветровке она узнала Суржикова. Рядом, спиной к ней, сидел Фианитов. Мужчины разводили костер и о чем-то разговаривали. Рената подумала, что раз ее пока никто не видит, а она слышит их разговор, то получается, что она подслушивает. Но обнаруживать себя она не торопилась, напротив, затаилась, чтобы узнать, о чем они говорят. Напрасно она это сделала! Иной раз, чтобы не расстраиваться, лучше пребывать в счастливом неведении.

Рената не сразу поняла смысл услышанного – настолько нелепо оно прозвучало из уст этого человека. Еще вчера Суржиков ее убеждал, что она – милая, восхитительная женщина, с которой весьма приятно иметь дело. И вдруг…

– Фейс, конечно, не фонтан, и на остальное тоже без слез не взглянешь. Хотя если грамотно упаковать, то, может, оно будет и ничего. Только это не мой формат – меня интересует то, что под одеждой. И личико такое ни один визажист не исправит, здесь нужно кардинальное решение. Глазки бы ей расширить хотя бы, а то они совсем как щелочки.

– Бог основательно поглумился над девочкой, – согласился Валера. – Но зато подарил ей мозги. Мне лично лучше с красивой дурой, чем с крокодилицей. Вот Катька – дура дурой, а с ней легко и хорошо.

– Не отягощена интеллектом.

– Не загружена комплексами. Не будь Рената отличным психологом, с ней было бы невыносимо общаться, профессионализм ее это отчасти сглаживает, хоть и не все.

– Не скажи! Она воспринимает себя такой, какая она есть, и не мучается по этому поводу. Ей не нужно доказывать кому-то свою значимость, подчеркивать всевозможными способами, что она умная, и ждать, чтобы это оценили. У многих грымз прослеживается такая тенденция: либо они замыкаются в себе и становятся жуткими феминистками, тихо ненавидящими весь мужской пол и хорошеньких дурочек, которые, кстати, далеко не всегда являются дурочками, либо пытаются наверстать свое в профессиональной сфере. Да, она некрасива, но лучше всех красоток со средними мозгами, потому что у нее куча дипломов и сертификатов, и не каких-нибудь липовых, а престижных образовательных заведений. А вообще, она – бедняжка, жалко мне Ренату.

У Ренаты подкосились ноги, и, чтобы не упасть, она ухватилась за толстый ствол сосны.

Кто бы знал, какие у нее комплексы! Жуткие, огромные, безумные, граничащие с паранойей! Она просто не показывает их никому, но это не умаляет остроты ее терзаний и сомнений по поводу собственной несостоятельности, она слишком хорошо разбирается в психологии, и от этого самой же еще хуже. Ненавидит мужиков, которые смотрят на нее как на недоразумение! Она-то таких жалеет за их внутреннее убожество, а они жалеют ее – и тоже за убожество, только за внешнее. Как Суржиков только что. Рената за эту «бедняжку» убила бы его, лучше бы он назвал ее последней уродиной.

Почему она такая? Зачем природа так жестоко с ней обошлась? Можно быть некрасивой, но не настолько же! Не родись красивой, с лица воду не пить… И кто только придумал эти дурацкие поговорки?! Они созданы для того, чтобы такие страшилища, как она, успокаивали себя ими. Ну, знаете ли, это уже слишком! Чтобы такие поговорки принимать за чистую монету, нужно быть законченной идиоткой. Все эти сказочки про дурнушек, которые однажды превращаются в писаных красавиц, не выдерживают никакой критики. Один Андерсен со своим «Гадким утенком» чего стоит! Рената вдруг задумалась: что-то она совсем разошлась. Пожалуй, мировая литература тут ни при чем. Но все равно, нужно быть реалисткой – с такой внешностью, как у нее, счастливой быть невозможно. По крайней мере, она точно не будет.

– Господи, дай мне хоть капельку привлекательности! Хоть на недельку, хоть на день преобразиться бы! Стать, как все. Чтобы на меня не озирались, не разглядывали с любопытством, не шептались, обсуждая, какая же я редкостная уродина! Хочется-то быть человеком, а не ходячим экспонатом Кунсткамеры.

Восхитительное настроение, с которым она проснулась, вмиг исчезло. Волшебная сказка закончилась, сменившись жесткой реальностью. Суржикова она возненавидела за его цинизм и беспощадную правду. Фианитова – тоже, но ненавидеть его у нее имелись причины и до этого эпизода.

К десяти часам проснулись все члены команды. Позавтракав вкуснейшей геркулесовой кашей, которую приготовила Лариса, яхтсмены сидели за импровизированным столом из листа пластмассы – кто на пне, кто на стволе поваленного ветром дерева и наслаждались отдыхом на природе. Алексей приготовил себе растворимый кофе: на две ложки кофе один кусочек сахара и кипяток почти до края. Он приготовил еще одну чашку кофе, в которую положил два кусочка рафинада.

– Прошу вас, мисс, – галантно предложил он напиток Ренате. – Два кусочка сахара, как вы любите.

– Благодарю, не стоит, – сказала она, глядя в сторону.

Алексей поставил перед дамой кофе и присел рядом:

– Как спалось?

– Замечательно, – отрезала Рената.

С ним явно не хотели разговаривать. «Что же, бывает», – рассудил Суржиков и не стал навязываться. Ему хотелось пофилософствовать, а лучше всех умела слушать Рената. Алексей поискал глазами подходящего собеседника, но ни Дима, ни Малыгин на эту роль не годились. Дима был простоват и неинтересен, а капитан сам любил рассуждать, а не слушать кого-то.

Лариса в соблазнительном черном купальнике, как наяда, вышла из воды. Она обаятельно улыбалась и сияла, как солнце. Подул ветер, и по ее телу побежали мурашки.

– Вода, как парное молоко, – сказала она ангельским голосом.

Алексей хотел подать ей полотенце, но его опередил Фианитов.

– Простудишься, – забеспокоился он.

Валера усадил даму на свое место, около костра, и налил ей чаю.

– Тебе бутерброд с сыром или с ветчиной? – продолжал хлопотать он.

Лариса благодарно принимала его заботу, украдкой поглядывая на Суржикова.

– Холодно, – передернула она плечиками.

Фианитов намек понял правильно. Он снял толстовку и отдал ее Ларисе. Лара подвинулась, чтобы Валерий смог уместиться с ней рядом на бревнышке. Так они и сидели, впритирку друг к дружке, болтая о чем-то тайном. Фианитов шутил, Лариса тихо смеялась.

Спокойно наблюдать эту идиллию Алексей не мог. Он брякнул на стол кружку с недопитым кофе и поспешил удалиться, зыркнув на сладкую парочку сердитым взглядом.

* * *

Шторм Рената запомнила плохо. Все произошло внезапно, несмотря на то что погода испортилась уже довольно-таки давно. Дул сильный ветер. Сначала ему порадовались – яхта набрала хорошую скорость. Потом пошел дождь, и управлять яхтой становилось все сложнее. Капитан велел всем надеть спасательные жилеты. Рената надела, а дальше – суета, крики: принеси, подай, да не то, мать твою… Когда яхту тряхнуло, Рената не удержалась на ногах и упала, ударившись головой о ступеньку. Кое-как поднялась и дальше двигалась, словно в полузабытьи.

– Все, кирдык, – голос Фианитова.

– Тонем! – испуганный вопль Ларисы.

– Без паники! Судно на плаву, дотянем, – спокойно произнес капитан.

Голова Ренаты болела все сильнее, и от этой боли все окружающее воспринималось ею, как во сне. Она полулежала в каюте на свалившихся с полок вещах. Яхту сильно качало, и Рената чувствовала, что ее вот-вот вырвет.

– Берите только самое необходимое! Документы не забудьте! – кричал Малыгин.

– Идем скорее! – сказала Лариса. Она тронула ее за плечи и заглянула в лицо. – Что с тобой? Тебе помочь?

– Нет, я сама. – Рената выковыряла из груды вещей свой рюкзачок, в котором она хранила деньги, паспорт и еще какие-то женские мелочи, вроде крема и помады.

Прибыл катер береговой охраны. Люди в форме помогали яхтсменам перебраться на борт. Василич, как и следовало ожидать, принимал активное участие в эвакуации экипажа.

Выглянув на палубу, Рената поразилась тому, что стало с «Графчиком». От мачты остался какой-то огрызок, словно от сломанного карандаша. Разбит борт и сильно погнуты леера. Судно накренилось на один борт, и он оказался совсем близок к воде. Волна щедро окатила Ренату с головой, немного приведя ее в чувство.

«Картина! – вдруг озарило ее. – Нельзя оставлять ее здесь!»

Рената метнулась обратно, к каюте.

– Куда?! – заорал Василич, но остановить ее не сумел – Рената уже скрылась в каюте. Она откопала сумку с полотном и сунула его в свой рюкзак.

Их доставили на берег и сразу же отвезли в клинику. В медицинской помощи нуждались только двое: Рената и Дима. У Ренаты обнаружился сильный ушиб головы, а Дима сломал кисть левой руки. Лариса не пострадала, но она почему-то очень нервничала. Лицо зеленое, руки трясутся, голос срывается.

– Что с Алексеем? – спросила она чуть не плача.

На этот вопрос никто не мог дать ответа. Суржиков как в воду канул.

– Будем искать, – заверил Малыгин.

Рената не хотела думать, что Суржиков утонул. Лариса – тоже. Но у Лары на то были свои, особые причины. Она не находила себе места и, если бы ей кто-то это позволил, помчалась бы его искать – в море, среди ночи.

«Надо же, как переживает», – посочувствовала ей Рената. Ей было жаль Ларису, причем вдвойне. За то, что она так страдает из-за пропажи Суржикова, и за то, что он этих страданий не стоит. Тот, услышанный ею утренний разговор расставил все по своим местам, и мнение об этом человеке у нее сложилось окончательно. И оно, это мнение, было в большей степени отрицательным, нежели положительным. Принцип: о покойном либо хорошо, либо ничего, здесь не работал – Рената считала, что Алексей жив! Откуда у нее взялась эта уверенность, она объяснить не смогла бы, просто чувствовала.

Уже на следующий день им представилась возможность отправиться домой. Предложение поступило от владельца яхты «Аполлинарий» Николая Мартынова. Он с командой возвращался в Петербург и, узнав о крушении «Графчика», великодушно предложил пострадавшим свою помощь.

Рената не заставила себя уговаривать – приключения ее утомили, и ей хотелось поскорее оказаться в своей квартире, под пледом, в любимом кресле. Она чувствовала себя вполне сносно, но голова еще побаливала. Шведский врач заверил ее, что все будет о’кей, и снабдил ее таблетками. Лариса тоже устала, но уезжать не хотела. Впрочем, ее мнения никто не спрашивал. Пришел Малыгин и объявил, что она с Ренатой – и Дима тоже – отбывают на яхте Мартынова.

– Все, поход окончен. Собирайтесь, девочки! И ты, Дима, тоже. Поможешь барышням. А мы с Валерой пока что останемся здесь.

«Аполлинарий» отличался от «Графчика», как «Бентли» отличается от трамвая. Роскошный двухпалубный красавец, просторный и комфортабельный. Он мягко шел по Финскому заливу, убаюкивая мерным ритмичным ходом своих пассажиров. Рената отлеживалась в шикарной каюте и думала о том, что нужно что-то делать с полотном. И как ее с ним до сих пор не арестовали? Она собиралась сдать его на таможне, но сразу это сделать не получилось. Как поступить теперь, чтобы ее не сочли за контрабандистку, она не представляла.

Лариса сидела на верхней палубе и с похоронным лицом смотрела вдаль. Дима принес два коктейля и устроился рядом.

– Быстро идем, скоро в Питере будем, – сообщил он для завязки беседы.

– Да, наверное, – равнодушно ответила Лара.

– Жаль Алекса. Хороший был мужик.

– Был?! – вскинула брови Лариса. – Он и сейчас есть. Суржиков жив!

– Но он ведь, это… За борт упал. А там до берега было далеко.

– Ты видел, как он падал?

– Я – нет, но Валера видел.

– Алексей жив! Я знаю, – упрямо повторила Лариса.

– Конечно, жив, – поддержала ее Рената. Она решила пройтись по палубе и заметила членов своей команды. – Суржиков – отличный пловец, к тому же наверняка его подобрала какая-нибудь лодка. Нам же пришли на помощь, и ему тоже помогли.

Рассуждения Ренаты немного успокоили Ларису.

– Когда таможня, ты не в курсе? – попыталась она сменить щекотливую тему беседы.

– Давно уже позади.

– Как это?! Нас что, не проверяли? А паспортный контроль?

– Ночью проверяли. Ты от своих обезболивающих таблеток спала, как сурок. Твой паспорт я им отдала. Извини, пришлось залезть к тебе в рюкзак.

У Ренаты все внутри похолодело. В рюкзаке лежало завернутое в холстину полотно! Что, если его обнаружили?!

– А, багаж не досматривали?

– Мельком. Спросили, что везем. Я ответила, что личные вещи, они и ушли. Да у нас и смотреть-то нечего – ни сумок, ни чемоданов.

– А, ну да. Я пойду таблетку приму, – рассеянно сказала Рената и поспешила в свою каюту.

Закрыв за собой дверь, она полезла в рюкзак, проверить, на месте ли картина. Картина оказалась на месте. Рената не поленилась распаковать сверток, чтобы убедиться в этом.

То, что ее не поймали с поличным этой ночью, еще не значило, что можно вздохнуть спокойно. Впереди родные берега, при выходе туда им предстоит встреча с российской таможней. Наши – не шведы, они проведут досмотр более основательно. Иди, доказывай, что она действовала не корысти ради, а спасала народное достояние! Не докажешь ведь. Еще и обвинят ее в краже картины из музея. Вот тебе и благие намерения! Вот тебе и дорожка в ад!

Смириться с такой безрадостной участью Рената не желала. Ее ушибленная голова буквально разрывалась от боли, мысли кипели в поисках спасительного выхода. «А что, если бросить картину за борт? – пришла вдруг простая до гениальности мысль. – Нет картины – нет и проблемы!» Рената прикинула, как бы незаметно выбросить полотно. К ее глубокому сожалению, иллюминатор в ее каюте не открывался. Выходило, что от картины можно избавиться, только находясь на палубе.

Она извлекла сверток из рюкзака, переложила его в пластиковый пакет и отправилась на палубу. Как назло, наверху было полно народу. Рената поискала глазами наименее просматриваемый закуток. Оглянувшись, не видит ли ее кто-нибудь, она перекинула пакет через леер. Внизу белой пеной бурлила вода. Стоит разжать пальцы – и картина окажется там. Но что-то ее остановило. Отпускать пакет было жалко. Рената вспомнила истерику Арины. Она твердила, как в бреду: «Картину бережет ангел! Он отводит от нее все беды и накликает их на тех, кто прикасается к картине с недобрыми намерениями».

Ренату вдруг залихорадило. Отступившая было головная боль появилась вновь. Палуба заходила ходуном, и Рената едва устояла на ногах. Она оглянулась по сторонам: люди по-прежнему безмятежно отдыхали, вода была спокойной, яхта шла ровно. Из-за чего ее вдруг так зашатало – непонятно! В мистику Рената не верила, но все равно, ей стало не по себе. А вдруг и правда с картиной что-то не так? Кто там ее бережет: ангел или дьявол? Что бы это ни было, а только не следует бросать картину в воду. Поступить таким образом – значит совершить большую ошибку, за которую ее потом всю жизнь будет грызть совесть.

«Может, спрятать ее на яхте?» – осенило Ренату. Какой бы заманчивой идея ни выглядела, от нее ей тоже пришлось отказаться – если таможенники найдут контрабанду на судне, неприятности возникнут у ее владельца, а господин Мартынов – человек серьезный, с ним лучше не связываться – себе дороже.

– Что ты тут делаешь? – поинтересовался Дима. Он возник неожиданно и в очень неподходящий момент.

Рената испугалась и не нашлась, что ответить.

– Я? Э-э… А ты не знаешь, в каком районе мы причалим? – перевела она тему.

– В яхт-клубе причалим, где же еще? «Аполлинарий» ведь тоже из нашего клуба. У него стоянка за центральным зданием, напротив ресторана. Вот туда мы и придем.

– А таможня?

– Далась она тебе! Мы ее уже прошли, и больше нам эта радость не грозит.

– Точно?! – не поверила Рената.

– Точнее некуда. Я не в первый раз в походе.

Словно бы прямо из воды появились новостройки Васильевского острова. На противоположном берегу шумела дискотека. По гладкой, переливавшейся в лучах вечернего солнца воде величественно шел «Аполлинарий». Он покружил перед своим боном, чтобы вписаться в узкий промежуток между такими же шикарными парусниками, как и он сам, и аккуратно пришвартовался кормой.

Несмотря на позднее время, было еще довольно светло. Рената подумала, что скоро закроют метро и придется добираться домой на такси. Мысли о картине вытеснило на второй план, они уступили место заботам о предстоявшем ей пути домой. Но ее планы были нарушены, пришлось задержаться. Традиция требовала отметить удачное возвращение из плавания.

– За окончание похода! – поднял стопку капитан «Аполлинария». Далее последовали тосты за твердую землю под ногами и за тех, кто в море.

За широким столом в кают-компании время понеслось незаметно. Улыбчивые лица пьяных мужчин, веселые женщины, песни, байки – все закружилось шумным хороводом, и Рената напрочь забыла о своих переживаниях и об экспонате из музея, лежавшем в ее рюкзаке.

* * *

– Я великолепна! Я – самая лучшая! Я – самая красивая! Я – само совершенство! Повторяй за мной, что ты молчишь?

– Я самая лучшая, самая красивая, самая… – Арина неуверенно посмотрела на себя в зеркало. – Но ведь это не так!

– С чего ты взяла, что это не так?

– Я же вижу.

– Что ты видишь? – спокойно спросила Рената, теряя терпение.

– Лицо, ноги, волосы, веснушки…

– Конкретнее. Чем тебя не устраивает твое прекрасное лицо?

– Оно такое… – Арина замялась, подбирая слова, – невыразительное!

– Невыразительное – так придай ему выразительности! Посмотри на себя. Да не так! Взгляд должен быть сияющим. Если смотреть на мир с унынием, ничего хорошего не увидишь. Лицо по-настоящему становится красивым, лишь когда оно светится от радости. Тебе есть чему радоваться. Хотя бы своей молодости и здоровью, а это очень немало. Ну-ка, улыбнись!

Арина попыталась изобразить улыбку, но у нее это получилось неубедительно.

– Нет, так не пойдет. Ты должна полюбить жизнь и себя в этой жизни.

– Себя?

– Именно. Пока ты сама себя не полюбишь, тебя не полюбит никто. Повторяй: «Я люблю себя, я достойна любви, я достойна всего самого лучшего!»

Рената поражалась, насколько сильно у Арины занижена самооценка. Кто ей вдолбил в голову такое непозволительное отношение к себе? Успех не для нее, материальное благополучие тоже, о счастье и мечтать не стоит! И вообще, в этой жизни ничего хорошего ей не светит, для этого она не в той семье уродилась – не в богатой и преуспевающей, а в средненькой, а значит, и в жизни может рассчитывать только на все самое средненькое. Перед Ренатой стояла молодая симпатичная особа – и верила, что она никому неинтересна. Поэтому, чтобы не остаться старой девой, ей следует ухватиться за любого мужчину, посмотревшего в ее сторону.

После похода на яхте Рената нашла Арину, чтобы с ее помощью вернуть полотно в музей. К счастью, там еще не хватились пропажи, и все обошлось благополучно. На этом их общение и закончилось бы, но состояние Арины ее встревожило не на шутку.

Бурной радости от разрешения проблемы с картиной не хватило, чтобы скрыть другую великую печаль Арины. Она продолжала страдать по Денису и надеяться на его возвращение. Это было уже слишком! Мошенник, чуть не сломавший ей жизнь, до сих пор воспринимался Ариной как единственный и неповторимый мужчина, лучше которого и быть никто не может! Девушка по-прежнему любовалась его снимком в своем мобильном телефоне, и это не ускользнуло от Ренаты.

– Это и есть Денис? – поинтересовалась она, глядя на экран.

С экрана на нее смотрела хорошо знакомая физиономия. Рената не очень-то и удивилась. Она уже с некоторых пор не сомневалась, что это сделал именно он.

* * *

Есения оказалась права: для Арины картина стала настоящим кошмаром. Днем она постоянно думала о ней, а ночью полотно ей снилось. Все мысли девушки были о картине и Денисе. Она никак не могла вырваться из замкнутого круга: появится Денис и принесет «Зимнее утро»; без Дениса не вернуть картину; не будет картины – не будет покоя. Вообще ничего не будет: ни покоя, ни любви, ни счастья. Арина была в отчаянии и не знала, что делать. Она молилась на свой телефон и поминутно смотрела на него в ожидании звонка. У нее уже начались галлюцинации: Арине казалось, что звонит телефон, она бросалась принять звонок, но телефон упрямо молчал.

– Ало! Денис?! – закричала она в трубку. На этот раз ей ответили. У Арины упало сердце – голос, которого она так долго ждала, принадлежал не Денису.

– Арина, нам надо встретиться, – сказала Рената, – приходи ко мне в центр.

– Хорошо, – меланхолично ответила она.

Предложение психолога девушка восприняла без энтузиазма. Арина не стала спрашивать, зачем она понадобилась Ренате – ей сейчас было все равно.

Арина не поверила своим ушам, когда Рената сообщила: она нашла «Зимнее утро». Но как?! Это же невозможно! Тем не менее полотно лежало перед ней. То самое – с искрящимся пушистым снегом, ярким солнцем, деревянными избами, лихими конями в бубенцах и румяным мужиком на санях.

– Так не бывает, – прошептала девушка.

– Не бывает, – согласилась Рената, – но тебе повезло. Судьба иногда преподносит подарки, и случается самое невероятное.

– Что же мне делать?

– Верни полотно в музей и больше не совершай таких глупостей.

– Да, конечно… Я все поняла. Спасибо тебе, Рената!

Арина как завороженная смотрела на лежавший перед ней холст. В ее душе словно окошко промылось, и сквозь него наконец-то проник свет. Ей показалось, что ангел ее простил.

1945 г.

Уехать из Верховья, не посетив того места, которое послужило ему пристанищем в годы войны, Архип не мог. Он отправился к проклятым холмам. Отыскал заросший бурьяном лаз в подвал разрушенной церкви. Подвал оказался очень тесным и холодным. Как он тогда в нем не замерз, непонятно! Тряпки, которыми укрывала его Варвара, хорошо согреть не могли… Стоять там в полный рост было невозможно из-за низкого потолка. Он присел на деревянную лавку, на которой тогда лежал в забытьи. Здесь могла бы оборваться его жизнь, но он выжил. Ни матери, ни дома у него больше нет, и справедливости на свете тоже нет. На душе – тоска и глухая боль.

Свет карманного фонаря выхватил из темноты небольшой сверток, приткнутый в углу среди какого-то барахла. С виду – тряпка как тряпка, только по ее твердости понятно, что в нее что-то завернуто. Архип, сам не зная зачем, взял сверток в руки и развернул. Он увидел картину: солнечный деревенский пейзаж. Архип вспомнил свой сон об этой картине. Он ему приснился тогда здесь, в этом подвале. Оказывается, это был не сон! Варвара с ним часто разговаривала, словно знала, что он все слышит. Калинкин воспринимал ее голос сквозь сон. Что-то он помнил четко, а что-то провалилось в его памяти, как в бездне. Архип разбирался в искусстве и по характерной манере письма догадался, что это работа Кустодиева. Да, именно о ней говорила Варвара! Картина была подарена ее мужу. Он погиб, наследников нет. Архип задумался: вправе ли он взять полотно себе? Получалось, что нет, но оставить ее в подвале – это тоже неправильно. «Передам ее в Третьяковку», – решил он.

Калинкину выделили комнату в коммунальной квартире. Ему повезло: квартира была небольшой, поэтому и жильцов она вмещала мало – всего четыре семьи и сам Калинкин. С местоположением дела обстояли хуже – неуютная Хитровка вместо милого его сердцу Цветного бульвара, где он жил раньше. Он был не единственным из своего класса, кто ушел на фронт, но выжить удалось не всем. Те, кто вернулся с фронта и из эвакуации, быстро повзрослевшие и хлебнувшие горя, устраивались на работу кто куда. Все – без специальностей, доучивались в вечерних школах. Мальчики шли в ученики токарей и слесарей, девочки обучались на швей, малярш, наладчиц станков. Архип в юности учился в художественной школе, и преподаватели нередко отмечали его талант. Ему нравилось рисовать, но становиться художником он не собирался. Он мечтал быть футболистом или летчиком-испытателем. Футбол остался увлечением, а о летном училище из-за перенесенных ранений ему пришлось забыть. Никакая другая специальность его не прельщала, и Архипу стало все равно, кем быть. Он уже собрался было податься в токари, как вдруг получил интересное предложение. Его разыскал Павел Иванович, учитель графики из его художественной школы. Калинкин даже отпрянул, увидев педагога – так сильно тот изменился. Павел Иванович был еще не старым – всего сорока лет, но голова у него уже была седая, как у старика. На лице застыло скорбное выражение, отсутствовала правая рука. Чем-то родным повеяло на Калинкина от этого человека, он был ниточкой из той, прошлой жизни, в которой еще никто из них не знал горя.

Архипу захотелось обнять своего бывшего учителя, он прильнул к нему и обхватил его широкие плечи.

Павел Иванович в первый же день войны ушел на фронт, потерял руку под Смоленском и вернулся с орденами, в звании капитана. Его жена и дочь умерли в эвакуации от пневмонии, и он, как и Архип, остался один. Павел Иванович сейчас работал заведующим отделом в пролетарском журнале.

– Руки еще помнят, как держать карандаш? – подмигнул Архипу бывший учитель. – Пойдешь к нам в редакцию иллюстратором?

Архип засомневался. Как-то неожиданно… Да и получится ли у него? Может, и рисовать-то он разучился, сто лет уже не пробовал.

– Ты сильный художник, – подбадривал его Павел Иванович. – Рука у тебя хорошо поставлена, она сама все вспомнит. Немного над техникой поработать – и вперед!

1948 г.

– Нет, так не пойдет. Не пойдет, говорю! Это не крестьянки, а нимфы какие-то! Лица советских женщин должны быть одухотворенными, глаза – ясными, смотрящими в светлое будущее. А у вас что тут изображено? Волоокие барышни, разнежившиеся на солнышке среди поспевшей пшеницы – и это вместо борьбы за урожай.

– Так они же устали, прилегли отдохнуть. На солнышке разморились, – попытался защитить свое творение Архип.

– Нашим женщинам некогда уставать, у них урожай еще не собран. Они и в горящую избу, и коня на скаку… В общем, идите, работайте, а это – не пойдет.

Архип Калинкин не слишком-то надеялся, что редактор «утвердит» его нимф, но все равно ему стало обидно. Пусть это неполноценная картина, всего лишь иллюстрация к статье, но он старался, душу в нее вкладывал – и получил в эту душу плевок. Архип все понимал: надо рисовать то, что просят, а не заниматься самовыражением. Суровые лица рабочих, сжимающих в стальных руках инструменты, их боевые подруги – без капли намека на женственность. Никаких фривольностей и легкомыслия! Но это так неестественно и претит его романтичной натуре. Редактор – тоже человек, и ему не чуждо прекрасное, те же нимфы, например. Или танцующие девушки, которых он в прошлый раз притащил вместо «комсомолок» на собрание. Они были чудо как хороши – в своих пышных юбках, с распущенными по плечам волосами. Щечки круглые, румяные, глазки блестящие, шейки белые, ручки, ножки фарфоровые, как у куколок. Они и рядом не стояли с механическими строительницами коммунизма, чьи образы следовало прославлять. Зяблову-мужику девицы понравились, он ими невольно залюбовался, пряча довольную улыбку. Зяблов – редактор пролетарского журнала – скроил строгую мину и прорычал: «Убрать немедленно!»

Да и пожалуйста! Намалюет он им их доярок, обсуждающих решение съезда компартии, и трактористов с трудами Ленина тоже изобразит. В конце концов, жить на что-то надо, и так непонятно, почему до сих пор его с работы не выгнали. Здесь Архип кривил душой: почему его держат в журнале – очень даже понятно! Несмотря на свою политическую неграмотность, он отличный художник – такие плакаты к праздничным датам рисует – залюбуешься, надо лишь его поправлять, чтобы идеология не хромала.

Пройдя по длинному коридору редакции, Калинкин не смог удержаться, чтобы не заглянуть в комнату к машинисткам. Там, как обычно, трудились девушки. Не глядя на клавиши, они набирали тексты и о чем-то щебетали. Увидев Архипа, машинистки замолчали и сделали вид, что они целиком погружены в работу.

– Здравствуйте! – неуверенно произнес Калинкин и направился к миловидной шатенке, сидевшей у окна. – Здравствуйте, Лена! – сказал он еще более неуверенно и смутился.

Девушка вздохнула и одарила визитера кокетливым взглядом. Она была привлекательной и многим нравилась, поэтому внимание иллюстратора принимала как должное. У Лены были красивые зеленые глаза, стройная фигурка и тихий завораживающий голос. Ей пошел двадцать четвертый год, давно настала пора выйти замуж.

– Какая ты счастливая, Ленка! Как он тебя любит! – щебетали девчонки.

Архип совсем обезумел и открыто говорил о своих чувствах при всех. С одной стороны, Леночке это льстило – быть предметом такого обожания. Но с другой – внимание Архипа иногда тяготило ее. «Люблю, жить не могу, выходи за меня замуж…» Розовые слюни! Замуж за него выходи! А жить им где и на что? Тесниться в комнатушке и копейки считать? Нет уж! Была бы у Калинкина отдельная квартира, хорошая зарплата, хотя бы как у главного редактора, она бы еще подумала, а так… Пару раз в кафе-мороженое она с ним сходила, когда ей было скучно, и в кино один раз. Цветы, шоколад – это не в счет, они ей преподносятся из-за ее красоты. У Архипушки оказалось больное воображение – он решил, что она теперь его невеста. Это просто смешно! Лена, правда, вслух смеяться не стала, лишь посмотрела сочувственно на горе-жениха. Все же ей было жаль несчастного влюбленного.

– Любовью сыт не будешь, – возражала Лена. – Он простой иллюстратор.

– Калинкин художник, и весьма талантливый.

– Микеланжело с Рубенсом нашелся! – скривилась Лена. – Что толку от его таланта, если он беден, как мышь? Рисует он красиво, только картины его никто не покупает.

– Он их и не продает, – заметила Вера Николаевна, старшая машинистка. – В свое творчество Архип душу вкладывает, а она у него светлая.

И опять то же самое, по пятому кругу. Все дружно стали ее убеждать, что не в деньгах счастье, главное, чтобы человек был хороший. Лена спорить не стала, она насупилась и молча уткнулась в строки на листе.

– Любовь, душа… что вы заладили! Я в театры хочу ходить, в рестораны, одеваться красиво! И за бедного замуж не пойду! – сказала она подруге, когда они с ней вдвоем возвращались после работы домой.

– Калинкин вовсе не беден, – оглянувшись по сторонам, прошептала Люся. – У него есть очень дорогая картина!

– Да ну, – отмахнулась Лена. – Архип, конечно, рисует неплохо, но его работы ничего не стоят.

– Я не о его картинах. Хотя, кто знает, может, пройдет время, и они тоже получат признание. У Калинкина есть картина Кустодиева! Не какая-нибудь копия, а самая что ни на есть настоящая. Уж не знаю, каким образом она к нему попала.

– Ты ничего не придумываешь? Откуда знаешь?

– Никита сказал. Архип с ним по дружбе поделился, а у Никиты от меня секретов нет. Но я обещала молчать, так что я тебе ничего не говорила.

– Ты меня знаешь, я – никому. А что, эта картина действительно больших денег стоит?

– Конечно, – заверила ее подруга. – Твой Архип – богач!

«Тоже мне, миллионер! Оборванец оборванцем», – размышляла Лена, имея в виду повседневный костюм Калинкина – немодный пиджак и потертые брюки. С таким кавалером и в люди неудобно выйти. Что о ней подумают? Одно дело – иметь голытьбу в поклонниках, и совсем другое – в друзьях, и близких друзьях. «Хоть бы приоделся, что ли, – сморщила она носик, любуясь своим отражением в зеркале. Девушка примеряла новую блузку из голубого ситца. Этот небесный цвет ей очень шел и делал ее еще привлекательнее. – И чего только не сделаешь ради большой любви?!» – подмигнула сама себе Лена.

«Вот скряги! Скряги и свиньи!» – бубнил Архип, пытаясь облагородить уборкой коридор. Сколько раз он просил соседей скинуться на ремонт – все без толку, они за копейку удавятся, спорят до хрипоты, чья очередь менять лампочку на общей территории. Хотя бы были поаккуратней, ноги вытирали бы, прежде чем войти. Убирали коридор по очереди, о чем свидетельствовал график, прикрепленный к стене канцелярской кнопкой. Сегодня была очередь Сидорова – горького пьяницы и дебошира. Убирал он номинально – махнет веником, когда не очень пьян, развезет грязь тряпкой – и вся уборка. Большего от него требовать было бы глупо. Архип печально окинул взглядом следы на полу и принялся подметать. В другой раз он принципиально не взялся бы за веник в чужое дежурство, но сегодня ему было важно, чтобы в квартире было чисто. Имейся такая возможность, он бы расстелил ковровую дорожку от входа в подъезд до своей комнаты и усыпал бы всю дорогу цветами. При мысли о подъезде Калинкин расстроился окончательно, поскольку тот был на редкость обшарпанным и пах сыростью. Ну, как в такой свинарник барышню приглашать! Хорошо хоть освещение на лестнице тусклое, не так видны трещины в стенах. А вдруг Лену испугает убожество его дома? Переступив через порог своей изящной ножкой, она развернется и уйдет?.. При этой мысли Архип от злости сжал веник так, что тот хрустнул. Он давно мечтал об этой встрече, а когда неожиданно девушка приняла его предложение – зайти в гости и посмотреть натюрморты, он буквально засветился от счастья и с нетерпением стал ждать заветного часа. Теперь, получается, все могло сорваться из-за пресловутого быта. Но он напрасно беспокоился: Лену не отпугнул бы никакой быт, она пришла бы в любом случае. Девушку словно подменили: из холодной и капризной она превратилась в нежную и внимательную.

Когда Архип уже почти отчаялся получить благосклонность Лены, ее сердце неожиданно смягчилось. Она сама подошла к нему в обеденный перерыв и спросила: отчего он такой грустный? У Калинкина сразу все перемешалось в голове, и он понес околесицу, думая, что выглядит полным идиотом. Архип зачем-то рассказал ей про придирчивого редактора – никак ему не угодишь, и про сверхурочную работу, которой его нагрузили.

– Очень жаль, что ты занят, – расстроилась девушка, – а я хотела с тобой пойти на танцы.

– Со мной? – удивился Архип. – Да там работы на полчаса. Там и делать-то нечего – подумаешь, сталевара нарисовать! Я с ним мигом расправлюсь.

Потом они вместе сходили в кино и погуляли в Парке культуры. Архип проводил ее до дома, нежно держа Лену за руку, и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Он летал, как на крыльях, и очень боялся, что это сказочное наваждение вдруг исчезнет. Однажды так и случилось.

Архип знал, что Лена его не любит. Но она подарила ему этот вечер – такой, за который не жалко было бы отдать все. Он и отдал ей все, что у него было – «Зимнее утро», а если бы потребовалось, не раздумывая, отдал бы и жизнь. Он не передал картину в Третьяковку, как хотел поступить изначально. Она ему самому очень понравилась, и Архип оставил ее у себя. Калинкин был добропорядочным гражданином, и его по этому поводу терзали некоторые сомнения. «Надо все-таки отдать картину в музей», – иногда думал он. Но когда любимая девушка попросила у него эту картину, о Третьяковке он и не вспомнил. Любовь для Архипа была важнее гражданского долга.

Лены не было рядом и, может быть, никогда ее больше не будет, а это упоительное чувство осталось в душе навсегда. Архип часто мысленно возвращался в тот невероятный, фантастический вечер, до мельчайших подробностей вспоминал все, чтобы снова пережить те сладкие чувства, испытанные им однажды.

Они пили чай в его комнате. Архип не прекращал суетиться: без конца проверял, достаточно ли сахара в сахарнице, поправлял скатерть и галстук, он его терпеть не мог, но надел по случаю приема дорогой гостьи. От смущения он несколько раз предложил Лене пирожные, которые лежали на большом пластмассовом блюде. За ними он специально ездил в «Метрополь».

– Бери пирожные, – пробормотал он, изучая узор на скатерти. Девушка сидела за столом напротив него и улыбалась. Архип ужасно нервничал.

– Мне очень понравилась картина, которую ты мне в прошлый раз показывал. С тех пор, как увидела, забыть ее не могу! Снег, тройка, ясное небо в солнечных лучах – все это перед глазами так и стоит. Как подумаю о ней, настроение сразу же поднимается, ощущается бодрость и свежесть. Дай мне взглянуть на нее еще раз!

Польщенный Архип весь раскраснелся от гордости. Он с радостью направился к комоду, где лежал старый чемодан. Достал из кармана ключик и торопливо отпер замок комода. Лена подскочила со своего места и заглянула ему через плечо. Архип бережно достал холщовый мешок, в котором лежало полотно. Он развернул его и разложил на столе, предупредительно освободив его от посуды и протерев полотенцем.

– Вот это да! Настоящий шедевр – сердце так и замирает. Смотрела бы на него и смотрела как завороженная.

– Я так рад, что ты меня понимаешь, Лена! Ты умеешь ценить искусство.

– Да, умею. И хранить его я тоже умею. Ты говорил, что для меня тебе ничего не жалко. Отдай мне эту картину, я с нее пылинки сдувать буду!

Калинкин удивленно взглянул на Лену. Он хотел что-то произнести, но не смог – его плечи обхватили гибкие девичьи руки и притянули к себе. Он увидел перед собой два аквамарина ее глаз – таких пронзительно-нежных, они были очень близко, и Архип, робея, отпрянул назад. Аквамарины его не отпустили, они приковывали Архипа к себе. Он ощутил на своей щеке теплый поцелуй пухлых губ Лены и пошатнулся от растерянности. Она осыпала поцелуями его лицо и шею и, когда Архип был уже близок к обмороку, поцеловала его в губы. Сколько длился этот поцелуй, Архип понять не мог, казалось, что он бесконечен, и он успел несколько раз провалиться в бездну. Придя в себя, он ощутил одновременно ужас и восторг – Лена сидела на его коленях. Глаза ее горели, на щеках выступил румянец – она была опьяняюще красивой. У Архипа заколотилось сердце, как у пойманного в силки воробья. Он испугался происходящего, он очень хотел, чтобы все поскорее закончилось, и вместе с тем, чтобы это продолжалось вечно.

Покупателя Лена нашла быстро. У ее дяди был знакомый, а у того знакомого – другой знакомый, о котором ходили слухи, что он на руку не совсем чист, имеет связи с уголовным миром и может свести человека с кем угодно, хоть с чертом лысым. Как раз последний Леночке и понадобился. Это с виду она была воздушной барышней, натуру же имела хваткую и практичную, когда надо, могла быть ласковой, а иногда – и суровой. Улыбнется, ресницами похлопает, скажет доброе слово – и все перед ней расстилаются. Расположить к себе людей Лена умела, когда видела цель. А цель у нее сейчас была – продать картину! Дело было деликатным, и распространяться о нем не следовало. Лена нашла подходящие слова, чтобы, не вдаваясь в подробности, попросить познакомить ее с нужным человеком.

Человек этот был неказист, мрачен и скуп на слова. Он молча взял полотно, рассмотрел его со всех сторон, поковырял пальцем и проделал еще какие-то манипуляции, понятные лишь посвященным. Назвал цену, и она не подлежала обсуждению. Цена Лене не понравилась, за полотно она рассчитывала выручить значительно больше. Девушка по обыкновению хотела было пустить в ход свое обаяние, но осеклась, наткнувшись на суровый взгляд покупателя. Она сразу сообразила, что торговаться не имеет смысла, а искать другого покупателя затруднительно. Лена скрепя сердце согласилась. «На безрыбье и рак рыба», – рассудила она.

В голове у нее перекроились уже готовые планы. С мечтами о норковом манто ей придется расстаться и с вожделенными лаковыми сапожками – тоже. Это далось ей нелегко – Лена уже считала эти вещи своими и теперь буквально отрывала их от сердца. Но ничего не поделаешь, все равно хоть какой-то навар остался. Но вот поездкой в Гагры поступиться ни в коем случае нельзя! В ней была вся ее надежда. Лена уже мысленно прогуливалась по вечерним набережным и пила прохладительные напитки на террасе с видом на море. Внизу шумел прибой, ветер играл широкими полями ее шляпы, а за столиком напротив нее сидел богатый благородный красавец-мужчина и смотрел на нее восхищенными глазами.

Будучи барышней домовитой, Лена прикидывала, как бы распорядиться капиталом с максимальной выгодой. После некоторых умозаключений она решила, на что потратит деньги. Поездка на юг была не просто развлечением, Лена рассматривала ее как способ найти для себя выгодную партию. Накупила летних платьев, приобрела бумажный зонт, модные босоножки, шляпку, не поскупилась на билет в купейный вагон, чтобы уже в дороге обеспечить себе приятное общество. Кто знает, может, попутчик окажется тем самым академиком, генералом, заслуженным деятелем искусств или дипломатом!

Лена чувствовала себя опустошенной, словно вместе с полотном она продала часть своей души. Возвращалась домой, как в полусне, совершенно забыв о предосторожности, о чем так беспокоилась совсем недавно. В сумке лежал заветный билет в Абхазию и крупная сумма денег, но, казалось, все это в одно мгновение потеряло смысл.

Дома никого не было. Лена посмотрела на пустую вешалку, не без удовольствия отметив, что мама ушла, скорее всего, к тете Вере. Переодевшись, она подошла к умывальнику и окатила холодной водой лицо. Подняла голову – из настенного потрескавшегося зеркала на нее с тоской смотрели измученные глаза. Сейчас для нее весь мир был немил, и самой себе она тоже казалась противной.

– Гадина! Какая же ты гадина, – произнесла девушка.

На этом приступ самобичевания закончился. Лена пошарила в кладовке, где мать хранила припасы на черный день. Среди банок с крупой, мешочков и котомок она отыскала наполненную мутной жидкостью склянку. В другой раз, если бы Лене кто-нибудь предложил выпить самогона, она бы отказалась, презрительно морщась. Особенно не поздоровилось бы кавалеру, решившему ее угостить этим простецким напитком. Он как минимум попал бы к ней в немилость. Теперь же ей не перед кем было жеманничать, и выбирать тоже не приходилось – на душе было слишком тяжко, требовалось ее облегчить, а кроме самогона, в доме был только чай, но он в качестве антидепрессанта не годился. Лена щедро плеснула в металлическую кружку с незатейливой ромашкой на эмали специфически пахнущую жидкость. Зажмурилась и влила ее в себя большими глотками. Во рту сразу образовался пожар, к горлу подступила рвота. Она хлебнула воды, и ей стало немного лучше. Затем разделась и упала на кровать, чтобы провалиться в глубокий сон.

Всю ночь Лене снились кошмары. Тройка с картины неслась на нее, сбивая с ног. Лена падала в снег, который становился багряным от ее крови. Пыталась закричать, но сил не было, она беспомощно билась под копытами лошадей, пытаясь встать. Затем вдруг все исчезло, и ярко-голубое небо заволокла дьявольская тьма.

Утро продиралось лимонными лучами сквозь щели в льняных занавесках, оно пробежалось мурашками по коже, окатило ее прохладной свежестью. Лена проснулась с дурным осадком от этого сновидения, которое ей не удалось стряхнуть ни холодной струей воды, ни горячим чаем с яичницей. Память услужливо вернула ей вчерашний вечер, отчего Лене сделалось совсем скверно. Тревожные мысли не желали уходить, перечеркивая радость от предстоявшей ей «новой жизни». Не так она себе ее представляла, совсем не так!

Она не была романтичной барышней, идти на поводу у эмоций и предчувствий – не в ее правилах. Мир – не сентиментальный роман, а жесткая действительность, и, чтобы что-то получить в этом мире, нужно следовать расчету – трезвому и бескомпромиссному. Будучи прагматичной особой, Лена точно знала, чего она хочет. Цель ее была конкретной – стать богатой и жить в свое удовольствие.

2009 г. Швеция. Остров Синей Девы

Теплый влажный воздух, терпкий запах банного веника, стрекотание сверчков, гуканье какой-то птицы и тихий шелест воды… Алексей с трудом открыл глаза, и первое, что он увидел, было сливовое небо с редкими сизыми тучами, сквозь которые смотрела полная луна. Он лежал на каменистом берегу среди редкой сухой травы. Одежда на нем успела подсохнуть, но все же была еще влажной, в кроссовках хлюпало. Алексей приподнялся на локтях, кряхтя от боли в затекшей спине. Он снял кроссовки и носки и неровной походкой направился к воде. Его шатало, словно он находился на палубе идущей по волнам яхты, в голове шумел прибой. Приятная прохлада воды остудила ноги, и Алексей почувствовал себя немного лучше.

Ночь, берег моря, которому не видно конца. Ни маяка, ни какого-нибудь другого огонька, свидетельствующего о цивилизации в этих местах. Где он находится и что ему делать дальше, Алексей пока что не представлял. «Необитаемый остров? Слишком фантастично», – подумал он. Логика подсказывала Суржикову, что он где-то в Швеции. «Графчик» шел в шведских водах, и если он добрался до берега, то это могла быть только Швеция.

К Алексею постепенно возвращалась память. Сначала вспомнились фрагменты бури: гроза, сильный ветер; Малыгин материт погоду и команду; девки в страхе мечутся и только всем мешают; Димка старательно выполняет приказы: пытается разорваться и одновременно закрыть фор-люк и подать крюки; они с Фианитовым откачивают воду… Потом он оказывается за бортом. Высокие волны накрывают его с головой, яхта где-то далеко, ее почти не видно. Алексей тысячу раз мысленно поблагодарил капитана за то, что он заставил ребят, и его в том числе, надеть спасательные жилеты. Василич нудил и не отставал от них, пока Суржиков не облачился в жилет. Это было камнем преткновения: все команды капитана Алексей выполнял, а вот спасательным жилетом пренебрегал, и, будь они в своей акватории, у родных берегов, он ни за что его не нацепил бы.

Как он добрался до суши, Суржиков совершенно не помнил. Теоретически доплыть самостоятельно он вполне мог – от места, где он выпал за борт, до берега было относительно близко, и если двигаться в нужном направлении, доплыть можно. Там, в открытом море, когда вокруг ничего не видно, кроме воды, сориентироваться в пространстве сложно. Алекс плыл по наитию, его целью было удержаться на воде, не захлебнуться в бурном потоке.

То, что он выжил, Алексей считал чудом, подарком Всевышнего. «Можно отмечать день своего второго рождения, – грустно подумал он. – Знать бы еще, какое сегодня число». Неизвестно, как долго он пролежал на берегу – может, всего несколько часов, а может, и пару дней.

Суржиков не знал, что случилось с «Графчиком». Когда он барахтался в море, пытаясь выжить, яхта еще не напоролась на рифы, и казалось, что ей ничего катастрофического не грозит. Ну, буря и буря. Не впервой! Ситуация, конечно, не рядовая, но и не архинеобычная.

Отчего-то ему вдруг стало очень спокойно: никуда не требовалось идти и думать тоже ни о чем не хотелось. Несмотря на неизвестность, которая по меньшей мере должна была вызвать у него тревогу, Суржиков чувствовал себя как никогда счастливым. Лунная дорожка, ласковые волны, запах веника… Черт! Что это за дурманящий запах?! Такой обычно бывает рядом с баней, когда ты выбегаешь после парилки на снег охладиться. На морозце обостряются все чувства, и запахи ощущаются особенно отчетливо. Запах простого березового веника кажется таким приятным и пьяняще-сладким. Без него баня – не баня, и удовольствие от нее не то.

На нем была футболка, поверх нее – спортивная кофта из флиса, джинсы. Суржиков пошарил по карманам: в джинсах, кроме влажного носового платка и водорослей, ничего не было, в нагрудном кармане кофты лежали банковская карта и водительские права. В этой кофте он выходил в Хельсинки. Она была очень удобной и практичной: мягкая, теплая, с карманами на молнии. На яхте Алексей ее не таскал, носил «дачные» вещи. Когда начался шторм, он надел ее, потому что она подвернулась ему под руку, а искать что-то другое было некогда.

Находка Суржикова очень обрадовала. Наличие денег, хоть и виртуальных, успокаивало. Правда, в округе не замечалось и намека на банкомат, но это уже были мелочи.

Алексей решил пройтись, оглядеться, попытаться понять, куда это он попал. Впереди оказался лес – не дремучий, с кривыми елями и деревьями с раскидистыми кронами, а скорее лесок из пригнутых ветром неказистых сосенок. Алекс прислушался, не шумит ли где дорога, но, кроме звуков леса, ничего не услышал. «Ночь на дворе, вот и нет никого», – не унывал Суржиков, идя дальше. Он уже отмахал километра полтора, а лес все не кончался. Сосны перемежались с кустарником, иногда хлюпало под ногами болото, и тогда Алексей сворачивал в сторону. Интуиция ему подсказывала, что ничего он не найдет: ни людей, ни машин, ни дороги. Алексей почувствовал жуткую усталость и голод. Есть было нечего – с собой, понятное дело, никаких припасов с яхты он не прихватил, если в этом лесу и росли какие-то ягоды, найти их в потемках не представлялось возможным. Азарт прошел, и он разумно рассудил, что утро ночи мудренее. Выбрал полянку посуше и устроился прикорнуть.

Алекс проснулся от озноба. Уже вовсю рассвело, желтое солнце поднялось над деревьями и лениво грело влажную траву. По солнцу он сориентировался в частях света и решил, что лучше двигаться на юг, к побережью. То есть вернуться в исходную точку. На берегу хотя бы не заблудишься, а то кто его знает, когда закончится этот лес! В светлое время суток идти было и легче, и труднее одновременно. Легче тем, что было видно, куда ступаешь, меньше спотыкаешься, и вообще, при свете приятнее. В темноте же не видать ни зги: болото ли под ногами, коряги – все равно, и от этого не страшно, идешь себе, как танк по шоссе, и море тебе по колено. Он рассчитывал выйти к людям – должны же они где-нибудь быть! Хорошо бы обнаружить пришвартованный «Графчик», причаливший к тому же берегу, на который выбрался он.

Часа через два вдали показалась серебристая полоска моря. Суржиков зашагал бодрее, и скоро он вышел на побережье. Он сразу понял, что это не то место, где он очнулся накануне. Берег был другим: ровная полоска песка горчичного цвета, за ней угадывались дюны вместо вчерашних леса и камней. Алексей поискал взглядом следы человека – какой-нибудь мусор, но берег был чист, как армейский плац перед смотром. Суржиков не терял присутствия духа, он знал, что обязательно отсюда выберется. Не утонул в бушующем море – и это главное, все остальное как-нибудь образуется. Пусть пройдет день, неделя, но он найдет способ вернуться в социум; от голода не умрет и не замерзнет. Алекс уже стал прикидывать, как бы ему заморить червячка. По пути он видел какие-то ягоды, но съесть их не решился, чтобы не отравиться ненароком. Теперь он подумал: черт с ними, попробовать можно, раз тут ничего другого нет. Как же иногда плохо быть горожанином, совершенно неприспособленным к жизни в условиях дикой природы! Это тебе не в поход сходить с полными трюмами продуктов, посудой, палатками и прочим барахлом. Алекс даже ощутил себя отчасти героем – не каждый может похвастаться такими экстремальными приключениями! Ему тут почти нравилось: тихо и спокойно, вода, песочек, солнышко – курорт одним словом. Вот если бы еще слопать омлет с беконом и выпить пару чашек крепкого кофе, тогда бы совсем все было хорошо.

Суржиков брел по кромке воды на восток. Направление он выбрал наугад – ему было все равно, в какую сторону двигаться: что восток, что запад, все едино. «Куда-нибудь да приду», – решил он. Спустя какое-то время он наткнулся на заброшенную деревянную пристань. А вокруг – лес, и опять ни души. «И то хорошо», – оптимистично заметил он и зашагал дальше. Как он рассудил, где-то рядом должен быть действующий причал, – и не ошибся.

Аккуратненькие досочки, грунтовые дорожки, каменные ступеньки, ведущие наверх, в дюны. И опять никого. Алексей поднялся по ступеням, но наверху тоже оказалось пусто, словно все вымерли. Дорожки уводили в глубь острова, куда и направился Суржиков.

Он только зря прошелся – дорожка никуда его не привела. Вернее, она привела в лес. Алексей недоуменно посмотрел на то место, где она переходила в сочную ярко-зеленую траву. Как он догадался, он находился в заповедной зоне, на островке дикой природы, который шведы предпочли не портить вмешательством благ цивилизации. Здесь было хорошо: легко, умиротворенно. Душа успокаивалась, мысли упорядочивались. Идеальное место для отдыха – лучше любых южных отелей у моря и жаркого солнца. «Но без питания и отдых не отдых», – опять вспомнил Суржиков про еду. Он мог долго ничего не есть, но старался не подвергать себя таким испытаниям. Все-таки сытым быть куда как приятнее, а от голода настроение портится, появляется раздражительность.

Алексею ничего не оставалось, лишь вернуться обратно к пристани и, как Ассоль, ждать прибытия какого-нибудь плавучего средства. На алые паруса он не претендовал, его устроила бы любая посудина, лишь бы с ее помощью связаться с цивилизацией. Неожиданно его взгляд наткнулся на чей-то силуэт. Кто-то брел вдоль берега. Он был настолько далеко, что сложно было определить, кто это – мужчина или женщина. Суржиков поспешил в ту сторону. По мере приближения он понял, что это мужчина. Человек средних лет, одетый в свободную футболку и шорты, шлепал по кромке воды. Светлые до плеч волосы, широкое лицо с небольшой аккуратной бородкой, приветливая улыбка. «Финн», – подумал Алексей. Но он ошибся – незнакомец оказался ирландцем.

Лукас, как он потом рассказал, проводил на этом острове отпуск. Он работал музыкантом и время от времени нуждался в единении с природой, для чего и приезжал сюда. Остров Синей Девы входил в гряду Аландских островов. Ближайшим населенным пунктом считался финский Шепсвик, но с ним сообщения почти не было. Сюда два раза в неделю приходил катер из Швеции. Этот остров не пользовался популярностью среди туристов из-за своей дурной славы. Ходили легенды, что хозяйка острова – Синяя Дева – тепло привечает своих гостей и не любит, когда ее покидают. У того, кто побывал на этом острове, после возвращения домой круто меняется жизнь, и не всегда в лучшую сторону.

– Неприятности случаются с теми, кто увозит с острова камни – сувениры. Синяя Дева мстит им до тех пор, пока ей не вернут камни. Каждый раз, когда приходит катер, его владелец обязательно возвращает на берег несколько камней – их ему передают люди, побывавшие здесь, чтобы он отвез их обратно на остров. Но я, конечно, во всю эту мистику не верю, уже который раз сюда приезжаю, и ничего со мной не случается. Правда, я никогда не увозил с острова камни, – доверительно сообщил Лукас.

– У тебя бонус постоянного клиента, – пошутил Алексей, и Лукас добродушно рассмеялся.

Ирландец оказался отзывчивым человеком. Он любезно предложил Суржикову подождать прихода катера в домике, который он арендовал.

Остров можно было сравнить с хутором – гостевых домов на нем было крайне мало, и располагались они на большом расстоянии друг от друга, чтобы у отдыхающих возникло ощущение своей личной обособленности.

Лукас Алексею нравился. Он был ненавязчив – не предлагал русскому послушать свои музыкальные произведения, говорил мало, и высказывания его были не лишены некоей философской глубины.

На острове не было связи, и Суржикову оставалось только ждать прибытия катера, который должен был прийти только через три дня. Пребывание на острове Алексея не тяготило, скорее наоборот, оно было приятным, особенно когда он угостился шашлыками из баранины, приготовленными музыкантом.

Поздним вечером, когда небо окрасилось в благородные лиловые тона, мужчины сидели на полянке у коттеджа. Алексей смотрел на огненный танец пламени костра, Лукас бренчал на гитаре.

Алексей был почти счастлив. Почти, потому что блаженство, в котором он пребывал, имело свой конец и ему предстояло возвращение домой. При мыслях о доме Суржиков помрачнел.

Там, на родине, у него остались проблемы, в последнее время они появлялись на ровном месте и росли ежедневно, как грибы. С женой отношения у него натянулись до предела. Они давно с ней жили не в ладу, но обходились без ссор. Людмила закрывала глаза на его невинные шалости, она всегда была мудрой, понимающей женщиной, а теперь с ее стороны начались немые укоры и молчаливые сцены обид. Что он такого сделал – непонятно! Всегда ведь он погуливал, и это было нормой. Он же не бросал ее, а всего лишь развлекался на стороне. На работе генеральный все чаще стал спускать на него полкана. Ну ладно, один-два раза он выразил Суржикову свое недовольство, но не постоянно же это должно происходить, тем более безосновательно. В его собственной фирме возникли затруднения с арендой. Расположение офиса – отличное, плата умеренная, все хорошо, и вдруг пожарные решили закрыть бизнес-центр, дескать, он не отвечает пожарным нормам! Черная полоса, одним словом, и никакого просвета. Ларка – и та от него нос воротит. А ведь была влюблена без памяти! Это он точно знает. По ее взгляду, вибрациям голоса чувствовал. Сердце поэта не обманешь, оно как барометр. На Валерика переключилась, ведьма! Он же тупой, как баран. И глаза у него бараньи: выкатит их на лоб и несет пошлятину – слушать противно! Алексей представил, как Фианитов сейчас воркует с Ларисой. Ему привиделась довольная физиономия врага. Она сложилась из языков пламени костра: дразнилась, делала ужимки и показывала Суржикову язык. «Чтоб ты сгорел!» – швырнул он в огонь деревяшку.

За 3 недели до похода

Чем ближе Алексей подходил к дому, тем отчетливее, словно дятел клювом, в его душу стучалось предчувствие: вечер этого и без того паршивого дня будет окончательно испорчен. Выйдя из лифта на своем этаже, он уже не сомневался, что ничего хорошего его не ждет, и подтверждением тому стал стойкий запах горелого масла, заполнивший всю лестничную площадку. Дым такой густой – хоть топор вешай! Его Суржиков называл «аромат тещи».

– А вот и глава семьи явились, – нараспев прожужжала Светлана Ильинична.

Ее низкий голос настиг Алексея, как только он перешагнул через порог квартиры. Суржиков поежился. Сказать, что он не любил свою тещу, было бы неправильно. Алексей не испытывал к ней никаких отрицательных чувств, он хотел лишь одного: находиться со Светланой Ильиничной на разных планетах. Или хотя бы жить с нею на разных континентах.

Что такое теща, Алексей узнал в первое же утро после свадьбы. Накануне, в день их с Люсей бракосочетания, мама невесты вела себя сносно. Светлана Ильинична приветливо улыбалась гостям, целовалась с родней жениха и, на радостях нажравшись водки, лихо отплясывала «барыню», после чего уснула за столом сном пьяного сурка. Пробудившись ни свет ни заря, когда все участники торжества наконец-то угомонились, Светлана Ильинична почувствовала прилив сил и жажду деятельности. Ей срочно потребовалось проведать дочурку и вразумить молодых, как им следует строить свою семейную жизнь. Задача усложнялась тем, что новоиспеченная чета пожелала провести романтическую ночь в гостинице. Уж как сокрушалась Светлана Ильинична, когда об этом узнала! Блажь, каприз, расточительство! Подумать только: так легкомысленно распылять семейный бюджет! Зять – транжира, дочка – неудачница.

В восемь утра в вестибюль гостиницы «Выборгская» явилась дама – нарядно одетая, в старомодных лаковых туфлях, с остатками блесток в растрепанных волосах. Ее руки были заняты объемными сумками, выражение лица – предельно целеустремленное.

– В каком номере разместились Тимофеевы? Тьфу ты! Суржиковы! – поинтересовалась она у администратора.

Администратор – молоденькая барышня в строгих очках, со скромным пучком на затылке, узнав, что Светлана Ильинична намеревается ворваться в номер к постояльцам, проявила чудеса вежливости и такта, но тщетно – остановить мать, пожелавшую лицезреть свое только-только выпорхнувшее замуж дитя, оказалось невозможно. С криками: «Что вы себе позволяете?! Я дойду до Смольного!» – Светлана Ильинична била слабыми кулачонками по мощной спине охранника.

– Твою мать! – выругался Алексей, кладя телефонную трубку.

– Что ты сказал? – продрала глаза сонная Люся. Вымотавшись на свадебном пиршестве, в стихийных конкурсах и фотосъемках, молодожены надеялись проспать до полудня.

– Мать твою нелегкая принесла! Маму то есть.

Светлана Ильинична оказалась теткой крепкой и так просто не сдалась. Она сумела-таки получить доступ в номер – администратор позвонила Суржиковым, и Алексею пришлось принять любимую тещу.

– Ну, рассказывайте, чем вы занимались? – полюбопытствовала Светлана Ильинична, имея в виду минувшую ночь. Она проворно разложила на столе принесенную снедь и уселась в кресло в позе внимательного слушателя.

– В шахматы играли, – равнодушно ответил Суржиков.

– А шторки тут неприглядные, – произнесла теща после некоторой паузы. – И мебелишка паршивенькая, палас, обивка – сплошная безвкусица. Стоило такие деньги платить! Дома куда лучше.

О том, что дома лучше, Алексей понял еще до свадьбы, поэтому и снял этот номер, надеясь провести хотя бы брачную ночь в спокойной обстановке.

Светлана Ильинична принялась рьяно устраивать семейное счастье молодых. Она постоянно наносила контрольные визиты в их комнату и засиживалась там до неприличия долго. Люсе она поведала, как ей следует вести хозяйство, как застилать постель, подметать пол и вытирать пыль. Но поскольку доча эти проповеди слышала уже на протяжении многих лет, повторять их матери было скучно, и Светлана Ильинична с особым азартом взялась за воспитание зятя. Алексей узнал, что он должен купить жене шубу, а теще, в знак признательности, – шаль. Зарабатывает он мало, машины у него нет, дачи тоже, и вообще нет ничего, кроме красного диплома, которым сыт не будешь. В этом отношении Светлане Ильиничне возразить было бы сложно – в двадцать три года, когда он женился, у Суржикова действительно не было ничего. В комнату в родительской квартире, которую они делили с братом, жену не приведешь. Поэтому пришлось им поселиться в гостеприимном доме Тимофеевых, где любимая теща ради них с Люсей пожертвовала гостиной. Алексей всегда считал себя терпеливым, непритязательным в быту человеком и умел скрывать свои эмоции, но, обзаведясь тещей, он понял, что ошибался. Светлана Ильинична умела вывести из себя любого. Алексей не сомневался: пристукни он однажды дражайшую родственницу ее же сковородкой – его бы оправдали. Но Суржиков кровожадным не был, он чтил Уголовный кодекс, оттого и страдал вот уже который год.

Жену свою, Люсеньку, Алексей очень любил и готов был любить и терпеть ее маму. Он надеялся обустроиться, вступить в кооператив и зажить своей семьей в отдельной квартире. Но все как-то не получалось: то зарплату не поднимали, то в стране начались экономические волнения, воцарилась нестабильность. Почти до сорока лет он дожил, дочь вырастил, к жене охладел, а с тещей расстаться – ну никак не удавалось! Светлана Ильинична уехала лишь год тому назад. Она поселилась в квартире своей покойной сестры, но не оставляла Суржиковых в покое, регулярно нанося визиты в «свой родной дом».

– Что-то припозднился, зятек! Рабочий день, поди, до шести, а сейчас десятый час пошел. Неужто на работе задержался? – съехидничала теща.

– Да, на работе, – ответил Алексей ровным голосом. Ему меньше всего хотелось вступать в дискуссию, но это было неизбежно.

– Ага. По девкам шлялся. Люська! Твой муж – бабник! Болтается неизвестно где, является домой, когда ему вздумается, словно так и надо!

Справедливости ради стоит заметить, что Светлана Ильинична отчасти была права. Суржиков едва ли походил на святого и жене изменял регулярно. Но сегодня он действительно задержался на работе.

Людмила Суржикова обладала на редкость покладистым характером. О похождениях мужа она знала, но предпочитала закрывать на них глаза, хоть это ее и задевало. Люся была из тех женщин, для которых муж – единственный, данный Богом на всю жизнь. Она кривила душой: в Бога Люся не верила, просто боялась остаться одна. Так что, хоть муж у нее плохонький, зато свой. Она придерживалась того мнения, что не стоит будить лихо, пока оно тихо, и скандалов неверному мужу не устраивала. Но ее мама постоянно все портила и взвинчивала и без того неблагоприятную атмосферу в их доме.

Алексей заметил, что в последнее время с его женой что-то происходит. Она стала задумчивой, чаще задерживалась после работы и словно что-то собиралась ему сказать, но никак не решалась.

«Завела бы себе любовника, что ли», – думал он. При этом Алексей не допускал мысли, что у Людмилы может кто-то появиться на стороне. Он, как любой самоуверенный мужчина, считал, что лучше него мужа и быть не может. Людмилу он давно разлюбил, он относился к ней с обычным человеческим сочувствием и молча нес крест взятых когда-то им на себя обязательств.

Хотелось получить свободу. Свободу выбора, свободу от обязательств, свободу выбора несвободы! Хотелось невозможного – жить в двух параллельных мирах, а еще лучше – в трех. Чтобы в одном оставалось все по-прежнему: Люся с ее кактусами, квартирка-живопырка и теща, будь она неладна; в другом – Ларка с сияющими влюбленными глазами. Чтобы она всегда на него вот так смотрела и была до невозможности трогательной. Хотелось помимо семьи иметь еще и любовь. Что же поделать, если одно с другим больше не совпадает? Не отказываться же теперь от личного счастья, раз уж все так сложилось! А третий мир он оставил бы лично для себя. Чтобы было куда спрятаться, когда ему все окончательно надоест.

Людмила не хотела отпускать мужа в поход на яхте. Не потому, что она предчувствовала беду. Всякий раз, когда Алексей отправлялся в развлекательные поездки, Люда переживала, думала, что он отдалится от нее еще больше. Муж ее с собой не брал. Он считал, что супругам необходимо иногда отдыхать друг от друга. Людмила его точку зрения не разделяла: будь ее воля, она бы привязала Алексея к колышку и держала на цепи. Не отпускать его она не могла, знала, что все равно Алекс поступит по-своему, а запреты и скандалы только усугубят ситуацию. Люсе ничего больше не оставалось, как ждать его возвращения.

Подруги, замотанные бытом, говорили: радуйся! Можно на время забыть про кастрюли, мытье полов, неглаженные рубашки и заняться собой. Сходи, мол, куда-нибудь, купи абонемент в фитнес-клуб и наслаждайся жизнью. Легко сказать, наслаждайся! А если она отвыкла жить своей жизнью и полностью приросла к Алексею? Любви к мужу нет, но есть глубокая привязанность, что с ней прикажете делать? Переключиться на кого-нибудь другого? Так ведь не на кого. Дочка не по годам самостоятельная, живет отдельно и в помощи не нуждается. Позаботиться о маме? Так она о ней не забывает, и мама, слава богу, пока еще вполне здорова. Как, оказывается, трудно посвятить время самой себе, когда не умеешь этого делать! Люся все время отодвигала себя на задний план, считала, что главное – семья. Важно, чтобы муж был доволен, дочка ни в чем не нуждалась, в доме царили мир и уют, а она, хозяйка этого дома, обойдется малым. Так, незаметно, Люся растворилась в заботе о близких и потеряла себя.

После работы ее встречала пустая квартира, и в выходные дни эта пустота угнетала ее особенно сильно. Надо бы куда-нибудь выбраться, но куда? Банальный шопинг ее раздражал, с мамой они уже дважды виделась на неделе и в третий раз не очень-то хотелось, дочь умотала со своим другом за город. Разве что навестить подруг? Так это тоже не очень-то разнообразит жизнь – ну, сядут они под вечер на кухне за бутылкой вина, обсудят мужей, детей – и все, по домам.

Приглашение на встречу выпускников пришлось как нельзя кстати, но Людмила не сразу согласилась поучаствовать. Она сомневалась: все-таки прошло больше двадцати лет после школы, она сильно постарела, стала некрасивой – уже не той тонкой и звонкой девочкой с кудряшками, какой ее помнили одноклассники.

– Обязательно сходи, – убеждала подруга. – И не сомневайся, ты отлично выглядишь!

– Ну да, отлично! Седина на висках, морщины…

– Не морщины, а морщинки. И если о своей седине ты сама всем не будешь рассказывать, никто о ней и не узнает. Подкрасишь корни, сделаешь прическу и макияж и будешь самой красивой.

Людмила, волнуясь, шла по старым школьным коридорам. Кажется, когда она здесь училась, стены были грязно-голубыми, а теперь они стали цвета ванили в яркий цветочек. Эта боевая раскраска смотрелась очень задорно, во всяком случае, тоску она не наводила.

В последний раз Люся виделась со своими одноклассниками через год после окончания школы. Потом всех закружила взрослая жизнь, и таких грандиозных встреч никто не устраивал. Для нынешнего вечера имелся серьезный повод – провожали на пенсию их классного руководителя, Викторию Михайловну. Подумать только, какие же они старые! Виктория Михайловна в те годы, когда ее назначили курировать их седьмой «А», была совсем девчонкой, а теперь вот она уходит на заслуженный отдых. Люся не представляла себе их любимую Викторию Михайловну пенсионеркой. Она для всех них навсегда останется молодой и красивой.

Людмила вошла в класс и растерялась: за партами сидели взрослые тетки и дядьки, в которых сложно было узнать ее одноклассников. Люся с ужасом подумала, что и она сама сейчас для них – взрослая тетка. «И не узнает меня никто, наверное», – решила она, но ошиблась.

– Люсьена! – улыбнулся ей во весь рот пузатый представительный мужчина с первой парты.

Людмила обрадовалась – ее окликнул бывший вечный троечник Борька, некогда такой долговязый, как рельс, и тощий, словно щепка. Казалось, он никогда не поправится, а теперь вон каким богатырем стал! Остальные тоже заулыбались, и ее скованность исчезла.

Виктория Михайловна держала в руках охапку роз и была совершенно счастлива. От былой ее хрупкости не осталось и следа, лицо заметно постарело, но выглядело по-прежнему прекрасным. Она улыбнулась и произнесла своим бархатным голосом:

– Здравствуйте, дети! Начнем урок.

Класс рассмеялся и, слушая любимую учительницу, на время забыл о пролетевших годах.

Люся вспомнила, как однажды после зимних каникул она вошла в этот кабинет. Тогда стояли сильные морозы, руки замерзали, нос и щеки становились красными и даже ресницы покрывались инеем. В школе хорошо топили, там было тепло. Но Люся в тот раз не стала снимать шапку в гардеробе, так и пришла в ней в класс. Она сразу не решилась ее снять – стеснялась, но, когда сделала это, ребята замерли, изображая немую сцену, а потом принялись комментировать ее прическу и дразнить Люсю.

– Это что-то очень печальное, – высказался первым Руслик.

– Последний день бледной поганки! – подсказали ему название прически.

– Похороны Бабы Ёжки!

– За что тебя так? – упражнялись ребята в остроумии.

Люся опустила глаза и уткнулась в учебник. Она не думала, что ее прическа произведет в классе такой фурор. Людмила с первого класса носила косы, она их ненавидела, но строгая мама стричься ей не разрешала. Маме нравились длинные волосы. И вот в одиннадцать лет Люся наконец добилась разрешения остричь их. В детской парикмахерской ей сделали красивую прическу «каре». Густые Люсины волосы слегка вились, и стрижка смотрелась великолепно.

В классе с Люсей не разговаривали три дня, потом привыкли и снова стали с ней дружить. Руслик, больше всех обзывавшийся, позже пригласил ее танцевать на школьной дискотеке…

Теперь, спустя годы, вспоминать тот случай было смешно. Людмила повертела головой и увидела Руслана. Серьезный, строгий мужчина в очках и с залысинами даже не взглянул в ее сторону. Он погрузился в свой коммуникатор и деловито набирал текст.

После окончания встречи одноклассники разъезжались кто на «БМВ», кто на скромном «Хюндае». Были и такие, кто приехал на метро. Людмила неторопливо шла по школьному двору, очарованная воспоминаниями. Ее хотели подвезти до дома, но она отказалась – лучше прогуляться, пройти этот путь пешком, как в детстве.

На троллейбусной остановке рядом с ней остановился темно-синий «Шевроле», из машины вышел Руслан. Он подошел к Люсе и неуверенно сказал:

– Можно, я тебя подвезу?

Всю дорогу они проговорили ни о чем. Руслан шутил, рассказывал разные случаи из их школьной жизни, а Люся смеялась, дополняя его повествование запомнившимися ей подробностями. Когда они подъехали к ее дому, Руслан замялся и попросил о разрешении встретиться с ней еще раз.

Людмила кокетливо пообещала подумать и оставила ему свой номер телефона.

Она бежала вверх по ступенькам легко, как в юности. Душа ее пела и переполнялась радостью. Она прожила чудесный день, и ей хотелось, чтобы он не заканчивался никогда!

Руслан позвонил ей на неделе. Он сладко ворковал, осыпал ее комплиментами и в итоге пригласил на свидание. Людмила впервые подумала: как хорошо, что Алексей в отъезде, и тут же застыдилась своих мыслей. Она – замужняя женщина, какие могут быть свидания! Но Руслан умел уговаривать, он заверил ее, что ни на что не претендует и все будет так, как захочет она.

* * *

Валентину Мостовому стало известно о том, что Суржиков имел свой бизнес. Как ни странно, в «Атриуме» об этом никто не знал. Компания, учрежденная Суржиковым, была молодой, но неплохо организованной. Эксперты сообщили, что если компанию продать, то ее стоимость окажется вполне приличной. А это для следствия было мотивом, говорящим отнюдь не в пользу Людмилы. Ведь это она, в случае гибели мужа, становилась владелицей его бизнеса.

Против Суржиковой было также и то обстоятельство, что их отношения с мужем давно уже стали весьма прохладными. В ходе оперативных мероприятий было установлено, что Людмила довольно часто общалась с Валерием Фианитовым, и этот факт противоречил ее собственным показаниям. Суржикова пыталась скрыть от следствия свою дружбу с Валерием, и это вызывало подозрения.

«А если Людмила вступила в сговор с Фианитовым, с тем чтобы он утопил ее мужа? А что, получается вполне логично, – размышлял Мостовой. – Вот вам и мотив для самого Фианитова. У него должен был иметься в этом деле какой-то свой интерес. Суржикова как-то обмолвилась, что Валерий некогда был в нее влюблен. Любовь, как известно, не картошка, ее в окошко не выбросишь. Допустим, Фианитов ради дамы сердца идет на преступление, в результате он получает ее признательность, а дама в свою очередь избавляется от неверного мужа и разживается солидным капиталом».

Положа руку на сердце, Мостовой не сказал бы, что эта версия ему нравится, но она хотя бы логичнее прочих. Но и в этой версии имелись кое-какие несостыковки. Например, никто не мог заранее знать, что «Графчик» попадет в шторм, а в спокойной воде утопить шкипера… маловероятно. Валентин пожалел, что ему самому никогда не доводилось ходить под парусом. Если бы он имел возможность на своем опыте узнать, что это такое – поход на яхте, возможно, он иначе взглянул бы на дело Суржикова. Кто знает, какая там, в море, обстановка, что возможно сделать, а что нет. Может, никакого убийства и не было, шкипер сам утонул, и никто его не топил, напротив, пытались его спасти.

Дело это вообще Мостовому не нравилось. Полно народу, а подозревать некого. Мохов на роль убийцы никак не подходил. Они с Суржиковым нигде, кроме яхты, не пересекались, и делить им было нечего. Разные поколения, разный социальный уровень участников похода. Дима – простой парень со швейной фабрики, а Алексей – учредитель собственной фирмы; Суржиков давно и серьезно увлекается парусным спортом, а Мохов оказался среди яхтсменов случайно. Если бы не родство между Дмитрием и Малыгиным, то вряд ли он попал бы на яхту… Мостовой представил себе этих двух людей вместе и понял, что ничего общего между ними нет и быть не может. Они даже не приятельствовали, что следовало из показаний команды. «Где нет точек соприкосновения, там нет и мотива», – заключил следователь. Он попытался вообразить в качестве убийцы Малыгина. Капитан хоть и пожилой, но еще довольно-таки крепкий мужчина. Он, пожалуй, мог бы столкнуть шкипера в воду. Только вот с какой целью – непонятно! Мотивации для Борисовой и Ивлешиной также отсутствовали.

Придя к этим умозаключениям, Валентин потянулся к ежедневнику и сделал пометку: поручить оперативникам в первую очередь разрабатывать Людмилу Суржикову и Валерия Фианитова, как наиболее перспективных кандидатов на роль преступников.

* * *

Андрюша чувствовал, как его окутывает оранжевый шлейф, невесомый, воздушный, мягкий и теплый. Шлейф нависал над ним прозрачным облаком, и от него на душе делалось радостно и легко, хотелось оторваться от пола и полететь. Оранжевый шлейф – такой представлялась ему любовь Есении. Этот цвет – цвет яркого праздника, эйфории, безграничного восторга. Есения носила черное, лиловое, иногда бордовое и никогда – что-либо оранжевое. Черные строгие платья, элегантные черные брюки, лаковые черные туфли. Лиловый жакет и юбка, ожерелье и браслет из аметистов, бордовые пряди волос, сумка из благородной, бордового оттенка кожи… А вот сущность у нее была оранжевой. Это Андрюша знал наверняка.

Они сидели в залитой солнцем гостиной в городской квартире Андрюши. Есения приготовила завтрак: яичницу с беконом, бутерброды с сыром, кофе со сливками, ванильные вафли, мандариновый джем. Хозяин квартиры развалился на диване, рядом с ним мурлыкал Цапыч. Есения устроилась в мягком кресле. Она залезла в него с ногами, укутавшись в махровый халат, ее волосы блестели на солнце, переливаясь веселыми оттенками. Андрюша перевел взгляд на Цапыча – его шерстка точно так же сияла на солнце. Он сравнил их, своих любимцев: кота и кошку. Начиная с какого-то момента, Есения для него стала ассоциироваться с кошкой: такая она изящная, пластичная, ласковая. Она не шумит, не мелькает перед глазами, не раздражает. Своим присутствием она, наоборот, Ядова успокаивала и вызывала в его душе умиротворение. Поскольку Андрюша очень любил представителей класса кошачьих, ассоциация с кошкой означало его особое отношение к этому человеку.

Андрюше надо было этим утром кое-что сделать по работе. Он включил ноутбук и собирался уже погрузиться в свой цифровой мир, но сообразил, что Есению надо бы чем-нибудь занять. Гостям в таких случаях обычно предлагают просмотреть журналы или фотоальбомы. Он взглянул на стопку «Техноподиума» и решил, что это издание не подойдет. Фотоальбома у Андрюши не было, так как все фотографии хранились в электронном виде.

– Хочешь фотки посмотреть? – спросил он. – Только они у меня в стационарном компе.

– Давай.

Усадить девушку за монитор было не лучшим вариантом, но раз она сама согласилась, то почему бы и нет? Он открыл папки с последними фотографиями, а сам принялся за работу. Он ловко стучал по клавишам, устанавливая нужные настройки. Запустил программу, и, пока она загружалась, Андрюша мог уделить внимание девушке.

Он подошел к Есении. Она пролистывала фотографии. Ядов не думал, что ей это будет интересно, отчего почувствовал себя немного неловко.

– Это я на работе, – пояснил он.

– А это?

– Это мы празднуем Восьмое марта. Тоже на работе.

– Знакомое лицо. – Есения внимательно разглядывала снимок, изображавший толпу сотрудников, резвящихся в офисе. – Это Денис? – навела она курсор на одного из них.

– Нет, это Валерий.

– Очень похож на одного человека, Дениса. Я даже не сомневаюсь, что это он.

– Возможно, – пожал плечами Ядов. – Откуда ты его знаешь?

– Клиентка ко мне одна приходила, с его фотографией. Он морочил ей голову, говорил, что любит ее. И все это лишь для того, чтобы девушка помогла ему добыть полотно Кустодиева из запасников. Девчонка в музее работает. Эта дуреха до сих пор думает, что Денис однажды к ней вернется с охапкой роз.

– Фианитов занимается махинациями с произведениями искусства?! Но зачем это ему? Он вроде бы человек не бедный, чтобы ввязываться в подобные авантюры ради наживы. Ты ничего не путаешь? Мало ли похожих людей.

– У меня отличная зрительная память. Тем более что его свитер – и здесь, и на той фотографии – один и тот же.

Фианитов присутствовал на корпоративе в своем полосатом свитере. Он ему очень шел, и носил Валера его с удовольствием. Свитер ему связала мама, такого точно больше ни у кого не было.

– Хотя, знаешь, Фианитов еще тот прохвост! Расскажи мне поподробнее, что там произошло с полотном?

Есения прекрасно помнила Арину и ее историю. Очень уж неординарными были ее приключения! Девушка говорила как на духу, словно гадалка была не обычным человеком, а существом мистическим, в случае чего, такая и свидетелем считаться не может. Есения рассказала Андрюше все, что знала, он внимательно слушал.

– Очень даже похоже на Фианитова, – заключил он, когда Есения закончила. – Он с виду вполне любезный, медовый такой, а нутро у него – гнилое. Такие, как Фианитов, белые и пушистые, лишь пока все у них благополучно. В сложной ситуации они в средствах разбираться не станут, по трупам пройдут ради своей шкуры! Не сомневаюсь: если бы наш «друг» не был таким устроенным в жизни, он уже давно проявил бы свои низменные качества. И знали бы все Фианитова не как душку, который и мухи не обидит, а как последнюю сволочь. Везде ему все на блюдечке преподносится, ни за что бороться не нужно, поэтому он такой хороший и разлюбезный. Видно, кто-то сильно его за жабры прихватил, раз он ввязался в аферу с музейным экспонатом.

1948 г.

Свежим августовским утром, когда Москва только просыпалась, нежась в лучах золотистого солнца, из подъезда одного дома на Моховой вышел Архип. Тут же под тяжестью внушительной пружины оглушительно хлопнула дверь. Удержать ее иллюстратор не смог – его руки были заняты огромной дорожной сумкой. Калинкин испуганно оглянулся: не прихлопнуло ли дверью его спутницу? Не решаясь опустить сумку на землю, чтобы она не запачкалась, он взял ее в одну руку, другой открыл дверь и замер в ожидании. Через пять минут послышалось легкое цоканье каблучков, и с лестницы неторопливо спустилась Лена. На ней было цветастое ситцевое платье, легкая кофточка, босоножки, в руках она держала шляпу с широкими полями и бумажный зонт. Она выглядела такой летней и воздушной и была так красива, словно шагнула с обложки журнала.

– Настоящая парижанка! – восхитился Архип.

Лена кокетливо улыбнулась, комплимент ей понравился – она давно мечтала о французской столице, но Париж был пока что недосягаем для нее.

Трамваи в этот час шли почти пустые, и они легко добрались до вокзала. Адлеровский поезд уже стоял на платформе, и к нему, навьюченные чемоданами и котомками, направлялись пассажиры. Архип донес сумку Лены до купе и поразился его убранству: мягкие диванчики, бахрома на парчовых занавесках, зеркала и ковровые дорожки. При виде всей этой роскоши у Лены замерло сердце: вот она, настоящая жизнь! За нее не только «Зимнее утро» не жалко отдать, но и все на свете, будь на то ее воля. Что толку от шедевра, пылящегося в кладовке, если жизнь проходит мимо?

Она с сочувствием посмотрела на Калинкина. Он выглядел таким беззащитно-жалким, что у Лены дрогнуло сердце, и она поцеловала его в лоб. Архип засиял и потянулся к ней, чтобы чмокнуть ее в щеку в ответ, но девушка отстранилась – нечего! Вдруг сейчас в купе войдет «Он» – тот самый, с которым они проживут долго и счастливо всю свою жизнь? Что он о ней подумает? Что у нее есть жених, и еще какой! Невзрачный, слишком уж просто одетый… Ни к чему это. И так она слишком благосклонна к Архипу. Ему рядом с ней и пройтись-то счастье! Он и так получил награду сполна, пусть радуется.

– Ну, все. Иди, – заторопила его Лена.

– До отправления еще двадцать минут, – возразил Калинкин. Ему не хотелось прощаться с ней так скоро.

– Я так не могу. Я очень расстроена тем, что мы расстаемся, и так еле сдерживаю слезы, – заявила Лена.

– Хорошо, я все понял. Исчезаю.

Как вовремя все-таки она выпроводила Архипа! Если бы он еще задержался, то испортил бы все дело. Такая мысль посетила Лену, когда в купе вошел ладный, с военной выправкой, хорошо одетый мужчина лет тридцати. Он втащил две объемные сумки и, учтиво поклонившись, поздоровался с ней.

У Лены дрогнуло сердце, и она чуть не захлопала в ладоши от радости: лучшего попутчика трудно было пожелать: галантный красавец, мечта гимназисток! Она тут же представила себе, как они славно поедут вместе, как он будет всю дорогу ее развлекать и в конце пути признается, что никогда еще не встречал такую замечательную девушку, как Лена.

– Ой, какая прелесть! – вскликнула возникшая вдруг в дверях пышнотелая блондинка. – Миша, Соня! Заходите! – Тут же появились ребятишки – девочка и мальчик, шести и семи лет. Они с визгом уселись на полку и принялись радостно болтать ногами, издавая при этом жуткий грохот, когда каблуки их туфель попадали по краю деревянной окантовки полки.

Хорошенькое личико Лены искривилось в гримасе, выражавшей ее отношение к происходящему. Блистательная внешность мужчины словно потускнела прямо на глазах, и интерес к нему у нее сразу же пропал. Лена сложила губки бантиком и отвернулась к окну. Что же это такое! А ведь все так хорошо начиналось: билет на юг, мягкий вагон, приятный попутчик, и вдруг на€ тебе – все мгновенно так резко изменилось. Дама, так вероломно разрушившая ее планы, тем временем бойко раскладывала вещи. Она водрузила объемную авоську со снедью на столик, заняв его полностью. Как поняла Лена из их разговора, мужчина никуда не ехал, он пришел проводить на курорт жену с детьми. Девушка прикинула, что мадам займет только два места. Значит, еще одно место в их купе пока что свободно, и остается надежда на приятную компанию. Быть может, еще войдет в вагон «тот самый» – ее сказочный принц и скрасит ей путешествие. Возможно, он сядет не в Москве, а чуть позже…

Поезд еще не успел тронуться, отец семейства не попрощался и не вышел на перрон, чтобы изобразить с помощью жестов через окно, как он будет скучать, а в купе уже началась трапеза.

– Хочу курочку! И я! – раздались детские голоса. Мамаша уже разворачивала источавшие смесь гастрономических ароматов свертки. Вояж обещал быть увлекательным.

Место Лены было внизу, но дама с семейством попросила уступить его ей. Лена возражать не стала, хоть эта идея ей и не понравилась. Дама расположилась на двух нижних полках, вторая верхняя полка все еще была свободна. Отсутствие соседа для Лены оказалось большим минусом: семейку эту никто не стеснял, и они чувствовали себя очень вольготно. Дама разрешила старшенькому забраться наверх, куда вскоре попросился и второй ребенок. Дети устроили там себе «домик», они визжали, прыгали, лазали то вверх, то вниз. Мамаше это ничуть не мешало, она достала спицы и занялась вязанием.

Одурев от шума, вечером Лена стояла в коридоре и безразлично взирала на пейзаж: мимо проносились поля, овраги, речушки с ручейками, елки, березы, снова елки… Все одно и то же. Скорее бы доехать! Но время ползло, словно сонная муха.

– Скучаете? – произнес ей в затылок тихий мужской голос. – Куда едешь, красавица?

Среднего роста, худощавый, лет тридцати пяти, смоляные волосы, подернутые сединой, блестящие черные глаза.

– Сандро, – представился незнакомец, обнажив в улыбке металлические коронки.

– Елена, – ответила она, повинуясь гипнозу его цыганского взгляда.

– Тетя проснулась! – радостно завопил мальчуган.

Лена не сразу сообразила, что речь идет о ней. Прежде чем открыть глаза, она почувствовала острую боль в висках, тут же ее замутило, к горлу подступила тошнота.

Память возвращала события какими-то клочками, и они складывались в отвратительную картину. Ломоть хлеба, завернутый в газету, сомнительной свежести котлета, сало, луковица, мутная жидкость в замызганном стакане и скверный запах водки. Чернявая физиономия со слащавой ухмылкой нависла над ее лицом. Лена брезгливо поморщилась, но видение не исчезло. Она ощутила мерзкое прикосновение грубых ладоней, отчего ей сделалось дурно. Этого не могло с ней случиться, это сон, ночной кошмар, один из тех, что преследуют ее в последнее время… но внутренний голос противненько уверял ее в обратном. Не вылезая из-под одеяла, Лена пошарила рядом с собой, нащупывая нагрудный мешочек на ленте, в котором она держала деньги. Мешочек оказался на месте, и у Лены отлегло от сердца.

– Вы нас напугали. Вчера весь день проспали. Я уже забеспокоилась, не случилось ли что, – затараторила соседка по купе. – С вами все в порядке?

– Да, – безвольно произнесла Лена.

– Ну, слава богу. Через два часа уже Адлер.

Это было самое приятное известие за утро. Лена села, обозревая сверху купе. Внизу был образцовый порядок: белье убрано, матрасы свернуты, на столике лишь недопитая бутылка содовой и стакан с бренчащей ложкой. На полках лежали приготовленные сумки, там же сидели дети и спокойно листали книжку с картинками.

Лена заторопилась в туалет, чтобы успеть до санитарной зоны. Она схватила полотенце, зубную щетку и вышла в коридор. Народ давно бодрствовал, утомленная проводница ходила по вагону, оповещая пассажиров о скором прибытии на конечную станцию.

Дождавшись своей очереди, Лена оказалась в туалете и теперь разглядывала себя в зеркале: нездоровая бледность лица, мешки под глазами, лохматые волосы – такой она себе не нравилась. Вытащила из-под футболки тряпичный мешочек, чтобы пересчитать деньги. Она его сшила специально для путешествия. В сумке она оставила деньги на мелкие расходы, а основную сумму спрятала в мешочек – так надежнее. Лена сунула узкие пальчики в мешочек, и сердце ее замерло в недобром предчувствии. Пальцы нащупали что-то твердое, оказавшееся сложенной в несколько раз упаковочной бумагой. Денег в мешочке не было! Лена чуть не закричала в истерике. Что же теперь делать?! Это он, тот чернявый негодяй, ее обокрал! Она выскочила в коридор, сбивая всех, кто попадался на ее пути. Влетела в купе проводника и завопила:

– Где он?! Цыган! В каком купе он ехал?

Проводница не сразу оторвалась от своего занятия – подсчета постельного белья. Лишь сложив последнюю простынку и упаковав ее в большой полинялый мешок, она одарила Лену сердитым взглядом и произнесла:

– Нет у меня никакого цыгана. Цыган мне еще не хватало!

– Но как же?! Вечером, в коридоре, вот тут он стоял!

– Не морочьте мне голову, девушка. Нет, говорю, значит, нет. Идите, не мешайте работать, – сообщила проводница и захлопнула перед ней дверь.

– Он у меня деньги украл! – отчаянно закричала Лена.

– Это в милицию, а не ко мне. – Дверь открылась и тут же закрылась снова.

Лена пошла по вагону, заглядывая во все купе подряд в надежде найти цыгана. На нее озирались пассажиры, о чем-то ее спрашивали, но она не отвечала. Лена понимала, что не найдет она ни цыгана, ни денег, но, как ни странно, все еще надеялась. За окном поплыли городские пейзажи. В проходе толпился народ, там образовалась баррикада из чемоданов и сумок. Попутчики Лены покинули купе, они стояли в коридоре первыми на выход.

Лена села на полку, закрыв лицо ладонями. Впереди было море, солнце, вечерние променады – все, о чем она так страстно мечтала. Но не было денег! В сумке осталась кое-какая мелочь, но этого было крайне мало, чтобы прожить на курорте хотя бы день.

– Белье сдаете? – строго спросила проводница, возникшая в дверном проеме. – Выходить уже, а они сидят до последнего.

Лена побрела по суетливому перрону, сгибаясь под тяжестью чемодана. Маленькая, хрупкая – ее окликали мужчины с кавказской внешностью, предлагали жилье, донести вещи, спрашивали имя.

– На, неси, раз очень хочется! – не выдержала Лена и шваркнула на землю чемодан.

Уже не молодой кавказец взял ее багаж.

– Такие красавицы не должны носить тяжести, – заметил он.

– Куда мы идем? – запоздало поинтересовалась Лена, когда они отмахали полтора квартала. – Мне вообще-то в Гагру надо.

– Зачем Гагра? У меня дом лучше, чем Гагра. Море, горы, виноград. Такой виноград нигде не найдешь! Отдохнешь, фрукты покушаешь, если не понравится, поедешь в Гагру.

Лена не была наивной дурой, она понимала, что приглашение «погостить» отнюдь небескорыстное, но, поразмыслив, – идти-то ей все равно было некуда, – решила не возражать.

Георг, так звали нового знакомого Лены, не обманул ее. Его дом оказался очень хорошим: красивый, просторный, богато обставленный. В саду рос изумительно вкусный виноград. Ветки прогибались под тяжестью крупных сочных ягод. Лена насчитала здесь пять сортов, из которых знала название лишь одного – «Изабелла». Такой виноград иногда продавался в Москве, правда, очень редко. Но та московская «Изабелла» не шла ни в какое сравнение с «Изабеллой» Георга. Сладкий, с легкой кислинкой и пряным привкусом, от которого кружилась голова, как от вина. Ее усадили за стол, ломившийся от разных яств, и налили вина. От вина Лена хотела отказаться, но хозяин дома засмеялся: от моего вина не захмелеешь, после него голова ясная. Где ты видела, чтобы абхазец опьянел? Вино на Кавказе пьют даже дети.

В подтверждение своих слов он налил полный бокал сыну – мальчику лет одиннадцати, и тот его выпил.

Лена не застала себя уговаривать и выпила тоже. Как ни странно, она не захмелела.

– Нравится? – спросил, Георг.

– Хорошее вино, – светски сказала Лена. – Никогда раньше такого не пила.

– Пей еще.

Лена выпила еще. На душе у нее полегчало, грустные мысли унеслись прочь. И зачем ей предаваться унынию? Дом прелестный, хозяева радушные, горы, море, солнце – красотища!

Дом Георга сразу очаровал Лену. Он стоял на возвышенности и задней своей стеной примыкал к горе. Терраса выходила на юг. С нее открывался завораживающий вид: море и вдали белые, как платье невесты, корабли. Лена ходила по городу с блестящими глазами, как пятилетняя девочка, попавшая в сказку. Ее поселили в маленькой, но очень уютной комнате на втором этаже, красоту которой она смогла оценить только утром. Вино оказалось коварным. Сидя за столом, Лена опьянения совершенно не ощущала, словно пила воду, но стоило ей подняться, как земля поплыла у нее из-под ног.

Южане встают рано и к полудню успевают переделать кучу дел. Лену никто не тревожил, и она могла спать, сколько хотела.

Сидя на широкой кровати в отведенной ей комнате, она смотрела, как за окном собираются тучи. Пошел третий день ее пребывания в доме Георга. В свой дом горец пригласил ее не просто так, о чем она скоро узнала.

– Хочу тебя познакомить со своим племянником, Миндией. Скажу сразу, он человек серьезный и ему нужна жена. Миндия живет не здесь, а в Хуапе. Это недалеко от Сухуми.

Племянник на Лену не произвел особого впечатления. Он был совершенно не похож на мужчину ее мечты: среднего роста, щуплый, усатый, на вид – около тридцати пяти лет, с невыразительным кавказским лицом. Говорил он скучно, неинтересно и не произнес ни единого комплимента в ее адрес. Но зато он поразил ее своим размахом – преподнес ей овечью шубу и огромные серьги с рубинами, а вечером повел Лену на набережную, в ресторан.

Все получилось, как она хотела: щедрый кавалер, ресторан у моря, дорогие подарки. Но все было совсем не таким: и кавалер не тот, и жизнь не такая, хоть и красивая. Миндия сделал ей предложение, и следовало дать ему ответ. Лена понимала, что в случае отказа ей придется покинуть дом Георга. Следовало принять решение. Разумнее всего – телеграфировать в Москву, попросить у мамы денег на обратный билет. Мать, конечно, не миллионерша, у нее каждая копейка на счету, но деньги она найдет и в беде дочь не оставит. Вот только потом мама всю жизнь пилить ее будет: «Я говорила, а ты не слушала! Смотрите, какая самостоятельная стала, все сама знает, во всем разбирается, но чуть что – мама, помоги! То-то, впредь будешь слушать, что тебе говорят».

Мать Лены работала на заводе, считалась передовиком производства и очень гордилась тем, что ее портрет висит на Доске почета. Лена насмотрелась на мать и ни за что не хотела жить так же. «Что она в своей жизни видела, кроме работы? – рассуждала Лена. – Ни платья выходного, ни бус, ни колец – ничего, мужа – и того нет! Лишь однажды мать была у моря. До войны, когда мне было четыре года. А потом, в лучшем случае, отдыхала на чужих дачах в Подмосковье. Куда это годится? Война давно закончилась, и жить надо радостно, не так серо и уныло, как прежде».

Матери надоело учить уму-разуму свое взрослое дитя. Она была женщиной практичной и смотрела на вещи трезво. Она не одобряла стремления дочери к красивой жизни, считала это дурью, но выбить ее из хорошенькой головы Лены не могла.

– И в кого ты такая уродилась? – удивлялась она. – Но ничего, жизнь тебя научит, все на свои места расставит.

Безапелляционность матери Лену раздражала. Почему это она считает, что иначе, чем у всех прочих, жизнь ее дочери сложиться не может? Разве она не хорошенькая? Все говорят, какая она красавица. И не дура ведь! Мать сама же об этом ей говорила, а она просто так не скажет. Так почему же Лене, умнице и красавице, не жить лучше, чем другим? Она достойна красивой жизни и докажет это всем. И матери, и соседкам, провожающим ее косыми взглядами, и этому неудачнику – Калинкину!

Нет, возвращаться домой с видом побитой собаки ни в коем случае нельзя. Не дождутся!

Лена взглянула в огромное зеркало, висевшее на стене, и, в очередной раз убедившись в своей привлекательности, пошла к Миндии.

* * *

– Пусть она будет счастлива, пусть она будет счастлива… Господи, сделай так, чтобы Ленка была счастлива! – словно в забытьи шептал Архип.

Проводив любимую девушку, он отправился домой пешком. Солнце уже палило достаточно жарко, но горожане не торопились выйти на улицу – они еще отсыпались после трудовой недели. Калинкин не заметил, как отмотал полтора квартала и оказался в сквере – свежем и тихом, пока еще не наполнившемся голосистой детворой. Его одолевали разные думы, преимущественно тяжкие, и были они все связаны с Леной. Он словно чувствовал что-то неладное, но ничего поделать не мог – она вольна поступать, как считает нужным, и любить, кого захочет. Архип пытался себя обмануть – он надеялся на взаимность. Пусть не сейчас, но хотя бы потом Лена его полюбит, увидит, какой он хороший, оценит все, что он для нее делает, и подарит ему счастье. Он подождет, лишь бы она была потом с ним. Но разум подсказывал Архипу, что этому не бывать. Его любимая абсолютно к нему равнодушна. Ну не лежит у нее сердце к нему, что ж тут поделаешь! И Архип решил ее отпустить, как бы горько это ни было для него. С отъездом Лены для юноши опустела вся Москва, весь мир и его сердце. Стало ему очень одиноко и неуютно в этом большом городе. Он поднял глаза и посмотрел вдаль, где виднелось небольшое строение. Серые купола и золотые кресты на фоне небесной синевы – храм Воскресения Христа.

– Храни ее Господь, – прошептал Архип. Он оглянулся по сторонам и украдкой перекрестился.

О том, что Лена вышла замуж и осталась в Абхазии, Архип узнал от ее матери. Это случилось через год после их расставания. Он взял адрес и поехал к ней на Кавказ.

Лена жила в горном поселке, от которого до моря было далеко. Ее дом Архипу показался тоскливым – одинокий, словно луна в небе, только поле вокруг и ущелье неподалеку. В дом Архип заходить не стал, все-таки он Лене не родственник, а она – замужняя дама. Он наблюдал за ней издали, когда она выходила во двор. Поговорить они смогли только на рынке, в Сухуми, куда в субботу поехала Лена за продуктами. Лена была одета в долгополую одежду, ноги скрыты юбкой почти до пят, на голове – платок. Архип заметил, что Лена раньше так не одевалась. На ее загорелом лице обозначились первые морщинки, в больших бирюзовых глазах поселилась печаль.

– Архип? – удивилась она.

– Я приехал узнать, как ты? У тебя все хорошо? Ты только скажи. Если тебе здесь плохо, я тебя заберу!

Лена осталась верна себе. Гордый взмах головы, насмешливый взгляд и снисходительный тон: мол, у меня все отлично, Архипушка! Заботливый муж, и дом – полная чаша. С чего ты взял, что я с тобой захочу уехать? Мне и здесь хорошо.

Лена подняла свою большую корзину и направилась к прилавку с рыбой. Архип остался стоять, глядя ей вслед.

«Здесь ужасно. Я так измучилась! Забери меня обратно, в Москву!» – хотела закричать Лена, но самолюбие взяло верх. Она долго и придирчиво выбирала рыбу, украдкой поглядывая на Архипа. Наконец Лена не выдержала, вернулась к нему и разрыдалась:

– Прости меня! Прости за все! Я не должна была этого делать!

2009 г. За месяц до похода

«Дружба» между Алексеем Суржиковым и Валерием Фианитовым выражались не только в их рукопожатиях при встречах, сопровождаемых фальшивыми улыбками обоих «приятелей», но и совместными увлечениями. Кроме парусного спорта, в который они были вовлечены независимо друг от друга, у них еще имелась общая страсть к бильярду.

Алекс играл со школы, но с большими перерывами. К высотам мастерства не стремился, поэтому оставался на хорошем любительском уровне. О его хобби мало кто знал. О нем людям стало известно случайно. Однажды, когда на одном из перекуров в «Атриуме» зашел разговор о бильярде, Суржиков поразил коллег своим знанием тонкостей этой игры. Он настолько интересно рассказывал, что буквально каждому из присутствующих тут же захотелось взяться за кий. Результатом этой беседы стал коллективный поход в бильярд-клуб. Суржиков играл хорошо, но разделывать под орех своих коллег не стал. Он даже проиграл две партии достойным соперникам. Фианитова среди них не оказалось. Смириться с поражением «всухую» Валера не мог. Его амбициозная натура требовала реванша. Он стал тренироваться с усердием спортсмена, готовившегося к олимпиаде. Вскоре он уже играл с Алексеем на равных, а однажды обыграл его с приличным счетом. Радость победы слегка омрачало отсутствие досады на лице проигравшего – Суржиков отнесся к своему поражению легко, как к отходившему от остановки трамваю, на который он опоздал.

Фианитов и сам не заметил, как всерьез увлекся бильярдом. Он стал уверенным игроком, и партии с любителями для него уже были неинтересны. Оказалось, что всегда выигрывать тоже довольно-таки скучно.

– Ты говорил, что вхож в элиту бильярдистов. Сведи меня с ними! – попросил он Алексея.

– Это своеобразная публика, я бы не советовал тебе с ними связываться.

– Но ты же связался, и ничего, – напирал Валера.

– Никакой радости от этого не испытываю.

Суржиков все же сдался, и уже через неделю Фианитов получил приглашение в закрытый бильярдный клуб.

Милый особнячок на побережье Финского залива в Комарово, притаившийся за каменным забором цвета папайи, внушал уважение – по нему можно было судить о благосостоянии собиравшихся в нем людей. Ворота бесшумно распахнулись, приглашая пройти в ухоженный двор. Пушистые елочки, фонарики, стриженые газончики, вымощенная мелким булыжником дорожка, по которой Валера направился к дому. Его встретили молчаливые охранники, а сам хозяин ожидал в гостиной, расположенной на втором этаже. Фианитов поднялся по винтовой лестнице с ольховыми перилами и ковровой дорожкой на ступенях. Дом был богатым, с неизменным южным колоритом: ружья на стенах и ковры с национальным рисунком, к которым Звиад питал особую слабость. Даже у себя в офисе он не обошелся без добротного ковра. Будь его воля, он бы отказался от привычных стульев и кресел и принимал бы гостей, сидя на ковре. Сам он любил отдыхать полулежа, опершись на руку, согнутую в локте. В этой позе и застал его Валера, войдя в гостиную.

Это был не первый визит Фианитова к Звиаду. В прошлый раз он сюда приходил вместе с Суржиковым. Познакомился, осмотрелся, сыграл несколько партий и по достоинству оценил соперников – особое общество, в котором было приятно гонять шары. Хозяин особняка ему тоже понравился: радушный, гостеприимный, он уважал людей и умел слушать. Судя по его шикарной библиотеке, располагавшейся в холле перед бильярдной, Звиад любил книги, а это говорило о многом. Звиад умело создавал такую атмосферу, в которой каждый ощущал себя самым важным и дорогим гостем, он говорил то, что люди хотели слышать, и все это – без грубой лести. Фианитов любил вкусно поесть, а Звиад знал толк в угощениях, хотя оценил Валерий это не сразу.

От яств в доме Звиада ломился антикварный стол. Преобладали блюда кавказской кухни, многие из которых Фианитов не то что никогда раньше не пробовал, но и не слышал о них. Валера всегда считал Азию дикой, их кухню – чуждой, он был приверженцем европейской пищи. Кавказская кухня у Фианитова ассоциировалась с шаурмой и люля-кебабом, продававшимися в ларьках, от одной мысли о которых его начинало тошнить. Он был образованным человеком и понимал, что Кавказ – это нечто гораздо более широкое, чем рынок с его традициями, но все равно, душа его принимать Азию не желала. Пока Фианитов еще не попал под обаяние Звиада, хозяин казался ему плебеем, нахапавшим денежных знаков варваром. Он сам хоть и беден (по сравнению со Звиадом), но человек культурный, интеллигентный, можно сказать, аристократ. Коренной ленинградец, не из этих, понаехавших.

Несмотря на такой критический настрой, угощение Фианитову понравилось. «Есть можно», – снисходительно отметил про себя Валера, разомлев. Он блаженно развалился на диване, ноги его утопали в пушистом ковре – шкуре какого-то зверя. Ненавязчиво играли на флейтах музыканты, журчала вода в фонтане с откормленной форелью. «Умеют угодить, черти», – миролюбиво думал Фианитов, все больше симпатизируя Звиаду.

– Приглашаю на настоящую игру. Это все детские шалости, игры пацанов на щелбаны. Ты человек масштабный, тебе нужен размах, – лил бальзам на его сердце Звиад. – Алекс хороший парень, но несерьезный, с ним дела не сделаешь.

Замечание Звиада Фианитова умаслило, особенно сравнение с Суржиковым не в лучшую для того сторону.

В этот раз обошлось без церемоний, и застолье было куда скромнее. Предложили ему вполне европейский ленч: чай со сливками и круассанами. Кроме Фианитова, среди приглашенных были еще двое игроков, одного из которых он знал по прошлому визиту.

К игре приступили после чая. Звиад орудовал кием виртуозно, шары мелькали по столу, собирались в невероятные комбинации и один за другим попадали в лузы. Валера не мог скрыть изумления: такое мастерство он видел разве что по телевизору, на международных турнирах! Когда Фианитову наконец предоставили возможность ударить по шарам, ему показалось, что соперник нарочно ему поддался. От этого на душе стало противно: от уверенности, с которой он сюда пришел, не осталось и следа, рука дрогнула, и он смазал удар.

– Бей еще раз, Валера, этот не в счет, – великодушно позволил Звиад.

– Нет уж, игра должна быть честной. Ход сделан!

– Как хочешь, – пожал плечами хозяин и разнес напарника в пух и прах.

Сумма проигрыша оказалась астрономической. Фианитов не понимал, как он сумел столько проиграть. Валера с трудом удержался, чтобы не заспорить с хозяином. Но все же гордость взяла верх.

– Не сомневайтесь, Звиад Миндиевич, я с вами рассчитаюсь, – не уронил лица Валера.

Фианитов пока что не до конца осознал глобальность этой беды, все еще находясь под впечатлением от игры.

– Дай бог, дай бог. Три дня у тебя, – ласково произнес Звиад и отпустил Валерия с миром.

Фианитов проснулся после полудня. Продрал глаза и обнаружил, что находится в своей квартире, на любимом диване. На нем были туфли, смятый костюм и даже галстук, переехавший с груди на спину. События прошлого дня вспоминались с трудом и казались дурным сном, башка трещала невыносимо.

«Мигрень – болезнь аристократов», – отметил он, запивая таблетку. Рожа опухла, как после пьянки. Вчерашний день казался мозаикой из разрозненных эпизодов: работа, бар, библиотека, зеленый стол… В памяти отчетливо возникали несовместимые вещи: водка и книги. Если он вчера пил, то приехать домой на машине сам не мог, осенило его. Он выглянул в окно – серебристый «Вольво» стоял на месте. Приснилось, обрадовался он.

Принял душ, сварил кофе, приготовил яичницу и устроился завтракать. Жизнь была уже ничего, нормальная была жизнь.

– С пробуждением, генацвале, – телефонный звонок вернул его в реальность. Он с досадой сообразил, где видел книги и выпивку одновременно – в гостях у Звиада!

«Плебей проклятый! – выругался про себя Фианитов. – Дикарь! Верх пошлости – жрать водку на фоне классиков!»

– Надеюсь, ты помнишь наш уговор? Не дай в себе разочароваться, Валера!

Фианитов машинально отхлебнул глоток кофе. Напиток, еще минуту назад источавший бодрящий аромат, теперь показался ему безвкусным. Яичница не лезла в горло, от сыра воротило.

«Исчезнуть! – пришла спасительная мысль. – Куда? – возразил разум. – Найдут и на шаурму порежут, варвары!»

О том, чтобы расплатиться по предъявленному ему счету, и речи не шло. Таких денег у Фианитова не было. Разве что продать все имущество, и то если только на выгодных условиях. Но этот вариант Валера не рассматривал, поскольку он был для него невообразимым. Он привык к определенному уровню комфорта и расставаться с ним не желал, поскольку это равнялось для него расставанию с самой жизнью. По-любому получался замкнутый круг.

Решение пришло на исходе третьего дня, когда Валерий уже почти дошел до нервного срыва.

– Приятного вечера, генацвале, – проворковал бархатный голос Звиада. – Есть очень выгодное для тебя предложение. Приглашаю завтра обсудить дела.

– Да пошел ты! – он отшвырнул телефон, но Звиад уже отключился. Он был хозяином положения, и согласия Фианитова ему не требовалось.

Да что он себе позволяет! Азиатский плебей! Чабан неотесанный! Спустился со своих Кавказских гор и возомнил себя Всевышним! У Валеры не хватало слов, он был взбешен и крайне возмущен наглым поведением Звиада. Его раздражал тон, которым с ним разговаривал абхазец, но больше всего – то, что этот дикарь диктовал ему свои условия. Валерий привык всегда играть ведущую роль, а теперь он чувствовал себя ничтожеством.

– Ты окажешь мне одну услугу, и я прощу тебе долг. От тебя требуются сущие пустяки – принести картину из Русского музея. Вот эту. – И Звиад положил перед ним фотографию «Зимнего утра».

– Это же Кустодиев! – вырвалось у Фианитова.

– Сразу видно – образованный человек, – похвалил Звиад. – Картина находится в запасниках, и ее никто не хватится. Тем более что сто€ ит она копейки – гораздо меньше, чем ты мне должен.

– Но это же невозможно!

– Дорогой, в этом мире ничего невозможного нет. Поверь старому абхазцу. Я приехал в Москву еще пацаном, без гроша в кармане и крыши над головой, а теперь у меня несколько домов по всему миру, и этот не самый лучший из них.

Фианитов не сумел ему возразить. «Наворовал, сволочь, и нагло кичится этим», – подумал он, глядя на богатое убранство хором Звиада.

– Как вы себе это представляете? Я не взломщик, воровать экспонаты из музеев не умею.

– Тебе не о чем беспокоиться, дорогой, все уже продумано, – улыбнулся Звиад своей коварной улыбкой. – Никаких взломов и, боже упаси, воровства не будет. «Все сами принесут и отдадут», – неточно процитировал он Булгакова, отчего Валера поморщился, но поправлять дикаря не стал. – Твоя задача сводится к минимуму: знакомишься с сотрудницей музея и уговариваешь ее вынести картину. Такому красавцу, как ты, ни одна баба не откажет. – Звиад подмигнул Фианитову, чем окончательно его добил.

«Вот урод! – разозлился Валера. – Урод и сволочь! И меня тоже хочет сволочью сделать. Ну уж нет, пусть и не мечтает!»

Фианитов грозно засверкал глазами, набрал в легкие воздуха, чтобы достойно ответить Звиаду, но… не решился. Как бы это ни было противно, а заказывает музыку Звиад, и выступить против него – себе дороже.

Звиад знал, что Валерий не посмеет отказаться. Как только тот впервые появился в его особняке, он сразу понял, что это – его клиент. Звиад своим невероятным чутьем уловил внутреннюю сущность Фианитова. Хорохорится, пытается казаться значительной особой и очень боится выглядеть таким, каков он есть – слабым и неуверенным в себе. Абхазец искусно сыграл на этом и легко заманил Валеру в ловушку. Звиад подробно объяснил Фианитову, как ему следует действовать, чтобы познакомиться с Ариной. Его люди уже провели подготовительную работу, выбрали, кого из служителей музея удастся втянуть в эту махинацию. Самой перспективной оказалась Арина Калязина – наивная мечтательница, смотрящая на мир сквозь розовые очки. Она, как верно определил Звиад, – идеальная жертва. А Фианитов – великолепный подлец. Легче было бы справиться без участия Фианитова, но Звиад любил играть. Ему без подобной режиссуры было скучно жить. Он обожал манипулировать людьми и прекрасно умел это делать.

* * *

Когда Арина передала Фианитову картину, он бурно обрадовался.

– Прелестно! Божественно! Чудо, а не пейзаж! Поэзия! Сказка! – разорялся он.

Картина, несомненно, была восхитительной, но ее красоты Валерий в ту минуту оценить был не в состоянии. Они с Ариной сидели в его машине, скрытые тонированными стеклами. Валерий украдкой развернул холст, чтобы убедиться, что девушка принесла именно то, что надо. Он был чрезвычайно рад, что все идет по плану, картина – вот она, в его руках, он ее отдаст Звиаду, и его злоключения скоро закончатся. В то же время Фианитов очень нервничал и пытался замаскировать свое состояние неумеренным красноречием. Все-таки авантюра с музейным экспонатом – это аттракциончик не для его психики. А если в музее уже заметили пропажу, и теперь за ними следят?! Валерий внимательно посмотрел по сторонам – не ошивается ли кто-нибудь поблизости? Он предусмотрительно припарковал машину в тихом переулке, где не было ни души. Но тем не менее Валеру трясло с головы до ног, ему казалось, что за ним наблюдают.

– Аринушка, ты прелесть! Умница моя ненаглядная! Что бы я без тебя делал?! Вот молодец! Выручила, милая. Благодаря тебе мир узнает неведомые грани изобразительного искусства!

– Ну, мое участие в этом деле весьма незначительно. Это полностью твоя заслуга, – скромно заметила девушка, заливаясь краской от удовольствия. «Ура! Он доволен!» – пело сердце Арины. Она оказалась полезной для него, и он это оценил. Ее принц понял, какая она замечательная. Она постарается и впредь быть для него столь же необходимой – палочкой-выручалочкой, помощницей, соратницей и этим заслужит его любовь.

– Ты меня прости, что сегодня я не смогу посвятить тебе вечер. Понимаешь, надо работать. Теперь, когда у меня есть эта картина, я просто обязан заняться ее исследованием.

Арина все понимала. Конечно, работа прежде всего. Ее герой делает очень важное дело, развлечения подождут. Ничего не случится, если они сходят в кино в другой раз. А они непременно сходят! Девушка с надеждой заглянула Валерию в глаза.

– Я тебе позвоню. Обязательно, – заверил он ее, обворожительно улыбаясь. – Куда тебя отвезти? Домой?

Высадив Арину возле ее двенадцатиэтажки, Фианитов рванул к себе. Требовалось срочно снять стресс, иначе это непосильное напряжение грозило обернуться инфарктом. Болезнями сердечными Валерий никогда не страдал, но, как он рассудил, еще пара таких приключений – и больничная койка ему обеспечена, а то и место на кладбище.

Дома он первым делом полез в бар и опрокинул в рот рюмку коньяка, затем вторую. Тревога отпустила, дрожь в руках унялась, ладони взмокли и согрелись наконец. Теперь, когда никто его не видел, Валерий смело развернул полотно, чтобы как следует его рассмотреть.

– Охренительно! – емко выразил он свое восхищение.

Тройка, сани, ослепительный снег – картина была не просто красивой, она была настоящей, и в этом заключалась ее особая притягательность. Никогда раньше Фианитову не доводилось держать в руках подобных вещей. Понятие «музейный экспонат» для него всегда было священным. С детства его приучили в музеях ничего руками не трогать. Он и не трогал, усвоил это правило как аксиому. Сейчас Валерий испытывал противоречивые чувства: смесь восторга и осознания собственного величия со страхом. Он, рядовой гражданин, прикоснулся к шедевру! Ему стало доступно то, что видят лишь единицы. Кто еще может лапать наследие нации?! Только избранные! И он теперь смело может считать себя таковым. Сотрудники музея не в счет – это просто обслуживающий персонал.

Фианитов очень боялся. Оказывается, это очень страшно – прикоснуться к великому. На него давила значимость картины. Это все равно что держать в руках очень дорогую хрустальную вазу. Когда-то, в детстве, они с отцом готовили на мамин день рождения подарок. За большие деньги купили красивую вазу, Валера взял ее подержать – и нечаянно разбил. Тот случай навсегда врезался в его память, отпечатался в ней паническим страхом перед бесценными вещами.

Но больше всего Фианитов боялся попасть в поле зрения милиции. Он только сейчас по-настоящему осознал, что совершил уголовно наказуемое деяние. Но не пойти на это он не мог, в этом и заключался весь кошмар его положения.

– Чертов Звиад! Чертова картина, будь она неладна! Когда же все это закончится?! Кругом одни проблемы. Ну почему, почему мне так не везет? – застонал он, жалуясь на жизнь.

* * *

Если бы кто-нибудь из знакомых Лены, оставшихся в ее прошлой жизни, увидел бы ее – не узнал бы. Она раздобрела, округлилась и из юной девушки – изящной статуэтки с фарфоровой кожей – превратилась в пышнотелую матрону. Щедрое южное солнце подарило ей оливковый загар, что было несомненным плюсом. Она не подурнела, просто стала другой. Ее и звать стали иначе, на кавказский манер – Лейла. Самая большая перемена произошла не с внешностью, а с ее характером. Вместо своенравной, капризной барышни – кроткая и смирная, тихая, как монахиня, жена горца. Вся жизнь Лейлы теперь состояла из работы по дому. И никаких театров, кино, прогулок в Парке культуры. Раз в год на Пасху ее вывозили в райцентр – в магазин за обновкой. Но она не могла выбирать одежду на свой вкус – что ей носить, решал муж. Лейла ему не перечила, решив выйти замуж за Миндию, она обязалась жить согласно с традициями горцев, а они предполагали полное послушание. Ей было все равно, что носить, хоть мешок, в любом случае, жизнь была ей немила. Впрочем, одевалась Лейла, по ее мнению, как раз в самые настоящие мешки – один бордовый, на ногах, второй – темно-серый, на плечах.

– Это из-за картины. Все из-за того, что я ее продала, – часто повторяла она чуть слышно, кляня злодейку-судьбу.

Лейла умерла рано. Причину ее смерти местный лекарь внятно объяснить не смог. В итоге установили – смерть от сердечной недостаточности, что, в принципе, было недалеко от истины. Не прижилась она на Кавказе, зачахла из-за отсутствия в ее жизни любви и от душевного одиночества.

В последние годы своей жизни Лейла была особенно подавленной, она часто украдкой плакала, молилась, разговаривала то ли со святыми, то ли сама с собой. В семье посматривали на нее косо и считали, что она потихоньку выживает из ума. Голова женщине нужна для того, чтобы носить платок, поэтому расстройство здоровья этого органа никого в ее семье не обеспокоило.

Однажды Лейла подозвала к себе младшего сына, Звиада, которого она любила больше других своих детей.

– Та сказка, которую я тебе рассказывала несколько вечеров подряд, – про меня. Она должна иметь счастливый конец, и я надеюсь на тебя. Найди это чародейское полотно! Оно было дано мне на счастье, но я его не уберегла. Нельзя так поступать с сердечными подарками, ими дорожить надо. Ты должен исправить мою ошибку. Найди полотно и береги его.

Звиаду тогда было восемь лет, и он не совсем понял смысл сказанного, но слова матери крепко врезались в его память. И еще – ее взгляд: тяжелый, исполненный безысходности и тоски.

Лейла рассказывала странные сказки, очень не похожие на те, которые обычно рассказывают детям. Мальчик слушал ее с удовольствием, ему нравились эти таинственные истории, от которых у него иной раз замирало сердце и хотелось спрятаться под одеяло.

Ближе к старости Звиад стал часто вспоминать мать, а заодно – и сказку про чародейское полотно. Раньше на подобные размышления у него не было времени. Все спешил куда-то, несся как ошалелый, некогда ему было останавливаться. Теперь, когда жизнь наладилась, Звиад любил устроиться у камина и подумать о вечном. Где сейчас полотно Кустодиева, он не имел представления, но при его связях и деньгах найти его было несложно. Звиад так и поступил: обратился к своему человеку из частного розыска и приготовился к ожиданию.

Полученная информация его не удивила: похожая по описанию картина Кустодиева оказалась там, где ей и положено быть – в Русском музее, только не в залах, а в запасниках. Он получил полный отчет о поисках и несколько фотографий картины. Звиад предпочитал созерцать искусство только в натуральном виде, никаких репродукций и уж тем более фотографий. Полотно следовало добыть хотя бы потому, что оно принадлежало его матери и, следовательно, теперь принадлежит ему. Как ему заполучить музейный экспонат, Звиад вскоре придумал.

* * *

Фианитов приехал в особняк Звиада в точно назначенное время. На заднем сиденье его автомобиля лежал аккуратно упакованный в несколько пакетов экспонат из Русского музея. Скольких нервных клеток ему стоило сперва выманить ее у Арины, затем держать у себя и везти через весь город эту картину, знал только Господь Бог. Больше всего его бесило то, что он вынужден прогибаться под этим плебеем Звиадом и выполнять его распоряжения! Теперь Фианитову требовалось сделать последнее усилие над собой – переступить порог этого проклятого дома, отдать полотно, выслушать поучения дикаря, и тогда, наконец, от него отвяжутся.

Гнетущее чувство тревоги нарастало с каждым часом. Валерию казалось, что картина на него давит. При одном взгляде на нее в его голове выстраивалась неприятная цепочка дальнейшего развития событий. Разоблачение, арест и неизбежное наказание. А может, все обернется еще хуже? Его убьют! Да, именно так! Он слишком много знает, чтобы остаться в живых! Звиад – страшный человек, для него отправить кого-нибудь на тот свет ничего не стоит. Валерий чувствовал спинным мозгом – судьба устроит ему какой-нибудь подвох. Он был уверен, что эта история для него закончится плохо.

Фианитов крепко сжимал в руках пакет с упакованным в него «Зимним утром». Его рука мелко тряслась от страха и напряжения. Хотелось швырнуть его подальше и бежать отсюда со всех ног! Картина вымотала ему всю душу, и держать ее в руках было невыносимо трудно.

Валерий застыл посреди гостиной в позе истукана. Присесть ему не предложили, а сам он сесть не решился. Хозяин вальяжно, по-барски расположился в кресле у камина.

– Добрый день, Валера, – поприветствовал его Звиад. – Молодец, что пришел.

– Я принес полотно, как мы и договаривались. – Валерий сделал несколько шагов вперед и протянул хозяину пластиковый пакет.

– Знаю, – спокойно произнес Звиад. Он взял пакет и кивнул гостю на стул.

Фианитов присел на краешек, хоть и знал, что так присаживаются только неуверенные в себе люди. В другой раз он не позволил бы себе этого сделать – уселся бы нормально, выпрямил спину и придал взгляду снисходительность: как он читал когда-то в трактате одного психолога, так поступают независимые люди. Но сейчас контролировать свое поведение он не мог – нервы шалили и мешали ему мыслить трезво. Его судьба зависела от Звиада и его шайки, и это здо€рово выбивало Валеру из колеи. Звиад тем временем неторопливо освобождал картину от упаковки, брезгливо бросая пакеты на пол. Валерий поморщился – он считал себя человеком, принадлежащим к высокому обществу, а ему, по какому-то нелепому недоразумению, приходится иметь дело с сомнительной публикой! Его воротило и оттого, что Звиад так бесцеремонно относится к произведению искусства, и оттого, что картина великого художника теперь будет находиться в его руках. Себя Валерий виноватым в этом отнюдь не считал. Автор всей аферы – Звиад, а он всего лишь жертва обстоятельств.

Звиад равнодушно взглянул на полотно: сельский пейзаж, сани с лошадьми, вдали какие-то избенки… Он разочаровался – ожидал большего. Из-за чего такой ажиотаж – непонятно! То, что репродукция «Зимнего утра» его не впечатлила, – это другой вопрос. На то она и репродукция. Картину нужно рассматривать в подлиннике. Копиями пусть довольствуются другие, а он, Звиад Джвалия, признает только настоящие вещи.

Картина как картина, у него дома есть и получше. Ну и что, что известный художник ее написал? Подумаешь, раритет! В его гостиной висят полотна Айвазовского. Айвазовский, по мнению Звиада, тоже был не фонтан, но он хотя бы море и корабли рисовал, а их он любил. Звиад так и говорил гостям, небрежно демонстрируя свою галерею: «Вот неплохая тема, взгляните». Деревню же он считал вообще недостойной внимания – он сам в ней вырос. Вернее, в ауле, среди Кавказских гор.

С детства Звиад мечтал о городе, и не о каком-нибудь захудалом райцентре, а о Москве. Повзрослев, он не пошел стандартным путем сельской молодежи, поступать в столичный вуз не стал. Такая простая мысль в его голову просто не пришла: он и школу-то едва осилил, какой тут институт? Но тупым Звиад вовсе не был. Напротив, мальчик всегда отличался сообразительностью и схватывал все на лету. Но со школой отношения у него не заладились сразу, и он с первого класса перебивался с двоек на тройки. Учиться ему было неинтересно и незачем. Пренебрежение к учебе было внушено ему в семье: дед всю жизнь был чабаном, никогда не учился, отец последовал его примеру. И ничего – живут и считаются уважаемыми людьми.

В Москву он приехал не на пустое место. Земляки его встретили, помогли в первое время, словом, пропасть не дали. А дальше уже Звиад обустраивался сам. Набил себе немало шишек, понемногу пообтерся, разобрался, что к чему, и постепенно встал на ноги. Монетка к монетке, рублик к рублику, несколько сделок, идей, удачных контрактов – и Звиад выбился в люди. Свой бизнес он построил самостоятельно, чем очень гордился. Отстроил особняк поблизости от Мытищ и с полным правом стал считать себя коренным москвичом.

С годами его благосостояние росло. Шумная Москва Звиаду наскучила, и он перебрался в Питер. В живописной курортной зоне на берегу Финского залива он построил себе симпатичный особнячок, где в основном и проводил свое время.

Звиад никогда не был сентиментальным. Просьбу матери – найти полотно – он выполнил из любопытства, ему стало интересно, из-за чего такой сыр-бор и каким образом эта картина может принести ему счастье. Звиад вообще слабо себе представлял, что такое счастье. Он предпочитал оперировать более конкретными понятиями: наслаждение, достаток, власть. Стоимость полотна была не ахти какой большой (по его меркам), и в перспективе она явно не могла бы вырасти настолько, чтобы ему хватило «на счастье».

– Какая красота, – произнес Звиад. – Сразу видна рука мастера. Какие краски, тени, линии! У Кустодиева свой неповторимый стиль, его не спутаешь ни с каким другим. Поверь мне, старому абхазцу, я разбираюсь в высоком искусстве.

Звиад с видом знатока что-то вещал про живопись, безбожно путая направления. Он назвал Левитана авангардистом и приписал ему «Девочку с персиками», отчего Фианитова передернуло.

– Хочешь выпить? – запоздало предложил гостю Звиад.

– Нет, спасибо, – ответил Валерий. Он с удовольствием сейчас опрокинул бы рюмку коньяка или водки, но пить в компании этого варвара у него никакого желания не было.

– Шашлык-машлык будешь? Баграт, – обратился он к одному из своих архаровцев, – принеси нам покушать.

– Нет, спасибо. Я, наверное, пойду, – промямлил Фианитов, робко заглядывая в глаза Звиаду.

– Что же, ступай, коли спешишь, не смею задерживать. Заходи, когда захочешь проведать старика. Мой дом – твой дом. Здесь всегда рады дорогому гостю.

Фианитов торопливо вышел.

– Пусть отваливает, – снисходительно сказал Звиад охране, когда не верящий своему счастью Валерий покинул особняк. – Никуда он не денется, если понадобится – из-под земли его достану.

Он не боялся отпускать Фианитова – тот, замазавшись по уши, ничего никому не расскажет, поскольку ему самому это невыгодно. Долг он отработал сполна. Деньги Звиада в данном случае не волновали – не та сумма, но получить долг – в любой форме – было делом принципа.

«В этом деревенском пейзажике что-то есть», – благодушно подумал Звиад, разглядывая «Зимнее утро». По тематике картина не подходила к экспонатам его галереи, и он временно повесил ее в своем кабинете. Звиад любил, когда все шло по его сценарию, а сегодня все сложилось именно так. Он дал понять Фианитову, что€ именно тот значит в этом мире. Ему доставляло удовольствие примечать, как сильно гость его ненавидит, но ничего не может сделать, боится и поэтому лебезит перед ним. Можно иметь несколько дипломов, занимать высокую должность и при этом чувствовать себя полным ничтожеством перед ним, Звиадом Джвалией, потомственным чабаном, не получившим даже аттестата зрелости средней школы!

Звиад блаженно расположился в кресле, взял кальян. Курил он редко, ибо знал, что кальян вредит здоровью не меньше, чем сигареты, но иногда все же позволял себе эту шалость. Он с наслаждением сделал несколько затяжек. Мысли улеглись, успокоились, в голове образовалась приятная пустота. Его разморил сладкий дым с привкусом малинового вина, и он задремал.

Ему приснилась мама. Она была в своем сером платке и в руках держала «Зимнее утро».

– Смотри, Звиадик, какой от этой картины свет исходит! Она принесет тебе счастье. А иначе и быть не может – ты же хороший мальчик: добрый, честный, справедливый, людям помогаешь. Это я неправильно жила, любовь на деньги променяла. За это и поплатилась. Тебе картина поможет, я знаю. Она всегда добрым людям помогает.

– Это я-то добрый?! – удивился Звиад. Он никак не мог понять, почему мама разговаривает с ним как с маленьким, ведь он давно уже стал старше ее.

На следующий день ни с того ни с сего Звиаду стало плохо. Его замутило, зашатало, как пьяного, сильно заболела голова. В его роду все мужчины были долгожителями, и сам он, несмотря на годы, никогда не жаловался на здоровье.

– Давление у вас скачет, – сказал прибывший по срочному вызову врач. – Нужно беречь себя, с гипертонией не шутят. Непонятно, когда вы успели ее проморгать?

К вечеру самочувствие Звиада немного улучшилось. Он решил, что ничего серьезного ему не грозит, нужно только не злоупотреблять кальяном и больше бывать на воздухе. С этой целью он отправился к заливу.

Его приятно освежил прохладой тихий морской ветер. Погода была солнечной, небо ясным, с пронзительной синевой. «Как на той картине, – подумал Звиад и тут же осекся. – Нашел о чем думать! Не хватало еще мозги засорять всякой дребеденью».

По возвращении с прогулки его ждало неприятное известие: в Испании сгорел его коттедж. Причина пожара еще не была установлена, склонялись к версии, что произошло короткое замыкание. Коттедж был застрахован, но все равно, пожар Звиада очень расстроил. Он не любил, когда кто-либо или что-либо вторгалось в его жизнь и меняло ее. И неважно, кто и каким образом это делает, главное – без его ведома.

На этом его беды заканчиваться отнюдь не собирались. В одном из ресторанов Звиада обнаружились серьезные нарушения с отчетностью, ему грозило разбирательство с налоговой инспекцией. А ночью Звиаду вновь приснилась мама, и опять она говорила про «Зимнее утро».

– Ты добрый, честный, справедливый. Картина принесет тебе счастье!

– О господи праведный! За что мне это на старости лет?! – проснулся он от испуга. За окном уже светало, большие антикварные часы показывали полшестого. В такую рань Звиад никогда не вставал, он любил поваляться до десяти. Спать хотелось, но уснуть вновь не удалось. Он проворочался в кровати добрых полтора часа, в голову лезли всякие мысли, преимущественно о картине.

«Не было печали – купила баба порося, – проворчал Звиад. Он отправился в кабинет и снял со стены «Зимнее утро». – В гробу я видал такое «счастье»!» – подумал он, прикидывая, что же сделать с картиной.

* * *

Утро в РУВД началось как обычно: с летучки у майора Атаманова. Андрей Денисович прошелся по старым делам, накрутил хвосты кому следовало и, выпустив, наконец, пар, перешел к приятному.

– Есть отличная новость! В российское посольство в Стокгольме обратился некий гражданин, назвавшийся Алексеем Суржиковым.

– Это шкипер «Графчика» или его тезка? – усомнился Анатолий. К хорошим новостям он не привык, особенно утром в понедельник.

– Фото пока не прислали, но приметы совпадают, и у него были с собой водительские права на имя Суржикова.

– Жив, собака! Мы тут из-за него землю роем, а он в Швеции прохлаждается, – прокомментировал эту новость Антон.

– Не стоит преувеличивать свои трудовые заслуги. Я что-то давно не видел, чтобы кто-нибудь из вас рыл землю! Только и слышу ворчание начальства из-за низкой раскрываемости, – заметил Атаманов. – Юрасов, ты вот что… Проконтролируй возвращение нашего подопечного на родину. Приедет – сразу его к нам. Пора в этом деле ставить точку!

Суржиков изрядно удивился, узнав, что по делу о его исчезновении работает милиция. Он не рассчитывал на столь пристальное внимание к своей скромной персоне. Следователь Валентин Мостовой, к которому его пригласили, показался ему вполне адекватным, хоть и задавал ему вопросы, ответы на которые были вполне очевидны.

– Почему вы не дали о себе знать сразу же, как только оказались на суше?

– На острове, куда я выбрался, не было связи, да и мобильник я с собой забыл прихватить, – попытался пошутить Алекс, но следователь шутку не оценил.

– У вас появилась возможность объявиться лишь спустя шесть дней? – недоверчиво произнес Валентин. – Дело, конечно, ваше, но вы хотя бы подумали о ваших близких! Расскажите, как вы оказались в воде?

– Был шторм, я не удержался на ногах и упал за борт. Я поскользнулся на мокрой палубе, когда стоял на носу. Там очень сложно удержаться при такой качке. Подошла высокая волна, она меня буквально смыла в море.

– Вы пытались подняться на яхту?

– Конечно! Но это оказалось невозможно сделать. Меня очень быстро отнесло в сторону.

– А команда не пыталась вам помочь?

– Наверху в тот момент только Фианитов и был. Сделал, что смог, но он же не морской бог!

– Вы уверены, что Фианитов пытался вам помочь, а не наоборот?

– Абсолютно.

Атмосфера острова Синей Девы располагала к размышлениям. Время там текло медленно, словно на другой планете, голова была ясной, и Суржиков много думал. Вспоминал ту ночь, когда он упал за борт «Графчика». Все произошедшее предстало в его памяти в мельчайших подробностях и соединилось в единую ленту-картинку, словно кинофильм.

– Ну и Фианит, ну и сволочь! – вынес тогда вердикт Алексей.

Какой смысл сообщать следователю о том, как все произошло на самом деле? В любом случае, Фианитову ничего не грозит. Лучше с ним разобраться самостоятельно – давно у него наболело!

* * *

– Я тебе давно говорила, выброси свои «мужегоны» к чертям собачьим. Никогда мать не слушаешь! Вот и сиди теперь одна, как мохноногий сыч.

Людмила ничего не ответила, это не имело смысла. Мама опять принялась ее пилить. Как только у Людмилы появился росток сциндапсуса, Светлана Ильинична завелась. Она считала, что это растение обязательно оправдает свое народное прозвище и оставит ее дочь без мужа. Люде плющ очень нравился, и она не желала с ним расставаться, идя на поводу у предрассудков, напротив, вырастила несколько сциндапсусов и украсила ими кухню.

– У тебя кто-нибудь другой на примете есть?

– Ну, мам! О чем ты говоришь?!

– У нормальной женщины в твоем возрасте должен быть любовник, и не один. Тем более с таким мужем! Вот что, срочно заводи себе мужика. И немедленно избавься от «мужегонов»!

– Куда же я их дену? Не на помойку же их нести, жалко ведь. – Людмила устала спорить и была согласна на все, что решила мать, лишь бы ее оставили в покое.

– Зачем же на помойку? Хорошие цветочки, вон какие листики красивые. Я их подарю тете Маше и Тамарке из нашего дома. – Голос Светланы Ильиничны смягчился. И, пока дочь не передумала, она проворно упаковала в пакеты горшки с лианами. – Ладно, я побежала, мне надо еще в магазин зайти. Приду домой – позвоню.

Светлана Ильинична скрылась за дверью, и в квартире вновь воцарилась тишина. Людмила принялась убирать со стола. Упаковала испеченный матерью рулет с малиновым вареньем, обернула пленкой нарезанный лимон и положила его в холодильник. Тщательно вымыла чашки, тарелки – она была образцовой хозяйкой и не допускала беспорядка ни в чем.

Моя посуду, Людмила раздумывала над словами матери. Насчет любовника, пожалуй, она права. Алексей давно уже не дарил ей цветов, не говорил, что любит. Да, он неплохой муж – что-то делает по дому, ходит за покупками, если его попросить, отвезет-привезет на машине, – словом, выполняет обязательства. А вот душевного тепла, внимания – этого больше нет. Их брак держится на дружбе, но никак не на любви, и это ужасно! Нельзя жить без любви, потому что в итоге все равно такие отношения разладятся, у них же не совместный бизнес-проект, а семья.

Людмила подумала о Руслане. Он так смотрел на нее в их последний вечер, как никто на нее давно не смотрел. Это был взгляд, полный восхищения, благодаря которому она вновь почувствовала себя женщиной.

Он сделал ей предложение, и Люда от волнения покраснела, как школьница. Очень хотелось его принять и опять стать счастливой. Но вот Алексей… Как он отреагирует? Да разве можно при живом муже помышлять о новом браке? Людмила попросила дать ей время на раздумье, Руслан не возражал. Она была ему нужна, и он готов был подождать.

Людмиле казалось, что она уже готова поговорить с мужем, но всякий раз слова застревали в ее горле, и разговор опять откладывался. Как иногда бывает трудно собраться с духом и все сказать, чтобы раз и навсегда разрешить ситуацию! Невероятно тяжело поставить точку в отношениях с человеком, с которым ты много лет живешь под одной крышей, вместе пьешь чай на кухне, спишь, разговариваешь о чем угодно – только не о самом важном, что накопилось в душе. Ей казалось, что было бы легче, если бы кто-то из них двоих умер, тогда их брак окончился бы сам собою, без мучительных объяснений. Людмила думала так – и сама пугалась своих мыслей.

Через 2 недели после похода

Разноэтажный, причудливой формы, напоминающий огромный многопалубный теплоход дом на Будапештской улице из красного кирпича, со множеством подъездов со всех сторон… Оперативная группа, возглавляемая следователем Мостовым, не сразу сориентировалась, где искать квартиру под номером сто тридцать четыре. Дом был уникальной планировки, не похожий ни на один другой в городе. В нем имелись двухъярусные квартиры с выходом на крышу, с большими террасами и отдельными входами. Огороженная территория с охраняемой стоянкой, оборудованная шлагбаумом и камерами видеонаблюдения. Казалось, что в этом доме живут люди с исключительно высоким достатком.

Нужная квартира располагалась на девятом этаже. Войдя туда, сыщики слегка удивились ее простой, как в заурядной хрущевке, планировке: две прямоугольной комнаты, миниатюрная прихожая и вытянутая, словно шея жирафа, кухня. Как им потом объяснил председатель товарищества жильцов, квартиры в этом доме очень разные – от престижных до уровня экономкласса. Сто тридцать четвертая, как ни странно, была из простых. Странно, поскольку ее бывший владелец, ныне покойный Валерий Фианитов, мог себе позволить и что-либо получше. Он, похоже, вкладывался в обстановку: добротная мебель, техника, ремонт – все вполне достойное. Чего стоил один домашний кинотеатр! Широченный плоский экран переливался яркими насыщенными красками, отличную акустику обеспечивали четыре колонки. Телевизор был включен, так что сыщики смогли оценить и качество изображения, и особенно звук. Его мощность указывала на то, что хозяин, похоже, был глухой. Либо преступник таким образом хотел заглушить лишние шумы в квартире.

Тело Фианитова в полусидячей позе покоилось на диване. Стоявшая перед ним на журнальном столике тарелка борща свидетельствовала о том, что перед смертью покойный обедал.

– Костью подавился, – заключил Юрасов.

– Или захлебнулся.

– Не мечтайте, – сообщил эксперт. – Похоже на отравление.

– Борщик был несвежим. Бывает.

– Какое совпадение! Особенно в свете всех тех событий, с которыми нам недавно пришлось разбираться. В том, что труп криминальный, и сомневаться нечего. Поквартирный обход проведите, срочно, – распорядился следователь. – И еще. Записи с камер видеонаблюдения просмотрите, может, что-то полезное найдете.

В воздухе висел стойкий запах корвалола. С отцом погибшего, Александром Николаевичем Фианитовым, разговор шел с трудом. Он неподвижно сидел в кресле, его морщинистое лицо было мелового оттенка, бледные губы сжаты, раскосые глаза под седыми крыльями бровей закрыты.

На теле Фианитова никаких следов насильственной смерти не обнаружили. Причину смерти предстояло установить экспертизе. Предварительное заключение указывало на отравление, скорее всего, борщом. Труп обнаружил Александр Николаевич. Он должен был заехать к сыну за доверенностью на машину, о чем договорился с ним заранее. Валерий на звонки не отвечал, и Александр Иванович отпер дверь своим ключом. Как утверждал Фианитов-старший, дверь была заперта как обычно, когда сын находился дома, то есть на один замок. Получалось: если в квартире и побывал преступник, Валерий потом сам запер за ним дверь. Нигде никаких следов присутствия посторонних не обнаружилось. На плите – кастрюля с бурым наваристым борщом, на кухонном столе – открытая банка сметаны, буханка хлеба, очищенные зубчики чеснока. Очевидно, что хозяин принимал пищу в одиночку.

Заключение экспертизы по Фианитову пришло довольно быстро. Из него значилось, что Валерия отравили цианидом. Яд обнаружили в его тарелке и в кастрюле с борщом. Следов открывания замков посторонними предметами не имелось. Из этого следовало, что яд подсыпал кто-то из своих, кого Валерий знал достаточно хорошо, чтобы впустить этого человека в дом.

Из поквартирного опроса толку не вышло: как обычно в таких случаях бывает, никто ничего не видел и не слышал.

На видеозаписях был зафиксирован автомобиль, принадлежавший Суржикову. Алексей был у Фианитова вечером, накануне убийства.

– Непохоже это на Суржикова, – усомнился Шубин. – Способ убийства больно уж бытовой и какой-то… женский.

– Как в классической коммуналке, – заметил Антон.

– Если бы все соседи друг другу отраву в пищу подсыпали, то давно уже никаких коммуналок не осталось бы, – заметил Шубин. Он сам жил в коммунальной квартире, и эта тема ему была близка. – У Суржикова явный мотив. Соперник в жизни и по работе, Фианитов всегда был для Алексея как кость в горле. Никому так не выгодна смерть Фианитова, как Суржикову. Но только слишком уж просто все получается, и Суржиков – не идиот, чтобы действовать так открыто: камеры наблюдения он не заметить не мог.

– Согласен, Алексей на идиота не похож. Но ты вспомни, что о нем говорила Борисова! Он – неординарный человек, способный на смелые поступки. Может, действуя дерзко, он рассчитывает на то, что при таком наборе явных улик на него и не подумают вовсе.

– Какие у нас против Суржикова улики? Мотив и его визит к Фианитову? И все. Маловато доказухи, – подвел итог Атаманов. – Вот что, нужно срочно допросить Суржикова. И получше поспрашивать соседей. Наверняка кто-нибудь что-нибудь вспомнит.

Алексей выглядел спокойным и уставшим. Он ничуть не удивился тому, что его считают основным подозреваемым в убийстве Фианитова. На его переносице был прилеплен пластырь, на что следователь, конечно, обратил внимание.

– Зачем вы приходили к Фианитову? – сразу же спросил Мостовой.

– Был разговор.

– О чем?

– Это личное. Мы с Валерой знакомы еще с института, нас многое связывает.

– Понятно. Отвечать не желаете.

– Не желаю.

– В котором часу вы приходили к Фианитову и как долго там пробыли?

– Я приехал к нему около четырех. Уехал спустя примерно минут сорок.

– Чем вы занимались? Может, пили чай, спиртное?

– Нет. Просто разговаривали. Он мне предложил выпить, но я отказался.

– Вы поговорили и мирно разошлись? А ссадина на лбу, вероятно, оттого, что вы налетели на косяк? – иронично сказал Мостовой.

– Да, именно так.

– Вы же не будете отрицать, что смерть Валерия была вам на руку? Не будем принимать во внимание трения между вами, но должность директора департамента, которая теперь достанется вам, согласитесь, – это мотив.

– Не буду спорить, я хотел возглавить департамент. И должен был это сделать по праву! О том, что Фианитов всю жизнь занимал не свое место, знает каждый. Он не только мне надоел своим неумелым руководством. Признаюсь, меня это бесило больше остальных. Раньше он хотя бы никому не мешал работать, сидел в своем кабинете и получал зарплату. В последнее время ему захотелось поиграть в топ-менеджера. Его дядюшка Гера понимал, что Фианитик – бездарный руководитель, но на все закрывал глаза. Чтобы трезво оценить ситуацию и отстранить племянника, Аскарову нужно было дождаться, пока «Атриум» приблизится к краю финансовой пропасти. Но, слава богу, до этого не дошло, Валерик сам прозрел и решил уйти.

– Что значит – решил уйти?

– Написал заявление и уволился.

– Уволился? – удивился следователь. – Что послужило причиной этому?

– Тайна, покрытая мраком. Когда я об этом узнал, не поверил. Чтобы Фианит добровольно покинул обжитое местечко?! Где он еще такое найдет? Причину этого поступка он замалчивал. Темнил, говорил что-то про свой собственный бизнес, в чем я сильно сомневаюсь.

– Хорошо. Где вы были в воскресенье, когда отравили Фианитова? Меня интересует первая половина дня.

– На Елагином острове, гулял в парке.

– Один?

– Почему же? Там всегда много народу, и тот день был не исключением, – пошутил Суржиков и наткнулся на суровый взгляд следователя.

– Вы подозреваетесь в убийстве, и не в вашем незавидном положении так иронизировать! От наличия у вас алиби зависит ваша судьба. Кто может подтвердить, что в воскресенье вы были в парке?

– Лариса Ивлешина. Мы там с ней встретились. Случайно, – добавил он после небольшой паузы.

– Странно. А Ивлешина утверждает, что она весь день просидела дома.

– Значит, я обознался, – не растерялся Алексей. – Это была не Лариса.

– Понятно. Опять шутите? Ну-ну, шутите, коль вам так весело!

* * *

Новость о том, что Валерий Фианитов незадолго до смерти решил уволиться с работы, несколько меняла дело. Получалось, что мотив Суржикова становился менее весомым. Беседа с дядей Фианитова, учредителем ОАО «Атриум», ситуацию не прояснила. Напротив, у следствия появилось еще больше вопросов, чем раньше.

– Что-то неладное с Валеркой творилось. Чуяло мое сердце, не к добру это!

– Что вы имеете в виду? – поинтересовался Мостовой.

– Замечательная должность, прекрасная карьера, достойный оклад. Где он еще так устроился бы, как в моей компании? Зачем ему было менять работу? Нет, уперся – увольняюсь, и все! Ухожу! И куда? В какое-то непонятное «ООО», занимающееся черт знает чем!

– Почему он это сделал?

– Вот это-то как раз и непонятно. Зарплата там ниже, и должность весьма сомнительная. Уж гораздо хуже, чем у него тут были. Уволился он буквально на неделе. Вернее, написал заявление.

– Чем он объяснил свой поступок?

– Ничем. Сказал, что там ему посулили неплохие перспективы, а вскоре он и вовсе откроет свое дело. Но это все туфта! Когда фирме без году неделя, какие там могут быть перспективы? Я так и не понял, почему он уволился.

– Раньше у него были попытки уйти из «Атриума»?

– Пару раз, по молодости. Говорил, что техника – не его сфера деятельности. Биологией хотел заниматься. В общем, дурью маялся. Потом пообтерся, поумнел и больше не дергался. Все-таки в «Атриуме» он был хорошо устроен.

История увольнения Фианитова выглядела весьма туманной. В «Атриуме» не нашлось ни одного человека, который толком объяснил бы, что именно заставило директора департамента срочно написать заявление об уходе. Валерия никто не пытался удержать, кроме Аскарова, разумеется. Напротив, все только вздохнули с облегчением. Новая работа – ООО, которое назвал Фианитов своему дяде, оказалась небольшой фирмочкой, гендиректор которой сильно сомневался, что к нему придет работать руководитель из «Атриума». Разговор такой у них с Фианитовым состоялся, но стороны не пришли к соглашению. Соискатель претендовал на гораздо больший оклад, чем ему могли предложить. Фианитов взял тайм-аут и больше в ООО не объявлялся.

Просмотр файлов рабочего компьютера Фианитова тоже ничего не дал – никаких писем с предложениями там не обнаружили. Корпоративная почта оказалась чистой, как родниковая вода. Зато в личном ноутбуке удалось найти кое-что интересное. У Фианитова был почтовый ящик на Яндексе, вход в который на ноутбуке выполнялся автоматически, чего не было в настройках рабочего компьютера. Одно из писем оказалось весьма любопытным. Всего несколько строк: «Завтра последний день. Не выполнишь мои условия – пеняй на себя». Ни обращения, ни подписи. Адрес отправителя никак не позволяет вычислить автора послания – было сделано несколько пересылок через иностранные серверы.

– Письмо отправлено со знанием дела, автор имеет представление об интернет-технологиях, – пояснили в технической службе РУВД. – Стоит обратить внимание, что в ящик на Яндексе оно пришло с корпоративного адреса Фианитова. То есть изначально оно пришло не на личную почту, а на корпоративную. Если на корпоративной нет исходняка, значит, его кто-то стер.

Исходняка не было, в этом сыщики не сомневались, так как рабочий почтовый ящик Фианитова они просмотрели тщательно и подобного письма там не видели.

– Уж не требование ли это – уволиться? – предположил следователь.

– Похоже на то, судя по дате. Только непонятно, чем ему грозили, раз он решил выполнить условия? Видно, крепко его прищучили.

– Корпоративный адрес Фианитова знали все сотрудники «Атриума», и не только они. Но удалить письмо мог лишь тот, кто там работал.

– Суржиков, – уверенно заявил Юрасов.

– Как выяснилось, не он один мечтал об уходе новоиспеченного руководителя департамента.

– Суржиков – больше остальных.

– Но раз Валерий все-таки уволился, зачем же его убивать? – не соглашался Мостовой.

– Ну, не знаю! Возможно, Фианитов что-то узнал и мог забрать заявление. С его дядюшкой никто бы не посмел ему отказать. Сюда вполне логично вписывается визит к нему Суржикова накануне убийства. Уж не о шантаже ли шел разговор?

– Допустим, Суржиков что-то узнал о Фианитове, о каких-то его грязных делишках. Они недавно вместе были в походе, и вполне вероятно, что там произошел какой-то инцидент. Суржиков предъявляет Валерию компромат и выставляет условие, чтобы Фианитов увольнялся побыстрее к чертовой матери. Тот пишет заявление, но потом ему становится известно… нечто. Или не становится, кто его знает! Фианитов догадывается о том, кто его шантажирует, и приглашает шантажиста на разговор, чтобы прийти к компромиссу. Суржиков понимает, что дело может не выгореть, и решает проблему кардинально – подсыпает Фианитову яд.

– В пользу этой версии говорят показания соседа Фианитова, Шапкина. Он слышал разговор на повышенных тонах, доносившийся из квартиры сверху, аккурат в то самое время, когда там был Суржиков.

– О чем был разговор, Шапкин, случайно, не слышал?

– Это нет. Сказал, что там орали друг на друга и звуки раздавались такие, словно что-то падало.

В пользу той версии, что с Фианитовым расправился именно Суржиков, говорило и еще кое-что. Мостовой отлично помнил, как он допрашивал Валерия, которого он подозревал тогда в гибели Суржикова. Теперь подозреваемый в убийстве и убитый поменялись местами.

Фианитов тогда Валентину не понравился. Он сразу отметил, что тот нервничает и пытается держаться значительно. Может, в своем «Атриуме» Фианитов и занимает высокую должность, но здесь, в его кабинете, нечего выпячивать свои регалии! Здесь все равны: что уборщица, что гендиректор. Также Мостовому не понравилось, как Фианитов отвечал на его вопросы – слишком нервно и резко, каждое слово он воспринимал в штыки, словно был уверен, что его хотят сделать козлом отпущения. Мостовой привык оперировать фактами, а они говорили не в пользу Фианитова. Он высказал свое мнение и ждал от Валерия ответа.

– Если бы вы оказали помощь Суржикову, он бы не утонул. Вполне возможно, что вы воспрепятствовали ему забраться на борт. К сожалению, этот факт нам установить не удалось. В любом случае, неоказание помощи налицо.

– Я уже неоднократно повторял, что в гибели Алекса моей вины нет! Я не мог его вытащить из воды. Если бы вы были с нами в тот шторм, вы бы это поняли.

– Как знать, как знать…

– Ничего вы не докажете! – не выдержал Фианитов. – Суржиков сам пытался меня утопить, если бы не случайность, то в море бы оказался я, а не он.

– Любопытно. Вы считаете, что у Суржикова было намерение с вами расправиться и имелись для этого мотивы?

– Да сколько угодно! Он всегда мне завидовал, соперничал со мной, на пятки наступал, а я все равно приходил к финишу первым! Меня недавно назначили директором департамента. Вы бы знали, как он мечтал об этой должности! Но это – мое место. Так было и так будет всегда, и Суржиков это знал, но смириться с подобным положением вещей не мог.

Тогда Валентин эти слова Фианитова счел защитной реакцией, желанием во что бы то ни стало выгородить себя. Теперь же, после гибели Валерия, следователю пришлось принять их как косвенную улику против Суржикова.

* * *

Рената уже начала привыкать к тому, что ее постоянно вызывают в РУВД. Она успела изучить характеры всех оперативных работников, а следователь Мостовой стал ей почти родным человеком. Ей нравился этот харизматичный мужчина – своим цепким умом и тонким чувством юмора, хотя вначале, когда ее саму подозревали в убийстве Суржикова, она относилась к следователю несколько иначе.

После того как объявился Суржиков, дело закрыли. Об этом Ренате было известно, и теперь она не представляла, зачем она понадобилась милиции вновь.

– Валерий погиб?! – Рената не смогла скрыть своего изумления.

– Вот такая вот петрушка, – развел руками Валентин. – Теперь нам предстоит выяснить, кому мог помешать Фианитов. Вы неплохо разбираетесь в людях, поэтому я и хочу узнать ваше профессиональное мнение. Мы подозреваем Алексея Суржикова. Как вы считаете, он способен на убийство?

– Смотря на какое… Совершить убийство можно спонтанно, а можно – заранее все продумав. Первый вариант – точно не для Алексея! Это очень сдержанный человек, прекрасно владеющий своими эмоциями. Мне довелось однажды видеть его сердитым. Голос Суржикова был напряженным, он не кричал, нет, но разговаривал очень резко. Я много раз видела мужчин в гневе, и нередко мне становилось страшно, что они непременно на ком-нибудь сорвут свою злость, и тогда тому человеку не поздоровится. Алексей же у меня опасений не вызывал, от него волн агрессии не исходило вообще. Могу сказать, что он добрый, хотя его доброта весьма своеобразна – он часто обижает людей и сам того не замечает, считая, что поступил справедливо. Что же касается заранее спланированного убийства, тут все сложнее… Я не настолько хорошо знаю Суржикова, чтобы дать точный ответ на этот вопрос. Не сомневаюсь в одном: он человек весьма разумный и, прежде чем что-либо сделать, тщательно взвесит все «за» и «против». Если овчинка покажется ему не стоящей выделки, Алексей не предпримет абсолютно ничего.

– А если овчинка дорогая и выделки стоит?

– Значит, потребуются очень веские причины для убийства.

– Веские причины… – произнес Мостовой задумчиво. – Они для всех разные. Для кого-то и сто рублей – причина, чтобы отправить человека на тот свет.

– Не знаю, насколько это может быть связано с убийством, – сказала Рената, поколебавшись. – В походе произошло вот что…

Еще когда ее допрашивали впервые, в связи с пропажей Суржикова, следовало заявить о найденной на борту яхты картине. Тогда Рената решила этого не делать. Картина вернулась в музей, она не пострадала, а вот Арине грозили неприятности. Ренате было жаль свою наивную подопечную. К тому же ей самой нервы основательно вымотали бы – все-таки получается, что и она в чем-то выступила соучастницей. «Негодяя бог накажет», – рассудила тогда Рената и словно напророчила. Но свершить кару Всевышнему явно кто-то помог.

Отпустив Ренату, Мостовой связался с оперативниками и поручил им работу, связанную с открывшимся новым обстоятельством дела – картиной, которую Фианитов сначала выманил у сотрудницы музея, а затем вывез на яхте за рубеж. С этой целью Кострова отправили «на раскопки» в архивы Русского музея, а Шубин занялся Ариной Калязиной.

* * *

Серые печальные глаза уставились в стену, их обладательница совершенно не желала идти на контакт. Терпение у Шубина закончилось. Он объяснил Арине, чем ее молчание может для нее обернуться, но девушка словно набрала в рот воды.

– Я вам предложил рассказать о человеке, для которого вы вынесли из музея полотно, в обмен на мое обещание, что дело по поводу этого инцидента возбуждать не станут. Не хотите, как хотите.

Арина совсем отвернулась от Шубина, но он успел заметить, что на ее глазах появились слезы. Два тонких ручейка скользнули по щекам, и почти одновременно капли слез упали на лист бумаги, лежавший перед Ариной.

– Вот, выпейте, – привычным жестом наполнил Анатолий из чайника чашку и предложил девушке.

Арина выпила воды, вытерла слезы и заговорила:

– Я не понимаю, как это случилось. Денис…. То есть Валерий… Он был таким обходительным, внимательным, так интересно рассказывал про живопись!..

– Арина, кроме Ренаты, вы больше никому не говорили о выносе вами «Зимнего утра» из музея? – спросил Шубин, когда она закончила свой рассказ.

– Нет, – покачала головой бывшая сотрудница Русского музея. – Хотя… я сказала одной гадалке.

– Кому?! – удивился оперативник.

– Я хотела вернуть Дениса. То есть Валерия. Думала, если его приворожить, он вернется.

– Адрес гадалки!

Арина полезла в сумочку. Она долго в ней рылась, прежде чем откопала записную книжку.

– Улица Полярников, 19, квартира 84. Есения. Тут еще телефон.

Анатолий черкнул в блокноте.

– Да, а зачем вы уволились из музея? – спросил он напоследок.

– Хочу начать новую жизнь.

* * *

Когда к гадалке с необычным именем Есения пришел Юрасов и стал задавать ей вопросы об Арине и украденной ею из музея картине, та, как и следовало ожидать, изобразила полнейшее недоумение.

– Ко мне многие приходят, всех и не запомнить. А эта… – Есения бросила взгляд на фото Калязиной, – может, и была у меня. Чтобы кто-нибудь про кражу из музея мне рассказывал, такого не было. – Она откинула с лица прядь каштановых волос и обожгла его взглядом своих колдовских глаз, при этом ее губы кровавого цвета капризно дернулись.

Антон без всякого интереса перелистал папку с документами салона. Лицензия у Есении имелась, налоги она платила исправно, и надавить на нее не представлялось возможным.

– Фу ты, черт! – выругался оперативник. Неожиданно из своего укрытия вынырнул черный котище и прыгнул на стол, напугав Антона.

– Не бойтесь, он не кусается, – рассмеялась хозяйка хрустальным смехом и взяла кота на руки.

Есения жила в соседней квартире, а в этой принимала клиентов. Своего Колдушу она часто брала на работу. Кот был не только домашним любимцем, но и живым атрибутом салона.

Выходя от гадалки, Юрасов нос к носу столкнулся с молодым человеком, чья внешность показалась ему знакомой. Тот, похоже, узнал Антона. Он хотел было развернуться и отступить к лестнице, но понял, что уже поздно.

– Добрый день, капитан Юрасов, – представился оперативник. – Куда следуем?

– Сюда, – указал на дверь салона посетитель.

За неделю до убийства на Будапештской

Несмотря на то что о возвращении Суржикова Фианитов уже слышал, его появление вызвало у Валерия легкое смятение – все-таки мысленно он его уже похоронил. Алексей пришел на работу как ни в чем не бывало, с неизменной улыбкой на загорелом лице.

– Привет! – улыбнулся он еще шире при виде Фианитова. – Как вы тут без меня? Не скучаете?

– Привет. Не скучаем, – выдавил из себя Валерий.

– Еще бы вам скучать! – подмигнул Алекс и упорхнул поболтать с остальными коллегами.

Настроение у Валеры испортилось окончательно. В последнее время и без Суржикова его было кому портить – одна эта бесконечная нервотрепка с правоохранительными органами чего ему стоила! А этот герой, оказывается, затаился и сидел себе тихонечко на каком-то острове, отпуск догуливал! Наверняка Алекс мог о себе сообщить, но не захотел. Нарочно так сделал, чтобы к собственной персоне внимание привлечь!

«Найди в ситуации положительные стороны. В ней непременно должно быть что-то хорошее», – вспомнил он свои занятия с Ренатой. «И что я расстраиваюсь? Это ведь не Суржикова назначили директором департамента, а меня! Это не его дядя всем заправляет в этой компании, а мой. И, в конце концов, это я всегда был и буду в шоколаде, а не он!» Эти размышления помогли Фианитову немного воспрянуть духом. Все-таки если боженька тебя при рождении поцеловал, жизнь удастся, как ни крути. Родство с Аскаровым гарантировало Валерию безоблачное существование.

К концу дня Фианитова ожидал еще один неприятный сюрприз. На его корпоративный адрес пришло письмо. Валерий сначала решил, что это чья-то шутка. Какой-то наглец предлагал ему «брать ноги в руки и по-хорошему увольняться из «Атриума».

– Суржиков, мать его! – выругался он. Других версий в голову Фианитову прийти просто не могло. Конечно, его «друг» бесится, что должность досталась не ему! Валерий даже ему посочувствовал – бедняжка!

Он невнимательно прочел письмо, иначе бы последний абзац заставил его задуматься. Аноним сообщал: он знает о том, что Фианитов мошенническим путем завладел картиной из Русского музея! И если тот в срочном порядке не уйдет из «Атриума», о его махинациях станет известно кому следует.

Обратный адрес был зарегистрирован на «мейл. ру», и Фианитов не сомневался – определить, с какого компьютера отправили письмо, вряд ли возможно. Впрочем, этого и не требовалось – к бабке не ходи, писал Суржиков!

Валерий собрался было ответить, выдать наглецу что-то хлесткое и язвительное. В голове его тут же всплыла масса ругательных выражений, одно ядренее другого. Осталось выбрать самое смачное, чтобы побольше уесть врага. Он уже придумал, что напишет, но тут его взгляд наткнулся на непрочитанный прежде злосчастный абзац, и мысли его моментально разлетелись. Фианитов почувствовал, как от волнения вспотели его ладони. Он перечитал текст дважды, на всякий случай переписал адрес отправителя и удалил письмо.

Домой он вернулся встревоженный, с головой погрузившись в мрачные раздумья: что же ему теперь следует предпринять? Он так ничего не придумал и решил пока не совершать никаких действий – авось все утрясется.

Но проблема утрясаться отнюдь не собиралась. На следующий день пришло очередное послание. Оно было более резким по форме, суть же оставалась прежней – ему рекомендовали собирать манатки и выметаться из фирмы.

Фианитов, как бы это ему ни было противно, заставил себя ответить анониму. Он попросил дать ему время подумать. Шантажист снизошел к его просьбе и великодушно выделил на размышления три дня.

Все это время Валерий ходил сам не свой. Он, против своего обыкновения, мало разговаривал и был очень рассеян. Лицо его приобрело нездоровую бледность, а морщины, раньше едва заметные, стали более отчетливыми.

Валерий обратился к своему знакомому айтишнику с вопросом: нельзя ли установить, откуда ему приходят письма? Айтишник проделал какие-то только ему понятные манипуляции и заключил, что ничего не получится – письма писал отнюдь не дурак, он очень грамотно воспользовался несколькими серверами.

Чем больше Фианитов думал, тем больше утверждался во мнении, что письма с угрозами – дело рук Суржикова. О картине знает Звиад. Это он все организовал и вывел его на сотрудницу музея. Со Звиадом его познакомил Суржиков, так что все пути приводят к нему. Какие там у них с этим азиатским плебеем отношения, леший разберет! Вполне возможно, что Звиад «сдал» его Суржикову. Может, проиграл информацию в карты. Эти дикари играют на все на свете!

* * *

Когда три года тому назад Андрюша пришел в «Атриум», он с первого взгляда определил, что Фианитов – синекурщик. Сначала это было впечатление, основанное лишь на интуиции Ядова. Чуть позже эти догадки подтвердились фактами. Ядов по работе несколько раз просматривал рабочий компьютер Валерия и всякий раз на экране видел одну и ту же картину, называемую бездельем: развлекательные сайты, фотографии, пасьянсы и – всегда открытый – какой-нибудь рабочий файл. Судя по тому, что его содержание почти не менялось, файл был открыт лишь для отвода глаз, на тот случай, если Фианитову придется изобразить занятость работой. Сотрудники «Атриума» считали, что Фианитов занимает высокую должность и, по сути, ничего не делает. Никто открыто об этом, естественно, не говорил. Начальство обсуждать не принято даже в узком кругу в приватной обстановке. Фианитова и не обсуждали, но мнение о нем давно уже сложилось и жило в стенах компании, как привидение.

Валерий не был злобным человеком, нарочно он никому гадостей не делал, хоть и имел для этого возможности. Держался с коллегами вполне доброжелательно, ни о ком не отзывался плохо, за исключением Суржикова, но это было в порядке вещей и воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Валерию даже где-то симпатизировали – безвредный, добродушный руководитель, – но не уважали его. Не уважал его и Ядов. Он вообще считал его лишним персонажем в фирме. Андрюша изучал структурную схему «Атриума» – с фамилиями, заключенными в прямоугольники. В верхнем, самом большом прямоугольнике, как и полагалось, значился генеральный директор. Рядом, на том же уровне, находился прямоугольник Георгия Аскарова – соучредителя и председателя совета директоров. Генеральный решал многое, но, увы, далеко не все. Если бы не Аскаров, то прямоугольника с фамилией Фианитова на схеме не существовало бы вовсе, а так Валерий дополз уже почти до самого верха. От Фианитова тянулась вниз всего одна стрелочка – к его заместителю, и это противоречило всем правилам построения бизнеса. Получалось, что он посредник, руководящий только одним человеком. Андрюша удалил Фианитова из схемы и полюбовался результатом. «Теперь порядок», – довольно подумал он. Гармония должна быть во всем, и в структуре предприятия тоже.

Ядов решил, что неплохо бы было убрать Фианитова не только из файла, который он скопировал на свой компьютер. «Удалять так удалять», – решил системный администратор, обдумывая алгоритм своих дальнейших действий.

* * *

Андрюша был доволен проделанной работой: «Атриум» покидал его давний сотрудник, приросший к компании, как гриб-паразит. Фианитов был унылым и растерянным, настроение его явно приближалось к похоронному. Он пытался изображать беззаботную улыбку, но выходило это у него плохо. Сотрудники смотрели на него с недоумением и не верили в происходящее – чтобы Фианитов уволился?! Сам?! Быть этого не может! Никак дядюшка подготовил для племянника более хлебное место.

– Я покидаю компанию, которая стала для меня родной. Ухожу не отсюда, а туда! Это как развод – когда покидаешь не жену, потому что она тебе опостылела, а уходишь к другой женщине, потому что с ней тебе лучше. Мне в «Атриуме» очень нравится, и я был счастлив работать с такими замечательными и компетентными специалистами, как вы. Но жизнь не стоит на месте, нужно развиваться. Хочу попросить прощения, если кого-то обидел или был неправ. Надеюсь, вы меня простите.

«Бог простит», – заметил про себя Ядов, слушая этот прощальный спич Фианитова.

Фианитов щедро накрыл «поляну», как будто праздновал свой юбилей. Сотрудники уплетали за обе щеки бутерброды с ветчиной, салями, бужениной, беконом, сыром; пили водку, закусывая аппетитными корнишонами и умопомрачительной селедочкой.

Андрюша утащил со стола огромный бутерброд с бужениной, положил на тарелку кусок торта и ушел в свой уголок пить чай.

«Жизнь налаживается, – умиротворенно думал системный администратор, смакуя нежное сочное мясо, – вот бы каждый день кто-нибудь увольнялся!»

Он удаленно зашел на компьютер Фианитова и стер все письма из его корпоративной почты, которые сам же ему и отправил. Ядов обратил внимание на то, что в почте Фианитова настроена автоматическая пересылка на его личный почтовый ящик. Войти в ящик на Яндексе, чтобы удалить оттуда копии, Андрюша не мог, но это его не очень опечалило: для руководства «Атриума» личная почта Фианитова недоступна, и копий писем не обнаружат. Ядов Аскарова не боялся, докопайся тот до истины. Если что, Андрей легко найдет другую работу. Но пока что ему и в «Атриуме» неплохо, так как лишние разбирательства ни к чему.

Андрюша не был тщеславным и совершенно не нуждался в огласке собственных подвигов. Увольнение директора департамента было, безусловно, его заслугой. Но рассказать о том, как он это сделал, ему все же пришлось.

– Ядов Андрей Владимирович, – прочитал Юрасов вслух, листая паспорт мужчины, направлявшегося в салон гадалки. – Поворожить на судьбу решили? А ведь вы в «Атриуме» работаете. Пройдемте-ка со мной, чувствую, нам есть о чем поговорить.

Антон вспомнил, что видел этого человека в «Атриуме», когда тот приходил туда допрашивать сотрудников по поводу исчезновения Суржикова. С Ядовым он не беседовал, но его фамилию в списке сотрудников видел. То, что Ядов знаком с Есенией и работает системным администратором, многое объясняло.

2000 г.

Архип Михайлович Калинкин всю жизнь помнил о картине «Зимнее утро». Он разыскивал полотно по мере своих сил, но найти не мог. Человек, которому Лена его продала, словно сгинул, а с ним исчезли и все пути, ведущие к полотну.

Потом, через много лет, картина наконец появилась. В новостях промелькнуло сообщение о том, что она была продана на аукционе в Лейпциге. Ее приобрел подданный Австрии Стефан Клустер.

Архип Михайлович навел справки и связался с гером Клустером. Он рассказал ему о Варваре и о фотографии, которую хранил до сих пор. Клустер охотно согласился встретиться с Калинкиным.

Стрелка часов доползла до двенадцати, в большом просторном доме Клустера все давно легли спать, и только хозяин в непривычное для него время сидел в столовой со своим русским гостем. Вина в красивой винтажной бутылке осталось на донышке, его абрикосовые капли сиротливо сверкали на дне высоких бокалов.

Архип Михайлович любовался «Зимним утром». Лицо его было светлым, глаза – слегка мутными. Это была та самая картина, которую он так долго искал.

– Я хочу передать ее в Русский музей, – сказал Клустер.

– Да-да. Ты прав, ее место в Русском музее.

Клустер признался, что, впервые увидев «Зимнее утро», он подумал, что эту картину следует хранить в музее. Он ее и приобрел с этими мыслями, но до сегодняшнего дня не определился, в какой же музей ее передать. Теперь он точно знал, что картина должна вернуться в Россию.

2009 г.

Миша Костров к музеям был равнодушен. Он, как и большинство людей, ценил искусство, но предпочитал это делать заочно. Бесконечные залы быстро его утомляли, он начинал скучать и старался поскорее выбраться на воздух. В Русском музее он бывал неоднократно: пару раз со школьной экскурсией и потом уже с барышнями во время свиданий. На экскурсиях он обычно шалил с такими же оболтусами, как и он сам, экскурсовода не слушал и мало что помнил из культурной программы. Когда же он шел в музей с барышней, Мишу больше интересовала его спутница, а не экспонаты. Девушка любовалась произведениями искусства, а Костров в это время любовался ею. В этот раз он впервые побывал в музее и вынес оттуда гораздо больше духовной пищи, чем за все предыдущие свои культурные походы.

– Не поверите, в Русском музее мне очень понравилось, – сообщил он, когда вернулся в отдел. – На самом деле! Там есть на что посмотреть.

Коллеги, находившиеся в комнате, улыбнулись, раздались их иронические замечания. Майор Атаманов не был настроен на веселье, он сразу перевел разговор в деловое русло:

– Ты лучше нам про «Зимнее утро» расскажи. Что с ним?

– Картина целехонька, сам видел. Специалисты говорят, что во время морского путешествия она не пострадала. «Зимнее утро» в Русском музее появилось сравнительно недавно: в 2000 году ее безвозмездно передал в музей гражданин Австрии – герр Клустер. Музейные работники толком о ней ничего рассказать не смогли, так как она относится к неизвестным работам художника. Кстати, название картины – «Зимнее утро» – в Русском музее узнали от самого дарителя – так ее называл Клустер.

Я искал в Интернете информацию об этой картине и на одном портале познакомился с интересным человеком. Он сам в прошлом художник и хорошо знаком с творчеством Кустодиева. Он рассказал, что картины этого художника обладают необыкновенной энергетикой, некоторые из них очень сильные. Они, как иконы, могут творить чудеса! Больных исцеляют, всякую тоску из души прогоняют и приносят счастье. Но только если у тебя добрые намерения, тогда действие картины будет для тебя благотворным. Если же ты что-то плохое задумал, картина, напротив, привлечет к тебе беду.

– Этого интересного человека, случайно, не Гансом зовут? – спросил Юрасов, смеясь.

– Нет. Архипом. Архип Калинкин. Между прочим, небезызвестная в определенных кругах личность! А что за Ганс?

– Ганс Кристиан Андерсен. Есть такой сказочник.

Оперативники дружно заржали.

– Да ну вас, – отмахнулся Костров. – Не верите – не надо. Когда я это «Зимнее утро» увидел, как-то странно себя почувствовал. Мне так легко вдруг стало, радостно, как будто меня всего светом внутри наполнили…

– То-то ты сияешь, как медный таз.

– Представьте себе! У меня до сих пор настроение приподнятое… Было. Пока с дорогими коллегами не пообщался! Вечно все испортите, от вас никакая картина не спасет.

– Не сердись. Мы не со зла, – миролюбиво сказал Шубин. – Мне вот тоже работы Кустодиева кажутся светлыми, от них всегда тепло на душе становится. Особенно хороши купчихи. Моя любимая – «Купчиха за чаем». Сама купчиха сидит за столом, словно царица. Блюдечко в руке, на столе – фрукты, рядом – кошка, а на заднем плане – купола и небо. А пейзажи какие! Прямо хочется в картину забраться, на полянку или на берег речки… И осень хороша своей пестрой листвой и цветным небом, и зима – искрящимся снегом, и ранняя весна – половодьем. А уж лето – так вообще сказка! «Жатва» так и греет своим желтым, как яичный желток, солнцем, которое вот-вот закатится за апельсиновый в красную полоску горизонт.

– Вот. Все подтверждается, – обрадовался Миша его поддержке. – «Графчик», на котором пытались вывезти «Зимнее утро», потерпел крушение. Фианитов картину из музея увел – и поплатился за это!

– Давайте теперь на мистику преступления начнем списывать, – отозвался Атаманов. – Работать лучше надо, а не мракобесием заниматься! Яхта разбилась оттого, что налетела на рифы, и это факт. Кто отправил на тот свет Фианитова, нам еще предстоит выяснить. Возможно, его смерть как-то связана с «Зимним утром». По поводу пребывания картины на борту яхты следует еще раз допросить экипаж «Графчика». Установлено, что к выносу картины из музея причастен Фианитов, но что именно он принес ее на яхту – этому никаких доказательств нет, все это лишь наши умозаключения. Валерий мог полотно продать кому-нибудь здесь, имевшему отношение к «Графчику». Или же вступить с ним в сговор. Когда картина пропала, тот человек мог обвинить в ее исчезновении Фианитова и свести с ним счеты.

– На эту роль – как никто другой – лучше всех подходит Суржиков! Он был в походе и мог вывезти картину, которая, по словам Борисовой, лежала в его сумке. Опять же, пропажа картины на яхте – чем не причина для ссоры, произошедшей между нашими «друзьями» накануне убийства?

– Снова все сходится на Суржикове, – скептически заметил Андрей. – Так не бывает!

– Что ж поделаешь, если карма у него такая?..

Допрошенный вновь экипаж «Графчика» о картине ничего не знал. Все делали удивленные глаза и клялись в своей непричастности. Получалось, что о наличии полотна на борту знала только Рената. Мостовой уже подумывал: не ее ли рук это дело? Идея была бредовой, поскольку следом возникали вопросы, на которые разумных ответов не находилось. Если бы «Зимнее утро» на яхту принесла Борисова, тогда с какой целью она о нем рассказала следствию? И зачем ей потом понадобилось возвращать полотно в музей? Все-таки Валентин умел мыслить логично и склонялся к той мысли, что картину пытался вывезти кто-то другой.

– Рената, вспомните, пожалуйста: когда команда перебиралась с потерпевшей крушение яхты на катер спасателей, кто-нибудь пытался забрать полотно?

– Нет, кажется. Все так быстро происходило… Малыгин сказал, что «Графчик» вот-вот зачерпнет бортом воду и пойдет ко дну, поэтому вещи собирать некогда. Все похватали только самое необходимое. А я побежала за картиной как полоумная.

– Фианитов что в это время делал?

– Валерий помогал нам с Ларисой вскарабкаться на катер. Дима руку сломал, из него помощник был неважный. Василич подгонял всех на «Графчике», он, как и полагается капитану, покинул яхту последним.

– Так, а Суржиков? – спросил следователь и тут же спохватился: – Ах, да! Он уже в воде болтался.

Суржиков, когда его спросили по поводу картины, как и следовало ожидать, тоже выразил недоумение:

– Полотно из Русского музея?! На нашей яхте?! Но как? Откуда?

– Вот и я бы хотел узнать, каким образом оно туда попало? Есть основания полагать, что это произошло не без вашего участия – ведь оно находилось в вашей сумке. Песочного цвета спортивная сумка с надписью «ОАО «Атриум» – ваша ведь?

– Моя, – согласился Алекс.

– И как же в вашей сумке оказалось полотно?

– Да как угодно! Эта сумка на яхте валяется уже сто лет, и положить в нее мог что угодно любой из тех, кто был вхож на «Графчик». А это не только люди, бывшие в том походе. Команда «Графчика» куда больше по численности. Так что, получается, подозреваемых – целая толпа.

Мостовой понимал, что с Суржиковым каши не сваришь. Либо он действительно ни при чем, либо темнит. В любом случае, против него у следствия прямых улик нет, одни лишь догадки.

* * *

Лариса очень переживала, когда Суржиков исчез в бушующем море. Обида на него тут же прошла, и она молила судьбу, чтобы Алексей остался жив. Лариса не теряла надежды и все ждала, что Суржиков объявится. Только когда с Алексеем случилась беда, она поняла, как он ей дорог. Ей казалось, что если бы он был серьезно ранен, стал бы инвалидом и из-за этого от него отказалась бы родня, она бы его не бросила. Все это время, пока Суржикова искали, когда все считали его погибшим и уже заочно похоронили, Лара по-прежнему верила, что он жив.

Но – удивительное дело: как только стало известно, что Суржиков нашелся и с ним все в порядке, Лариса резко изменила к нему свое отношение. «Тут переживаешь, ночей не спишь, а он даже не удосужился дать о себе знать!» – негодовала она. Больше всего Ларису огорчал тот факт, что Алексей о своем возвращении не сообщил ей лично и тем самым еще раз подчеркнул, что между ними больше ничего нет. Правда, Алексей все же позвонил ей, но лишь спустя неделю. Он хотел встретиться и поговорить. Голос при этом у него был тревожным, хоть он и пытался шутить. Это было субботним вечером, накануне смерти Фианитова, а на следующий день они встретились.

– Ты красивая, – сказал Алексей, нежно беря ее за руку. Он увлек Ларису к раскидистому тополю, склонившегося над прудом. Подошел совсем близко и долго смотрел ей в глаза, а затем стал целовать.

Лара немного растерялась. Она ответила на поцелуи, обняла его за плечи, но потом отстранилась.

– Ты восхитительная! – прошептал Суржиков.

Он чувствовал себя пятнадцатилетним пацаном на первом свидании, а не прожженным ловеласом. На щеках его выступил румянец, все слова куда-то пропали, а язык словно одеревенел. Хотелось сказать Ларисе, как она ему нужна, что он давно в нее влюблен и хочет быть только с ней. Он это понял накануне вечером, внезапно осознав, что у него нет больше жены. Боль и злость из-за обмана, ревности, собственной слепоты ушли, и он взглянул на ситуацию по-новому. Обязательств перед женой у него больше нет, а значит, можно позволить себе признать наличие чувств, которые он раньше прятал от самого себя и даже старался прогнать. И когда это произошло, Суржиков понял, что он любит Ларису. Это не мимолетное увлечение, каких в его жизни было множество, а глубокое нежное чувство. Он так и не смог сказать об этом Ларе, просто молча продолжал гипнотизировать ее взглядом и держать за руки.

Лариса не хотела быть просто чьим-то развлечением, легкие, бесперспективные отношения ей были не нужны. Какими бы сладкими и желанными ни были объятия этого мужчины, он знала: все это несерьезно. Нельзя ему верить, ни его глазам, ни поцелуям! Сегодня он шепчет ей пылкие признания, а завтра обо всем позабудет, увлекшись другой.

– Не надо, – вывободила она руки. – То, что между нами было, то было, и больше это не повторится.

– Что произошло? У тебя кто-то есть?

– Нет.

– Так почему же?..

– Ты все равно этого не поймешь, – сказала она на прощание.

«Ты все равно этого не поймешь». Прекрасная фраза, если хочешь сказать мужчине, насколько же он глуп! Зачем дураку что-то объяснять, если он все равно ничего не поймет?

Суржиков остался в парке на Елагином острове, прислонившись к легкомысленной березке. В голове клубился туман, словно его огрели веслом. По дорожкам рассекали роллеры, с визгом бегала детвора, на скамейках сидели старики и мамаши с колясками. Вокруг было полно народу, а он чувствовал себя одиноким, как никогда прежде.

Почему Лариса ушла? Что он такого ей сделал?! Теперь, когда у него появилась возможность жить вместе с любимой женщиной, оказалось, что эта женщина быть с ним не хочет!

Алексей обрел свободу, к которой прежде так рьяно стремился, а получив ее, понял, что она ему не нужна.

Накануне убийства

– Алексей, – тихо произнесла Люся, – нам надо поговорить.

«Ну, вот дождался, – екнуло у Суржикова сердце, – сейчас начнет меня песочить!» Как он ненавидел эту идиотскую фразу: «Нам надо поговорить!» За ней может скрываться все, что угодно: от идеи купить новый телевизор до угрозы переехать к маме. В любом случае, фраза эта пугала своей неопределенностью. Лучше бы она начала с места в карьер, выложила сразу, что задумала, чем произносить это глупое вступление.

– Я рада, что ты вернулся и с тобой ничего страшного не случилось. Я очень за тебя переживала все эти дни, не представляю, что со мною было бы, если бы ты погиб. Ты мне всегда был дорог и навсегда останешься близким мне человеком, что бы ни произошло. Мы с тобою с третьего курса вместе, прожили много лет под одной крышей. Мы хорошо жили, и я рада, что все эти годы я провела с тобой.

– Я тоже рад, Люся, но напрашивается большое «НО», – стальным голосом произнес Суржиков.

– Да, ты прав, – она опустила глаза. – В общем, я больше так не могу. Нам надо расстаться.

Вот как! Он всегда считал, что его жена навек приросла к нему корнями и очень боится его потерять, а оказывается, она хочет с ним расстаться.

– Ну и кто он, я могу узнать?

– Леша! Не в этом дело. Наши отношения в последнее время…

– Фианитов?!

– Леша! Валерка тут ни при чем.

– Ладно, не важно! Отваливайте! – вскипел он.

Суржиков схватил пиджак, обулся и вылетел за дверь.

Кого Валерию меньше всего хотелось видеть в эту субботу, так это Суржикова. Но тот, по всей видимости, считал иначе. Позвонил и сообщил, что скоро приедет. Вот так, коротко, без лишних реверансов, словно они с ним были закадычными друзьями или близкими родственниками. Тон у Алекса был суровым и бескомпромиссным.

«Нехай себе едет, – решил Фианитов. – Только непонятно, зачем? Заявление я уже написал, чего ему еще надо?»

Алексей явился в четыре и с места в карьер понес какую-то ахинею о том, что Люся его подло обманывала с ним, Валерой. Суржиков пришел, как он сказал, посмотреть в его наглые глаза.

– То, что ты урод, я знал давно, но ты оказался гораздо хуже! Люся – баба, что с нее взять? Ее понять можно, ей стабильность нужна, пока запасной аэродром не был готов, она не рыпалась. Теперь, надо полагать, он уже готов? Его величество царь горы соизволили сделать предложение моей жене? Раньше отчего же не решался?

– Я что-то не понимаю…

– Этого следовало ожидать, при твоих-то мозгах. Думаешь, я не знал, когда она бегала к тебе на встречи?!

– Да это и было-то всего пару раз, и вовсе не для того, о чем ты думаешь.

– Ну да! Вы обсуждали особенности стилей японской поэзии! – усмехнулся Суржиков. – Не хочу слушать! Если вы намерены жить вместе – отваливайте, только не надо из меня делать идиота!

Алексей был взбешен. Таким его Фианитов еще не видел. Валерий с трудом понимал, что произошло. У Люси появился любовник, и Суржиков думает, что это – он? Возражать ему бессмысленно и небезопасно – того и гляди, съездит по челюсти. Пусть лучше выпустит пар.

– А Лариска? Какого рожна ты ее клеишь? – не унимался Суржиков.

– Я ее не клеил, она сама меня выбрала. Приглянулся я ей, понимаешь? Я перспективен, хорош собой и, между прочим, холост, в отличие от некоторых! А тебе и Ларку, и Люсю подавай? Не жирно ли будет?

– А вот это не твое дело!

Они с ненавистью смотрели в глаза друг другу. У Алексея взгляд был прямой, жесткий, как у хладнокровного убийцы. Валерия подвели нервы, он не выдержал и отвел глаза.

– Может, по рюмашке? – попытался разрядить обстановку Фианитов.

– Да пошел ты! Чтобы я еще после всего этого с тобою пил?! Кстати, благодарю! В море ты мне очень помог.

– Ты сам видел, я делал все, что было в моих силах.

– А вот это – ложь.

– Ну, знаешь ли! По-твоему, я должен был из кожи вон вылезти ради того, чтобы вытащить тебя из воды?!

– Это было бы слишком уж фантастично. Ты не пошевелишься, если это тебе чем-либо грозит. Хотя бы спасательный круг бросил в нужную сторону!

– Ветер был сильным, круг снесло…

– И развернуло на сто восемьдесят градусов, – насмешливо произнес Алекс. – В общем, все с тобой понятно, Фианитик! Как был ты подонком, так им и подохнешь.

На этом милая беседа двух «друзей» закончилась. Суржиков, не прощаясь, покинул гостеприимный дом, по дороге своротив вешалку, которая больно ударила его в переносицу и с грохотом свалилась на пол.

Фианитов поймал себя на мысли, что эта ситуация его радует. Угроза схлопотать по физиономии миновала, и Валерий, оставшись в одиночестве, облегченно вздохнул. Наконец-то Суржикову досталось! Бросила-таки его Люся, и поделом! Пусть почувствует себя рогоносцем, ему полезно. Эти мысли Валеру приободрили. Есть в мире справедливость, оказывается! Черная полоса – не только его личная привилегия, она иногда наступает и у таких баловней судьбы, как Суржиков!

Чтобы снять стресс, Фианитов сварганил горячие бутерброды, плеснул себе коньяку, включил любимых «Скорпов» и удобно устроился на диване. Удовольствие от принятия пищи было прервано звонком в дверь. Дьявол опять кого-то принес!

* * *

По запросу милиции телефонная станция предоставила список номеров, с которых производились соединения с номером Фианитова в течение двух последних дней его жизни.

Список получился коротким, сказывалось то, что городской телефон особой популярностью не пользовался.

Один из звонков вызвал интерес у следствия. В субботу, в пять часов вечера, накануне своей гибели Валерий звонил своей двоюродной сестре. Разговор длился двадцать пять минут. Спустя еще полчаса он снова набрал тот же номер. В этот раз они разговаривали четыре минуты.

– Валентина Георгиевна, скажите, о чем был разговор?

Валентина Георгиевна, уже не молодая, но прекрасно выглядевшая дама, небрежно поправила аккуратно подстриженные платиновые локоны изящной рукой, украшенной браслетами. Она легко коснулась взглядом своих серых глаз лица следователя, взмахнула густыми ресницами и произнесла низким голосом:

– Уйти в таком цветущем возрасте! Смерть Валеры еще раз заставляет задуматься о том, как мимолетна жизнь. Все мы живем и не ценим того, что нам дано.

– Валентина Георгиевна, я уважаю ваше горе, но давайте ближе к делу. Зачем вам звонил Фианитов?

– Зачем мне он звонил? Валерка просто так обо мне не вспоминал – кому нужна женщина моего возраста? – Дама явно напрашивалась на комплимент, но следователь терпеливо ждал ответа на вопрос. – Он собрался сварить борщ и спрашивал, как это делается. Надо сказать, что мой братец – неплохой кулинар, но вот борщ варить он совершенно не умеет. Пришлось объяснить ему, что томатную пасту никак нельзя заменять кетчупом, а если вместо свежей капусты использовать квашеную, то это будет уже не борщ, а суп из кислой капусты. Но Валерка все равно сделал по-своему. Не было у него свежей капусты, а в магазин сходить он не сподобился. Ну и ладно, раз то, что он состряпал, оказалось съедобным. Позвонил чуть позже еще раз, сказал, что борщик вышел что надо, только не такой, как у нашей бабушки. И неудивительно! Бабушка никогда не использовала кетчуп и варила борщ исключительно из свежей капусты.

– Второй раз Фианитов вам звонил в восемнадцать ноль пять? – Мостовой сверился с распечаткой.

– Примерно.

– В это время он закончил приготовление борща?

– Да, он позвонил, чтобы похвастаться своими кулинарными успехами.

Мостовой задумчиво читал дело Фианитова. Только что из рук выскользнул единственный более или менее подходящий подозреваемый. Если Фианитов съел борщ и позвонил сестре в шесть вечера, то Суржиков здесь ни при чем. Яд в кастрюле появился позже, значит, кто-то пришел к Фианитову после шести.

Повторный поквартирный обход жильцов дома мало что дал. Соседи Фианитова по лестничной площадке никого из посторонних ни в субботу вечером, ни в воскресенье днем не видели. Люди отвечали на вопросы неохотно, некоторых не было дома, многие не открывали двери, прикидываясь, что никого нет. Среди видеозаписей тоже ничего интересного не обнаружилось. Но на камеры особо полагаться не стоило, они охватывали не все пространство двора: где-то запись испортили солнечные блики, где-то – нечеткое изображение, в общем, при желании можно было войти и выйти из дома незамеченным. И все же сыщикам наконец-то повезло. В результате дальнейшей оперативной работы всплыла одна любопытная история.

На один из дней рождения Фианитову подарили щенка французского бульдога. Маленький неуклюжий комочек, с кривыми лапками и глупой мордахой, умилял и радовал глаз. Валерий нянчился с ним, как с ребенком, варил ему каши и ласково звал Дюшей. Песик рос и вскоре превратился в миниатюрного кабанчика: крупная голова с многочисленными складками, росшая прямо из батонообразного туловища, державшегося на мощных коротких лапах. Когда «кабанчик» перемещался по квартире – а он проделывал это исключительно бегом, – соседу снизу казалось, что у него над головой скачут слоны. Дюша был на редкость неугомонным. Казалось, он вообще никогда не спал – носился без остановки круглые сутки. Покой в квартире Шапкина наступал лишь ненадолго – когда собачку выгуливали. Хозяин собаки понять беспокойство соседа не желал. По закону он имел право держать в квартире животное, так какие к нему могут быть претензии? То, что собака топает, как носорог, вообще не его сложности – нервы лечить надо! Сколько Шапкин ни просил, сколько ни умолял Фианитова хоть что-то сделать, тот плевать на него хотел. Лично ему собака не мешала, напротив, его радовали веселые игры Дюши. Они часто вместе играли в футбол: Валерий пинал резиновый мяч, а Дюша его ловил. Шапкин же тихо сходил с ума и находиться в собственной квартире больше не мог. Он приходил домой и попадал в ад: сверху доносился топот – неравномерный, сменяющийся на стук, раздававшийся то громче, то тише. Шапкин практически не вынимал из ушей беруши, но от низких частот они защищали лишь едва-едва. Беруши давили на перепонки, в них было некомфортно, но без них – еще хуже. Заснуть было просто невозможно, сон к измученному Шапкину приходил лишь глубокой ночью, когда сил уже не оставалось ни капли.

И вот однажды Дюши не стало. Во время прогулки он что-то съел и скоропостижно сдох. Люди поговаривали, что это Шапкин подбросил в сквер, где Фианитов обычно выгуливал своего питомца, отравленный кусок мяса. Незадолго до того, как с собакой соседа случилось несчастье, Шапкин сменил маршрут и стал по утрам ходить на работу через сквер. Соседи дружно осуждали Шапкина, прилепили ему ярлык – «живодер», но привлечь к ответственности не могли – прямых доказательств его вины не было.

Фианитов был готов убить соседа. Орал, махал кулаками и грозился его придушить. Он пообещал устроить Шапкину сладкую жизнь, чем впоследствии и занялся.

* * *

Шапкина вызвали для дачи показаний на десять часов, скоро он должен был прийти.

– Нервный он какой-то, – поделился с коллегами своими впечатлениями Юрасов. Он хорошо запомнил этого щуплого, сухонького мужчину чуть старше пятидесяти, когда беседовал с ним во время проведения поквартирного обхода. Шапкин был в меру любопытен – он не скрывал своего интереса к произошедшему, но и не выспрашивал подробностей. Вел себя как нормальный обыватель, которому довелось оказаться рядом с местом происшествия. Антону Шапкин даже понравился – потому что он оказался в тот день единственным свидетелем, который хоть что-то знал по существу.

– Будешь тут нервным, когда у тебя над головой дискоклуб, – сочувственно произнес Шубин.

– Нехорошо так о покойниках, хотя Фианитов и был редкостной сволочью.

– Войны между соседями до добра не доводят! Даже с самыми последними подонками можно договориться.

– Разговор в пользу бедных, – возразил Антон. – Подонки на то и подонки, чтобы не воспринимать нормальные слова. Полно ведь уродов, понимающих только силу. Сам знаешь, благо контингент у нас соответствующий.

– Я совсем отмороженных в расчет не беру. Фианитов – не гопник какой-нибудь, интеллигентный человек, приличный, образованный…

– Среди приличных тоже хватает всякой мрази. Эти вдвойне опаснее, поскольку сразу низменность их натуры не видна.

– Что ты, Тоха, так на Фианитова взъелся? Его уже нет.

– Вот именно, что его нет, а нам – искать теперь, кто его на тот свет отправил? Будто другой работы мало! Не люблю ради всяких мерзавцев землю рыть.

– Ты считаешь Фианитова мерзавцем из-за того, что он доставлял беспокойство соседу?

– Считаю! Сам был в подобной ситуации. Целый день, как собака, бегаешь, домой приходишь и без сил падаешь спать, а среди ночи этажом выше начинаются содом и гоморра! Я сплю крепко, но и мои нервы не выдерживали. Наверху, надо мной, студенты жили, целым кагалом. Гулянки у них происходили круглосуточно. Я-то с утра на работу уходил, а жена дома сидела с ребенком. Она задерганной такой стала, жаловалась, что больше так не может. Дело чуть до развода не дошло! Сопляки эти неугомонные еще нагло улыбались нам при встрече. Девки пляски устраивали, нарочно обувь на каблуках надевали. Каблуки эти прямо по мозгам стучали, как дятлы! Я – мент, и то сделать ничего не мог. А что им сделаешь? Формально они закон не нарушали. В моем случае еще хуже было – соседями сверху оказались несовершеннолетние. Им родители квартиру оставили, а сами на даче поселились. Таким по голове настучишь, а потом тебя начальство разбирательствами достанет, если их родители пожалуются. Хоть за табельный пистолет хватайся! Все к этому и шло, но, слава богу, эта компания потом съехала.

– Думаешь, это Шапкин нашего клиента… того?

– Вполне возможно. Ситуация была такая, что озверел бы любой, даже самый тихий, безобидный, законопослушный гражданин.

В дверь нерешительно постучали, и на пороге появился Шапкин. Невзрачный, сутуловатый, с упрямым взглядом из-под густых пшеничных бровей, он тихо прошел по комнате и приземлился на предложенный ему стул.

– Даниил Сергеевич, вы для нас – важный свидетель. Хотелось бы знать все, что вы слышали в квартире Фианитова в субботу вечером и в воскресенье днем.

– Я уже рассказывал, – начал Шапкин, – мой сосед с кем-то ссорился, около четырех…

– А дальше?

– Потом крики прекратилась.

– И все?

– Все. Больше я ничего не слышал.

– А вы куда-нибудь выходили?

– Нет. Все время дома был.

– Точно помните?

– Да, я сидел дома, газеты читал, накопившиеся за неделю. В будни у меня времени мало, а читать надо не торопясь, иначе удовольствия никакого.

– Ясно. А вот гражданка Осокина из сто двадцать шестой квартиры утверждает, что видела вас в субботу вечером на лестничной площадке.

– А, ну, это… я же ненадолго, можно сказать, из дома не выходил.

– Зачем вы выходили на лестницу?

– Я… э-э-э… Поднялся на двенадцатый этаж. Там шумно было, я хотел попросить, чтобы они сделали музыку тише.

– В какой квартире было шумно?

– В сто тридцать четвертой.

– Вы позвонили в дверь, так?

– Да. Открыл мне Фианитов. Я попросил его сделать звук потише.

– И что?

– Ничего. Он закрыл дверь, и на этом – все.

– Сосед сверху часто громко слушал музыку?

– Довольно-таки часто.

– И на ваши просьбы он никак не реагировал?

– Нет.

– Зачем же вы к нему пошли?

– Ну, задолбал уже, поэтому я и пошел! Думал, если все время молчать, то это никогда не прекратится, а так, может, у него совесть наконец проснется, или устанет он от моих напоминаний, прекратит нарушать порядок.

– Брали измором, значит? Сочувствую. Это был ваш единственный визит в сто тридцать четвертую квартиру в субботу?

– Да.

– А на следующий день?

– Я с утра уехал по делам, вернулся, а там уже вы.

– Понятно. Пока больше вопросов нет, до свидания.

– Хорош фрукт, – прокомментировал Юрасов, когда Шапкин покинул кабинет. – Какого рожна ходить к соседу-отморозку, если он целенаправленно над тобой издевается? По-моему, одного раза достаточно, чтобы оценить ситуацию и больше туда не соваться. Война, как я понимаю, у них давняя, и в то, что Шапкин за все это время не сообразил, что его хождения только раззадоривают соседа, – нет, я в это не верю!

– И я не верю, – отозвался Толик. – Я вот что думаю: нужно еще раз хорошенько потрясти соседей Фианитова и Шапкина. Они должны что-нибудь знать.

Евгения Юрьевна Пономарева давно уже перешагнула рубеж того возраста, когда частое посещение врача становится делом обычным, а необходимость лечь в больницу воспринимается как должное. В последний раз Пономарева пробыла в стационаре всего неделю. Ничего страшного с ней не случилось – обычный скачок давления. К ней пришел на дом врач и, чтобы не рисковать, решил отправить пожилую женщину в больницу.

Евгения Юрьевна заваривала свой любимый липовый чай, когда в дверь позвонили. Она немного встревожилась: кто бы это мог быть? Гостей она не ждала, а участковый врач должен был прийти только завтра.

В глазок она увидела незнакомый мужской силуэт, и это заставило ее тут же запереть дверь еще на один замок. «Если бы незнакомец не услышал издаваемый замком звук, он бы ушел», – такая мысль пришла к Евгении Юрьевне с опозданием, о чем она тут же пожалела. Мужчина зазвонил в дверь активнее, при этом он заявил:

– Откройте, милиция!

Любой человек знает, что эту и другие подобные фразы используют злоумышленники, чтобы проникнуть в чью-то квартиру. Старушкам это известно лучше других, и они никогда и ни за что не откроют дверь.

Сколько капитан Юрасов ни убеждал недоверчивую гражданку в том, что он – настоящий представитель власти, ему не верили. Его рожу назвали бандитской, удостоверение – филькиной грамотой. И только дождавшись участкового, которого Пономарева знала лично, Антон смог наконец проникнуть в ее квартиру.

– Чайку попейте с пряничками, – засуетилась бабуля, приглашая милиционеров к столу. – Прянички свеженькие, я за ними в гастроном всегда к привозу хожу.

Евгения Юрьевна достала красивые чашки, поставила на стол расписное блюдо для пряников, положила нарядные салфетки. Ей хотелось сгладить недавнее недоразумение, и она старалась умаслить гостя.

– Вы уж не серчайте на меня, мало ли всяких проходимцев по домам шастает, на глаз ведь не отличишь, кто есть кто!

Юрасов не серчал, он понимал пожилую женщину и в душе был с ней согласен. Только устал он от долгого топтания под дверью. Но нет худа без добра: его терпение было вознаграждено.

Пономарева относилась к той категории старушек, которые всегда все видят и обо всем знают. Ее квартира располагалась через одну от сто тридцать четвертой, и она отлично видела, что делается на лестничной площадке.

По словам Евгении Юрьевны, в субботу накануне убийства к Фианитову приходил «видный мужчина около тридцати пяти лет». Она его «запеленговала», когда тот покидал квартиру соседа. Мужчина был зол и шел напролом, как танк. Произошло это не раньше пяти, потому что в пять по субботам идет сериал, а он тогда еще не начался. Незадолго до начала передачи «Народные рецепты» в сто тридцать четвертую квартиру опять пришли. На этот раз Пономарева посетителя узнала – это был сосед снизу, Шапкин.

– Между ними ссора давняя. Жили как кошка с собакой, никак помириться не могли. Шапкин вообще-то редко к Валерию заходил, потому как все равно без толку – каждый свое делал, и друг друга они услышать не желали. Вот я и удивилась, когда соседа снизу увидела. Зачем это он явился? Шапкин минут пять в дверь звонил, прежде чем ему открыли. Он ругаться стал, что его заливают, мол, на кухне с потолка вода льется. Фианитов сказал, чтобы тот уходил по-хорошему и не морочил ему голову, у него, мол, ничего нигде не протекает и протекать не может. Так они ругались, ругались, а потом Фианитов его впустил в квартиру.

– Понятно. В котором часу ваши «Народные рецепты» идут?

– В девять. Они как раз начались, и я не стала ждать, чем дело кончится. А что тут смотреть, и так ясно – очередной склокой, потому как ни один из них уступить другому не хотел.

– Больше вы ничего и никого интересного рядом с квартирой Фианитова не видели?

– Нет. Потом я спать легла. Я рано ложусь, и нехорошо еще мне стало… А на следующий день я и вовсе в больницу попала, вот только недавно выписали меня.

Шапкин словно знал, что за ним придут. Он не отпирался, не грозил жалобами, как это часто бывает.

– Да, я его отравил и нисколько об этом не жалею! Покой в моей квартире наступил только тогда, когда этот козел сдох! Почему я, приходя домой, должен терпеть издевательства?! Если государство не может защитить мои права, я вынужден защищать их сам! Разве это нормальный закон, по которому можно шуметь с семи утра до одиннадцати вечера? Хоть на всю катушку музыку включай – никто никому этого запретить не вправе. И это касается только громких звуков. Топанье, цоканье и прочие шумы – сколько угодно и в любое время суток! Того, кто эдакие законы издает, поселить бы в коробку, вроде нашего дома, да чтобы над ним такой же урод, как Фианитов, жил! А сбоку, для пущей радости, по соседу-алкашу, чтобы законники эти на своей шкуре прочувствовали, как простым смертным живется! Тогда, глядишь, и в законодательстве что-то изменится.

– Вот так иногда бывает, господа, – сказал Мостовой, перелистывая дело Фианитова, – убийцей оказался скромный, тихий человек, на которого и не подумаешь.

– Не повезло Шапкину, – посочувствовал соседу Валерия Юрасов.

– Тебе жалко, что мы его вычислили?

– Поторопился он соседа кончать. Подождал бы он немного, глядишь, с Фианитовым и расправился бы кто-нибудь другой, тот, по чьему поручению он картину на яхте вывез. Я очень сомневаюсь, чтобы Валерий сам все это затеял: похищение из музея, контрабанда – слишком дерзкие поступки для него. Как говорила Борисова, не тот психотип.

– Пожалуй, ты прав, – сказал Анатолий. – В этом деле замешан еще кто-то, о ком мы не узнаем потому, что картина нашлась, и это, слава богу, уже не наша головная боль.

– А я все-таки думаю, что Фианитов погиб именно из-за «Зимнего утра», – высказал свои соображения Костров. – Не трогал бы он картину, остался бы цел. Дело не в Шапкине. Он же не матерый рецидивист, чтобы людей убивать! Сам же потом раскаялся, говорил, нашло на него что-то, разум помутился. Этим «чем-то» была энергетика возмездия, исходившая от картины. Такой, знаете ли, ангел-хранитель полотна, который его бережет от плохих рук…

– Ну, Мишаня, ты скажешь! Энергетика, ангел-хранитель… Довел Шапкина до ручки сосед, вот он его и отравил. Каждый так сломаться может, без всякой энергетики.

– Я точно говорю, дело в картине! Мне Калинкин очень интересные вещи про это «Зимнее утро» рассказывал. Мы с ним по «скайпу» пообщались. Калинкину уже больше восьмидесяти лет, он жизнь прожил и многое знает. Стариков слушать надо, у них много мудрости! У самого Архипа Михайловича с этой картиной много связано, так что я ему верю. «Зимнее утро» ему помогло на ноги встать, когда он в годы войны умирал от ран. Картина эта и других спасает, и себя хранит. Она в войну не сгинула, в море во время шторма не утонула… Люди, позарившиеся на нее, понесли наказание. Я от Калинкина узнал, что его невеста продала подаренное ей им «Зимнее утро», и позже у нее вся жизнь пошла кувырком. И вот еще что. Я в архивах покопался и кое-что нарыл. Помните неуловимого Беню Черного? Он мог добыть что угодно и где угодно. Самого его найти не удавалось никому – за ним вся московская милиция охотилась, а он словно в воздухе растворялся. Так вот, Беня погорел… на нашей картине! Это ему невеста Калинкина продала «Зимнее утро»! Беня собирался загнать картину одному иностранцу, уже договорился о цене, но в последний момент передумал. Картина ему самому понравилась, и он пожелал оставить ее себе. Иностранец уступать полотно не хотел. Он решил проблему кардинально – пырнул Беню ножом и скрылся вместе с картиной. Истекающего кровью Беню привезли в больницу. Все это сам Беня Черный рассказал, осознав, что долго не протянет. Он считал себя заговоренным, везунчиком, из каких только передряг он не выпутывался! И тут – роковое стечение обстоятельств…

За неделю до похода

Раз в месяц по пятницам в загородном доме Звиада собирались ценители снукера. Снукер – особая игра, она дается не каждому. В ней недостаточно располагать отточенной техникой удара и умением контролировать выход битка. Снукер предполагает отличное тактическое и стратегическое мышление. Нужно уметь просчитывать свои действия и действия соперника на несколько ходов вперед. Звиад был хорошим стратегом и хитрющим жуком, как называл его Суржиков. Алексей ему не уступал – сам имел острый ум и обладал отличным логическим мышлением.

На деньги играть было неинтересно, просто так – тем более. Поэтому с некоторых пор игра велась «на кота». На кота в мешке. Ставки делались вслепую. В мешок складывались вещи, которые игроки ставили на кон. Победитель узнавал, что является призом, лишь заглянув в мешок. Оговаривалась сумма стоимости ставки, ниже этой планки она не могла опускаться. Выше – пожалуйста, хоть корону императора предложи, никто тебе слова поперек не скажет.

В тот вечер выиграл Алексей. Сумма ставки была невысокой. Сам Суржиков положил в мешок мобильный телефон. Алексей свой телефон любил – он был изящный, тонкий, со множеством функций – «Черный бриллиант». Он его сам себе подарил на день рождения. «Куплю другой», – беспечно махнул он рукой.

Когда пришло время получить выигрыш, Суржиков с нетерпением заглянул в мешок. В этот момент он напоминал ребенка, который, затаив дыхание, распаковывает найденный под елкой подарок от Деда Мороза.

– Так это же… – У Алексея от изумления не нашлось слов. Его призом оказалась картина, и какая!

На полотне был изображен зимний пейзаж. Снег покрывал поля и искрился в солнечном свете… высокое ясное небо – ярко-бирюзового цвета – и ослепительное солнце… По пригорку резво мчится тройка гнедых лошадей, запряженная в сани. На санях, одетый в тулуп, сидит розовощекий от мороза мужик. От картины явственно исходила положительная энергетика. Какая бы погода ни стояла: снег ли, дождь, хмурый ли ноябрьский вечер, пасмурный ли мартовский день – после одного только взгляда на этот пейзаж начинало казаться, что ненастья и вовсе нет – за окном так же безоблачно, как и на картине. Алексею вдруг захотелось оказаться там, в деревне, таким же погожим утром. Он подумал: хорошо бы уехать далеко от города и суеты! Чтобы вокруг была только природа, ее тихая красота. Прозрачный воздух морозного утра и звездная темнота вечеров. Чтобы вечером можно было устроиться у камина и завороженно смотреть на танец языков пламени, слушать мерный треск сгорающих поленьев и трепать за ухом лохматого терьера…

– Нравится? – самодовольно спросил Звиад.

– Потрясающе! Это подлинник?

– Обижаешь! Разве я стану держать в своей коллекции копию? «Зимнее утро». Автор – Кустодиев, первая половина двадцатого века, – похвастался он.

То, что полотно написал Борис Кустодиев, Алекс понял сразу. Чтобы узнать уникальный стиль этого художника, не надо быть искусствоведом, работы Кустодиева узнает любой мало-мальски образованный человек.

Алексей с удовольствием оставил бы полотно себе, повесил бы его в гостиной, чтобы оно создавало приятную атмосферу в доме. Но он хорошо понимал, что это невозможно. Место полотну – в музее, и попасть в частные руки оно могло только нечестным путем. Хранить его у себя опасно – автоматически становишься причастным к преступлению, даже и не зная о нем. Откуда взялось у Звиада «Зимнее утро», Суржиков не знал, но… догадывался.

Разумнее всего было бы не брать картину, оставить ее Звиаду, но – по правилам их закрытого клуба – отказываться от выигрыша было нельзя. Те же правила предполагали, что в игре не должно быть никакого криминала – запрещалось ставить на кон вещи, добытые сомнительным путем. Это правило установил сам Звиад, что не мешало ему тихим бесом его нарушать. Алекс, шутя, поинтересовался, не паленая ли картина.

– Обижаешь, дорогой, как ты мог такое подумать?! – получил он ответ.

Но Суржиков не вчера родился, чтобы поверить честным-пречестным глазам Звиада. «Ежу понятно, что дело нечисто», – не сомневался он. Абхазец его подставлял и, похоже, даже не осознавал этого, поскольку для него самого нарушение закона было привычным делом.

«Добровольно сдать полотно государству? Так ведь спросят, откуда я его взял. Ответ вроде: «На дороге нашел» – никого не устроит. О том, чтобы сказать правду, и речи быть не может – Звиад меня не поймет, если я упомяну его имя, найдет меня и голову оторвет», – пришел к выводу Суржиков.

Яхтенный поход оказался как нельзя кстати. Алексей знал, что яхты вроде их «Графчика» не досматривают. Весь таможенный досмотр – это чистая формальность. По крайней мере, в тряпках, заброшенных в закутки, точно никто копаться не станет. Даже если картину случайно и обнаружат, против него улик не окажется. Отпечатки свои он предусмотрительно стер, а что картина лежит в его сумке – так это еще не доказательство. На яхту вхожи многие, и каждый может воспользоваться его старой сумкой, валявшейся на лодке уж сто лет. Конечно, при самом неблагоприятном развитии событий у команды могут возникнуть неприятности, но это маловероятно и не смертельно.

Суржиков знал наверняка, что продать в России полотно – дело сложное и небезопасное. Сделать это в Европе намного легче. Он уже нашел по Интернету покупателя, британского коллекционера. Сделку планировалось совершить в Копенгагене, до которого «Графчику» дойти было не суждено.

Алексей не слишком сильно удивился, когда следователь его спросил о картине. Скорее он этого вопроса ждал. «Графчик» не затонул, и его должны были отбуксировать к берегу и уже там осмотреть все, что на нем осталось. Этим занимались Малыгин с Фианитовым, оставшиеся после крушения в Швеции. Кое-какие вещи они привезли в яхт-клуб, и его старой сумки среди них не было. Это значило, что сумку, в силу ее дряхлости и незначительной стоимости, выбросили там же, в Швеции. Сначала Алексей решил, что картину не заметили и отправили на помойку вместе с сумкой. Когда Мостовой все-таки задал ему сакраментальный вопрос о «Зимнем утре», Суржиков понял, что полотно каким-то образом всплыло. То ли его обнаружили на своей шведской помойке шведы и сигнализировали об этом нашей стороне, то ли еще кто-нибудь его нашел… Пока против него обвинения не выдвинули, Суржиков решил все отрицать. «Так надежнее», – благоразумно рассудил он.

* * *

Когда всем стало известно о гибели Валерия, Лариса очень испугалась. «Неужели это Алекс?! – с ужасом подумала она. – Нет, не может быть!» Ей не хотелось верить, что этот чудовищный поступок мог совершить Суржиков. Ей стало не по себе, когда она узнала, что Валерия больше нет. Он был ей вовсе не близким другом, но и не чужим человеком тоже. Совсем еще не старый, и вот так внезапно оборвалась его жизнь. Страшно ей было оттого, что убийцей действительно мог оказаться Алексей. «Как же это так?! Что же теперь будет?! – не находила себе места Лариса. Она по-прежнему любила Суржикова, как ни старалась прогнать эту любовь прочь. После всего, что между ними произошло, после его пренебрежительного отношения к ней, после этого нарочитого равнодушия, – разве можно ему верить? Все эти романтические слова, сказанные им в парке, – не больше чем игра. Лариса сказала следователю, что не встречалась в тот день с Суржиковым. Ей стало обидно. Мелькнула мысль, что он нарочно пригласил ее на свидание, чтобы обеспечить себе алиби!

«А если он не виноват и из-за меня его заподозрят? – мучилась Лариса. Она решила позвонить следователю и признаться, что сказала неправду. – Виновен Суржиков или нет – пусть в этом разбираются те, кому положено, а я должна рассказать, как все было на самом деле».

Ивлешина так и сделала. Но ее признания, похоже, не произвели на следователя должного впечатления.

– Это хорошо, что вы пришли, – одобрил Мостовой. – Правду говорить нужно. По выражению святейшего князя Александра Невского, не в силе Бог, а в правде.

– А что будет с Суржиковым? – робко поинтересовалась Лара.

– А что с ним должно быть?

– Его не посадят?

– Если, конечно, он чего-нибудь не натворит. А пока – не за что. В смерти Фианитова Суржиков невиновен.

Лариса вышла из кабинета следователя вне себя от радости. Алексей невиновен! У нее словно гора с плеч свалилась. Ей захотелось позвонить Суржикову и сказать, что она за него рада, попросить прощения за свою ложь, да и просто с ним поговорить. Лара уже достала мобильный телефон, но звонить не стала. Не стоит этого делать, это неправильно в свете их последней встречи. Нужно иметь гордость! «Лучше поговорю с ним на работе», – решила она.

Как назло, была пятница, ее вторая половина, а так хотелось, чтобы завтрашний день был будничным! Лариса подумала, что до понедельника она не доживет. Махнуть бы рукой на все условности, обнять бы Алексея и не расставаться с ним никогда! Но это невозможно. Алексей несвободен, и он никогда не оставит свою жену, потому что это его жена. Он, как настоящий мужчина, верен своим обязательствам. Если только жена сама его не оставит, но это тоже невозможно, потому что таких мужчин не оставляют.

Лара вдруг ужаснулась своим мыслям. Как можно желать чужого мужа?! Это неправильно, ей должно быть стыдно! Нет, она научится не думать об Алексее, она изо всех сил постарается справиться со своими чувствами, но Суржиков, вернее, память о нем навсегда останется в шкатулке драгоценностей ее души, она будет бережно и трепетно хранить в ней свое отношение к нему…

В понедельник разговора у них не получилось. Суржикова внезапно отправили в командировку, и весь день у него прошел в беготне. А через неделю, когда он вернулся, Лариса нашла на своем рабочем столе герберы. Она очень удивилась: женщина не представляла себе, кто их мог ей подарить. Конечно же, цветы доставили ей радость. Это очень приятно, когда утро начинается с букета.

Даритель объявился сам. Вечером, когда рабочий день завершился, к Ларисе подошел Суржиков. Все сотрудники уже разошлись, и она осталась одна в комнате. Лариса тоже собиралась домой, она уже выключила компьютер и стала переобуваться в уличные туфли. Алексей подкрался к ней тихо, как кот. Лара подняла глаза и от неожиданности вздрогнула.

– Вот, – протянул он ей маленькую бархатную коробочку.

Перед ней действительно стоял Суржиков! Он волновался и выглядел растерянным, как мальчишка. Алексей взял ее руку в свою широкую ладонь, открыл коробочку и осторожно надел на ее палец изящный перстень с бриллиантом. Поднял на нее глаза и вместо каких-то слов поцеловал Лару – сперва в щеку, потом в губы, в лоб, в шею…

– Я понял, как я тебя люблю. Ларочка, будь моей! Я хочу, чтобы мы были вместе всегда!

– И жили долго и счастливо? – не веря своим ушам, пролепетала она.

– Да!

Лариса почувствовала, как медленно уплывает у нее из-под ног земля. Весь мир перевернулся, он стал радостным и солнечным, как когда-то давно, в ее беззаботной юности. Сладкая волна подхватила ее и понесла в океан счастья. Происходящее было за гранью реальности, потому что в жизни так не бывает!

2010 г.

Уже которую неделю город держал в ледяных оковах лютый мороз. Автомобили не заводились, а те, что все-таки завелись, ползли с черепашьей скоростью по заваленным снегом дорогам. Люди жаловались на холода и говорили, что давно не было такой суровой и снежной зимы.

Несмотря на погоду, Арина цвела, как майская роза: она носила шелковые платья и тонкие чулки. В душе у нее была весна, и она старалась ее приблизить, одеваясь по-весеннему легко. Недавно Арина вернулась из свадебного путешествия с Мальдивских островов и была теперь самой счастливой женщиной в мире! Она была очарована морем, солнцем, красивыми набережными и душистыми яркими цветами. Загорелая, с сияющей улыбкой и ясными глазами, Арина порхала по офису своего мужа, с которым познакомилась здесь же, когда пришла устраиваться к нему на работу экспертом. В этом крупном преуспевающем концерне она не только нашла хорошую интересную работу, но и встретила свою любовь.

Ничто в Арине не напоминало прежнюю, неуверенную в себе, меланхоличную барышню. Теперь это была эффектная молодая женщина, излучающая оптимизм и жажду жизни. За работу с нею психолог Борисова с чистой совестью могла поставить себе твердую «пятерку». Она научила Арину главному – любить жизнь и ценить себя. Арина наконец-то поверила, что она достойна всего самого лучшего, а не только того, что соответствует ее социальному уровню, как внушала ей строгая мама. Она полюбила себя – и ее полюбил весь мир, она улыбнулась жизни – и та рассмеялась ей в ответ. Арина вначале попробовала прожить хотя бы один день без страданий, к которым она очень привыкла. И прожила его, наслаждаясь каждым моментом, и почувствовала себя легко. Затем – второй день, третий… Это давалось девушке с трудом, так как душа ее требовала печали. Арина заставляла себя переключаться и не думать о плохом, не жалеть себя, не прокручивать в голове прошлое. «Займись делом, чтобы не оставалось времени на страдания», – посоветовала ей Рената, и Арина отважилась на поиски работы с большой зарплатой. Раньше она не посмела бы претендовать на такую работу, посчитав, что все равно ей ничего не светит. Где-то ей отказали, где-то нет. Арина с удивлением отметила, что положительных ответов на ее резюме куда больше, чем отрицательных. И чем дольше она ходила на собеседования, тем больше крепла ее уверенность в себе. До того, как Арина устроилась на нынешнюю работу, где ей нравилось абсолютно все, она сменила два других места, к слову сказать, весьма неплохих.

* * *

Рената проснулась, но глаза не открыла. Она с наслаждением вспомнила, что находится в больнице. Кому-то эта мысль, скорее всего, показалась бы неприятной, но только не для нее – потому что это была не просто больница, а отделение пластической хирургии, и попасть туда значило пройти определенный этап на пути достижения своей мечты.

Непривычные цветочные запахи постельного белья, тихие звуки, свет. Рената осторожно подняла веки и почувствовала некоторую их стянутость. За окном сверкало золотое солнце; салатовые занавески, персиковые обои, натюрморт напротив кровати: апельсины, виноград и чайные розы. Рената повернула голову направо: две кровати, одна пустая, на второй лежала женщина и читала журнал.

– Доброе утро, – поприветствовала ее соседка, оторвавшись от чтения. – Как себя чувствуешь?

– Нормально.

– Это самое главное. Аня уже уехала, а я мужа жду, он к двум подъедет. А за тобой когда приедут?

Рената вспомнила. Свободную кровать прежде занимала Аня, молодая симпатичная женщина, она пришла сюда, желая исправить форму носа. По мнению Ренаты, носик был вполне симпатичным, но – дело хозяйское. Девушка, заговорившая с ней сейчас, хотела избавиться от лопоухости. Они и познакомились перед ее операцией. Вот только ее имя совершенно вылетело у Ренаты из головы.

– За мной? Э-э-э… За мной не приедут. Я сама доберусь.

– Как же? Ты на машине? В таком состоянии? Все-таки наркоз еще до конца не отошел, да и мало ли что… Тем более, твои глаза. Что ты увидишь в этих повязках?

Рената машинально подняла руку к глазам. На ее лицо повыше носа были наложены бинты, поверх глаз, с прорезью, как у маски. Она и правда еще от наркоза не отошла – соображает медленно. Врач предупреждал: повязку носить придется недели три, не меньше. Рената даже расстроилась: ей не терпелось взглянуть на результат.

– На трамвае доеду.

– И никто тебя не встретит? – удивилась соседка. – Давай мы тебя довезем.

Сопротивляться было бесполезно. Настя (так звали сердобольную девушку, вспомнила Рената) возражений не принимала. Она и сама обрадовалась собеседнице и всю дорогу, пока они ехали, щебетала о пережитой ею операции.

Клиника, где Ренате сделали операцию, была дорогой, и сама операция тоже стоила прилично – таких денег у Ренаты отродясь не было и взяться им было неоткуда.

Однажды, в канун ее дня рождения, Ренате позвонила Арина.

– Надо встретиться, – сразу перешла к делу Арина. – Хочу вручить тебе подарок.

– Спасибо, солнышко, – растрогалась психолог. – Приятно знать, что ты помнишь о моем дне рождения. Но подарок вовсе необязателен…

– Ничего не хочу слушать. Подарок уже есть, и он – для тебя.

Рената встретилась с Ариной.

– Я не понимаю: ты так давно и упорно об этом мечтала, а теперь так же настойчиво отказываешься от своей мечты? Дают – бери! Я от чистого сердца предлагаю, а ты сопротивляешься, – с жаром убеждала ее Арина.

Рената разглядывала нарядный конверт, старательно украшенный трогательными ромашками. В конверте лежал сертификат на оказание услуг в клинике пластической хирургии.

– Это слишком дорого, Арина. Я не смогу с тобой рассчитаться!

– То, что ты для меня сделала, не измерить никакими деньгами. Посмотри на меня: я – уверенная в себе, независимая, прекрасная женщина! У меня есть замечательная работа и любимый человек. Я чувствую себя счастливой! А раньше? Помнишь, какой я была, когда тебе позвонила? Отчаявшаяся глупышка, зацикленная на единственном в мире мужчине – каком-то мифическом Денисе, подлеце и подонке! Я потеряла себя и не знала, зачем живу. Ты мне помогла не просто вернуться к жизни, но и определиться в ней. В том, что я стала такой, какая есть, – целиком твоя заслуга. И я рада, что могу сделать что-нибудь для тебя.

Рената стояла перед зеркалом в прихожей своей квартиры и представляла, какой она станет теперь, когда с ее глаз снимут повязку. Перед операцией врач показывал ей на экране, какой разрез глаз он собирается ей сделать. Разрез был так себе. Должны были получиться средние, но довольно-таки милые глазки. В идеале, Рената хотела бы стать обладательницей огромных глазищ вполлица. Когда легкое разочарование прошло, Рената смирилась с тем, что ей предлагают, – это было все-таки лучше, чем ее щелочки. Со временем новый вариант разреза глаз нравился ей все больше, а к моменту снятия повязок она в него просто влюбилась.

– Какая прелесть! – ахнула она. Из зеркала в кабинете врача на нее смотрела привлекательная женщина с бесконечно очаровательными глазами.

Такой взгляд не могло испортить ничто: ни казавшийся когда-то длинным нос, ни узкие тонкие губы; даже ноги вдруг словно бы стали не такими кривыми. Рената нравилась себе все больше и больше. Она уже придумала, какую сделает прическу, чтобы выглядеть совсем ослепительно; она обязательно купит туфли на каблуках и новую сумочку!

Если бы Арина не сделала ей такой великолепный подарок, она бы никогда не узнала, что это такое – быть красивой. А ведь женщине это так необходимо! Арине, чтобы преобразиться, не требовался пластический хирург – красота была при ней, но глубоко спрятанная под паранджой ее неуверенности и зажатости, и, чтобы явить ее на свет, потребовалась работа психолога. Рената помогла Арине, и эта помощь вернулась к ней сторицей. Как мало и как много иногда нужно для счастья – сделать счастливым другого человека!