» » Алина Егорова - Медальон сюрреалиста

Алина Егорова - Медальон сюрреалиста

Алина Егорова 

Медальон сюрреалиста

Начало апреля. Тихий дворик на Лиговском


По новым скоростным рельсам прямо го как стрела Лиговского проспекта бесшумно скользили симпатичные трамваи. На отреставрированных фасадах старых зданий, выполненные в виде кованых фонарей, ожерельем висели видеокамеры. Программа «Безопасный город» опутала улицы паутиной проводов, но отнюдь не сделала город безопасным.

В одном из дворов Лиговки прямо перед носом РУВД Центрального района среди бела дня было совершено преступление. Двадцатишестилетний охранник кафе «Бродяга» Павел Категоров был убит на своем рабочем месте. Труп обнаружила работница кухни Зинаида Лаврова. Она пришла на работу, как и положено, за час до открытия кафе. Днем, до ее прихода, в заведении общепита находились только охранник Категоров, не говорящий волнистый попугай Кеша и безымянные подвальные крысы.

Несмотря на близость к центру города, скрытое в галерее дворов-колодцев кафе «Бродяга» не пользовалось особой популярностью. Оно располагалось на втором этаже двухэтажного здания — бывшей швейной фабрики. Первый этаж пустовал ввиду своего запущенного состояния. Соседние дома относились к жилому фонду и имели такой вид, словно застыли в прошлом веке: обшарпанные, с узкими окнами, кривыми деревянными дверями парадных и надписями на них «Лестница №». Вывеска кафе соответствовала двору: небрежно написанная мелким шрифтом на поржавевшем металлическом листе. Крылечко с продавленными ступенями было под стать общему неухоженному виду.

— Чтоб тебя! Собака лесная! — споткнулся о порог Зайцев. На ногах он устоял, но новая дерматиновая папка с бумагами выскользнула из рук и спланировала прямиком в лужицу.

— Хреново, — резюмировал он.

Это было второе «хреново», произнесенное Зайцевым за последние полчаса. Первое слетело с его губ после известия о происшествии в кафе.

Андрею Зайцеву, оперативнику из отдела по борьбе с оборотом наркотиков, везло, как утопленнику. Наркодилер, за которым его группа наблюдала в течение долгого времени, погиб в самый неподходящий момент — когда до завершения операции оставалось совсем немного. Зайцеву и его коллегам удалось установить, что продает страждущим наркотики некий Категоров Павел Валентинович, выпускник педагогического лицея, работающий охранником в кафе. Также сыщики засекли факт получения Категоровым партии наркотиков для сбыта. Наркодилера решили пока не трогать, чтобы выйти на след поставщика. И вот в один из вечеров на пульт дежурного поступила информация, что охранника рок-кафе «Бродяга» Павла Категорова обнаружили на рабочем месте с рассеченной головой. Узнав о случившемся, Зайцев рванул на место происшествия, где уже работала оперативная группа.

Войдя внутрь, Зайцев оказался в полумраке. Верхний свет в кафе отсутствовал. Все освещение — лампы над барной стойкой и бра по периметру зала. Несмотря на то что оперативная группа на место прибыла довольно давно, труп еще не увезли, он распластался около одного из столиков. Рядом валялись осколки орудия убийства — бутылки крымского портвейна. На столике стояли два бокала с остатками напитка, вскрытый пакет фисташек, тарелка с шелухой и скомканный глянцевый лист, выдранный из какого-то яркого журнала.

— Что-нибудь выяснили? — с надеждой спросил Андрей знакомого оперативника Родиона Осокина.

— Удар пришелся сзади. Эксперт предполагает, что смерть наступила от подмешанного в портвейн яда, а бутылкой по маковке его огрели для пущего эффекту. Так сказать, приложили от души. Отпечатки на бутылке и бокалах есть, но обольщаться не стоит — они, скорее всего, принадлежат Категорову и сотрудникам кафе, имеющим доступ к бару.

— Что на бумажке? — кивнул на скомканный лист Зайцев.

— Ничего не написано, там картинка какая-то. Знатоки говорят, «Пластиковые часы» Сальвадора Дали.

— «Мягкие часы», — поправил Зайцев.

— Точно! Мягкие! — вспомнил Родион. — Что за мода — картинами разбрасываться?! Хоть бы каракулю какую оставили! Любители живописи хреновы!

— Может, это намек, типа: «Ты украл мои лучшие годы!» Убийство явно бабское.

— Точно! Ни дать ни взять — бабское! Портвейн тому подтверждение. Мужики этот лимонад пить не станут. Зуб даю — баба приходила!

— Скорее всего, — вступил в беседу участковый Уваров. Он вернулся с поквартирного обхода жителей двора. — Незадолго до убийства пенсионерка из дома напротив видела, как в «Бродягу» зашла девица. Описала ее одежду, прическу и комплекцию, но вот лица не разглядела, потому что видела ее со спины. На Лиговском камеры наблюдения висят, если девица попала в объективы, можно будет попытаться получить ее фото, а также установить время ее передвижения к кафе и обратно.

— Вряд ли убийца станет светиться перед камерами, — усомнился Зайцев.

— Всякое бывает, — пожал плечами Уваров. — Это мы знаем про видеонаблюдение, а преступник, может, и не знает. Зимой у меня на участке деятели телефоны у прохожих дергали прямо под камерами.

Еще немного потоптавшись в «Бродяге», Андрей собрался уходить, но не успел — его окликнул следователь.

— Заяц! Какого лешего ты тут ошиваешься?! — Черникин смотрел недобро. Следователи не любят, когда на месте преступления появляются посторонние.

— Василич! Это же мой клиент, — Андрей скроил добродушное лицо.

— Твой, говоришь? — хитро посмотрел на лейтенанта Кирилл Васильевич. — Тогда завтра жду тебя с подробностями.

«Хреново», — повторил про себя Зайцев. Черникин слыл мужиком неплохим, но въедливым и требовательным, никакой халтуры не допускал. Так что работать с Черникиным удовольствия было мало. Загоняет!

В городском видеоархиве оперативники нашли запись, где сначала во двор-колодец на Лиговском вошла девушка, подходящая по описанию свидетельницы Малининой, той самой наблюдательной бабули из дома напротив «Бродяги». Спустя двадцать минут та же девушка вышла на проспект и растворилась в толпе высадившихся из подоспевшего трамвая людей. Время пребывания девушки во дворе-колодце совпадало со временем убийства Категорова.

Темноволосая, одетая в ярко-зеленую куртку, расклешенную юбку глубокого серого цвета, на ногах полусапожки на каблуках, на голове модный в тон юбки берет, украшенный приметной виноградной гроздью. К сожалению, лицо девушки разглядеть не удалось, она то смотрела под ноги, то в телефон, а когда подняла голову, было слишком далеко, чтобы можно было идентифицировать личность. На самом удачном кадре черты оказались смазанными, а яркая косметика минимизировала шансы опознания.

— Не похожа на наркоманку, — констатировал Зайцев, просмотрев видеозапись. — Наркоши одеваются проще, а не как эта фифа.

О своих соображениях по этому поводу лейтенант Зайцев сообщил следователю, когда вместе с Осокиным явился к нему в кабинет.

— Мутное какое-то убийство. Мы этого Категорова три месяца пасли, никаких намеков, что его прикончат, не было. Терлись около него какие-то пацаны с района. Ну как пацаны? Гопники дворовые! Придут, дозу получат и отваливают. Мы все ждали, когда поставщик засветится. Они же, собаки лесные, каждый раз товар в новый тайник складывали.

— В день убийства вы Категорова не пасли? — спросил Черникин, понимая, что, скорее всего, нет. Круглосуточно наблюдать за каждым мазуриком — никакого личного состава не хватит.

— Нет, потому что Категоров на работе наркотой не занимался. Хотя, может, и приторговывал в кафе тихим бесом. Только, сами понимаете, за одним Категоровым непрерывно мы ходить не могли.

Кирилл Васильевич согласно кивнул. Он смотрел на фото, сделанные с видеозаписи камеры на Лиговском. На первом плане была девушка в зеленой куртке.

— Ее вы раньше около Категорова видели?

— Нет, не видели. И сразу скажу — не наркоманка она. Наркоманов я на раз определяю, насмотрелся, — повторил Зайцев.

— Может, она ходила к Категорову за дозой для кого-нибудь из знакомых?

— Такое бывает. Но если хотите знать мое мнение, то скажу, что тоже нет. Те, у кого близкие наркозависимы, очень несчастны, и лица у них печальные и озабоченные, совсем не карнавальные, как у этой куклы. Размалевываться и наряжаться точно не станут — не до этого. Все-таки это серьезная беда. И денег в обрез, на модное шмотье не хватит — наркота деньги у всей семьи выкачивает. Они понимают, что наркотик — это медленная смерть, и сами за этой смертью идут к наркоторговцу, и не пойти не могут, глядя на ломку близкого. А для просто знакомого за дозой никто не пойдет — слишком рискованное дело.

— Получается, девица к наркотикам отношения не имеет. Тогда за что она убила Категорова?

— Любовь-морковь, — предположил Осокин. — Яд в портвейне — чисто бабское убийство.

— Крепко же обиделась девочка, — хмыкнул Черникин.

— Бабе для обиды много не надо, особенно когда у бабы характер взрывной, особенно если у нее южная кровь. Я жил с одной армянкой, у нее характер был — огонь. Чуть что, сразу посуду хватала и швыряла, не глядя. Но зато в постели…

— Родион! — прорычал следователь. — Ближе к делу. По поводу убийства в кафе что-нибудь выяснили?

— В «Бродяге» нашли упаковку крысиного яда. Туда недавно из СЭС приходили, крыс травить. Вот убийце яд под руку и подвернулся.

— Эксперт сказал, что Категорова отравили цианидом.

— Может, это не она его? — предположил Зайцев. — Барышня слишком хорошо выглядит, чтобы быть подругой наркоши.

— Может, и не она. Тогда кто же? Кафе «Бродяга» находится во втором дворе. Выход из него есть только через первый двор на Лиговский проспект.

— И через крышу сарая в соседний двор, — заметил Зайцев.

— Сарай высоковат для того, чтобы перелезать, там два с половиной метра, — возразил Осокин. — К тому же из окон заметят столь странный маневр. Лезть через сарай — только внимание привлекать, а преступнику этого не надо.

— Итак, что мы имеем? — резюмировал следователь.

— В течение того дня, когда убили Категорова, во двор с Лиговского заходили лишь местные жители, два бомжа, какая-то старушка прошаркала — тоже, наверное, там живет, эта деваха в зеленой куртке и сотрудница кафе Лаврова, вызвавшая полицию. Местных жителей проверили, там либо алиби, либо полное отсутствие мотива.

— Я бы бомжей не стал списывать со счетов.

— Никто и не списывает. Только они по времени не подходят. Один бомжик пришел во двор с утра, справить нужду пытался, его жильцы прогнали. Второй нырнул под арку около полудня. Когда вышел со двора, не понятно. На видео этот момент не просматривается.

— Вроде все дыры проверили, никого не нашли.

— Ну да, — усмехнулся следователь, — знаю я, как вы проверяете. В старом фонде их столько и в таких неожиданных местах, что сразу не обнаружишь.

— За день успели только лестницы да чердаки обойти, всякие закутки позже добили. Спасибо участковому — помог. Он там все ходы-выходы знает. Все равно пусто, никаких следов пребывания людей не обнаружили.

Когда оперативники ушли, Черникин еще раз перелистал дело Категорова. Найденный возле трупа скомканный лист с изображением «Мягких часов» давал пищу для размышления. Лист оказался вырванным из подарочного издания «Сюрреализм», на нем обнаружились смазанные отпечатки пальцев. Следовало выяснить, какое отношение этот листок имеет к убийству, а пока оставалось строить догадки.

1. Было свидание с просмотром альбома. Внезапная ссора. Листок вырвали, скомкали, швырнули им в одного из участников ссоры. В ответ — яд в портвейн и бутылкой по голове.

2. А может, скомканный лист появился раньше? Может, его оставил кто-то из посетителей, а Категоров нашел?

3. А может, это ложный след, зачем-то оставленный убийцей?

4. Или нить, ведущая к разгадке?

 <strong>1921 г. Испания</strong> 
— Доктор Фернадо говорит, что наш сын ненормален. Его место в больнице для душевнобольных. Ты представляешь, Сальвадоре, надо же было такое сказать: наш сын ненормален!

— Слушай больше этого доктора! Он в психиатрии разбирается так же, как дона Луиза — в колумбийских изумрудах, — проворчал хозяин дома.

Филиппа самодовольно улыбнулась — она всегда считала свою соседку дону Луизу плебейкой, и любое подтверждение этому, звучащее из чужих уст, проливалось елеем на ее сердце.

— Не могу не согласиться, Сальвадоре! Луиза изумрудов отродясь в руках не держала, она не способна отличить простую стекляшку от драгоценного камня.

— Донья Филиппа! — кряхтя и шаркая ногами, со своего балкона тут же отозвалась дона Луиза — сухонькая старуха в заплатанном халате. — Я слышала, вы упомянули мое имя.

— Иди отдыхать, донья Луиза! Тебе послышалось.

Соседка не уходила. Она целыми днями маялась от скуки и искала всякий повод, чтобы поговорить.

— У старухи уши к стене приставлены, — понизила голос Филиппа.

— Ваш сын Сальвадор опять громко сморкался на балконе, — пожаловалась соседка. — Он нарочно это делает! Меня подкарауливает и сморкается. Дон Сальвадор! Повлияйте на своего отпрыска наконец, а то я обращусь к дону Каракасу, и он пришлет вам взыскание!

— А вы держитесь подальше от нашего балкона! — вступилась за сына донья Филиппа. Она всегда защищала сына — и когда на него жаловались соседи, и когда сердился отец. — Наш мальчик весьма одарен, гений, если хотите. Гений может иметь свои странности!

— Избаловали вы его, донья Филиппа, теперь оправдываете.

Здесь соседка была права. Весь квартал помнил, как маленький дон Сальвадор устроил истерику на площади из-за закрытой кондитерской лавки. Городовому пришлось просить лавочника прекратить сиесту и продать для капризного ребенка леденец. Мальчик подрос, «подросли» и его выходки.

— Сегодня он громко сморкается на балконе, завтра будет прилюдно испражняться. Помяните мое слово — однажды ваш сын угодит за решетку! — пообещала дона Луиза.

— Типун тебе на язык! — пожелала Филиппа и закрыла оконную раму.

Стоял пыльный июнь. Днем воздух накалялся, как сковорода в аду. В городе с его каменными стенами было еще жарче — ни ветерка, ни деревца, ни вожделенной прохлады моря.

— Открой окно! Дышать нечем! — возмутился муж Филиппы. Он сидел за письменным столом и, как всегда, что-то писал. Что именно писал дон Сальвадор маркиз де Дали, уважаемый в городе нотариус, Филиппа не интересовалась. Ей достаточно было знать, что дела у мужа идут хорошо и семья ни в чем не нуждается. — А сын у нас действительно ведет себя отвратительно! С этим надо что-то делать. Я уже говорил с отцом Кристиано о принятии Сальвадора в монастырь.

— Что?! — опешила Филиппа. — Сальвадоре! Что ты задумал?!

— Что слышала, то и задумал. Решено: я отправлю нашего дьяволенка в монастырь.

— Но ведь его уже выгоняли из монашеской школы!

— Тем более! Сальвадоре должен привыкать к дисциплине.

— Не могу поверить своим ушам! — ахнула мать гения. — Мальчик талантлив, ему надо обучаться живописи, а не служить Всевышнему!

— Думаю, что пара месяцев в монастыре пойдут ему на пользу. И вообще, мне это все надоело! С тех пор как Сальвадор появился на свет, я только и слышу отовсюду, какой он несносный. Весь город знает о странностях нашего сына и о его выпадах. Он боится кузнечиков… Что за блажь — бояться кузнечиков?! А его капризы и бесконечные выпады! Он кого угодно допечет! Этому нужно положить конец. Думаю, аскетизм монастыря — это то, что надо. Пусть там рисует свои натюрморты.

Дон Сальвадор сказал, как отрезал. Он шумно задвинул ящик письменного стола и отправился прочь из дома. За годы брака Филиппа хорошо изучила все привычки своего мужа. Сейчас дон Сальвадор напоминал быка на корриде — он был свиреп и решителен, поэтому Филиппа благоразумно не проронила ни слова.

С утра день выдался не слава богу. Перед самым пробуждением Сальвадор увидел один из неприятных повторяющихся в разных вариациях снов. Ему приснилась пристань, на пристани народ, собравшийся в путешествие на большом пароходе. Опустили трап, по нему стали подниматься разодетые дамы с детьми и со своими спутниками, одинокие господа, носильщики с вещами. Сальвадор за посадкой наблюдал со стороны, и вроде бы ему тоже надо было поторопиться на борт, но он почему-то медлил. И вот уже раздался гудок, отдали швартовый, судно стало набирать ход и оказалось в открытом море. «Все, не успел!» — раздраженно подумал Сальвадор. Он ненавидел проигрывать и оставаться в дураках, всегда злился, когда выходило не так, как он хотел. Подобные сны про пароход всегда заканчивались тем, что он каким-то образом оказывался на палубе среди других пассажиров. Тогда Сальвадор успокаивался — все шло правильно, как он привык. Но в этот раз он проснулся прежде, чем увидел себя на борту. Несмотря на то что это был всего лишь сон, юноша очень негодовал, будто бы и в самом деле опоздал на пароход.

Монастырь, в который его отправили, наводил тоску. Единственным развлечением здесь были сон и река. Вопреки монастырским порядкам, спал юноша долго. Отец Кристиано был к новому послушнику чрезвычайно лоялен. На его лояльность повлияли, конечно же, пожертвования дона Сальвадора-старшего. От монастыря требовалось не столько перевоспитание юноши, потому что это не представлялось возможным, сколько хоть какое-нибудь его взросление. Работой ли, беседами, молитвами — чем угодно, лишь бы парень усвоил, что отрочество закончилось и нужно пересматривать свое поведение. Отец юноши знал, что Сальвадор привык играть на публику, и решил, что отсутствие публики отучит его сына от эпатажных выступлений.

Как и рассчитывал дон Сальвадор, ни с кем из обитателей монастыря юноша не подружился, даже знакомиться не счел нужным. Всё, абсолютно всё монастырское окружение казалось юному Сальвадору не достойным его внимания. Да и кто там мог быть интересным?! Одни убогие, другие туповатые, и все как один плебеи! Ему, сыну аристократа, с такими и дышать одним воздухом зазорно, какое уж тут общение? Из всего окружения, по мнению Дали, ровней был лишь отец Кристиано, но и тот заносчивому юноше казался в некоторых вопросах безнадежно отсталым. Если бы не смертельная скука, то Сальвадор и со священником не стал бы разговаривать, а так отец Кристиано его забавлял. Старик хвалил его картины, хоть ничего в них не смыслил, и еще вдавался в рассуждения, а Сальвадор нарочно изображал черт знает что. Его наброски порой напоминали детские каракули, и понятно, что никакого смысла они содержать не могли. Бывало, что отец Кристиано критиковал Сальвадора, но делал он это очень тонко, с поистине аристократичной деликатностью.

Однажды отец Кристиано заметил:

— На ярмарке в Барселоне я видел, как один молодой художник продавал свои полотна, и люди у него брали их с большим желанием. Картины шли просто нарасхват!

— Что за картины? — ревниво поинтересовался Сальвадор.

— В основном пейзажи. Лес, поля, овраги… Но это не твоя тематика, каждый мастер своего дела.

Слова священника затронули струнки самолюбивой души Сальвадора. Он давно присмотрел овражек над рекой: сверху луг, пестрящий геранью и клевером, а внизу серебро тихой воды.

— Мастер своего дела тут один! — самоуверенно заявил юноша. С этими словами он взял свой планшет с набросками, карандаши и отправился к оврагу.

Погода хмурилась, серое с просинью небо обещало опрокинуться дождем. В такую погоду идти на пейзажи — все равно что время терять. Времени у Сальвадора была тьма, а еще имелся упрямый характер: раз он что-либо наметил, то его не остановит ничто — ни пожар, ни наводнение и уж тем более ни какой-то дождь.

Придя на место и устроившись над оврагом на бревнышке, Сальвадор посмотрел вдаль, где нависали темно-серые тучи, и понял, что погорячился. Ветер забирался под тонкую рубашку, пронизывая до мурашек. Он и по дороге к оврагу понимал, что погода не подходящая, но его гнали упрямство и юношеская самонадеянность. До монастыря далеко, по-хорошему нужно было брать ноги в руки и искать укрытие. Внизу, у берега, шатром раскинулся старый тополь, от ливня не спасет, но все же лучше, чем совсем ничего. Неуверенно ступая по песчаной насыпи, Сальвадор спустился вниз и устремился под дерево. Громыхнуло. От неожиданности юноша вздрогнул и тотчас услышал звонкий девичий смех. Под тополем, тряся копной черных кудрей, хохотала юная цыганка.

— Замолкни, проклятая! — рассердился Сальвадор. Он не любил бродяг, попрошаек и прочий люд, относящийся к социальному дну. Ему, Сальвадору Фелипе Хасинто и маркизу де Дали, не пристало знаться со всяким сбродом — это ему внушали с раннего детства.

Цыганка перестала хохотать, она смерила юношу надменным взором жгучих глаз и отвернулась, что-то бормоча на непонятном диалекте.

Дождь уже хлестал напропалую, потоки воды просачивались сквозь сито густой листвы, и, чтобы не промокнуть, Сальвадор прижался к стволу. С наиболее защищенной от ветра и дождя стороны дерева стояла цыганка. Юный сноб оказался совсем рядом с ней, так, что их отделяла пара сантиметров. Сальвадор чувствовал запах ее немытого тела, слышал легкое затаенное дыхание. Он презрительно отвернулся от девушки, но не сомневался, что она на него смотрит.

Каким же пристальным и сильным был ее взгляд! Он как плита приколачивал к месту и не позволял даже шелохнуться. Странное чувство охватило Сальвадора. Этот колдовской взгляд вызывал оторопь, ему вдруг пришла мысль, что он так и останется здесь стоять навсегда. От этого сделалось противно: какая-то бродяжка посмела парализовать его волю! И в то же время хотелось, чтобы это странное оцепенение не проходило.

Южные дожди недолги — гроза прошла так же быстро, как и началась. На небе обозначился просвет, последние капли поливали землю бесшумно и стремительно. Цыганка как стрекоза выпорхнула из-под дерева и побежала вдоль оврага прочь.

— Эй, куда ты?! — зачем-то закричал Сальвадор, выйдя из оцепенения.

Девушка уже была далеко. Мелькнув цветастой юбкой, она растворилась в пространстве.

В монастырь Сальвадор вернулся промокший и злой. Он шел по высокой в каплях траве, проходя мимо деревьев, дергал за ветки, стряхивая на себя воду.

— Теплоход ушел! Из-под носа ушел! — бормотал он.

Было невыносимо обидно от того, что он ничего изменить не мог. Какая-то цыганка посмела заставить его стоять истуканом на месте, а после исчезла, не позволив выместить свое негодование по этому поводу! Так по-свински с ним еще никто не обходился. Всюду тон задавал он и только он; это вокруг него все ходили на цыпочках, это его капризы всегда исполнялись, и это он мог всех заставить плясать под свою дудку.

Но Сальвадор еще не оценил масштабов бедствия. Цыганка завладела его мыслями: ее пестрый образ стоял перед глазами, а высокий смех звенел в ушах. И взгляд, сильный немигающий взгляд гремучей змеи врезался в память и вызывал озноб. Сальвадор не понимал, что с ним происходит, отчего злился еще больше.

Обедать он не стал, за ужином кусок в горло не лез. Грязная, щуплая, некрасивая оборванка даже не собиралась покидать его голову, как он ее оттуда ни гнал.

Сальвадор злился на самого себя за беспомощность. Он привык, что все складывается так, как хочет он, потому что он с рождения умел ловко манипулировать окружающими и всегда делал то, что хотел. Еще будучи ребенком, Сальвадор умел заставить мир крутиться вокруг его персоны, но справиться с собственными мыслями он оказался не в состоянии.

Сальвадор попытался отвлечься — взял карандаши, плотный лист бумаги, вышел на улицу. Думал нарисовать пейзаж: луг, деревья, собранные клином тучи над горизонтом, но после нескольких штрихов обнаружил, что рисует цыганку. Высоко запрокинув голову с засаленными космами, девушка издевательски хохотала. В бешенстве Сальвадор скомкал рисунок и швырнул его в сторону. Уже темнело, поднявшийся ветер забирался под свободную рубашку, надувал ее пузырем и щекотал холодными щупальцами крепкое молодое тело. По спине и рукам бежали мурашки, юноша ускорил шаг, направляясь в свою келью.

Спать, спать, спать! За ночь сон прогонит дурные мысли, и наутро от назойливой цыганки в памяти не останется и следа. Сальвадор содрал покрывало со слишком аскетичной для него кровати, разделся и лег. Засыпал он обычно сразу, спал крепко, наслаждаясь яркими необычными снами и долго нежась по утрам в постели. В этот раз заснуть не удалось.

За окном завывал ветер, качая скрипучую ветку старого ясеня. Ветка, как раненая птица, царапалась и билась в стекло; над нею, замутненная тучами, висела луна. Сон не приходил, вместо него появился образ цыганки. Дерзкая и нахальная, она явилась к Сальвадору ночью.

— Уйди, проклятая! — прорычал юноша и запустил в образ ботинком.

Поняв, что не уснет, он поднялся с постели. Отец, когда мучился бессонницей, выпивал бокал крепленого вина. Этого было достаточно, чтобы через пару минут мертвецки уснуть.

Недолго думая, Сальвадор оделся и отправился на монастырскую кухню за выпивкой. В первый день, когда ему показывали монастырь, он увидел в приоткрытой кухонной кладовке несколько бутылок. Кухня находилась в отдельно стоящем покосившемся строении и, вероятно, запиралась на ночь. Запертая дверь юношу ничуть не смущала, он запросто мог забраться через окно.

Прохладная каталонская ночь была доверчива и тиха. Свет в узких монастырских окнах погас, все давно спали, чтобы встать на рассвете. В тусклом свете луны Сальвадор добрался до кухни, толкнул высохшие створки окна, поднялся на руках и, вскарабкавшись на подоконник, исчез во тьме. Искать кладовку пришлось на ощупь. Чертыхаясь и натыкаясь на углы, он обнаружил то, что искал, — его рука нащупала пару пузатых бутылок. Откупорив одну из них, понюхал горлышко, потом сделал осторожный глоток. Запах сильно напоминал забродившее варенье из персиков, вкус был не то пивным, не то винным. Выпив примерно кружку, Сальвадор отметил, что напиток отдаленно напоминает сангрию. В голову ударил хмель, по телу пробежала приятная теплая волна, захотелось петь. Он тут же затянул в полный голос:

Siempre que te pregunto,

Que cuando, como y donde

Tu siempre me respondes…[1]

— Ого-го! — крикнул юноша.

— Quizas, quizas, quizas![2] — раздался тонкий девичий голос.

Сальвадор вмиг протрезвел. Он подлетел к окну и огляделся — никого.

— Что за дьявол! — выругался он, тряся в воздухе пиратской бутылкой. Юноша высунулся из окна по пояс, спьяну не удержался на подоконнике и вывалился наружу. Послышался издевательский смех. Это была она, точно она — вчерашняя цыганка! Или ее призрак? Ведь ее нигде нет, а смех есть. Сальвадор уже был готов поверить во что угодно. Она ведьма, точно ведьма!

Он подобрал с земли уцелевшую бутылку с не до конца вылившимся вином, одним махом допил остатки.

Шатаясь и покачиваясь, как матрос на палубе, Сальвадор шел к себе по наитию. В его голове шумел, разбавленный вином, хрустальный смех, а перед глазами призрачно мелькала пестрая юбка цыганки. Он уже не пытался прогнать этот образ, смирился с ее нахальным вторжением в собственный рассудок и даже поймал себя на мысли, что хочет ее увидеть.

— Сгинь! Сгинь! Сгинь! — злился Сальвадор. Не мог же он признаться даже самому себе, что цыганка ему нравится!

Видение не исчезало. Дерзкая цыганка, словно издеваясь, трясла перед глазами грязными патлами и неистово хохотала.

Как он добрался до своей кельи и в одежде и обуви упал в постель, Сальвадор не помнил.

Несмотря на прекрасную погоду, утром он встал разбитым с противным медным привкусом во рту. Голова трещала, как лед на Сегуре. Воспоминания о событиях вчерашнего вечера имели расплывчатые очертания, словно были написаны маслом на холсте. В центре этого холста, тряся чернявыми кудрями и монисто, неистово плясала цыганка.

 <strong>Май. Юнтоловский лесопарк</strong> 
Аринке везет, она улетает в Испанию. Там, наверное, сейчас теплынь, можно в шлепанцах и шортах по улице ходить, не то что у нас — холод собачий. Днем еще ничего, жить можно, а вечером без куртки не выйти. Май называется! В последние дни, правда, распогодилось.

— Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! — Лена постучала тонким кулачком по сосне. — Но это ненадолго, как пить дать, когда черемуха зацветет, опять начнется холодрыга. Везет же Аринке! Она на море едет, загорать будет, а мне тут пахать. Ишь, за босоножками ей надо! — зло процедила Лена вслух, переставляя ноги в резиновых сапогах по размытой дождем тропинке.

Несмотря на вечерний холодок, в парке вовсю гуляла весна, ее аромат волновал и дурманил. Даже замотанная работой, Лена ощутила, как внутри нее понемногу стала закипать кровь и в горле появился безумно приятный, сладкий привкус. Весна обещала головокружительную любовь, романтическую сказку, восхитительную нежность и немного стыдной страсти. Отсутствие хоть какого-нибудь, даже самого захудалого поклонника не мешало девушке верить в то, что ее личная жизнь вскоре чудесным образом наладится и она заживет счастливо.

Стряхнув минутное наваждение, Лена выбралась на сухой участок и бодро зашагала к развилке. «Где-то здесь», — подумала девушка, остановившись под кряжистой рябиной. Она присмотрелась, щуря близорукие глаза, и заметила метрах в двадцати от себя знакомый силуэт. Лена воодушевленно ускорила шаг, торопясь навстречу.

— Откуда он у тебя? И… зачем… здесь? — вместо приветствия удивленно вымолвила Лена.

Откормленный рыжий кот тоже не понимал, зачем его притащили в лесопарк. Он таращил по сторонам огромные апельсинового цвета глаза, выпускал когти, но вырваться из рук не решался — улица его пугала.

Ответа не последовало. Кот был мил. Лена не удержалась и потянула руку к пушистой кошачьей мордочке.

— Хорошенький. Как зовут? У-ти кися…

— Где она?! — Грозный окрик и сердитый взгляд не оставляли сомнений: никаких уси-пуси не будет.

— Я не виновата, так получилось! Я в следующий раз! — вырвалось у Лены. Она привыкла оправдываться.

— В следующий раз?! Я не собираюсь ждать! — Голос свирепый, вот-вот из глаз полетят искры.

— Ты что? — испугалась Лена. Она сжалась в ожидании праведного гнева. Сейчас ее назовут ни на что не способной идиоткой, тупой курицей, безмозглой кретинкой и еще как-нибудь обидно, но, увы, привычно. Потому что у нее, у Елены Земсковой, такая доля. Она девушка из простых, у нее нет богатой родни, чтобы не корячиться на работе, или хотя бы нужных знакомых, которые устроили бы на какое-нибудь теплое местечко. Ей пришлось идти сначала в официантки ночного клуба, затем перебиваться на подхвате в ресторанном дворике, а потом наняться горничной в дом Меньшикова. В ночном клубе, где она работала раньше, нередко собирался всякий сброд. Разгулявшись, клиенты унижали персонал почем зря, но приходилось терпеть. Лена терпела — все-таки работа в ночном клубе казалась лучше работы за прилавком магазина или менеджером на холодных звонках. А больше ее никуда не брали, пока однажды случайно не подвернулось место сначала в ресторанном дворике, а потом в доме Меньшикова. В целом нынешняя работа горничной Лену устраивала, не считая оскорблений жены хозяина, Анны Борисовны. К счастью, Меньшикова к Лене цеплялась не часто, только когда та попадала под горячую руку. К оскорблениям хозяйки Лена привыкла и воспринимала их как издержки своей работы. Да и раньше, бывало, дома мать на нее прикрикивала, так что Лена считала нападки в свой адрес справедливыми, только в глубине души ей было немного обидно, что она уродилась такой невезучей.

Вопреки ожиданиям, никаких обидных слов не последовало, но девушке отчего-то стало очень страшно. Внезапно обострившееся у нее животное чутье завопило, что надо спасаться. Лена инстинктивно попятилась назад; тело предательски оцепенело и стало неуклюжим. Ноги запнулись о корягу, Лена машинально обернулась, чтобы посмотреть, что ей мешает. Она едва успела заметить краем глаза, как ей в лицо летит серая тень. Тупой сильный удар, щеки запылали от боли. Еще миг — и Лена повалилась назад. Она упала на спину, некрасиво раскинув ноги. Кот испуганно зашипел и рванул в кусты.

— Ненавижу! Всех вас ненавижу! — услышала она над собой злобный голос.

 <strong>Накануне. Сборы в дорогу</strong> 
Телефон звонил надрывно и требовательно, его не заглушал даже шум воды. Арина уже вымылась, но выскакивать из душевой кабины и лететь к телефону не собиралась. Судя по мелодии, номер звонившего был не из списка контактов. Подождут, решила она.

Арина любила стоять под душем — только здесь она чувствовала себя спокойно. Несмотря на то что в огромном доме Меньшиковых ей выделили две смежных комнаты с санузлом и балконом, Арина не могла чувствовать себя в них комфортно. Она знала, что к ней могут зайти в любой момент кто угодно: Аркадий, его отец Александр Тимофеевич, его мачеха Анна Борисовна и даже прислуга. Она здесь не более чем гостья, невзирая на недавно полученный статус невесты сына хозяина дома. Под душем Арине нравилось думать, строить планы на день или просто отдыхать, не думая ни о чем серьезном. Сейчас нужно было прикинуть, что взять с собой в поездку. Поездка образовалась внезапно, в качестве сюрприза. Как-то серым промозглым утром, сонно поглядывая в телеэкран, где по сочной траве резво гоняли мяч испанцы, Аркаша заметил: а где-то сейчас лето. И тут же решил махнуть в Барселону. Дома его ничего не держало, отцовских денег хватало на любой каприз.

Арину тоже ничего не держало дома, правда, ее финансовое положение было не настолько устойчивым, чтобы путешествовать по Европе, когда заблагорассудится, но раз приглашают, то почему бы и не поехать. Особенно с работодателем, который любую свою прихоть может преподнести как служебную необходимость. Делал Аркаша это нежно, как бы шутя, и в то же время вполне серьезно, тоном, не предполагающим отказа. И как тут откажешь боссу? Командировка есть командировка, чемодан в руки — и вперед.

Положа руку на сердце, предстоящая поездка Арину радовала, не могла не радовать (а кого бы не обрадовала командировка на курорт?). К тому же она давно хотела побывать в Испании. Вдруг удастся съездить в Фигерас, на улицу Santjago la Ricada, 4, по тому самому адресу из медальона, не дающему покоя уже много лет.

Арине часто снился старый дом: трехэтажный, персикового цвета, с мансардой и низкими балконами, в крупных южных цветах. Она не сомневалась, что дом находится на улице Сантьяго ла Рикада в каталонском городе Фигерасе. Она шла к персиковому дому по летним извилистым улицам. Дорогу Арина не знала, шла по наитию, плутая в узких сквозных дворах. Прохожие по пути не встречались, только иногда на балконах стояли домашние хозяйки. Они ее не замечали, словно бы ее и не было вовсе, продолжали вешать белье, поливать пышную растительность балкона или болтать с соседями. В конце пути Арина добиралась до нужного адреса. В доме была всего одна дверь — старая, из разбухшего под осадками дерева, тяжелая и скрипучая. Арина открывала ее и проваливалась в темноту, после чего всегда просыпалась с учащенным сердцебиением.

Чемодан пока стоял несобранным, Арина всегда собиралась в последний момент, загодя лишь намечая список вещей. Туфли есть, нарядные шелковое и крепдешиновое платья сойдут за летние; пара футболок, джинсы, спортивные шорты… А вот за босоножками, пожалуй, придется съездить домой. Или купить новые? Можно приобрести для пляжа сланцы в ближайшем торговом центре — и весь вопрос. Завтра видно будет, решила Арина.

Завтра, «маньяна» — любимое слово испанцев и так нехарактерное для нее, в прошлом спортсменки, кандидата в мастера спорта, привыкшей ставить цели и планомерно к ним двигаться во что бы то ни стало. Спортсменов бывших не бывает, ибо спортсмен — это прежде всего характер, воспитанный тренерами с нежного возраста, и отношение к своему телу как к инструменту для достижения олимпийских высот. Можно потерять форму, гибкость, сноровку, спортивные навыки, можно сменить образ жизни на неспортивный, забыть о тренировках, но характер не поменяется никогда. Уже тринадцать лет как Ариадна Металиди ушла из художественной гимнастики, уже тринадцать лет как она перестала по нескольку часов в день отрабатывать элементы, ездить на сборы и с волнением ожидать оценок строгого жюри. Когда-то юная гимнастка Металиди подавала большие надежды, тренеры ей пророчили блестящее спортивное будущее, но из-за нелепой случайности все закончилось в один миг. Все в прошлом. Остались лишь медали, кубки и спортивный характер. Характер упорный и сильный, а это дорогого стоит. Спорт научил ее концентрироваться на главном и не позволять себе никаких «не могу». Все подвластно, все возможно для тех, кто крепок духом. Никаких сомнений и лени — есть план, надо ему следовать. Тогда и только тогда все будет выполнено вовремя и без всяких накладок — это касается как важных дел, так и мелочей. План у нее всегда был в голове, он мог меняться в зависимости от обстоятельств, в нем допускались «белые пятна», как в случае с этими босоножками, но не из-за лени и несобранности, а из-за необходимости работать в команде. Команда в данном случае — Аркадий. (Не случайно тренеры ей всегда говорили, что она — не командный игрок!) Еще неизвестно, когда они с ним завтра поедут за город смотреть строящуюся гостиницу и сколько времени это займет. Гостиница — это ее работа, где Аркадий работодатель и начальник в одном лице.

Работать под началом Аркадия Меньшикова было непросто. Его импульсивный характер и манера действовать по настроению ставили крест на всяком планировании, и Арина никогда не знала, где и когда закончится ее очередной рабочий день. На сегодня у них с Аркадием было намечено знакомство с нужными людьми. Так он назвал поездку в закрытый клуб на вечеринку. Там, по его словам, должен быть важный человечек, гуру в мире витража, с которым Арине предстоит сотрудничать. Аркадий так и сказал — человечек, будто бы тот был нарисованным или вылепленным из пластилина. Этот гуру приложил руку к интерьеру домов самых влиятельных персон Петербурга. Меньшиков пожелал, чтобы его хоромам уделил внимание модный «человечек». Сам Аркадий с утра уехал по делам, обещал появиться «как только, так сразу». Арина не любила неопределенностей и расплывчатых выражений, но повлиять на ситуацию она не могла — хозяином положения был Аркадий.

Арина вышла из душа, обмотала вокруг сильного точеного тела пушистое полотенце. Без интереса заглянула в телефон. Пять пропущенных вызовов — один неизвестно откуда, остальные Земскулины. «Что ей еще надо?» — возмущенно подумала девушка. Номер Земскули Арина в список контактов не вносила принципиально — незачем. Общаться с ней она не хотела и не собиралась. А вот Лена, наоборот, проявляла завидную настойчивость, словно у них уйма общих интересов. Земскуля — Елена Земскова — ее раздражала. Раздражала своей настырностью, внезапным дружелюбием, мотив которого даже не пыталась скрыть. Или пыталась, но слишком неуклюже.

И надо было Земскуле устроиться на работу именно в этот дом, словно других домов нет! Когда Арина впервые увидела Лену в доме Меньшикова, она ее не узнала. Не ожидала. Земскуля ее тоже не сразу узнала. Арина быстро последовала за Аркадием через холл в гостиную, не задержав взгляда на сметавшей в совок стекла горничной.

— Маман снова не в духе, — иронично прокомментировал разбитый бокал Аркадий. Мачеха была на десяток лет старше его, держалась высокомерно, пытаясь всем, и ему в том числе, показать, что хозяйка в доме — она, а его номер последний. Во всяком случае, после нее. Аркадий понимал, что у отца может быть жен сколько угодно, а наследник — один он, и относился к выпадам мачехи с подчеркнутой снисходительностью.

В этом доме прислуга знала свое место, задавать вопросы и беспардонно соваться в гостиную к Меньшиковым Лена не осмелилась. Она также не стала лезть с разговорами к Арине после «знакомства с родителями», когда Аркадий показывал ей дом, мимоходом представляя обслуживающий персонал.

— Горничная первого этажа, — кивнул он на Лену.

— Елена, Ленуля! — радостно представилась Земскуля, выражая всем своим видом: «Узнаешь? Это же я!!!» Лена рассчитывала, что ее персона для Арины станет сюрпризом. Сюрприз не удался.

— Очень приятно, — сдержанно произнесла Арина.

— Не узнала?! — На следующее утро подкараулила ее в коридоре Земскуля, когда Арина возвращалась с пробежки. Аркадий еще спал.

— Узнала, — равнодушно ответила Арина на ходу.

— Как дела?

— Спасибо, хорошо.

— А я вот тут работаю. Платят нормально, я уже в Хургаду ездила и в Белек! А в августе на Черное море собираюсь, куда-нибудь в Анапу, а может, даже на Кипр! — вывалила разом свои планы горничная. — Вообще здесь прикольно, девчонки нормальные и вообще… Слушай, а ты как тут оказалась? Меньшиков ведь крутой! Кого попало к себе не подпускает, а тебя, значит, подпустил. Везуха! А вообще, ты как? Кого-нибудь из наших видела?

— Не видела! — отрезала Арина и скрылась в комнате Аркадия.

После третьей неудачной попытки Земскуля наконец поняла, что дружбы не получится. Горничная обиделась, но все же отставать не желала, она сменила тон с дружелюбного на деловой.

— А ты нехило устроилась. Медальон помогает?

— Какой медальон? — нахмурилась Арина. Разговор ей не нравился.

— Вот только не надо ля-ля, видела я его у тебя.

— Ты рылась в моих вещах?

— Не рылась, а прибиралась в комнате. Развела грязь! — фыркнула Лена, словно наведение чистоты в доме не было ее обязанностью. — Отдай мне его!

— Что?! — задохнулась от возмущения Арина. Такой наглости от Земскули она не ожидала. Тихая, бесхребетная Земскуля, или Ленуля, как ее звали в детстве. Это уменьшительно-ласкательное имя подчеркивало ее характер, раньше Ленулю никто не воспринимал всерьез.

— Александр Тимофеевич, наверное, и не догоняет, откуда он у тебя. Меньшиков не потерпит в своем доме…

Лена не успела договорить, Арина схватила ее за запястье и сильно сжала пальцы так, что Земскуля вскрикнула.

— Не смей! Не смей лезть в мою жизнь! — произнесла Арина с ледяной улыбкой. В саду за жидкой ширмой еще не распустившийся сирени они стояли одни, их разговор заглушал фонтан, но Арина знала, что наверняка охрана все видит.

— Я не лезу. Просто я тоже хочу быть как ты! — плаксиво пожаловалась горничная, потирая пострадавшую руку. — Ну отдай мне медальон! Ну что, тебе жалко, что ли? Ты и так в шоколаде! А то все расскажу! — отчаянно пригрозила она, отскочив на безопасное расстояние.

Арина смотрела на Елену с сочувствием. «Глуповатая, бестолковая Земскуля. Ты всегда хотела быть как кто-то. Сначала твоим эталоном была Мальвина, потом девочка из параллельного класса, победившая на школьном конкурсе самодеятельности, в старших классах — голливудская кинодива, а теперь, стало быть, я».

— Как я, ты никогда не станешь, — тихо произнесла ей вслед Арина.

Арина держала в руках медальон. Она носила его на ключах в качестве брелока. Медный, со вставками из полудрагоценных камней — когда-то он служил чьим-то украшением, но, потемнев от времени, утратил привлекательность. Девушка провела пальцами по помутневшим камням — аметисту и топазу. Расставаться с медальоном было немного грустно — все же память. Клочок пожелтевшей бумаги с адресом в Фигерасе она оттуда вытащила — Земскуле о нем знать не обязательно. Сама она давно выучила его наизусть. Santjago la Ricada, 4, — персиковый дом из снов. Тут захочешь — не забудешь.

Но как иначе заткнуть рот Земскуле? Если не отдать ей этот чертов медальон, она будет болтать. Впрочем, если отдать, нет гарантии, что Лена не проболтается. Держать язык за зубами Земскова не умела никогда.

С тех пор как состоялся этот разговор, прошло чуть больше месяца. Получив медальон, Земскова к Арине больше не приставала и не лезла дружить. Как оказалось, до поры до времени.

Аркадий явился поздно вечером, пьяный, в мятой, торчащей из-под куртки рубашке с развязанным шнурком на ботинке.

— Зая… — икнул он и распахнул объятия.

— Иди спать! — отстранилась Арина.

— Отличная идея — идти спать! Щас пойду, только водички попью, — раздеваясь на ходу, он открыл бар, поискал бутылку с водой, ругнулся, запутался в рукаве, икнул. Надавил кнопку вызова горничной.

Появилась Земскуля. Она с любопытством разглядывала смятую постель и сидящего на ней полураздетого Аркадия. Арина отвернулась к окну и терпеливо ждала, уставившись на нарядную клумбу.

— Воды принеси! — скомандовал Аркадий.

Елена исчезла за дверью и уже через две минуты стояла на пороге с литровой бутылкой воды. Она ее открыла и проворно налила в стакан.

Аркадий махом выпил и сразу повалился спать. Горничная не уходила, она сверлила взглядом спину Арины.

— Спасибо, можешь идти, — не выдержала Арина. Она резко повернулась и посмотрела на Лену в упор так, что та вздрогнула.

— Я это… поговорить надо. Дело есть.

— Какое еще дело? — насторожилась Арина.

— В двух словах не объяснить.

— Ты уж постарайся, а нет — так иди!

— Это в твоих интересах, Эсмеральда! — насмешливо произнесла Лена.

— Какая я тебе Эсмеральда? — Арина бросила тревожный взгляд на спящего Аркадия. Земскуля самодовольно улыбнулась: в стан врага внесено смятение, еще немного — и Арина сдастся.

— О’кей. Не нравится Эсмеральда, буду называть тебя Азой или Радой. Рада-Рада-Рада-рай, кого хочешь выбирай! — запела Лена. — Ну че, будет разговор?

Арина молча вышла из комнаты, да так быстро, что Лена за ней едва поспела.

— Что тебе надо? — резко обернулась Арина.

— Возникло одно обстоятельство, связанное с медальоном.

— По-моему, тему медальона мы закрыли!

— Как оказалось, не до конца. Кое-кто знает, как он к тебе попал, и по этому поводу хочет с тобой поговорить.

— Перехочет! У тебя все?

— Как же… он ведь все знает! — растерялась Лена, ее боевой пыл сразу угас.

— Ну и что?

— А то! Ты же не хочешь, чтобы он все рассказал Меньшикову?

— Пусть рассказывает! — разозлилась Арина.

— Ну и дура! Хозяин тебя сразу же за дверь выставит. Ты потом так же классно никогда не устроишься! Медальона у тебя теперь нет, ты его мне отдала, а подарки — назад не отдарки! Так что, Ариночка, такая везуха тебе больше не обломится. Будешь всю жизнь в офисе тухнуть или, как я, тряпкой чужую пыль гонять.

— А тебе какая печаль?

— Я помочь тебе хочу, — голос Земскули потеплел. — Хорошая ты, Аринка, хоть и дура упертая. И не жадная — медальоном поделилась. Он теперь мне послужит, я тоже нехило устроюсь. Ты бы сходила на встречу, а? Что тебе стоит? Этот человек много не попросит. Договоритесь, и все будет о’кей.

— Что за человек и почему ты за него так хлопочешь?

— Этого я сказать не могу, — помялась Земскуля. — Я обещала не называть его имени. Я правда пообещала! Не бойся, он не маньяк какой-нибудь. В общем, решай сама. Меня просили передать — я передала. Но если ты не придешь завтра на условленное место, он обидится, и тогда — берегись! У него и так на тебя зуб заточен.

— Чушь какая! И перестань меня называть идиотскими цыганскими именами! Мы, кажется, договорились.

— Мы-то договорились, я-то перестану, а тот человек…

Лена замолчала. Из холла, как большая красивая каравелла, выплыла старшая горничная Светлана Ивановна. Она любила быть в курсе событий, и как акула чувствует кровь, старшая горничная за версту чуяла чужие секреты. Арину она недолюбливала и не признавала в ней хозяйку.

— Добрый вечер, девушки! — ласково улыбнулась она, поставив на один уровень невесту Аркадия с прислугой.

— Здравствуйте, Светлана Ивановна!

— О своем, о девичьем, щебечете?

— Ага, — кивнула Лена.

— Все верно, все верно, один круг — одни интересы. Пойду, не буду мешать.

Беседа сама собой завершилась, девушки разошлись каждая по своим делам. Но Елена не отставала, через час она подкараулила Арину в саду, у фонтана. Это было наиболее удачное место для переговоров. В доме всюду глаза и уши, во дворе — тоже, лишь фонтан заглушал разговор, а кустарник немного скрывал от наблюдения. Но неподалеку маячил дворецкий. Он был немного глуховат и в отличие от старшей горничной вел себя деликатно.

— В общем, завтра вечером он придет, — прошептала Земскуля, внезапно напав из-за кустов.

— Куда придет? — опешила Арина.

— Сюда. Не в дом, конечно же. Ты же не хочешь, чтобы он пришел в дом и рассказал про тебя Меньшикову? Он будет ждать неподалеку, в парке. Будь готова к десяти вечера. Я тебя к нему провожу.

— У меня на завтра планы. К тому же завтра у меня рабочий день, который обычно заканчивается неизвестно когда.

— Знаю я твою работу! По клубам да ресторанам шляться! В общем, твои проблемы, захочешь — придешь.

— Мне еще в город нужно будет съездить за босоножками, — устало выдохнула Арина. Спорить ей не хотелось.

За кустами послышался звук шагов. Немного шаркая, при этом умудряясь чеканить шаг, приближался дворецкий. Через минуту он появился около фонтана; прошелся туда-сюда, глядя через архаичное пенсне на невесту Аркадия и горничную.

Обе девушки знали, что дворецкий нанят Меньшиковым для того, чтобы следить за обитателями особняка, так что разговор пришлось прекратить. Скроив на лицах приветливые выражения, Арина и Лена разошлись в разные стороны.

 <strong>Спустя сутки. Встреча в парке</strong> 
Тихим майским вечером, когда деревья стоят покрытые юной листвой, а воздух пьянит сладковатым запахом запоздалой весны и от него ощущаются прилив сил и приятное волнение, внезапно хочется, чтобы дорога домой была дольше, чем обычно. Выходишь из автобуса раньше на две остановки, около сквера, сворачиваешь с тропинки и неторопливо идешь по сочной траве. Жители больших каменных городов, продолжительное время погруженных в холод, всегда испытывают нехватку общения с природой. Особенно остро она ощущается в конце зимы, но тогда еще греет душу призрачная надежда, что вот-вот наступит март и теплые весенние лучи растопят сугробы. Каждый год повторяется одно и то же: приходит март, скудные весенние лучи, едва просачивающиеся сквозь рваную хмарь низкого неба, совсем не греют, и посеревшие от придорожной пыли снега продолжают лежать до середины апреля. Все жители Северо-Западного региона об этом знают, но в конце февраля всё равно ждут чуда, надеются, что весна начнется первого марта, как обещает календарь, а она по обыкновению наступает не раньше апреля. И это в лучшем случае. А в начале мая непременно выпадает снег.

Михаил Небесов шел по вечернему парку и думал о том, что было бы неплохо предстоящей дивной ночью где-нибудь проболтаться до рассвета. И хоть капитан был уже не в том возрасте, когда ночные прогулки совершенно естественны, в душе он ощущал себя все тем же бесшабашным студентом-первокурсником, каким был пятнадцать лет назад. Это чувство еще не ушедшей юности особенно остро ощущалось весной. Михаил прямо после работы сорвался бы гулять в ночь, но имелись две загвоздки. Во-первых, гулять было не с кем: друзья — кто занят, кто счастливо или не очень счастливо женат, ввиду чего в компаньоны не годятся. Во-вторых, с утра нужно будет снова работать, что, как ни печально, будет уже тяжело.

Мечтам свойственно сбываться, причем в самом неожиданном виде. Когда Небесов, плотно поужинав, собрался лечь спать, тревожно зазвенел телефон. Михаил классическую музыку не любил и, тем не менее, установил на телефон «Нашествие». Эта мелодия стояла только на вызовы с рабочих телефонов и была очень символичной.

— Кого там нелегкая принесла, — пробормотал он, догадываясь, кого она принесла. — Слушаю! — произнес он бодрым голосом, словно только и ждал звонка от майора Рогожина.

— Еще не спишь? Очень хорошо, — раздался не менее бодрый баритон майора. — В Юнтоловский лесопарк съездить надо, там женский труп обнаружили.

— И кто же такой внимательный, кто его обнаружил? — полюбопытствовал Небесов, а про себя добавил: на кого слать проклятия?

— Звонил мужчина, назвался прохожим. Его номер телефона не отобразился.

— Понятно. Сделал доброе дело — сигнализировал в органы. Нам хлопоты, а он плюсик для кармы заработал и слинял. Труп, надеюсь, не криминальный? — ни на что не надеясь, произнес свою обычную фразу Небесов.

— Может, и не криминальный. А может, и того… маньяк поработал. У трупа вся морда исцарапана. Царапины свежие, полученные совсем не от соприкосновения с еловыми ветками. Такие раны можно нанести только целенаправленно, орудуя каким-то очень острым предметом. В общем, о чем я толкую? Поезжай, сам все увидишь!

— Типун тебе на язык! — пожелал Михаил, после того как нажал кнопку «отбой». — Сам ты маньяк, майор. Тебя медом не корми, дай только маньяка поймать!

Месяц назад в карельских лесах взяли серийного убийцу, в течение года наводившего страх на жителей ближайших районов. Поимка злодея получила широкую огласку, причастные были вознаграждены и поставлены в пример коллегам из всех регионов. Рогожин, давно мечтавший стать подполковником, воодушевился успехом полицейских из Карелии. Майору непременно захотелось тоже получить поощрение, после которого — кто знает — наконец-таки на его погоны упадут заветные звезды.

Небесов бросил грустный взгляд на уже разложенный диван и побрел одеваться. Теперь ему предстояло остаток чудесного вечера и, скорее всего, часть ночи провести на природе.

Он вышел в хмельной от весны двор, где стояла его капризная тарантайка. С утра она заводиться не пожелала, и Михаил поехал на автобусе. В чем проблемы, капитан знал, только устранять их не торопился. По уму нужно обратиться в автосервис, чтобы там исправили все неполадки, а это выльется в кругленькую сумму. Можно и самому заняться ремонтом, только придется потратить уйму времени и опять же — деньги.

Прикинув, что работа — не то место, куда необходимо ездить на такси, а на автобусах до Юнтоловского лесопарка можно добираться очень долго, за что начальство не похвалит, Небесов открыл капот тарантайки. После некоторых шаманских действий и уговоров «четырка» нехотя завелась.

По мере приближения к лесопарку весеннее настроение оперативника улетучивалось — все-таки смерть способна развеять даже самое возвышенное состояние души. Прибыл в Юнтоловский лесопарк Михаил в весьма будничном, немного озабоченном расположении духа. Ночка предстояла нелегкая.

У следователя Тихомирова была примета: если в пятницу, когда он уезжал с работы, дверца его автомобиля закрывалась не с первого раза, значит, рабочая неделя для него еще не закончена. Дверца была капризной и исправно оправдывала пятничную примету. Не то чтобы «Ситроен» следователя дышал на ладан, автомобиль имел вполне приличное состояние и за все три года ни разу не ломался. Илья Сергеевич придумал своеобразный ритуал: покидая работу в конце недели, он от души хлопал дверцей автомобиля. Этот хлопок для него был сродни звуку гонга на рисовых плантациях, заводскому гудку или же пронзительно верещащему звонку, который в его детстве раздавался перед закрытием магазина и оповещал, что кассы больше не работают. Кроме того, по пятницам Тихомиров посещал бассейн, где непременно прыгал с бортика, с макушкой погружаясь под воду. Он выныривал из воды как Иванушка в сказке о Коньке-Горбунке — другим человеком: не утомленным следователем с напряженным от забот лицом, а улыбчивым тридцатишестилетним мужчиной, настроенным на выходные. Прыжок в воду был вторым ритуалом Ильи Сергеевича. Но если проявляла себя примета с дверцей, смывай с себя рабочие думы, не смывай, все равно до понедельника начальство дернет.

Волшебным майским вечером свежий после плавания, сытый домашним ужином, заботливо приготовленным любимой женой, Илья Сергеевич в ожидании футбольного матча блаженно вытянул ноги на диване перед телевизором. Футболом он не особо увлекался: чего им увлекаться, когда наши играть не умеют? Смотреть на них — одно расстройство. Уж лучше созерцать прекрасное — фигурное катание, синхронное плавание или художественную гимнастику. Но для знаковых матчей следователь делал исключение.

— Чтоб ты был жив-здоров! — пожелал Тихомиров хриплому голосу барда, стоящего у него в качестве рингтона на рабочие вызовы. — Слушаю! — прорычал он с напускной суровостью, словно стараясь отпугнуть наклевывающуюся работу. Следователь еще надеялся посмотреть футбол.

На сороковой минуте испанский нападающий виртуозно обошел защиту российской сборной и забил красивый гол, зрители на трибунах «Эль-Молинон» радостно завопили, заглушая разочарованный свист, доносящийся из гостевого сектора. Но Тихомиров не увидел, как растерянно топчется в воротах наш голкипер, потому что в это время он уже подъезжал к Юнтоловскому лесопарку, где его ждал фронт работы — труп неизвестной молодой женщины.

Еще издалека он заметил припаркованные автомобили своих коллег. Подъехал, остановился за «пыжиком» эксперта Малахова, вышел и пошлепал в глубь парка, где маячили людские силуэты.

— Здорово, Сергеич! — подкрался к нему из-за лиственницы Небесов. Михаил оставил свою тарантайку около дальнего северного въезда и уже успел пешком отмотать треть лесопарка.

— Давно здесь? — Следователь оценил забрызганные грязью джинсы капитана. — Что там слышно? — кивнул он в сторону места происшествия.

— Кто его знает, — пожал плечами оперативник. — Рогожин сказал, что маньяк орудует.

— Что он несет? Маньяков нам еще не хватало!

За всю свою пятнадцатилетнюю службу Илья Сергеевич ни разу не сталкивался с маньяком. И не хотел! В отличие от майора Рогожина ему, старшему следователю прокуратуры, серийный убийца сулил массу хлопот.

— За что купил, за то и продаю, — бесхитростно улыбнулся Небесов. — Место для промысла маньяка подходящее. Прямо-таки изумительное место: лес, и в то же время за город ехать не надо — сделал дело, перешел дорогу, а там — жилые дома, стройка, завод, рынок, метро — что еще надо, чтобы незаметно уйти?

— Ладно, будем поглядеть, — угрюмо произнес Илья Сергеевич, ускоряя шаг.

А поглядеть было на что. Когда они вышли на обнесенную сигнальной лентой лужайку, там вовсю кипела работа. Малахов коршуном завис над трупом, то и дело отгоняя сотрудников, как ему казалось, жаждущих затоптать и смазать потенциальные улики.

— Алексей, что тут у тебя? — полюбопытствовал Тихомиров. Он подошел ближе и отпрянул. — Епишкина мышь! — вырвалось у следователя.

Светлокожая шатенка с мелкими, как у немецкой куклы, чертами лица лежала в траве, высоко запрокинув голову. Ее лицо от высокого лба до острого подбородка было исполосовано ярко-красными царапинами.

— Это кто же тебе, барышня, глаза пытался выдрать?

— О ветки поцарапалась, — ответил за барышню Небесов.

— Бабы подрались, косметичку не поделили, — цинично заметил подоспевший опер Барсиков.

— Кто о чем, а Антон о бабах. Вы что, кошек не видели?! Кошки так царапают, — пояснил эксперт. — Уж кому, как не вам, Антон Евгеньевич, это должно быть хорошо известно. С вашей-то фамилией…

Послышались смешки. Барсиков бросил на коллег презрительный взгляд и принял независимый вид. Он ничуть не обиделся — чего обижаться на убогих? Юмористы хреновы! Очень смешно! А главное, свежо! Утомили уже своим «Барсиком», ничего другого придумать не могут!

Вопреки своей фамилии, а возможно, как раз из-за нее, кошек Антон не любил. На дух их не переносил! За очаровательной внешностью у этих животных скрывается омерзительнейший характер. Наглые, независимые твари! Им делаешь добро — кормишь их, ухаживаешь за ними, а они тебя ни во что не ставят: на запреты не реагируют, точат когти о мебель и обои, лежат на обеденном столе, еще шипят и царапаются, если попытаешься их погладить в неподходящее время.

Предки Антона много лет носили благородную фамилию Барсуковы, пока в свидетельстве о рождении деда Ивана какая-то рассеянная работница сельского загса не допустила ошибку. Она была родом из Латвии и по привычке написала букву «у» латиницей. В результате Иван Барсуков стал Иваном Барсиковым. Чтобы внести исправление в документ, матери новорожденного требовалось пройти несколько бюрократических процедур. В тяжелые военные годы, когда родился дед Антона, было не до хождения по кабинетам. Она трудилась в тылу, муж воевал; надо было идти на завод — наличие младенца не освобождало от работы, а не заниматься ерундой. Такие вещи, как не та буква в метрике, выглядели прихотью. А потом, когда закончилась война и с радостной вестью о победе пришла похоронка, матери уже стало не важно, какую фамилию носит ее сын — Барсиков или Барсуков. Сама она фамилию не меняла и оставалась Александровой.

Всего этого Антон Барсиков своим коллегам не рассказывал. Да и чего им рассказывать?! Разве этих черствых циников чем-нибудь проймешь?! К бабке не ходи, новую хохму сочинят и будут ржать.

— Ничего себе киса! — изумился Михаил. — Как пантера, задрала насмерть!

— Предположительно смерть наступила от потери крови. Погибшая упала на сучок, он вошел ей в шею и повредил артерию, — пробубнил Малахов.

— Вот я и говорю — кошечки пошли!

— Кошка в лесопарке? — усомнился Тихомиров. — Алексей, ты ничего не путаешь? До ближайших домов не меньше километра. Уличные кошки в парке жить не станут, питаться здесь нечем, уличные около помоек водятся, а домашние — тем более сюда не забредут.

— Может, ее тут выгуливали и она сбежала, — предположил Небесов.

— Выгуливали?! Кошку?! В лесопарке?! Ну-ну, — в голосе Ильи Сергеевича сквозило разочарование. Он сразу понял, что у капитана нет и никогда не было пушистого питомца, что в сложившихся обстоятельствах было явным минусом. Плох тот работник, который не разбирается в теме, в данном случае в кошках. — Здесь даже с собаками не гуляют, ни одного собачника не видно.

— Это от того, что выгул собак в парке запрещен — при входе написано! А про кошек там ничего не сказано, вот и выгуливают их тут все, — продолжал гнуть свою линию Михаил.

— Ни разу не видел, чтобы кошек вообще выгуливали! — разозлился Тихомиров. У него самого дома жил откормленный британец Себастьян. Кот нос на улицу не высовывал, даже на балкон не выходил, чтобы не повредить нежность бархатных лапок на твердом бетоне. Или же Себастьян беспокоился, чтобы его там не оставили, предпочитал гулять на коврах и диванах. Следователь отлично помнил, как однажды пытался показать Себастьяну улицу. Посадил его в переноску и вынес во двор на лужайку. Кот всю прогулку просидел в переноске, а когда его вернули домой, осмелел и устроил концерт, дав понять хозяину, чтобы тот больше так не делал.

— Может, барышне наружность подпортили в другом месте, а здесь её кто-нибудь затылком о сучок приложил? — задумчиво произнес Тихомиров.

— Или сама упала! — вставил Барсиков.

— Экспертиза покажет. Царапины свежие, к тому же на трупе обнаружена кошачья шерсть, на траве поодаль найдена такая же. Вот, полюбуйтесь! — Малахов предъявил целлофановый пакетик с рыжим пухом.

— Несчастный случай, — заключил Небесов. — Животные под кодекс не попадают.

— В отличие от их хозяев, — возразил следователь.

— А вот не факт. Сколько народу бойцовские псы перегрызли, а с их владельцев всё как с гуся вода. Мало кто из них получил реальный срок, все всегда отделывались административными взысканиями или вовсе отмазывались. А здесь кошка. Кто же за кошку судить станет? Это же цирк на палке! — не сдавался Небесов.

— Вот именно — кошка! Слабое животное, небольшого размера. Причиной смерти кошка быть не может. Вывод: девушка споткнулась, неудачно упала. Налицо несчастный случай, — поддержал коллегу Барсиков.

— Причиной смерти может послужить и аквариумная рыбка, и хомячок, и даже бабочка. Все зависит от обстоятельств, — философски заметил Малахов.

* * *
Погибшая Елена Степановна Земскова двадцати пяти лет жила довольно далеко от Юнтоловского лесопарка — в противоположной стороне города, на улице Чекистов, там она снимала комнату, а зарегистрирована была и того дальше — в городе Лодейное Поле Ленинградской области. Земскова никаких животных не держала — квартирная хозяйка их не жаловала, да и некогда было за ними ухаживать. Елена работала горничной в доме бизнесмена Александра Тимофеевича Меньшикова. Это стало известно из записей в телефоне погибшей — «работа», «дом Л. Поле», «дом на Чекистов» — и в результате проделанной оперативной работы.

По словам хозяйки квартиры Ксении Андреевны Москалевой, у которой снимала комнату Земскова, Елена была девушкой аккуратной и тихой, что ей нравилось, но это и настораживало, ведь в тихом омуте черти водятся.

— И я не ошиблась! Баба Ксеня никогда не ошибается! — самодовольно похвалилась женщина. — Моя жиличка все время скромницей прикидывалась, как монашка выглядела: ни тебе пудры, ни помады. Волосики в хвостик соберет, кофтенку серенькую, брючки невзрачные напялит и пошла. Словно не девка молодая, а старушенция. Никитична, соседка моя, на девятом десятке и то лучше одевается. А однажды гляжу — приматренилась! Вырядилась во все яркое, короткое, на ногах каблучища: цок-цок-цок по коридору. Они-то ее и выдали! Я спросонья не разобрала, что это Ленка. Хотела ее заругать за то, что в гости шалав всяких водить стала. А потом пригляделась — едрить твою колдырить! Это же моя жиличка! Я дара речи лишилась и ничего ей не сказала. А она мне: «Здрасте, баба Ксеня» — и нырк за дверь.

— Когда это было, помните? — допытывался оперуполномоченный.

— Да когда… — задумалась Ксения Андреевна. Было видно, что, несмотря на свой преклонный возраст, даме не хотелось выглядеть старухой с дырявой памятью. — Это было где-то месяц назад, кажись, пятого числа. Накануне как раз у моей племянницы день рождения был, я ее поздравляла.

— А времени сколько было?

— Я на часы не поглядела. Около двух, наверное. Обычно я ложусь после обеда и сплю до пяти. Сон у меня чуткий, вот от стука Ленкиных каблуков я и проснулась.

В комнате, которую снимала погибшая, оперативников ждало разочарование. Оборотистая Ксения Андреевна уже собрала вещи Елены и сделала уборку. Подготовилась к вселению новых жильцов, догадался Барсиков.

— Это Земсковой? — кивнул капитан на два больших пластиковых пакета в углу.

— Ее, — недовольно выдохнула женщина. — Кто забирать будет? Ленкина мать приехать сразу не сможет, у нее похороны, ей не до вещей. Она мне так и сказала, когда звонила. Я все понимаю, сама мужа хоронила. По ритуальным конторам набегаешься, да еще поминки справлять надо, чтобы перед людями не стыдно было. Но и меня поймите: у меня здесь не склад, я вещи долго хранить не могу. Ко мне завтра заселяться придут, а что я им скажу? Пусть у вас чужое барахло полежит? Едрить твою колдырить! Так ведь не годится!

— Не годится, — недобро согласился Антон. Бабка ему совсем не нравилась. Мало того что она уничтожила возможные улики, да еще от вещей квартиросъемщицы норовит поскорее избавиться. — Вы подоходный налог с аренды платите? — рыкнул Барсиков.

— А как же! — злорадно воскликнула Ксения Андреевна, словно только и ждала этого вопроса. Она ловко вытащила лежащие наготове бумаги и сунула их оперативнику. — Все тютелька в тютельку, каждая квитанция на месте!

Барсиков равнодушно пролистал «бухгалтерию», отметил про себя, что Земскова проживала у бабки в течение года. А раньше где она обитала, спрашивается? Это нужно будет выяснить, вдруг что интересное обнаружится.

— Насколько я вижу из документов, Земскова оплатила проживание до конца месяца, а сейчас еще и половины не прошло. А вы новых жильцов на ее место приглашаете, вещи ее вот собрали. Нехорошо.

— Она же преставилась. Царствие ей небесное! — Голос Ксении Андреевны смягчился, в нем появились нотки заискивания. — А вещички собрала, чтобы родне удобнее было. Приедут за вещами, а они наготове!

— Вот что, — строго произнес Барсиков, — вещи мы сейчас осмотрим, а вы больше к ним не прикасайтесь!

Антон с коллегами высыпал на пол содержимое пакетов. В пакетах оказалась в основном одежда да обувь. Все потрепанное, растянутое, в катышах, низкого качества. Фасоны простенькие и безвкусные — в целом, вещи, называемые в народе ширпотребом. Ни ноутбука, ни записной книжки среди вещей Земсковой найти не удалось.

— Здесь пусто, значит, надо искать там, где Земскова работала, — в особняке Меньшикова, — прокомментировал Барсиков, спускаясь по лестнице «гостеприимного» дома Ксении Андреевны. — Найденный при Земсковой телефон совсем простой, с такого в Интернет не выйдешь. Значит, должно быть какое-то устройство среди ее вещей, при помощи которого она общалась в виртуальном мире. Там же должны быть ее контакты и записи. По ним можно будет кое-что выяснить о ее круге общения.

— Ясен красен! Сейчас у всех какой-нибудь девайс есть, даже у моей бабушки! И у этой Земсковой был. Только чего мы сразу в этот особняк не пошли? Ясен красен, что там должны быть вещи Земсковой!

— Не мельтеши, лейтенант! — назидательно сказал Антон своему молодому коллеге, выделенному ему начальством в помощь. — Особняк на очереди, но туда надо идти подготовленными, а не с наскока. Нынче владельцы особняков нервные пошли, чуть что — адвокатов подключают. Небесов по горячим следам туда сунулся, так его дальше ворот не пустили: частная собственность, оснований для допросов и обысков нет. Это Москалеву можно на арапа брать, а к Меньшикову на кривой козе не подъедешь.

— Сергеич! Как бы этого Меньшикова за жабры ухватить? Его особняк находится рядом с Юнтоловским лесопарком, где нашли Земскову. Она там работала, недалеко от работы и погибла. Ежу понятно, откуда ноги растут! Убийца либо в особняке, либо рядом ошивается. В любом случае, там должны быть вещи Елены, опять же коллеги могут что-то знать. — Барсиков решил больше не откладывать визит в особняк, без этого дело сильно буксовало. После посещения квартиры Москалевой он явился к следователю, с которым, помимо служебных, их связывали еще и приятельские отношения.

— Знать-то они, может, и знают, только вряд ли что-нибудь расскажут. Персоналу в таких местах, как этот особняк, болтать возбраняется.

— Это оттого, что они работу потерять боятся, но если на кон встанет их свобода, заговорят как миленькие. Вряд ли Меньшиков бросится защищать своих работников.

— Здесь ты прав. Этот защищать не станет, Меньшиков сам выбрался из социальных низов, поэтому к низам относится презрительно. Подспудно опасается вернуться к своему прежнему уровню. Ему удобнее заменить весь штат прислуги, чем разбираться, кто прав, кто виноват.

— А ты что, его знаешь? — удивился Барсиков.

— Знакомый типчик, — вздохнул Тихомиров. — Бывший наперсточник Шурик Меньшов, а нынче президент корпорации «Империя» Александр Тимофеевич Меньшиков питает слабость к благородным корням. Он и фамилию сменил, и дворянский титул себе купил. Его жена Анна Меньшикова, в девичестве Ханума Башоратовна Иванская, ему под стать: убедила мужа, что ее бабушка из знатного дворянского рода Иванских, которому принадлежала Ивановская губерния. Она бы хоть поинтересовалась историей деревни Ивань, прежде чем врать! Но Хася есть Хася — привыкла брать нахрапом и давить темпераментом, — усмехнулся Илья Сергеевич. — Представлялась она всем не Ханумой, а Ханной — на европейский лад. Какой там знатный дворянский род?! По происхождению наполовину таджичка, наполовину неизвестно кто — ее мать Мамлакат любила менять кавалеров, от одного из которых Ханума и унаследовала фамилию. Хася сюда приехала из Казани. Раньше торговала пивом в ларьке у Витебского вокзала, ее все Хасей-Наливай звали. Помогала реализовывать краденые мобильники и прочую мелочь. Сама Хася краденое в руки не брала, только покупателей искала, поэтому зацепить ее было трудно. Но теперь-то она никакая не Хася и даже не Ханна, а Анна Борисовна, хозяйка дома и, как она себя называет, княгиня Меньшикова.

— Иванская у тебя по делу проходила?

— Нет, слава богу, не у меня. Говорят, бабенка с гонором, как и большинство тех, кто из грязи в князи. Разодета, расфуфырена, в ушах бриллианты, на физиономии перманентный макияж, а воспитание и манеры отсутствуют. Воспитание в бутике не продается, его вместе с модной сумочкой не купишь, какие деньги ни заплати. Характерный говор и жаргон у Иванской присутствуют — как же без них? И тяга к пиву осталась — Хася пиво всегда уважала, по-прежнему хлещет его литрами. Пиво, я тебе скажу, — отличный маркер. Ни одна леди не станет прилюдно пить пиво, ибо это моветон. Пиво — напиток грубых мужчин и простых женщин.

— А как же иностранки? В Англии вообще пиво пьют все — и мужики, и дамы, — не согласился Антон. Он сам любил посидеть за кружечкой, да не один, а в компании, где бывали и барышни. Своих собутыльниц Антон простыми считать не хотел. Простыми — в том неприятном смысле, который вкладывал в это понятие следователь.

— А ты видел тех дам? В Англии тоже не все сплошь благородных кровей. Дамы бомонда пиво пить не станут, на светском рауте никому и в голову не придет им его предложить. Только настоящего бомонда, а не так называемого, состоящего из нуворишей и селебрити.

Барсиков не нашел, что возразить. Он был очень далек от высшего света и не имел представления о тамошних правилах, но сдавать свои позиции не хотел.

— Я всегда считал, что девушки из Средней Азии скромные и тихие. У нас в классе была такая — Зульфия. Слово поперек никому не смела сказать.

— Ты с Хасей еще познакомишься, увидишь, какими «скромными» бывают девушки из Средней Азии! — пообещал следователь. — Хася — особа с амбициями и истеричная, что делает ее невозможной в плане работы. Ум присутствует, но поверхностный, направленный на наживу и приспособление, на перспективу он у нее не работает. Так что Хася сдуру может нам сильно помешать. Встанет в позу или выкинет какой-нибудь фортель. С ней построже надо, сразу на место ставить, ибо сущность у нее осталась холопской, несмотря на внешний лоск. Меньшиков, напротив, мужик деловой, на рожон не полезет и наперед все просчитает. В общем, с ним договориться можно. Он тоже не без гонора, склонен ломаться, чтобы продемонстрировать свое исключительное положение, но у меня на него из прошлой жизни кое-что имеется. Пустячок, конечно, за это его не закроешь, но, если Шурик к убийству не причастен, пойдет нам навстречу, чтобы не мараться.

 <strong>Особняк светлейшего князя</strong> 
В таких домах, как этот — притаившийся за высоким забором рядом с Юнтоловским лесопарком трехэтажный особняк, — Антону Барсикову доводилось бывать всего два раза в жизни, и оба по работе. Сам он ютился в обычной пятиэтажке с видом на сталепрокатный завод, его друзья, преимущественно простые полицейские, жили в домах примерно такого же уровня, как и его дом, немногочисленные родственники — кто в хрущевке, кто в корабле. Так что в особняках Антон чувствовал себя неуютно. Вроде бы окружающие красота и комфорт — клумбы с цветами, ковры, зеркала, кожаные диваны, двери не ободранные, как в квартирах многих его подопечных, а лакированные с позолотой — должны радовать глаз и располагать к приятному настроению, но Антона роскошная обстановка напрягала. Все тут не так, чужая богатая жизнь, не привычная и не понятная. Например, сразу не скажешь, сколько в доме народа. А во дворе сколько? И кто кому кем приходится? Кем работает? Двое преградили Антону путь на входе: одетые на манер швейцаров в темные костюмы-тройки с пафосными бабочками и белыми перчатками крепкие парни. Таких во что ни одень, останутся бандитами. Одного из них Барсиков видел в картотеке. Костя-Фаянс, бывший автомобильный вымогатель, мастер дорожных инсценировок. В одной из подстав ему выбили передние зубы. На их место Костя вставил искусственные, ослепительно белого цвета, за что и получил кличку Фаянс. Костя зыркнул круглыми, как у рыбы-телескопа, глазами в служебное удостоверение Барсикова, поморщил загорелый лоб, коротко поговорил по мобильному и сообщил, что хозяина нет, а без него никого в дом впускать не велено.

«Начинается!» — раздраженно подумал Антон. Этак ни одного преступления не раскроешь, если ждать их величайшего дозволения.

Доходчиво объяснив охранникам, что он сюда пришел не милостыню просить, а расследовать убийство и лучше его впустить, Барсиков оказался в просторном дворе Меньшикова.

— По аллее направо, — пояснил ему Костя, как добраться до дома. — Вас проводят. — Он снова стал нажимать кнопки мобильного, без которого, казалось, не мог решить ни одного вопроса.

Через две минуты из-за зарослей сирени явился провожатый — крепкий пожилой мужчина с бакенбардами и большими садовыми ножницами.

— Вы, вероятно, садовник? — спросил Антон по дороге, представившись. Капитан решил не терять времени зря, познакомиться с прислугой не помешает. — Давно здесь работаете?

— Я не садовник, а дворецкий! — ответил мужчина. — И не работаю, а служу. На мне, если хотите знать, весь двор держится. Я тут за порядком слежу. Главный, так сказать, по территории. Позвольте представиться, Павел Николаевич Петрищев. Потомственный дворецкий, он же дворник! — произнес он с достоинством.

— Если вы главный, то, вероятно, знаете, кто находился на территории особняка двенадцатого мая, кто уходил-приходил в тот день и на сколько.

— Ну так, это как дважды два. У нас все зафиксировано. Тута оно все, — с гордостью показал старик рукой на куполообразную видеокамеру на столбе.

Антон и сам заметил видеокамеры. Он подумал, что если Меньшиков причастен к убийству Земсковой, то искать в видеоархиве информацию бесполезно.

— Мы с вами еще поговорим, — пообещал Барсиков на крыльце дома с большими витражными дверями.

На входе его уже ждала белокурая полноватая девушка в коричневом платье и накрахмаленном белом переднике; униформа делала ее похожей на выпускницу школы.

— Добрый день! Анна Борисовна сейчас плавает в бассейне. Пройдемте в гостиную, там вы сможете ее подождать.

Все это она сказала с приветливой улыбкой. На миловидном личике горничной не было и тени печали, словно ее коллега Земскова не погибла вовсе, а ушла в отпуск. А может, ей об этом неизвестно? — засомневался Антон. Да нет, подобные вести в рабочем коллективе распространяются быстро.

Гостиная, куда его привела девушка в переднике, поразила изобилием роскоши и безвкусицей. Казалось, хозяева преследовали цель выставить напоказ свою состоятельность: тут были и картины в тяжелых золоченых рамах, и громадная люстра с хрустальными подвесками, и помпезный камин, и парчовые шторы с вычурными кистями, и деревянный стол с фигурными ножками и небрежно оставленной на нем какой-то старой книгой. Усевшись на дорогой диван и вытянув ноги на лохматом ковре с кабаньей мордой, Антон подумал, что, пожалуй, тут неплохо. Вот бы еще чай предложили.

Словно прочитав его мысли, тихо, как тень, из недр дома явилась одетая в такой же белый передник, но на клетчатое платье дама на вид слегка за шестьдесят с убранными в высокую прическу волосами благородного коньячного оттенка. На ее усыпанном возрастными морщинами лице угадывались следы былой красоты. Взглядом из-под аккуратно подкрашенных ресниц она отпустила девушку, затем с надменной улыбкой поинтересовалась у Антона, что тот изволит выпить. Горничная держалась госпожой, и, если бы не униформа, Барсиков принял бы ее за хозяйку дома.

— Мне бы чайку, — пробормотал оперативник, тушуясь. Дама исчезла. Барсиков разозлился сам на себя за внезапно набежавшую робость. В детстве он боялся администраторш в регистратуре поликлиники, автобусных контролеров, продавщиц, школьных техничек, уборщиц — женщин, во власти которых преградить путь или прикрикнуть. Эта дама смотрела на него, как в его детстве на него смотрели продавщицы бытовой техники, когда он туда заходил поглазеть на японские телевизоры: сверху вниз и с подозрением, что он что-нибудь сломает.

Чай женщина принесла отменный. Ароматный, с лимоном, в расписном чайнике из костяного фарфора, к чаю предложила свежайшие булочки с творожной начинкой.

— Я из полиции. Капитан Барсиков. У меня есть к вам несколько вопросов.

На это сообщение дама отреагировала спокойно, словно полицейские ежедневно наведывались в особняк.

— Светлана Ивановна, — представилась горничная. — Вероятно, вы пришли по поводу Леночки.

— Да, по поводу Елены Земсковой. Вы ее хорошо знали?

— Как и всех, с кем работаю. Жаль бедняжку. Хорошая была девушка, старательная, но бесперспективная.

— Это как?

— А так, что ничего ей в жизни не светило. Девушка из провинции, из простой семьи. Ни к чему не стремилась, все интересы — дешевые курорты раз в год и покупка шмоток в торговом центре. Была бы хоть красавицей, а то внешность средненькая, с такой внешностью достойного мужа не найти. Вышла бы через пару лет за какого-нибудь слесаря и жила бы с ним на окраине. Что здесь полы мыла целыми днями, что на свою семью потом бы горбатилась. Молодая девка, а ходила в служанках. Что это за работа, подай-принеси?

— Вы ведь тоже не на генеральской должности, — заметил Антон.

— Вы правы, не на генеральской. Но я — совсем другое дело! Я жила ярко, насыщенно, интересно! В моей жизни было все: роскошь, светские приемы, путешествия, страсть! В свой юный март я сводила с ума кавалеров, в июне весь мир лежал у моих ног, еще в августе я была королевой. В сентябре потянуло холодом, потом я оказалась здесь. Сейчас уже ноябрь, — Светлана Ивановна величественно поправила прическу, — мой ноябрь. Не стоит судить по ноябрю обо всей жизни, молодой человек.

«А ведь тебе и поговорить не с кем, — подумал капитан, — живешь в окружении «недостойных», которые и в подметки тебе не годятся, не то что в собеседники, вот и вываливаешь первому встречному все, что накипело».

Закончив водные процедуры, явилась хозяйка дома. Раньше, чем она вошла в комнату, раздался ее нервный голос:

— Ну померла девка, ну земля ей пухом! А мы-то тут при чем? Зачем вы пришли в мой дом и отрываете меня от дел?

Лицо, вытянутое и прямое, гладкие волосы лежат на плечах тяжелой темной шалью. Ямочка на подбородке, приоткрытые, как у порнозвезды, чувственные губы. Нос крупный, глаза маленькие, чуть раскосые, но яркие, как угли. Женщина определенно была восточных кровей. Она смотрела с вызовом, словно собиралась прожечь в непрошеном госте отверстие.

— Светланиванна! Сходи, принеси и мне чаю, штоль, — велела она.

Личико заурядное, не интересное, и сама простенькая, как дворняга, но самоуверенная. На том и стоит, заключил Барсиков. Он хорошо знал этот тип женщин: амбициозные, хваткие, с огромным самомнением и, как следствие, хамоватые. Благодаря невероятно пробивному характеру они способны удивительным образом просочиться из глубинки в центр столицы. По головам пойдут, но своего добьются. Экспрессивные, с задатками артистизма, и часто кажется, что в них есть изюминка. Глядя на Хасю, можно подумать, что она яркая личность и чего-то стоит, раз так себя ценит и преподносит. Многие покупаются на эффектную подачу и даже долго пребывают под впечатлением, не в силах увидеть истинное положение вещей или не хотят, потому что очень трудно признаться самому себе, что не сразу распознал пустышку. Пустышка рано или поздно обнаруживается, ведь подавать себя в выигрышном свете мало, надо еще что-то из себя представлять.

Вон как Хася с горничной обращается. А лексикон, а говор! Достаточно одного ее «штоль», чтобы понять, где она росла. Барыней нарядилась, а манеры остались прежними — базарными. Светлана Ивановна, одетая в униформу прислуги, в качестве хозяйки дома смотрится куда органичнее.

Анна Меньшикова, она же Ханна — Ханума Иванская, она же Хася-Наливай. Все-таки Хася-Наливай тебе больше всего подходит. И кто тебе такое прозвище дал? Прямо в яблочко.

— Земскова не померла, как вы изволили выразиться, а погибла. Погибла в лесопарке, недалеко от своего места работы, то есть вашего особняка. В связи с чем у меня есть все основания подозревать всех, кто вхож в ваш дом и каким-либо образом с ней общался. В том числе и вас, уважаемая Анна Борисовна. Поэтому у меня к вам убедительная просьба — предоставить мне список лиц, находившихся в особняке двенадцатого мая.

— Ты че, капитан? Сам понял, че сказал? — Меньшиковой стало тесно в рамках вежливости, и она по-простецки перешла на «ты». — Ты предлагаешь, чтобы я строчила доносы на свое окружение? Нет, ну вы видели эту наглость?! А если я мужу пожалуюсь? Он же на вас адвокатов натравит, так что прикроют вашу лавочку и пойдешь ты, капитан, мести улицу, если возьмут!

Анна говорила с жаром, как торговка беляшами с Сенной площади, старающаяся втюхать покупателям свой сомнительный товар. С уверенностью в громком басовитом голосе она несла ахинею; Хася надрывала глотку, словно пыталась децибелами компенсировать отсутствие логики и подавить оппонента. Глаза женщины горели бесовским огнем, щеки покрылись румянцем, казалось, что она сама верит в то, что говорит.

— Закроют мою лавочку?! — гоготнул Барсиков. — То есть закроют МВД?! Очнись, Хася! Что ты городишь?! А вот твоего супруга, мелкого каталу Шурика Меньшова, ставшего вдруг бизнесменом Меньшиковым, если захотим, мы закрыть сможем. И ты это отлично знаешь. Так что заканчивай спектакль и будем говорить серьезно.

Хася в момент притихла. Она была хоть и хабалкой, но не дурой. Во всяком случае, ей всегда хватало ума, чтобы вовремя прикусить язык и не выступать, иначе бы она сейчас не находилась в этом особняке в качестве супруги хозяина.

— Итак, мне нужно знать все, что происходило здесь двенадцатого мая, досье на всех служащих, и особенно на Земскову. Отдайте распоряжение охране, дворнику — кому хотите, но чтобы нужная мне информация у меня была. Сегодня же!

Хася с кислой миной взяла телефон.

— Виталик! Тут пришел мен… в общем, из органов. Нет! — рявкнула Хася и тут же, глядя на Барсикова, смягчилась. — Дай все, что ему надо.

Виталиком оказался субтильный белобрысый мужчина лет двадцати семи. Образ он имел неяркий, сливающийся с цветом стен. Вроде заходил человек, а какой он и во что был одет — сразу и не вспомнишь. Виталик без лишних слов распечатал для Антона список всех сотрудников, краткие досье на каждого и скинул сохраненные записи с видеокамер за десятое, одиннадцатое и двенадцатое мая.

Виталик не совершал лишних движений, отвечал на вопросы лаконично и быстро, ничем — ни своим поведением, ни видом, ни даже запахом — не мог вызвать ни малейшего раздражения, он создавал впечатление идеальной обслуги. Было удивительно, что Хася на него нарычала.

— Вы сами где были в день, когда погибла Земскова? — поинтересовался Барсиков.

— С одиннадцатого по шестнадцатое мая я был в краткосрочном отпуске за границей. Вот мой загранпаспорт, — Виталий вытащил из кармана документ и предъявил его раскрытым на нужной странице.

— Наготове, — не удержался от ехидства Антон. Он придирчиво рассмотрел отметки паспортного контроля международного пункта пропуска Брусничное: одиннадцатого мая выезд и шестнадцатого въезд.

— Я знал, что спросите.

— Знал… — усмехнулся Барсиков. Он еще раз изучающе взглянул на собеседника. Чем-то он ему не нравился. Слишком гладкий, зацепиться не за что, — думал Антон. И, похоже, из смежников — в ФСБ любят набирать таких обтекаемых. Только чего он тут торчит, этот Виталий Савельев? Решил уйти на вольные хлеба за длинным рублем? Или со службы поперли?

— Ладно. Отскочил пока, — вернул паспорт Барсиков и подумал, что нужно будет навести справки об этом типе.

Из досье и разговоров с людьми, работающими в особняке, Антон Барсиков выяснил, что Елена Земскова проработала в доме Меньшиковых без малого три года и попала к ним благодаря рекомендательному письму, полученному со своего последнего места работы — ресторанного дворика, где трудилась одновременно продавцом, официанткой и посудомойкой. Трудилась девушка прилежно, за что администратор заведения — бывший военный — написал ей отличную, но витиеватую характеристику, какие было принято писать в годы его молодости. Названия должности в документе не было, лишь прилагательные, дающие понять, какой Елена отличный работник. Так что, при умелой подаче, характеристика сошла за рекомендательное письмо, а печать с фамилией владельца сети ресторанов Корытина внушала уважение. Меньшикова не была лично знакома с Корытиным, поэтому звонить ему с целью проверки не стала. Она взяла на работу Земскову, полагаясь на свое чутье. Скромная, аккуратная, некурящая, в меру симпатичная. Неброская внешность Земсковой была ее плюсом — красавиц ревнивая Хася не терпела.

Позже уловка с рекомендательным письмом раскрылась. Про фальшивое рекомендательное письмо девушка проболталась своим товаркам. Глупо было бы полагать, что стены особняка сохранят тайну — слухи очень быстро дошли до Хаси. Елена была старательной, незаметной, добросовестно выполняла обязанности, лишних вопросов не задавала, и хозяйка ей простила обман. Но в силу мелочного характера лишила премии.

Земскова работала три дня через три, часто ночевала в особняке из-за бесплатного стола. На выходных иногда уезжала на съемную квартиру, чтобы, как она говорила, «почувствовать себя человеком без униформы», потому что никем, кроме горничной, Елена на территории дома Меньшиковых себя не чувствовала. Здесь ей предоставили комнату, небольшую с двумя кроватями — для нее и для коллеги Татьяны, той пухлой девушки, которая встретила Барсикова у входа.

По словам Тани, Земскова была вполне милой и невредной, но скучной и поговорить с ней было не о чем, а поговорить Татьяна любила. Так что говорила в основном Татьяна, а ее соседка слушала.

«Очень некстати, лучше бы болтушкой оказалась Земскова», — подумал Барсиков.

— Ничего странного вы не заметили в ее поведении в последнее время? — спросил капитан.

— Да нет. С виду у нее все было нормально, хотя… В последнее время Ленка ожила, что ли. Сколько ее знаю, она вечно угрюмая ходила, будто бы кошелек потеряла. А тут недавно кисляк с ее лица исчез. Она даже улыбаться стала не только гостям и хозяевам, как у нас требуется, а просто так.

— Когда это произошло?

— Примерно месяц назад. Может, я не сразу заметила, мы ведь с Ленкой в разные смены работали и пересекались только при сдаче смены или в нашей комнате, когда она или я здесь оставались в свой выходной. Да! И еще… — вспомнила девушка. — Может, это чушь и к делу не относится…

— К делу относится все, — сказал Антон.

— У Ленки появился медальон. Не золотой, а даже не знаю… железный, что ли. Невзрачный, в виде веера с какими-то цветными камнями. Она его на простом шнурке под одеждой носила и никому не показывала. Я случайно увидела, когда Ленка переодевалась. Она показывать не хотела, стеснялась. Откуда взяла, спрашиваю. Она молчит. Понятное дело, раз в медальоне никакой красоты нет, а она его носит, то вещь для нее что-то значит. Мне интересно стало, думаю, жених у Ленки появился, подарил. Наверное, еще внутри его фотка была — ну, так полагается. Я стала выпытывать: и так спрошу, и этак. Ленка отмалчивалась, а потом не выдержала и сказала: обещай сохранить это в тайне. Зуб даю, говорю. А она: это не простой медальон, а цыганский. Он границы между людьми стирает. Буду я его носить, и меня в любом обществе за свою принимать станут, будто бы я всем ровня — хоть олигарху, хоть английской королеве. Угу, говорю, нашла дурочку, сказки мне вздумала рассказывать. Так я тебе и поверила! А она мне: думаешь, я вру?! Да сама скоро увидишь, как я закручу роман с кем-нибудь из гостей Меньшикова и выйду за него замуж! Я только посмеялась — к Меньшикову ходят такие люди, которые на нас, на горничных, даже не смотрят, какие тут романы? А Ленка обиделась, говорит, вот Ариадна… Про Ариадну Лена не договорила — замолкла. Поняла, что глупость хотела брякнуть. Ариадна — это невеста Аркадия Меньшикова. Девушка не богатая — это по ней видно, — одевается красиво, но не в бренды. Она явно не круга Меньшиковых, но видная. У Ариадны такая осанка — ух! И фигура у нее классная. С такой фигурой и осанкой никаких брендов не надо, посмотришь на нее и сразу увидишь, что принцесса. Была бы у меня такая фигура, мне бы никаких богатств было не надо!

— У вас и так с фигурой порядок, — польстил Антон.

— Да бросьте, тоже скажете! — смущенно отмахнулась Татьяна.

— Двенадцатого числа вы Елену видели?

— Да, я как раз заступила в ночь, а у нее в девять вечера смена закончилась. Мы перекинулись парой слов. Ну как перекинулись? Я в тот день купила новую сумку от «Живанши», с большой скидкой взяла. Хотела ей показать, рассказать подробно, где и почем. Она раньше спрашивала между прочим, где можно недорого купить хорошую сумку. А тут и слушать не стала, торопилась куда-то.

Куда торопилась Земскова, предстояло выяснить. В найденном среди ее вещей простеньком нетбуке на первый взгляд ничего интересного не обнаружилось: фотографии, картинки, игрушки…

Барсиков поблагодарил словоохотливую девушку и отправился с добытым материалом в управу. По дороге он обдумывал, кто и зачем мог убить горничную. Даже в спешке просмотренные записи с камер видеонаблюдения, установленных во дворе особняка, давали пищу для размышления. На видеозаписи хорошо было видно, как двенадцатого мая в двадцать два ноль пять Елена Земскова покинула особняк через запасные ворота. Спустя десять минут через те же ворота вышла Ариадна Металиди, в руках у девушки была спортивная сумка. Металиди вернулась в особняк через два с половиной часа с той же сумкой, Земскова в это время была уже мертва.

Логика подсказывала, что удобнее всех расправиться с Земсковой было Металиди. Незадолго до гибели Земсковой обе девушки почти одновременно покинули особняк, путь обеих лежал через лесопарк — другого пути от запасных ворот нет. В лесопарке одна из них погибла. Как свидетельствует заключение эксперта, незадолго до смерти лицо Земсковой было расцарапано кошкой. Известно, что Елена покидала особняк без царапин на лице, очевидно, что ее лицо пострадало в лесопарке. Вопрос: откуда в лесопарке взялась кошка? Во дворе дома Меньшикова живут несколько кошек, Антон их сам видел — две серые и одна рыжая. Могла ли Металиди, отправляясь вслед за Земсковой, прихватить с собой кошку? Судя по размерам сумки, кошка туда вполне поместилась бы. Вот только зачем? Для того чтобы убить Земскову столь экстравагантным способом? И для чего ее убивать?

Ариадну Металиди на допрос не вызвать, она покинула страну утром тринадцатого мая — спустя несколько часов после смерти Елены. Случайно ли она так быстро уехала? Что их связывало, таких разных: горничную и невесту сына хозяина особняка; девушку с девятью классами образования и выпускницу университета технологии и дизайна; наконец, простушку с посредственной внешностью и эффектную барышню с точеной фигурой? И связывало ли их что-либо вообще? Определенно с Металиди поговорить следовало. Она если не причастна к убийству, то, вполне возможно, может оказаться его свидетелем.

 <strong>Лодейное Поле</strong> 
Когда мать Земсковой приезжала за телом дочери, толком допросить ее не удалось. Сухопарая, с мелкими, печальными чертами преждевременно состарившегося лица, молчаливая и суровая, Земскова-старшая все время находилась одна. Никто из родни и знакомых не приехал вместе с ней. Юлия Алексеевна отвечала на вопросы скупо, нервно наматывая на палец прядь длинных волос цвета «соль с перцем». Казалось, расследование ее совершенно не интересовало, скорее оно ее раздражало. Подписывала бумаги, не глядя, и как будто куда-то торопилась. Как потом выяснилось, Земскова действительно торопилась на электричку. Из экономии женщина не стала останавливаться в гостинице. Хотела остановиться в комнате, которую снимала Елена, но ушлая хозяйка ей отказала. Первую ночь она скоротала у одноклассницы на окраине Петербурга. Одноклассница Юлию Алексеевну почти не помнила, ее просьба была совсем некстати, но раз та свалилась как снег на голову с таким горем, отказать не решилась. Постелили гостье на кухонном полу, а больше в крохотной однушке было негде. Всю ночь тарахтел холодильник, включаясь и выключаясь с внезапными громкими звуками. Добавлял беспокойства и муж хозяйки дома: полный немолодой мужчина, он тяжелой поступью шумно ходил в туалет и, ничуть не стесняясь гостьи, издавал там характерные звуки. Совершенно не выспавшаяся Земскова решила больше по людям не скитаться и ночевать дома, в Лодейном Поле, — ехать далеко, зато спать в своей постели.

Чтобы обстоятельно побеседовать с матерью погибшей, Небесов отправился в Лодейное Поле. Небольшой, с пыльными прямыми, словно начерченными по линейке, улицами город приютился на окраине Ленинградской области. Хоть Михаил и был родом из небольшого провинциального городка, его удивил удручающий вид Лодейного Поля. За полтора десятка лет, прожитых в Северной столице, глаз оперативника привык к красивым фасадам и широким проспектам и никак не желал воспринимать неприглядные дома областного города — забыл, что и такие тоже существуют. А они вообще в большинстве своем такие, нестоличные города, где соседствуют одноэтажные деревянные хибарки с нагроможденными на скорую руку высокими новостройками, где дороги в огромных до неприличия ямах, где основное здание — это торгово-развлекательный центр, где на газонах — стихийные парковки; клумб нет, а о фонтанах даже не мечтают. Там по старинке на улице сушат белье, балконы застекляют кто чем может, так, что со стороны они напоминают скворечники. Корявые тротуары, заставленные автотранспортом, по ним с мрачными лицами бродят жители, одетые преимущественно в удобные тренировочные штаны. Унылые виды периферии угнетают, и хочется скорее вернуться к себе, в мегаполис, и радоваться своей маленькой квартирке в спальном районе.

На одной из таких прямых пыльных улиц с красноречивым названием Рабоче-Крестьянская проживала Юлия Алексеевна Земскова. Разговор предстоял тяжелый, как любой разговор с родственниками погибших. Михаил, желая немного оттянуть визит, прошелся по центру, чтобы заодно и перекусить. Автобусная остановка, несколько магазинов, площадь, памятник вождю революции перед зданием с флагом — администрацией, аллея с портретами на Доске почета и лозунг «Слава труду!». Если бы не рекламные вывески, Мише показалось бы, что он попал в прошлое. На противоположной стороне площади он заметил кафе, а это было как раз то, что нужно. Проходя мимо Доски почета, Михаил по привычке опера скользил по ней взглядом, словно среди заслуженных людей мог узреть преступника.

Довольно сносно перекусив в неожиданно приятном кафе, Небесов отправился на Рабоче-Крестьянскую улицу. До нужного восьмого дома он добрался быстро: в маленьких городах все рядом — это одно из немногих их преимуществ перед мегаполисами. Ветхого вида трехэтажный дом на два подъезда, назвать которые парадными язык не поворачивается. Запах сырости и кошек, закопченные с трещинами окна, кое-где фанера вместо стекла, на потолке следы от сгоревших спичек, сломанные почтовые ящики, надписи на стенах. На втором этаже три квартиры, одна из которых — шестая квартира Земсковых. Обивка двери, потрепанная, с выцарапанной в полуметре от пола надписью «Ленка дура», кричала о том, что ее не меняли сто тысяч лет. Теперь уже и нет на свете Ленки, а надпись осталась.

Трель звонка, поворот замка «две сопли», в полумраке вытянутого коридора женщина со следами безрадостно прожитых лет на немолодом лице.

— Это вы? — Она равнодушно скользнула взглядом по раскрытому удостоверению Небесова. — Меня предупреждали, что приедут по поводу Лены. Сказали, чтобы я из дома не уходила. Да куда тут ходить? За продуктами на угол и назад — все мои хождения. Вот еще в Петербург недавно моталась за дочкой и к вам, в кутузку. Ведь все уже вашим рассказала, больше мне добавить нечего. Ну проходите, раз приехали, — обреченно вздохнула женщина. — Да не разувайтесь! Все равно убираться, — она жестом пригласила в комнату. Поплывшая сутулая фигура, облаченная в трикотажный балахон, пошлепала разношенными тапками.

Небесов последовал за хозяйкой дома, разглядывая небогатую обстановку. Судя по засаленным, несовременным обоям и трещинам на потолке, ремонта здесь не было очень давно.

В захламленной комнате Земскова усадила гостя на единственный стул, сама присела на подранное кресло со скрученным в валик пледом и подушкой вместо спинки.

— Вы не смотрите, что я траура не ношу. У меня такая жизнь, что если добавить в нее еще и траур, то в пору самой в гроб ложиться. А дочь я потеряла уже давно, с той поры, когда она из дома уехала. Поначалу несколько раз приезжала за вещами, а потом все. Обходилась редкими звонками для галочки, даже с днем рождения меня не всегда поздравляла — забывала. Я понимаю, в нашей глуши ей делать нечего. У нас только один кирпичный завод работает, а все остальное — торговля. Наш завод уже когда-то останавливался, думали, что насовсем, ан нет, очухался и снова зафурычил. Я сама на заводе почти тридцать лет оттрубила, сначала простым оператором, потом мастером цеха. Ничего, кроме гипертонии, не нажила и Ленке не пожелала бы подобной доли. Все понимаю, но обидно и несправедливо выходит! Растила ее, из последних сил надрывалась, чтобы одеть-обуть ее, а она взяла да и упорхнула. Я для нее как грядка получаюсь, все соки из меня выпила, а взамен ничего. Я еще в душе продолжала надеяться, что дочь устроится в Петербурге и меня к себе заберет. А теперь, со смертью Леночки, надежды рухнули. Теперь в моей жизни наступила пустота — окончательная и бесповоротная, — женщина всхлипнула, утерла покрасневший нос скомканным серым платком, затем показала в сторону картонных коробок, накрытых клеенкой. — Видите, как я живу? Я никогда, никогда не выберусь из нищеты! Так и подохну в этой дыре, никому не нужная и не интересная. А ведь мне нет еще и пятидесяти лет!

Михаил плохо ориентировался в женском возрасте. Для него все дамы за сорок были примерно в одной возрастной категории и отличались лишь внешним лоском. Какая-нибудь подтянутая шестидесятилетняя модница порой выглядела моложе запущенной сорокапятилетней бабы. Юлия Алексеевна своей слишком заметной сединой, понурой физиономией и выпирающим животом при костлявой фигуре приближалась к поколению старух.

— Да что я рассказываю? Вам, наверное, неинтересно! Знаю, что неинтересно, просто накопилось, а выговориться не перед кем. Как видите, я живу одна, мужа нет и не было. Вы уж простите меня, старую. Кстати, как к вам обращаться? — спохватилась Земскова. — Ваше удостоверение я не разглядела.

— Михаил, — представился оперативник. — Вы говорите, что Елена приезжала сюда редко. Когда она была у вас в последний раз?

— В середине марта появилась на пару минут, с праздником поздравила. Запоздало и на бегу. А перед этим в конце октября за пуховиком приезжала. В последний раз Лена даже не предупредила, что приедет. Я ее случайно застала, когда на обед зашла. Хоть чаю попей, говорю, а она: у меня электричка! И поскакала.

— Зачем ваша дочь приезжала в последний раз, она вам сказала?

— Нет. Она вообще не считала нужным мне что-либо объяснять. Никаких крупных вещей не взяла, уехала с одной маленькой сумочкой.

— Серой с металлическими кольцами? — уточнил оперативник, вспоминая, что такую сумку нашли рядом с погибшей в лесопарке.

— Да. Она у нее давно. Хоть бы уже поменяла, а то ходила с одной и той же сумкой, словно нищенка. У Ленки вообще вещей было мало. Она их не любила, что ли. По паре комплектов на сезон, и все черно-серое, невзрачное. Говорила, что яркое только в деревнях носят, а в больших городах в моде полутона. Не знаю, что там в ваших больших городах в моде, но только если рядиться бледной молью, то и жизнь будет такой же — бледной. А жизнь, она и так не радужная.

— После последнего приезда вашей дочери что-нибудь исчезло или, может, наоборот, появилось?

— Даже не знаю. Вроде никаких вещей в ее углу не появилось, — кивнула Юлия Алексеевна на сервант, перегораживающий гостиную на две части. Только ящики в письменном столе оставила не до конца закрытыми, а в них — я заглянула — все вверх дном. Видать, очень торопилась.

— Что она могла искать в столе?

— Да шут знает! Бумажку какую-нибудь, заколку или еще какую-то мелочь. Там у нее всякий хлам хранится.

— А можно мне взглянуть?

— Пожалуйста! Только, как я уже сказала, в столе бардак.

В уголке за сервантом кроме письменного стола и книжной полки над ним стоял складной диван. Судя по книгам и игрушкам на полке, они остались со времен юности Елены: учебник физики за восьмой класс рядом с подростковыми журналами и девичьими безделушками. В ящиках всякий канцелярский хлам, тетрадки, в одной из них анкета с опросником, почти никем не заполненная, записная книжка с выдранным листом на букве «П».

Кто знает, что хранилось в столе у девушки, что заставило ее примчаться сюда за сотню километров? Может быть, этот листок из записной книжки, а может, и что-то еще. На всякий случай Небесов решил записную книжку изъять.

— Я возьму, если вы не возражаете, — потряс он блокнотом в обложке из дерматина.

— Берите, раз надо, — апатично согласилась женщина.

— Юлия Алексеевна, вы что-нибудь слышали про цыганский медальон? — спросил капитан на всякий случай, понимая, что при таких отношениях с дочерью мать вряд ли что-то знает.

— Что? — не поняла она.

— Медальон в виде веера. Может быть, вы видели его у своей дочери?

— Нет, ничего подобного у нее не видела. А что, вещь дорогая? — заинтересовалась женщина.

— Пока не ясно. Известно только, что такой медальон появился у Елены незадолго до гибели, а потом он исчез. Возможно, он каким-то образом прольет свет на причину трагедии. Так что вы постарайтесь вспомнить.

— Нет, здесь я вам ничем не смогу помочь. Если Лене его кто-то и подарил, то она мне ничего не сказала. У всех дочери как дочери, с матерями как с подругами всем делятся, а у меня… — Земскова снова зашмыгала носом.

Небесов подумал, что вряд ли Юлия Алексеевна еще что-то интересное для следствия знает и расспрашивать ее дальше смысла нет. Михаил предположил, что в Лодейном Поле могут быть другие люди, с кем Елена была более откровенна.

— С кем ваша дочь дружила?

— Да вроде ни с кем, — пожала плечами женщина. — О ее новых друзьях я ничего не знаю, а давние, еще со школы… ну, может, Рита Латышева. Еще Арина. Но я ни ту, ни другую давно не видела.

Узнав у Земсковой адреса школьных подруг ее дочери, капитан отправился к ним в гости. Жили обе девушки рядом. Рита Латышева на Профсоюзной улице, а Арина в соседнем доме на Рабоче-Крестьянской. По словам Земсковой, Арина жила в среднем подъезде, окно справа на втором этаже. Легко вычислив нужную квартиру, уже через семь минут Небесов безуспешно давил кнопку дверного звонка. У Арины никого дома не оказалось. Оперативник по этому поводу не особо расстроился, в его изначальные планы обход школьных подруг погибшей не входил, и была еще Рита Латышева, адрес которой Земскова-старшая назвала неточно: «Дом ее на Профсоюзной улице, крайний. Сразу за нашим, ну там увидите, серый такой, трехэтажный. А квартиру не знаю, не была у них никогда».

Крайним домом оказался кирпичный дом в три этажа с фасадом немного новее дома Земсковых, но все равно относящийся к ветхому фонду.

Заброшенный двор, глубокие трещины тротуара, давно некрашенная лавка около подъезда, а на ней удача — бабушки.

— Здравствуйте, дамы! Я ищу Маргариту Латышеву. Не подскажете, где она живет?

— Ишь ты — дамы.

— А что, Васильевна, мы — дамы! — с достоинством сказала бабуля в кокетливой шляпке.

— Нет Риты! В Ленинград подалась.

— Чёй ты, Петровна! Не Ленинград, а Петербург! Его сто лет как переименовали, а ты все Ленинградом называешь.

— Может, для кого и Петербург, а для меня город был и будет Ленинградом. Я там родилась! У меня в паспорте написано: место рождения — Ленинград! — с гордостью ответила Петровна.

Ее товарка Васильевна промолчала — она не могла похвастаться столичным происхождением.

— Ага, уехала Рита. Что ей тут делать-то? Ни замуж выйти, ни работу найти, — подтвердила Васильевна.

— Да, да. Кто же такую неприглядную в жены возьмет! А в Ленинграде хоть на работу устроиться можно.

— Ее родители дома? Как их найти? — допытывался Небесов.

— Папаши давно нет. Свинтил из семьи сто лет назад. Тамарка, мать еёная, с новым мужем живет, ничего вроде живут, вона ребетенка нажили.

— Тамарка дома сегодня. Она два через два работает. Семнадцатая квартира у них.

Поблагодарив всезнающих бабушек, Михаил поднялся на третий этаж и позвонил в семнадцатую квартиру.

Дверь ему открыл подросток лет двенадцати. Мальчик деловито окинул взглядом гостя.

— Здрасте.

— Привет! — улыбнулся опер. — Мать дома?

— Ма! К тебе!

— Кто там? — из глубины квартиры послышался высокий женский голос, затем, шлепая тапками, появилась хозяйка — дама шикарного объема в цветастом плюшевом халате. При виде Михаила она бросила взгляд на зеркало в прихожей и поправила волосы.

— Я из полиции. Капитан Небесов, — представился оперативник.

— Ой! Ну надо же! — обрадовалась женщина, словно милому другу. — А я гадала, придете ко мне — не придете! Все же, неделя прошла, как Лена преставилась, Паша больше месяца в покойниках ходит, а пожару в бане так больше года уже! Я там не была, но знаю, что это не Васька Гаврилов котел проспал, а его жена учудила — водку рядом с огнем вылила, чтобы мужу не досталось, а та и загорелась. Ну да ладно, Гаврилов тоже хорош, нечего глаза заливать. Между прочим, я неплохо осведомлена и в курсе всех новостей. У меня связи! Знаете, какие у меня связи?! У Турухтанова нет таких связей! Турухтанов — это наш мэр, если вы не знаете. Он с моей двоюродной сестрой в одной музыкальной школе учился. Сестра на виолончели играла, он — на аккордеоне. Говорит, шебутной пацан был.

— Откуда вам известно про гибель Елены? — перебил оперативник.

— Ну, здрасте! Что же, по-вашему, Тамара Николавна в лесу живет, ни с кем не общается? Тамара Николавна за пояс заткнет любой гогел!

— Гугл! — поправил ее сын.

— Иди, не мешайся! Видишь, к матери за консультацией пришли! — отмахнулась Тамара. — Да вы проходите в зал, что в дверях стоите, — засуетилась хозяйка.

Обстановка в квартире Латышевых была гораздо лучше, чем в скромном жилище Земсковых. Обои на стенах свежие, мебель новая, ковры, покрывала, занавески… И всюду вазочки, безделушки, статуэтки, комнатные растения. И сервант стоит у стенки, а не делит комнату на две части.

— Что вам известно о гибели Елены Земсковой?

— Ее на дискотеке побили. Девки набросились и разукрасили. Все лицо исполосовали.

Небесов про себя усмехнулся: тетка слышала звон, да не знает, где он.

— Из-за чего ее так?

— Известно, из-за чего. Парня увела. Нынче девки за парней друг другу глотки грызут. Зато парни как бабы: таким сама звони, на свидание приглашай, а потом на себе жени! Я своему тоже предложение сделала, он все ни мычал, ни телился, — похвасталась она широким золотым кольцом на крупном безымянном пальце.

— Я бы хотел поговорить с вашей дочерью. Как ее найти?

— Зачем вам Рита? Нет ее здесь! — насторожилась Тамара Николаевна.

— Они ведь дружили с Земсковой. Нужно поговорить, может, Маргарита что-нибудь полезное скажет.

— Дружили давным-давно, когда в одной песочнице вместе куличики лепили, а как выросли, так и разлетелись, кто куда.

— И после больше не общались?

— Какое тут общение! У них и интересы разные, и социальные уровни, и вообще… Лена выше обслуги не поднялась, а моя дочь менеджером работает!

— Ленка недавно к нам приходила, Ритку спрашивала! — встрял мальчик.

— Куда ты вечно лезешь?! Без тебя знаю, что Ленка приходила! Иди лучше английским занимайся!

Услышав про английский, сын поспешил исчезнуть из комнаты.

— Так когда приходила Елена?

— В середине марта где-то. Только Риты не было, она и не знала, что Рита здесь не живет. Я же говорю — девочки давно не общаются.

— Что ей было нужно?

— Сказала, что увидеться хотела. А что тут такого?

— И вы дали ей адрес дочери?

Женщина неохотно кивнула и выдавила:

— Ну дала. Не адрес, а телефон. У Лены даже телефона Ритиного не было, старый в записной книжке остался. Вот такими они были «подругами».

— Как мне найти Маргариту? Адрес, телефон, — потребовал Небесов.

Тамара Николаевна без энтузиазма потянулась за мобильным телефоном, пощелкала кнопками и выдала контакты дочери.

— Моя дочь тут совершенно ни при чем! — заверила она.

— Конечно, ни при чем! — согласился Михаил. — Побеседуем с ней, если возникнет необходимость.

Напоследок Небесов на всякий случай спросил:

— Да, а кто этот Паша, который месяц назад умер?

— Парень из соседнего дома, Зинки Категоровой сын. Молодой ведь совсем был, одно время за моей Маргаритой ходил, цветы с клумб дарил. За ней все ходили! Рита очень видной девочкой была, всем нравилась, и Пашке тоже. Однажды он с нашей клумбы тюльпаны срезал и ей принес. И смех и грех! Хорошо, что ничего у них не срослось, ведь Пашка стал наркоманом. А это хуже пьяницы.

Отчего погиб наркоман, Михаил спрашивать не стал — и так ясно. Уходя, он оглянулся по сторонам. В дверной проем спальни он разглядел на стене два детских портрета: на одном из них он узнал сына Тамары Николаевны, на втором была запечатлена светловолосая девочка лет тринадцати. Логика подсказывала Михаилу, что это Рита. Судя по фото, Рита совсем не неприглядная, а довольно-таки симпатичная, даже красивая: широко расставленные сияющие глаза, высокие скулы, очаровательная улыбка, аккуратный прямой нос с трогательными веснушками. Бабки у подъезда на Риту явно наговаривают. Они ее за что-то невзлюбили, не иначе.

* * *
— А ведь номер Маргариты Латышевой один из тех, по которому Елена звонила достаточно часто в последнее время, — задумчиво произнес Барсиков, выслушав вернувшегося из поездки Михаила. Внимание капитана сразу привлек номер телефона Латышевой, уж очень он был приметным — состоял из повторяющихся цифр. Такие номера в народе называют «серебряными». — Вот распечатка из компании — оператора связи пришла. А в телефоне Земсковой список вызовов очищен. То ли Елена сама скрупулезно стирала все вызовы, то ли кто-то сделал это за нее. Последней, с кем разговаривала Елена, была Ариадна Металиди. Ей же Земскова звонила накануне и еще несколько раз раньше.

— Как ты говоришь, Металиди? — переспросил Небесов. — Где-то я слышал эту фамилию, только не помню где. Причем совсем недавно.

— Может, в особняке? Ариадна — невеста Аркадия Меньшикова.

— Нет же, меня дальше ворот не пустили. Кто она, эта Ариадна? Должно быть, девушка голубых кровей или знаменитость какая-нибудь, — иронично заметил Михаил. — Я так понимаю, сноб Меньшиков не потерпит в качестве снохи не пойми кого.

— Не знаменитость. А кровь, должно быть, у нее голубая, раз фамилия греческая, — усмехнулся Барсиков. Антон вспомнил Анну Меньшикову, в прошлом Хасю Иванскую. — Там еще та семейка.

— А! Вспомнил! — обрадовался Небесов. — Вспомнил, где я слышал эту фамилию!

— Ну? Не томи! Где ты ее слышал?

— Точнее, не слышал, а видел. В Лодейном Поле! На Доске почета перед зданием городской администрации висит портрет, а под ним написано: «А.В. Металиди».

— Н-да, прыткая девчушка. Интересно, за какие такие заслуги она попала на Доску почета? Насколько мне известно, ей двадцать четыре года.

— Антон, ты не так понял! На Доске почета висит вовсе не Ариадна, там мужской портрет.

— Ее родственник, что ли?

— Скорее всего. Фамилия редкая. Я вот что думаю. Земскова и родственник Металиди из одного города, обе барышни примерно одного возраста. Да они наверняка раньше были знакомы! Если, как ты говоришь, эта Металиди незадолго до гибели Земсковой вслед за ней вышла из особняка, то, скорее всего, она ее и порешила. Убийство явно бабское: царапины на лице… Думаю, девочки что-нибудь не поделили.

— Ариадна Металиди родом из Лодейного Поля. Так в досье на нее написано, которое мне дал сотрудник охраны Меньшикова.

— Вот! Я и говорю! Они с Земсковой были давно знакомы! — воодушевился Небесов. — А что еще в этом досье написано?

— Да, в общем, больше ничего интересного: регистрация, адрес проживания, дата рождения и ФИО с фотокарточкой. Металиди зарегистрирована в Петербурге на Коломенской улице, там же и проживает. Точнее, в последнее время она проживает в доме Меньшикова вместе с женихом. С ним же укатила за рубеж, где до сих пор и находится.

— Чую, неспроста она умотала! И не допросить ее даже!

— Да, допросить Ариадну Металиди не помешает. Вот только предъявить ей пока нечего, — пессимистично заметил Барсиков.

— Пока нечего, но что-нибудь обязательно найдется, — заверил товарища Миша. — Чует мое сердце, эта Ариадна замешана в деле по самую маковку.

— Возможно. Жаль только, что чутье твоего сердца к делу не пришить, — хмыкнул Антон. — Лучше с Латышевой поговорить. Может, что дельное скажет. Все-таки Маргарита одна из тех, с кем общалась Земскова в последнее время.

 Маргарита 
Маргарите Латышевой не приходилось серыми унылыми буднями вставать с утра пораньше и ехать на работу, пропадать там весь день, а вечером, таким же серым, но уже не столь унылым, возвращаться домой, по пути заходя в гастроном. Маргарита могла спать до обеда и вообще никуда не ездить. У нее не было ни начальников, ни понедельников, как, впрочем, и выходных тоже не было.

Латышева организовала небольшой надомный бизнес и трудилась по мере необходимости. Бизнес заключался в оптовых закупках. Скучно, бесперспективно, зато не требуется больших усилий. Собрала заказы по электронной почте, сформировала заявку, получила посылку, разложила вещи по пакетам, раздала заказчикам. Одну вещь заказывать невыгодно из-за почтовых расходов, вот никто и не заказывает, в коллективной закупке почтовые расходы делятся между всеми участниками, и вещь обходится дешевле, чем на рынке. Даже с наценкой организатора. В общем, на хлеб с маслом хватало. Всем, и матери тоже, она говорила, что живет в снятой для нее фирмой квартире и работает менеджером. Квартиру Маргарита снимала сама. Менеджер — звучит благороднее, чем надомный работник, к тому же у большинства укоренилось в сознании, что надомный работник — вовсе не работник, а так — лодырь, от нечего делать занимающийся неизвестно чем. Ну и что, что сидение, а то и лежание на диване с ноутбуком приносит доход. На работу ведь он не ходит, а значит — не работает!

Маргариту Латышеву застать дома днем не составило труда. Предварительно позвонив, Небесов приехал к ней на Индустриальный проспект. Обычная многоэтажка, построенная в конце девяностых, ничем не приметная квартира, в прихожей коробки с барахлом.

— Заказы, — пояснила хозяйка.

Маргарита произвела на Михаила Небесова двоякое впечатление. С одной стороны, от девушки исходила любезность, она излучала жизнелюбие и была мила. А с другой, за этим позитивом угадывались нотки отчуждения и печали.

Они разговаривали с Маргаритой на кухне. Латышева специально для гостя на скорую руку сообразила горячие бутерброды и сварила ванильный кофе. Подала все в красивой посуде, на стол поставила салфетницу с нарядными салфетками. На Рите были трикотажное домашнее платье и кокетливые тапочки с бантами. Она улыбалась, охотно отвечала на вопросы — не свидетельница, а золото. Но девушка как будто бы воздвигала перед собой стеклянную стену. Она улыбалась из-за стены, близко к себе не подпускала. А хотелось искренних эмоций, чтобы все по-простому, а не этих искусственных реверансов. Выросший в небольшом сибирском городе, Небесов предпочитал прямолинейность и никак не мог привыкнуть к петербуржской вежливости, от которой порой тянуло холодком.

А еще Маргарита была некрасива. Михаил, как только ее увидел, сразу понял, что имели в виду бабушки на лавке возле ее дома в Лодейном Поле. Ее миловидное лицо сильно портил нелепый широкий шрам, спускающийся со лба до подбородка. Этот шрам перечеркивал всю ее угадывающуюся красоту: и выразительные глаза, и высокие скулы, он портил даже улыбку. Трогательными оставались только веснушки, но и они уже не могли исправить безнадежно испорченное лицо. С фигурой у девушки был порядок: талия, грудь, ноги — все при ней. Гордая осанка, длинные пшеничные волосы, пленительно выпуклый зад: если смотреть на Латышеву со спины, она могла показаться красавицей, но вот лицо… лицо диссонировало со всем ее обликом и неизбежно отправляло Маргариту в лагерь Квазимодо.

— Как давно вы виделись с Еленой Земсковой?

— С Леной, Леной… когда же мы виделись? — спросила сама у себя Латышева, хмуря лоб под густой челкой. — Ах, я совсем недавно думала о ней! Вы знаете, Михаил, Лена незадолго до смерти звонила.

— И чего же она хотела?

— Так, поболтать. Мы ведь когда-то дружили.

— В детстве, — подсказал Небесов.

— Да, в детстве. Потом наши пути разошлись, но мы связь не теряли, правда, почти не виделись.

— У Елены было к вам какое-то дело? Она ведь неспроста вас нашла.

— И да, и нет, — ответила девушка. — Даже не знаю, как сказать… История глупая и какая-то детская. До сих пор не пойму, верила ли она во всю эту чепуху или шутила!

— А подробнее.

— Что же, расскажу подробнее, — улыбнулась Рита. — Только я вас предупредила, что все это детская выдумка.

 2001 г. Лодейное Поле. Цыганская кровь 
— Я гадать умею!

— Умеет она! А колоду игральную разложила. Если хочешь знать, настоящая гадалка никогда не гадает на картах, на которых уже играли, потому что такие карты врут!

— Если хочешь знать, я настоящая гадалка! У меня в родне цыгане! — выпалила Арина.

На мгновение все притихли.

— Да ладно! — нарушила тишину Рита.

— Я цыганка! — настаивала Арина. — Видишь, какие у меня глаза цыганские, а волосы? — Арина стянула с хвоста резинку и рассыпала по плечам волнистые каштановые волосы.

— Это оттого, что твой дед грек. Греки все темные. А твой папа из Белоруссии, ты сама говорила.

— Да, мой папа белорус. Но мама наполовину цыганка, а значит, и у меня цыганская кровь! — с гордостью заявила Арина.

— Заливай! Знаем мы твою бабушку Веру! Где там цыганская кровь?

— Бабушка Вера русская, зато дед цыган! Дед Саша, который грек, мне не настоящий дед, а настоящий — цыган.

— Врешь! — не сдавалась Ритка. Арина нагло врала, но уличить ее во лжи было сложно. Все знали ее деда Александра Металиди — главного инженера завода, уважаемого человека в городе. Раньше, когда дед Саша еще не болел, он для ребятни сделал во дворе песочницу и качели. Своими руками смастерил. Александра Венедиктовича уже год как нет в живых, а качели и песочница стоят. И на площади перед зданием городской администрации на Доске почета висит его портрет.

— Не хотите — не верьте, но это правда. У нас дома даже цыганский медальон есть — подарок моего настоящего деда моей бабушке!

— Ну вообще! Врет и не краснеет! — возмутилась Латышева. Арина ее всегда раздражала своей способностью выдумывать различные истории и благодаря этому становиться загадочной. Рита и так еле пережила тот факт, что Арина гречанка, внучка главного инженера, а теперь выясняется, что она еще и цыганка и что у нее есть какой-то медальон и какая-то семейная тайна с ненастоящим и настоящим дедушками.

— Что за медальон? — заинтересовалась Лена.

— Это секрет, — таинственно улыбнулась Арина.

— Да врешь ты все! — взорвалась Ритка.

— Вот и не вру! Просто мне мама запретила про это рассказывать.

— Ага, завралась, уже не знаешь, как выкрутиться!

— Вот и не завралась. Когда мне будет восемнадцать лет, я надену цыганский медальон, выйду во двор, и вы все в обморок упадете!

— А сейчас почему ты его не надеваешь?

— Потому что он пока не мой, а мамин. Медальон станет моим, когда мне будет восемнадцать лет.

— Потому что никакого медальона нет! — поддела Рита.

— Есть! — возразила Арина.

— Нет!

— Покажи! Хоть на минуточку, — попросила Лена.

— Да, вынеси в коридор.

— Ну я не знаю. Мама мне его даже в руки брать запрещает, говорит, что я сломаю.

— Мы его трогать не будем, только посмотрим.

— И никому не расскажем.

— Клянетесь? — строго обвела взглядом зеленоватых с чертовщинкой глаз компанию Арина.

— Зуб даю! — сунул грязный палец в рот Пашка. — Чтоб мне сдохнуть!

— Я могила! — пискнула Ленка и скрестила на груди руки, изображая скелет.

— Пусть Пума тоже поклянется, — потребовала Арина.

Рита насупилась. Опять Арина обошла ее на кривой козе! Малявка, а задается. Враками берет! Но мы ее выведем на чистую воду! Конечно же, она врет, конечно же, у нее нет никакого медальона! Но если не дать клятву, можно остаться вне компании, а Аринка как ни в чем не бывало продолжит вешать всем на уши лапшу.

— Клянусь, — нехотя выдала Ритка.

— По-настоящему поклянись! — не поверила Арина.

— Поклянись самым дорогим, — поддакнула компания.

— Запросто! Я не какая-нибудь болтушка, в отличие от некоторых. Клянусь, что не буду трепаться, иначе… иначе быть мне уродиной! — нашлась Рита и полюбовалась реакцией ребят. Все так и зависли, даже Аринка вытаращила глаза. Как она изящно утерла ей нос! Продемонстрировала, что не верит в ее сказки, поэтому ей нисколько не страшно клясться чем угодно, и заодно напомнила, кто здесь королева красоты.

— Хорошо, пойдемте ко мне, — твердо произнесла Арина.

Притихшие, как заговорщики, с серьезными лицами, друг за дружкой ребята направились во двор. Так же безмолвно они прошли вдоль дома к среднему подъезду, где жили Металиди.

— Я сейчас проверю, нет ли кого дома, а вы подождите здесь. Мама должна быть на работе, ну а вдруг она домой зашла или бабушка Вера внезапно приехала?

Дети понимающе закивали — осторожность не помешает.

— Если все ладушки, я вам мяукну, — подмигнула Арина и исчезла в глубине подъезда.

— Зачем мяукать? — не понял Пашка.

— Для конспирации, дундук! — объяснила Ритка.

Спустя пять минут в форточку на втором этаже высунулась растрепанная Аринина голова.

— Мяу, мяу! — прогорланила девочка на весь двор.

Услышав условный сигнал, компания ринулась в подъезд и потопала вверх по лестнице.

— Заходите, — шепотом пригласила Арина сквозь приоткрытую дверь. Дети тут же нырнули в прихожую.

— Как темно! — заметила Рита. В прихожей царил полумрак. — Где у вас свет включается?

— Дверь закрой! — шикнула Лена на Пашку.

— А ты не толкайся!

— Света нет, лампочка перегорела.

— Ну да. Папа вас бросил, лампочку поменять некому, — усмехнулась Латышева.

— А это не важно. Вы медальон пришли смотреть или вопросы задавать? — скопировала Арина мать. Она не раз видела, когда бывала у матери в ларьке, как та бойко общается с придирчивыми покупателями: «Не нравится — не берите, а разглагольствовать здесь не надо!»

— Смотреть!

— Покажь!

— Это он?!

На плюшевой подушке в круглой металлической коробке из-под монпансье лежал небольшой, похожий на веер медальон.

— Красивый, — одобрила Лена.

— Фигня какая-то, — потянул пятерню к медальону Пашка.

— Много ты понимаешь! — отвела руку с коробкой Арина.

— Я же говорила, она нас дурит! — схватила медальон Ритка.

— Куда взяла?! Его нельзя трогать!

— На, на! Забери свою побрякушку! — Ритка швырнула украшение обратно в коробку. — И никакая это не цыганская драгоценность! Такой хрени в универмаге завались! Три копейки стоит!

— Сама ты побрякушка! Ничего в драгоценностях не понимаешь. А эта самая настоящая цыганская драгоценность, она счастье приносит и стирает социальные границы между людьми!

— Чё, чё она стирает? — не понял Пашка.

— Социальные границы! — повторила Арина когда-то услышанную от взрослых фразу.

— Оно и заметно, какие вы все Металиди счастливые, — фыркнула Ритка. — Твой папа от тебя ушел, мама на двух работах пашет, в доме голь перекатная, даже на лампочку денег нет, и сами как нищенки одеваетесь!

Мама Риты любила перемывать косточки соседям, так что Рита знала, кто во дворе голь перекатная, от кого ушел муж, кто толстая корова в модных тряпках, у кого ни стыда ни совести, а кто горький пьяница.

— Сама ты нищенка! У тебя вообще ничего не будет, а я стану чемпионкой! — выпалила Арина. С тех пор как умер Александр Металиди, Арина с матерью стали жить очень скромно. Девочка одевалась во что придется, так что злые языки за глаза называли их с матерью нищенками. Арина схватила то, что попалось под руку, — журнал «Новый мир» и запустила им в Ритку. Латышева увернулась, журнал угодил в Лену.

— Ну вообще! — обиженно возмутилась Лена.

— Да она бешеная, пойдемте от нее, а то покусает! — попятилась Рита к выходу. Ребята послушно направились за ней.

— Чемпионка ждет ребенка! Бе-бе-бе! — звенел на лестнице Риткин голос.

— Дура — в штаны надула! — выкрикнула ей вслед Арина и шумно захлопнула дверь.

— В общем, когда Лена увидела в особняке Арину в качестве невесты Аркадия Меньшикова, она решила, что это не иначе как результат колдовского действия медальона, — продолжала рассказывать Маргарита с игривой улыбкой, словно ее саму забавляла ситуация, а может, ее душу согрели детские воспоминания.

— Арина — это Ариадна Металиди? — уточнил Небесов.

— Да, она самая. Ее полное имя — Ариадна, но мы привыкли звать ее Ариной, так короче. Лена пристала ко мне, расскажи про медальон. С подробностями. Ленке было важно знать, как он действует. Она думала, что я все помню лучше нее. Или Арина мне больше рассказывала. Мы с Ариной никогда не дружили. Она маленькой была, на три года младше меня. Это довольно ощутимая разница в детском возрасте. Но Арина пыталась примкнуть к нашей компании, по-всякому старалась вызвать к себе интерес. С этой целью она однажды похвасталась тем якобы чудодейственным медальоном.

— В чем же состоит чудодейственность медальона? Я не совсем понял, — допытывался оперативник.

— Да никакой он не чудодейственный! Аринка все выдумала, чтобы добавить себе очков и получить вес в нашей компании. Надо признать, врала она убедительно. Говорила, что медальон стирает социальные границы, мол, бедная девушка с этим медальоном легко выскочит замуж за принца. Она упирала на то, что у нее по материнской линии в роду цыгане — люди, считающиеся бродягами и ворами, но, несмотря на свой столь неприглядный социальный статус, они все хорошо устроились. Ее дед, главный инженер завода, женился на бабушке, простой швее, мама, продавщица и работница с завода, вышла замуж за моряка дальнего плавания, а прабабушка и вовсе была профессоршей. Ничего не могу сказать про профессоршу, не знаю. Аринкиного отца тоже никогда не видела, а вот про деда правда. Ее деда Александра Венедиктовича Металиди все в Лодейном Поле знали — он был уважаемым человеком, его даже мэром хотели назначить, но он отказался. А бабушка у нее никакая не цыганка, ее бабушку Веру я знала. Она шила вещи на заказ. Бабушка как бабушка, с типичным славянским лицом.

— Я понял: тот медальон — обычная бижутерия. Кстати, как он выглядел?

— Да обыкновенно, — пожала плечами Рита. — Вроде на веер похож, с какими-то цветными вставками. Я плохо помню, видела его давно и то недолго. Тогда я его едва успела в руки взять, так Арина сразу потребовала положить назад.

— Отчего же им так заинтересовалась Елена?

— Может, Арина ей опять что-нибудь наврала, как тогда, в детстве. Аринка всегда любила напустить на себя загадочность и сочиняла так, что заслушаешься! Ну и наглядный пример — шикарный жених рядом. Думаю, задурила Аринка Ленке голову забавы ради, наврала с три короба про медальон, Лена уши и развесила. Мне показалось, что Ленка была немного влюблена в сына Меньшикова. Нет, она мне об этом не говорила, но я догадалась. Когда девушка влюблена, со стороны это хорошо видно, даже если она прячет свои чувства. По тому, как часто говорит о нем, как тушуется, как меняется ее речь при упоминании имени возлюбленного. Меньшиков-младший жених завидный — богат, молод, привлекателен, в такого сложно не влюбиться, когда он ходит рядом. Она мне показывала его фото в Интернете, на сайте компании его отца. Говорила, что он называет ее Леночкой и при этом улыбается уголками губ.

— Получается, они с Ариной были соперницами?

— Да ну, бросьте, какие там соперницы?! — рассмеялась хрустальным смехом Рита. — Лена никак не могла составить партию сыну олигарха. Она была хоть и симпатичной, но не яркой. Лоска ей не хватало. И характера.

— А Арина?

— Ну Арина… Арина девушка с шармом. Спортивная фигура, породистое лицо, образование опять же. Если бы не Арина, у Лены все равно шансов не было бы. За такими, как Аркадий, всегда охотятся длинноногие, оттюнингованные красавицы. Удивительно, как они до сих пор его не прибрали к своим цепким рукам. Хотя… — Рита вздохнула, — Ленка была той еще фантазеркой — наверняка вообразила, что у них с Меньшиковым может что-то получиться.

— Когда вы виделись с Ариной в последний раз?

— Когда? — задумалась девушка. — Лет пять назад, наверное. В Лодейном Поле случайно на улице встретились. Привет-привет, пока-пока. На этом и разошлись.

— И больше вы с ней никогда не общались?

— Нет.

— Даже по телефону?

— Нет. У меня нет ее телефона.

— Откуда вы знаете, что она с шармом и с образованием?

— Шарм у нее и раньше был. Шарм — штука врожденная, либо он сразу есть, либо его нет. А про образование дома узнала. Все-таки мы все из одного маленького города, а там ничего не утаишь, как далеко оттуда ни уезжай.

— Что еще Земскова вам про Металиди говорила?

— Что Арина подцепила сына хозяина дома, что это медальон сделал свое дело. Я вам это уже рассказывала. Еще Лена намекнула, что знает, как скомпрометировать Арину перед Меньшиковыми.

— Прямо так и сказала? — удивился Михаил.

— Не прямо так, но смысл был именно таким. Как же она выразилась… — задумалась Рита. — А, вот! «Я держу Аринку за шкирку, потому что у меня есть что рассказать про нее хозяевам».

— Что же это за компромат?

— Я не уточняла. Наверняка какая-нибудь любовная интрижка. Арина — девушка эффектная, у таких обычно поклонников табун. А где поклонники, там и интрижки.

— Вы тоже эффектная девушка, — зачем-то сделал комплимент Небесов.

— Я знаю, какая я! — внезапно резко ответила Рита и придавила его тяжелым взглядом.

В этом взгляде читалось больше, чем во фразе. Этот взгляд говорил: «Я сама знаю, что у меня безобразное лицо, и я не потерплю никаких намеков на свою внешность!»

Михаил не нашел, что ответить. Ему стало неловко, словно он напомнил инвалиду, что тот инвалид. В воздухе повисло напряжение. Решив, что все, что он хотел узнать у Латышевой, узнал, Небесов поспешил откланяться.

Как только оперативник исчез за дверью, Рита бросилась к комоду, где в среднем ящике у нее хранилось большое зеркало. Поставила его на подоконник, откуда лучше всего падал свет, и стала вглядываться в собственное отражение.

В ее доме не было зеркал, разве только одно маленькое в ванной комнате, в коробочке с пудрой, и это большое в комоде. Своим большим зеркалом Рита не пользовалась, чтобы лишний раз не расстраиваться. Она не видела своего отражения, и ей порой казалось, что у нее с лицом все в порядке, на нем нет этих ужасных шрамов. Иногда удавалось жить в иллюзорном мире несколько дней подряд, особенно если не требовалось выходить из дома. Даже глядя в зеркало, можно ухитриться не замечать собственного несовершенства. К сожалению, существуют другие зеркала, жестокие и неумолимые — чужие глаза. Люди часто интеллигентно молчат, но в их глазах вопит мысль: о боже, какая уродина! Они слишком быстро отводят взгляды и делают равнодушные лица, чтобы не выдать своего любопытства. А любопытство не спрятать! Рита не сомневалась, что всем очень хочется получше разглядеть ее обезображенное лицо и узнать, что с ней случилось?

Каждый раз после контакта с людьми, в чьих глазах красноречиво читалось упоминание о шрамах, Рита тянулась к спрятанному в комоде большому зеркалу и принималась себя разглядывать. Она пыталась увидеть обратное. Нет, я не настолько безобразна! — отчаянно убеждала себя Рита.

— Сам он урод! Маленький, щупленький, белобрысенький, а смотрит на меня так, словно он само совершенство. Почему, ну почему так несправедливо?! На моем фоне все, даже такой неказистый мужичонка, как этот опер, чувствуют себя писаными красавцами!

Из серо-голубых глаз Риты потекли слезы. Он ненавидела свои слезы, ненавидела, когда ее жалели и особенно когда смотрели на нее вот так, как Небесов — деликатно делая вид, что ничего не замечает, а сам при этом воодушевленно расправляет плечи. Красивым Рита прощала надменные и даже сочувственные взгляды, они имеют право на превосходство и сочувствие, некрасивые же сочувствовать ей не смеют.

Разговаривая с людьми, Рита изо всех сил держалась, делала вид, будто бы ничего не происходит. Люди смущенно отводили взгляды от ее лица, заполняли неловкие паузы отвлеченными разговорами. Рита очень хорошо понимала, что стоит за этим смущением — жалость и любопытство! Рита, чтобы не сорваться в слезы, улыбалась. Улыбалась через силу, как бы тяжело ни было у нее на душе, и вела себя так, словно ничего не происходит.

 1921 г. Испания 
— Почему существует неравенство? Почему я, сын нотариуса, не могу знаться, скажем… ээээ… с портовым грузчиком?

Священник многозначительно посмотрел в глаза юноше. Отец Кристиано все понял еще в тот вечер после ливня. Ему были знакомы и эта нервная дрожь голоса, и перепады настроения, и адский блеск влажных глаз.

— Когда я был молод, я тоже задавался подобным вопросом. Я из герцогского рода, вырос в семье судовладельца и должен был тоже стать судовладельцем. Отец с отрочества посвящал меня в свои дела. Я часто бывал в порту, наблюдал, как выгружают и загружают на борт разные грузы. Мой отец был одним из богатейших людей Каталонии, он бывал на королевских приемах, общался с людьми высшего света. Я знал, что мне уготована та же участь.

Однажды я увидел в порту беженцев. Оборванная грязная толпа не то родственников, не то соседей из какой-то бедной страны прибыла в грузовом отсеке рыболовецкого траулера. Среди них были только трое мужчин трудоспособного возраста, остальные — замученные дорогой женщины, старики и дети. Я стоял у парапета и бросал чайкам хлеб. Беженцы подошли к воде — прямо под моим парапетом — и стали умываться. Вдруг я заметил на себе взгляд — очень пронзительный, вызывающий дрожь, столько лет прошло, до сих пор его помню! Тяжелыми водянистыми глазами на меня смотрела беженка и безмолвно просила хлеба. Я спустился вниз, отдал ей хлеб и немного денег, что имел при себе. Мне было восемь лет, и я тогда еще никогда так близко не видел бедность. От той толпы разило такой безнадегой, что мне на мгновение показалось, будто бы она вот-вот и меня затянет в свою жуткую воронку, что моя благополучная жизнь — вымысел, а сам я такой же бедный, как и они. Я резко повернулся и поспешил уйти; мне хотелось скорее вернуться в свой благополучный мир, а о беженцах забыть, как о ночном кошмаре. Я побежал к пристани, где меня дожидался отец. И вот, когда я почти добрался до места, меня догнал мальчишка моего возраста. Худой, чумазый, с сальными отросшими волосами — я видел его среди беженцев. Он вынул руку из кармана драных штанов и протянул ее мне. В руке у него был медальон. Вот этот. — Отец Кристиано положил перед Сальвадором маленький аккуратный сверток; развернул его, и юноша увидел незамысловатое, на его взгляд, украшение.

— То ли мальчишку прислала женщина, которой я отдал хлеб, то ли он пришел по собственному желанию, я не знаю, мальчик не говорил по-каталонски.

У голодранца была дорогая вещь, которой не имел я, сын судовладельца, и он отдал ее мне. Отдал просто так, как благодарность за хлеб, повинуясь каким-то своим принципам и душевным порывам.

— Какая же это драгоценность? — усмехнулся Сальвадор. Он бросил на медальон пренебрежительный взгляд, всем своим видом показывая, что вещица ему не интересна. — Такие побрякушки носят торговки с рыночной площади да прачки! Уж я-то знаю, о чем говорю! У моей матушки полный ларец украшений, все из золота, серебра, с разными драгоценными камнями.

— Поверь мне, Сальвадоре. Этот медальон, хоть и не из золота, ценнее ста золотых медальонов.

Юноша недоверчиво смотрел на священника. По мнению Сальвадора, отец Кристиано либо спятил, либо попросту его дурачил.

— После того случая в порту я понял, что различий между людьми разных социальных уровней нет, все это сидящие в наших головах предрассудки.

— Как это нет, если они есть?! Всегда были и будут! — не согласился Сальвадор. — Вы хотите сказать, что какая-нибудь безродная цыганка мне ровня?! Никогда я не стану знаться с бродягами! Никогда ни одного плебея не назову своим другом и не приму его в своем доме! Никогда не свяжу свою жизнь с простолюдинкой!

Отец Кристиано лишь усмехнулся.

— Не зарекайся. На вот, возьми этот медальон. Мне он сослужил неплохую службу, пусть теперь тебе послужит.

Когда Сальвадор остался один, он с интересом стал разглядывать подарок. Небольшой, в виде медного веера со вставками из самоцветов: бурого, как кровь, граната; голубого, как вода в ручье, топаза; зеленого, как трава на лугу, хризолита; лилового, как закатное небо, аметиста и красной, как плащ матадора, шпинели — сочетание камней было весьма удачным, они выигрышно дополняли друг друга. Юноша поддел пальцем крохотную защелку — створки медальона открылись, но к своему разочарованию, внутри он ничего не обнаружил.

 Металиди 
— Металиди, опять Металиди! Как говорит майор Рогожин, всё то же, всё те же, — произнес Тихомиров, выслушав явившихся к нему Небесова и Барсикова. — Что известно об этой барышне?

— Поговорить с ней пока не удалось, она до сих пор за границей со своим женихом, Аркадием Меньшиковым. Двадцать четыре года, в прошлом гимнастка, побеждала в областных соревнованиях. Работает дизайнером по интерьеру в корпорации Меньшикова.

— Не густо. Что там с цыганами и медальоном? Он нашелся? Чей он был и был ли вообще?

— Горничная из дома Меньшиковых, Татьяна Войтенко, говорит, что видела медальон у своей сменщицы Елены Земсковой. Его описание совпадает с описанием Маргариты Латышевой. Латышева утверждает, что медальон принадлежал Ариадне.

— Получается, Металиди и Земскова не поделили цыганский медальон! — выдвинул версию Небесов.

— Возможно, — согласился следователь.

— По словам Латышевой, у Земсковой был компромат на Металиди. Вполне может быть, что Елена чем-то шантажировала Ариадну и та решила от нее избавиться. Возможно, в лесопарке девушки выясняли отношения, и Металиди случайно убила Земскову.

— Я же сразу сказал: бабы подрались! — радостно заметил Барсиков. — Из-за косметички или из-за цацки — не суть. У них всегда один метод — маникюром рожу расцарапать!

— Рожа Земсковой расцарапана кошкой. Уж тебе-то должно быть очевидно! — поддел товарища Михаил.

Барсиков проигнорировал «остроту» по поводу своей фамилии.

— Да, кстати! — вспомнил Илья Сергеевич. — Что там насчет кошек? В особняке Меньшикова есть подходящие? — Он полистал папку, нашел в ней заключение эксперта.

— Продольные следы на лице потерпевшей оставлены животным — кошкой. Размер животного — крупный, вес около семи килограммов, масть рыжая. Шерсть средней длины. Предположительная порода — метис британской и персидской пород.

— Вроде таких нет, — неуверенно ответил Небесов.

— Не искали, — заключил Тихомиров. — Самое время заняться. Значит, как только Металиди вернется из-за рубежа, сразу ее сюда, а пока ищите кота.

— Почему кота, а не кошку? — спросил Барсиков.

— Потому что обычно такого веса достигают самцы, — пояснил следователь.

— Сергеич! У нас по кошкам есть отличный специалист!

— Да, Михаил, это ты. Как я уже понял, Барсиков в кошках ни шиша не петрит. Поэтому будет лучше, если Антон покопается в семейных связях Металиди: что за медальон и каким боком там цыгане, а ты займешься поиском нашего пушистого друга.

Антону Барсикову дело Земсковой казалось простым, как пареная репа. По его мнению, Земскову убила Ариадна Металиди. Нечего тут все усложнять и кренделя накручивать, думал капитан. Пусть Небесов ищет кошек, раз господину следователю угодно. Так ему и надо, юмористу хренову! А я привычно буду искать людей. Делов-то! Запрос отправить — и все, дело в шляпе!

Барсиков не ошибся: его коллега потратил уйму энергии, но в поиске нужного кота не преуспел, зато ответ по семье Ариадны Металиди пришел довольно быстро.

Из скупой официальной справки следовало, что в роду Ариадны цыган не было. Дед Александр Венедиктович Металиди — грек, бабушка Вера Ивановна Металиди, до замужества Рязанцева, — русская, отец Василий Петрович Остапчук — белорус, его родители Оксана и Петр Остапчуки. Мать Ариадны, Виолетта Александровна Металиди, с ее отцом развелась спустя два года после замужества, фамилию мужа она изначально брать не стала. Василий уехал к своим родителям в Оршу. Первое время приезжал навестить дочь, а потом перестал.

 1965 г. Москва 
Наступила суббота — солнечная, яркая, июльская. Вера позволила себе поспать в выходной день и проснулась чуть позже обычного — в восемь. Уже почти полгода, как суббота в стране стала выходным днем, а Вера все никак не могла к этому привыкнуть, каждый раз воспринимала субботу в качестве непонятно какого праздника. Она собиралась сегодня сходить в военторг, туда, говорят, завезли миллиметровую бумагу для построения топографических карт. На ней удобно чертить выкройки. Еще надо будет посмотреть рейсшину. По дороге можно будет зайти в Сокольники, там сейчас чудо как хорошо: зелень, пруды — не хуже, чем за городом. А вечером можно заняться воротником платья. У соседки, Любови Игоревны, дочь выходит замуж, она заказала себе выходное платье из крепдешина. Ткань — прелесть! Синяя в ирисы, тонкая, струящаяся. Любовь Игоревна дама представительная и в этом платье будет краше всех. После невесты, разумеется.

Вера приложила к себе отрез крепдешина и повертелась перед зеркалом. Что ни говори, ткань замечательная! Если останутся лоскуты, а они останутся, можно будет их приспособить на рюши для фартука.

— Вера, мы с папой на дачу! Поедешь с нами? — прервала ход ее мыслей мама. Она услышала, что дочь встала, и вошла в комнату.

Суббота в их семье по традиции начиналась с обычного вопроса про дачу. Объяснять маме, что нужно остаться в городе, бесполезно, но Вера все равно объясняла:

— Мне нужно шить платье Любови Игоревне.

— Подождет твоя Любовь Игоревна. Лето нынче разгулялось, тепло-то как! На даче клубника поспела. Светланка уже ею объелась. Бери пример с сестры! Экзамены сдала и на все лето на дачу уехала. А ты в городе сидишь, вся зеленая.

— Ну, мам, я же работаю.

— Что у тебя за работа?! Швея на фабрике! Вместо того чтобы в институт поступить, ты отправилась строчить пододеяльники!

— Мне нравится моя работа.

— Нравится… Пусть такая работа нравится двоечницам, а ты же хорошо училась, пятерки, четверки получала. Да разве бы мы с отцом тебе репетиторов не нашли? Все условия готовы создать, только учись! А ты даже не пыталась поступить. Пока мозги не закостенели, поступай на вечернее, иначе потом локти будешь кусать!

— Я хочу быть швеей!

— Опять двадцать пять! Швеей она хочет быть! Нашла к чему стремиться! Вот Светланка учится на переводчицу. При такой профессии она будет вращаться в высшем обществе и блистать на приемах, найдет себе достойную партию, а ты всю жизнь просидишь за булавками! За кого ты замуж выйдешь?!

Вера лишь вздохнула, причем с облегчением: это был любимый мамин вопрос, отвечать на который не требовалось, и звучал он обычно в конце ее назидательной речи.

— Ниночка, ты готова? Машину уже подали, — из коридора послышался глуховатый голос отца. — И оставь дочь в покое! Она взрослая, сама разберется.

Нина Матвеевна ничего не ответила. Бросив на Веру укоризненный взгляд, женщина вышла. Еще десять минут в доме раздавались топот ног и хлопки дверей, затем все стихло. Вера заметно повеселела: два дня никто не будет пилить, требовать поступать в институт и зудеть про замужество. Какое блаженство! Даже жаль тратить время на прогулку по парку. У мамы, по ее мнению, жизнь сложилась правильно. Почти. Картину портила неудачливая старшая дочь. Если бы не Вера со своим странным выбором профессии, жизнь Нины Матвеевны можно было бы назвать эталонной. Или, говоря проще, всем на зависть. Нина Матвеевна окончила институт культуры, на последнем курсе вышла замуж за аспиранта, ныне профессора Рязанцева, родила двоих детей, потом устроилась на работу в художественную школу преподавателем истории искусства. Дочери росли прилежными, радовали хорошими отметками. Ожидалось, что обе девочки получат высшее образование, найдут приличную работу, удачно и вовремя выйдут замуж — в целом, состоятся. Младшая, Светлана, вполне оправдывала родительские надежды. Она еще со школы с подачи матери знала, к чему следует стремиться — к красивой, обеспеченной жизни.

Светлана у них красавица: высокая, статная, с благородной белой кожей, тонкой костью, выразительными желто-зелеными глазами под густыми дугами бровей и толстой светло-русой косой. Она носит модные платья и лакированные туфли на каблуках; за ней с восьмого класса бегают все парни. Света себе цену знает, привечает не каждого, только тех, кто чем-либо выделяется: отметками, внешностью, достижениями в физкультуре или знатной родней.

Вера же кряжистая и сильная, уродилась в деда-крестьянина по отцовской линии. Волосы не то русые, не то пегие, непослушные. В косу заплетет — рассыпаются, да и коса получается слишком короткой, так что Вера чаще собирает их в хвост. На ее широком лице в марте появляются веснушки, да такие большие и яркие, что в них теряются ее мелкие черты. Парни не то чтобы не обращают на Веру внимание. Обращают. Но долго не задерживают. Да ей их внимание не больно-то и надо! Ей бы новую модель платья где подсмотреть и ткань хорошую достать, нитки-пуговицы подходящие раздобыть и сшить такую вещь, чтобы она глаз радовала, чтобы люди носили с удовольствием. А все эти танцульки, походы в кино и вечерние посиделки на лавочках — потеря времени.

Ведь счастье — это труд во благо людей и гордость за свою работу! Раз людям нравится результат работы, значит, без ложной скромности можно сказать, что работа выполнена на отлично и ею можно гордиться. Гордиться не красивым названием работы, а хорошим результатом. И не важно, что ты швея, а не переводчик или даже актриса. Да хоть дворник! Если ты чисто подметаешь улицу, значит, достойна уважения. В нашей стране всякий труд почетен. Об этом и по радио говорят, и в газетах пишут, и на площади огромный плакат висит. Как только мама об этом забывает?

Светланка любит показать себя в обществе. Она и в театры, и на выставки ходит только для того, чтобы пофорсить там в модных платьях, сшитых, между прочим, Верой. И мать Светку в этом поддерживает. Сестра перед выходом фланирует по комнатам, то прическу поправит, то макияж, а мать нахваливает. Это, пожалуй, единственный случай, когда мама не ругает работу старшей дочери. Хотя нет-нет Нина Матвеевна да скажет: вот и шила бы наряды для семьи, в качестве увлечения, а работала бы на престижной работе!

Как же объяснить маме, что нужно заниматься любимым делом, а не престижным? Вот нравится ей мастерить одежду, и все тут, а другие занятия кажутся скучными. Да, можно было бы поступать в институт, выучиться на врача или филолога. Тогда бы мама ею гордилась, а она, Вера, всю жизнь тосковала бы в своем рабочем кабинете и ощущала бы себя несчастной.

Светка другая. Ее вообще никакая работа не интересует, ей уже девятнадцать лет, а она все как бабочка беззаботно порхает. Ребята с ее курса на каникулах отправились на комсомольскую стройку, а она принесла справку, что у нее астма и физические нагрузки ей вредны. Ага, астма у нее! Мать врача умаслила, тот и нарисовал диагноз. Вот как так можно товарищей обманывать? Она и матери врет, говорит, что в город ездит, а сама пропадает неизвестно где. И самое отвратительное, что Светка втягивает в свою ложь других. Вере дважды приходилось прикрывать сестру, врать, что она приезжала домой за книгами, в то время как Света дома не появлялась.

— С ребятами у костра засиделась, — объяснила Светлана. — Звездная ночь, танец пламени, песни… Какие там песни! У моря, у синего моря. Со мною ты, рядом со мною, — запела она тягучим, как мед голосом. — Только пусть мама думает, что я в Москву ездила, хорошо? — вкрадчиво попросила сестра.

— С кавалером загуляла, — догадалась Вера. — Гляди, деревенские ухари они такие — поматросят и бросят, будешь потом слезы лить.

— Да что ты понимаешь! — воскликнула Света. — Он меня так любит, такие страстные песни под гитару поет, такие жаркие слова говорит, так на меня смотрит, аж мурашки по телу. Такой любви даже в кино нет и в книжках не бывает. Он меня так любит, так любит! И жениться на мне хочет!

— Ты уши и развесила.

— Скучная ты, Верка! Да если бы тебя кто так любил до мурашек, чтобы в омут с головой…

— Глупости! Когда в омут с головой, добра не жди, потому что не любовь это вовсе, а помутнение рассудка. В таком состоянии, если кашу заваришь, всю жизнь расхлебывать будешь.

Светлана слушала причитания сестры вполуха. Она надела сшитую Верой новую блузку, повернулась перед трюмо и так и этак, нацепила мамины янтарные бусы.

— Нет, не пойдут! — сняла их. — Они меня старят!

— Что тебя может старить в твои годы?! А бусы и правда здесь лишние. Тем более что брать без разрешения нельзя! Сколько раз тебе говорили!

— Не бухти! Не собираюсь я их надевать. Надо было жабо сделать, а то шея пустая.

— Жабо здесь ни к чему. Оно вышло из моды пять лет назад! — авторитетно заявила Вера.

Светлана вынула из кармана и приложила к груди медный в виде веера с вставленными цветными камнями медальон. Медальон был хоть и интересным, но для воздушной блузки слишком грубым и подходил к ней еще меньше, чем янтарные бусы. Девушка с сожалением вздохнула.

— Что это у тебя? — запоздало заметила Вера украшение. Тонкая девичья рука уже убрала медальон в сумку.

— Так, ничего. Некогда мне, побегу! — отмахнулась Светлана. Она подкрасила губы и выпорхнула из комнаты.

— Хоть для вида книжки возьми! — крикнула ей вдогонку сестра.

— И сладким кажется на берегу поцелуй соленых губ… — загадочно пропела Светлана.

Через минуту из коридора до Веры донеслись звуки брякающих склянок.

— Что ты там ищешь? — Вера вышла в коридор и застала сестру роющейся в кладовке. Светлана испуганно обернулась.

— Я? Ничего. То есть… Зажигалку! Ту, что папе на Первомай подарили, а он ей не пользуется.

— Ты что, куришь?!

— Нет. Это чтобы костер разводить. И вообще, почему я должна перед тобой отчитываться?

— Передо мной можешь не отчитываться. Маме скажу, что ты куришь, — перед ней будешь отчитываться, — пригрозила Вера.

— Я не курю! Хочешь, дыхну? — Светлана подошла к сестре и дыхнула на нее карамелью.

— «Красную Москву» у мамы стянула? — строго произнесла Вера, вместе с карамельным запахом уловив аромат духов.

— Капельку! — примирительно улыбнулась Света.

— Как хоть его зовут? — смягчилась Вера, убедившись, что от сестры табаком не пахнет.

— Санчо.

— Странное имя. Не русский, что ли?

— Не-а. Испанец! — задорно произнесла Светлана.

— Где ты испанца нашла?

— Где нашла, там больше нет! Верунчик, будь другом, принеси морсика. Пить очень хочется, а я уже обулась.

Вера отправилась на кухню за морсом. Светлана тем временем схватила с полки бутылку с керосином и ловко сунула ее в сумку.

— На, пей! — вернулась сестра с чашкой домашнего морса.

Света сделала несколько торопливых глотков, поблагодарила сестру и исчезла за дверью.

На лестнице раздался удаляющийся стук каблучков. Света оставила после себя разворошенную кладовку, пустую чашку и аромат «Красной Москвы».

«Откуда в наших Липках испанцы? — недоумевала Вера. — А может, она с ним в институте познакомилась? Ну да, у них же иностранцы учатся! А в Липки Санчо мог поехать к своему товарищу и живет теперь с ним на его даче». Найдя такое объяснение, Вера немного успокоилась. Она чувствовала себя ответственной за младшую сестру. А как иначе? Она по возрасту к сестре ближе, чем родители, знает о ней больше, покрывает ее, а значит, и спрос — с нее.

Все же у Веры было неспокойно на душе. Дачный роман сестры начался в первых числах июня и до сих пор не закончился. Слишком долго, скептически думала Вера. И вот эти страстные до мурашек взгляды, о которых поведала Светлана, до добра не доведут. Там явно взглядами дело не ограничивается. И от родителей она таится. Если кандидат достойный, то мама будет не против, потому что мама придерживается мнения, что чем раньше случится замужество, тем лучше. Выходит, что с этим Санчо не все в порядке. Надо будет серьезно поговорить со Светкой на эту тему и поставить вопрос ребром: либо она представляет ухажера семье, либо прекращает с ним встречаться. Не дело это — по углам прятаться.

Вера все-таки сестру проглядела. Закрутилась: столько заказов на лето выгорело — просто прорва! Любовь Игоревна, довольная новым платьем, рассказала о Вере всем знакомым, и они тоже захотели обновок. Вере такое признание в радость, да и деньги лишними не бывают. На фабрике бригадир взял повышенные обязательства, так что швеям, и Вере в том числе, пришлось поднапрячься. Светка больше «за книгами» не приезжала, а Вера понадеялась, что все обойдется. Не обошлось.

Августовское небо встречало осень. Дождь смывал последние теплые деньки. Из-за сырой погоды Рязанцевы вернулись с дачи раньше запланированного времени. Ивана Сергеевича ждали на кафедре в институте, и Нину Матвеевну, хоть она уже два года как ушла из художественной школы, в городе ждали дела: отвезти вещи в химчистку, устроить после лета генеральную уборку квартиры, сделать покупки… да мало ли хлопот у хозяйки дома! Только голова Нины Матвеевны вот уже который день была занята отнюдь не домашними делами.

Светлана приехала в город посвежевшая, ее светло-русые волосы выгорели на солнце и стали почти белыми, глаза на загорелом лице сияли огнями, кожа обветрилась, пропахла травами и костром, грудь налилась, в талии образовалась припухлость. Ее фигура, и раньше выглядевшая соблазнительно, стала еще более аппетитной. Света ходила с загадочной, понятной только ей одной едва заметной улыбкой и все время витала в облаках. Как же она изменилась! Даже походка ее стала плавной, жесты и движения приобрели женственность, неторопливость, совсем не похожие на прежние порывистые движения ласточки.

— Юбку придется распарывать, — с досадой сказала Вера, заметив, что сестра не влезает в обновку. Перед самым приездом Светланы Вера сшила для нее чудную юбочку со встречной складкой, какую она видела в парижском журнале мод. Хотела сделать подарок к началу учебного года. — Только не вздумай худеть! Тебе так очень идет.

— Не беспокойся, не похудею! — хохотнула сестрица.

— Света! Ты что?! Ты… да? — Вера ошарашенно смотрела на младшую сестру. В ее голове ураганом проносились мысли о том, что будет дальше. Мама узнает, будет скандал! Папа не переживет! А может, нет? Может, показалось?

— Светка! Не молчи! Скажи, что — нет!

Светлана снисходительно посмотрела на сестру — по ее мнению, некрасивую, ограниченную старую деву. Что она может понять? Что она в жизни видела, кроме своих булавок?! Разве она знает, как это — любить и быть любимой? Синий чулок! Да о чем вообще с ней разговаривать?!

— Отстань от меня! — отрезала Света и швырнула сестре юбку. — Сама ее носи!

Светлана чинно удалилась в свою комнату и просидела там до вечера. Вера списала поведение сестры на дурное настроение из-за волнения перед началом учебного года и внезапной полноты, а может, не дай бог, и интересного положения. Надо было завершить разговор, внести ясность, что случилось и случилось ли? Хотелось верить, что нет. Вера несколько раз пыталась помириться со Светланой, приходила к ней с разными вкусностями, приносила на примерку новую сорочку — все тщетно, сестра не выходила, лишь бросала сквозь дверь короткое «отстань!».

Как выяснилось позже, мать заметила перемены, произошедшие с младшей дочерью, еще в Липках. К сожалению, заметила слишком поздно, как раз перед самым возвращением в город. С тех пор Нина Матвеевна не оставляла Светлану в покое: то бросалась с руганью и причитаниями, то становилась ласковой, жалела и уговаривала на аборт.

— Только отцу не говори, ничего ему не говори! У него сердце! — просила мать. — Пусть считает, что ты поправилась. Вера тебе сошьет платье фасона пончо. Сейчас такие за границей входят в моду. Мы к врачу съездим, мне хорошего специалиста порекомендовали — он все аккуратно сделает. Папа ничего и не заметит. Мы ведь не будем расстраивать папу?

Света реагировала вяло. Она как будто бы отсутствовала, демонстрировала удивительное равнодушие к собственной судьбе, чем доводила до белого каления мать. Чего хотела сама Светлана, понять было сложно. Она замкнулась в себе, на все расспросы и предложения отмалчивалась, но однажды выдала, что намерена выйти замуж за отца ребенка, за Санчо.

— Да пойми же ты наконец! — сорвалась мать. — Ты одним махом перечеркнешь свою жизнь! Раскрой глаза! Что тебя ждет впереди? Институт ты не окончишь, останешься без специальности и достойного окружения! Твоим окружением станет он! А если ты думаешь подтянуть его до своего уровня, то знай, что это пустая затея: дурные манеры не вши — их керосином не вытравишь.

Посему выходило, что Нина Матвеевна была хорошо осведомлена о личности жениха. Светлана ничуть не удивилась осведомленности матери, словно она давно представила Санчо семье или же парень рос на глазах у Рязанцевых.

— Мне все равно. Я выйду за него и буду рожать!

— О боги! Что ты несешь?! — схватилась Нина Матвеевна за голову с аккуратной прической. — У тебя сейчас помутнение рассудка. Это пройдет, но с ребенком надо решать сейчас, иначе будет поздно.

Света молчала. Мать переходила на крик, но, опасаясь, что ее услышит муж, понижала голос, отчего ее речь напоминала по звучанию сломанное пианино: невпопад глухие ноты после нескольких высоких.

— Светлана, возьмись за ум! Иначе ты будешь жить хуже Веры. Она хоть шьет, к ней люди в очередь выстраиваются. Профессия не престижная, но на кусок хлеба она заработает. А ты? Что будет с тобой, ты подумала? Как ты будешь жить с ним? Там?! Или… — Нину Матвеевну осенила нехорошая догадка. — Или ты приведешь его сюда, к нам?! Света! Что ты задумала?! Не смей! Слышишь, не смей сюда его приводить!

Света только вздыхала. Ей надоели нравоучения и причитания матери, хотелось отгородиться от всего мира, чтобы рядом был только любимый. Когда она с родителями уезжала из Липок, Санчо стоял за раскидистой елью и наблюдал. Подходить ближе не стал, Света просила этого не делать, она знала: отцу не понравится ее выбор, а у него больное сердце.

— Я переведусь на заочное, поговорю с родителями и приеду к тебе, — нежно целуя, пообещала ему Светлана, прощаясь.

— А ты сможешь бросить город и жить в таборе? — не верил Санчо. — Ты же другая, ты не наша, ты не привыкла!

— Смогу! — твердо произнесла Светлана.

 Ариадна 
— Подачи хорошие и данные приличные. Да… — протянул тренер спортивной школы, задумчиво глядя на девчушку в белой футболке и черных с полосками спортивных трусах. — Но оставить ее у себя не могу. Ваша девочка — абсолютно не командный игрок!

— Это так важно? — удивленно спросила мать.

— Умение играть в команде — одно из важнейших условий волейбола! Арина же сама по себе, она играет так, будто бы на площадке, кроме нее и соперника, больше никого нет: всегда сама старается отбить мяч, а не уступить или сделать пас, когда надо. Но упорная и трудолюбивая — это безусловный плюс. Вы вот что. Отдайте ребенка на спорт, где не нужно играть в команде. На фигурное катание, например, или на теннис. Хотя для тенниса, пожалуй, у нее росточек маловат, а для фигурного катания в самый раз. В «Буревестнике» как раз группу набирают, если на этой неделе обратитесь, еще успеете.

— Выгоняете, значит, — констатировала Виолетта Александровна, меряя тренера суровым взглядом контролера готовой продукции. Таким взглядом она обычно смотрела на халатных бригадиров, пытающихся подсунуть документы на бракованные изделия.

— Пойдем! — потащила женщина за руку дочь, карабкающуюся по шведской стенке.

— А мы сюда еще придем? — с надеждой спросила девочка. В спортивном зале она нашла для себя много интересного.

— Посмотрим, — уклончиво ответила мать.

«Посмотрим» — в данном случае означало «нет». Виолетта Александровна вообще не собиралась определять дочь ни в спортивную секцию, ни на какие-нибудь другие занятия. Эта ее единственная и неудачная попытка была совершена под давлением общественного мнения. У нее на работе женщины постоянно хвастались успехами своих детей, занимающихся в различных кружках. В конце беседы кто-нибудь из дам спрашивал Виолетту: «А ты свою куда водишь?» «Моя еще маленькая», — оправдывалась Металиди.

Скорее всего, Арина так и не попала бы в мир спорта никогда, если бы однажды в их старшую детсадовскую группу не заглянула статная молодая женщина с гладко убранными в пучок палевыми волосами. Она наблюдала за детьми на «Веселых стартах», после подошла к Виолетте Александровне, о чем-то с ней разговаривала, а потом позвала Арину.

— Ну-ка, наклонись вперед, не сгибая коленок! — попросила женщина.

Арина с готовностью наклонилась.

— Отлично! А теперь попробуй встать на мостик. Не бойся, я тебя поддержу.

На мостик девочка вставала только с положения лежа. Этому их учили на спортивных занятиях.

— Ты очень ловкая и гибкая! У тебя отличные данные! — похвалила женщина. — Я тренер по художественной гимнастике, Людмила Юрьевна. Хочешь стать гимнасткой?

Девочка посмотрела на маму. Мама ей обещала отвести на фигурное катание, но так и не отвела.

— Хочу! — твердо сказала Арина.

— Только спорт — это серьезно! — строго сказала тренер.

Насколько серьезным должно быть отношение к тренировкам, Ариадна Металиди усвоила очень быстро. После первых игровых занятий последовала работа — тяжелая и систематическая. Никаких капризов и вольностей, опозданий, прогулов, баловства. Плохое настроение, лень, сиюминутные хочу — не хочу следовало оставлять за широкими дверями гимнастического зала. Маленькие девочки, вытянувшиеся в позиции у станка, дисциплинированностью походили на солдат. Они терпели боль при растяжках, глотали слезы, но тянулись под нажимом тренера. До одурения часами репетировали одни и те же набившие оскомину элементы. Уставали, порой стирали в кровь пальцы на ногах, набивали синяки, но упорно ходили на тренировки. Девочек гоняли на стадионе, как морских пехотинцев: прыжки в длину, ходьба гуськом, вис на перекладине, километры бегом. На обед их водили строем. Группа невесомых «птичек» в трико толпилась под дверью столовой, пока тренер не сосчитает порции — куриный бульон с тонким ломтиком хлеба. Ели по команде, переодевались по команде, даже в туалет выйти можно было только с позволения тренера. И самым страшным для каждой было отчисление. Несколько пропусков без уважительной причины и даже с ней — до свидания. Болеть возбранялось. Спортсмен должен быть здоров, иначе он не спортсмен. Если часто болеешь, значит, ты не пригодна для большого спорта, иди на фитнес и занимайся там в свое удовольствие. С каждым годом нагрузка увеличивалась, и каждый семестр сдавались зачеты. Тех, кто не укладывался в нормативы, отчисляли. Отчисленные девчонки ревели белугами — они уже успели заболеть художественной гимнастикой. Это чувство легкости, когда летишь в прыжке, рисуешь в воздухе узор яркой лентой, подбрасываешь и ловишь обруч! На выступления надеваешь красивые костюмы, и тебе разрешают подкрасить глаза и губы. Выходишь в зал, звучит музыка, на тебя все смотрят, оценивают, а ты исполняешь программу. Бывают ошибки, и за них снимают баллы, пусть даже займешь последнее место, но все равно ты в обойме, ты — гимнастка! А в школе восхищаются, а некоторые завидуют. Учителя делают поблажки и просят выступить на школьном концерте. Мальчишки почти все влюблены, девчонки — одни хотят с тобой дружить, другие демонстративно фыркают или стараются игнорировать, но никто не остается равнодушным, потому что для всех ты — особенная. И ты это знаешь не только потому, что умеешь сесть на шпагат или безукоризненно исполнить сальто, у тебя осанка принцессы, гордо поднятая голова и идеальная девичья фигура. Ты знаешь, что принадлежишь к элите. Ты создала эту принадлежность сама, своими навыками, упорным трудом, образом жизни, а не получила в дар от судьбы в виде родства с кем-то известным и богатым. У кого-то из одноклассников были обеспеченные и влиятельные родители, кто-то часто ездил к морю, модно и дорого одевался. Такие ребята тоже были особенными, с ними было выгодно дружить, но их не уважали. Мажоров не уважал никто. Арина тоже не уважала, она их презирала, особенно тех, кто кичился родительским благосостоянием. Она считала, что нужно гордиться лишь собственными достижениями. Вытащил счастливый билет в виде богатой родни — не тряси им перед носом у всех, как флагом, и уж тем более не смотри свысока на других. Сам ты ноль, потому что пока не добился ничего. Так думала Арина, глядя на упакованных сверстников, уверенных в своей высокопоставленности из-за достатка.

Шли годы, жизнь меняла декорации вокруг Ариадны. После ухода из большого спорта режим изменился, круг общения тоже. Но принципы остались прежними: ставить цели и стремиться к ним, всего добиваться самой. Самостоятельность постепенно стала ее идеей. Естественно, девушка смотрела свысока на тех, кто ничего не добился сам. И уж, конечно же, Арина никогда не думала, что свяжет свою жизнь с мажором.

Их группа в институте в основном состояла из девушек. «Факультет невест», говорили о студентах-дизайнерах «Тряпочки» — университета технологии и дизайна. Девчонки уже со второго курса, а кто и с первого устраивались под теплые крылышки «папиков». Вчерашние школьницы щеголяли дорогими подарками от великовозрастных поклонников, нисколько не стесняясь положения содержанок. Арина была весьма хороша собой, на ее молодость и спортивную фигуру слетались состоятельные мужчины с непристойными предложениями. Впрочем, их предложения непристойными считала только Арина да и еще две девушки с курса: одна — воспитанная в духе аскетизма серая мышь, а вторая — дочь богатых родителей, которой и так все падало на ладони. Арина презирала гламурных девиц с дорогущими айфонами, браслетами «пандора», перманентным загаром и макияжем. Сама она работала с семнадцати лет сначала администратором в спортивном клубе, потом тренером калланетики и пластики там же. Некоторое время после окончания института Арина продолжала работать тренером. Оказалось, не так-то просто молодому специалисту устроиться по специальности, везде нужен дизайнер с опытом. Даже за маленькую зарплату работу было не найти, не считая совсем бесперспективных позиций вроде оформителя сайта. Какой это, к черту, дизайнер, если требуется только копировать текст и вставлять картинки? А хотелось творить, воплощать свои разнообразные, яркие идеи. Арине они часто приходили во сне. Интерьер дома ей нередко снился в фантастическом виде. Причудливых формы и расцветок мебель, странные потолки, окна, декор… Нельзя сказать, что все это было некрасивым, напротив, необычный интерьер смотрелся интересно, он завораживал; в окружении странных вещей хотелось находиться, разглядывать их. Проснувшись, она не без удовольствия вспоминала сны и рисовала эскизы интерьера. Получалось дерзко и задорно. Странные видения вдохновляли, и хотелось самой создавать нечто экстраординарное и смелое.

В студии декора «Симфония», куда ей все же удалось устроиться на работу младшим специалистом, предлагать свои идеи Арина не решалась. Опасалась. Во-первых, заподозрят в сумасшествии. Во-вторых, их попросту не примут. Такие решения, возможно, придутся по вкусу искушенным клиентам, которым наскучила традиционная обстановка и хочется чего-нибудь этакого, чтобы, придя в гости, друзья-олигархи позеленели от зависти. К сожалению, клиенты их скромной студии к таковым не относились. Клиентами «Симфонии» были люди среднего достатка с незамысловатыми требованиями. Но как же это было скучно — изо дня в день рисовать одни и те же стандартные эскизы, особенно когда в голове полно интересных идей! Откуда эти идеи попадали в ее сны, Арина не знала, но очень хотела узнать, ибо сама пугалась их эксцентричности, из-за чего начинала подозревать у себя психическое расстройство.

«Симфония» просуществовала на рынке недолго. Не выдержав конкуренции, она растворилась в небытии, а Арине пришлось снова искать работу. Пусть с небольшим, но все-таки опытом дело пошло веселее. Предложений, правда, было не много и не те, о которых мечталось. В основном звонили из маленьких, недавно образовавшихся компаний. В двух местах ее пообещали принять, в остальных отказали.

И вот без всякой надежды она отправилась на очередное собеседование. Корпорации «Империя» требовался дизайнер по интерьеру. Требования к соискателям были стандартными: опыт от двух лет, отличное знание специальных программ, зачем-то владение английским и прочее.

Референт пробежала взглядом по анкете.

— Металиди, это греческая фамилия? — спросила она.

Ариадна кивнула.

— У вас есть шансы, — прокомментировала референт, и было не понятно, устроили ее данные в анкете или же шансы появились благодаря греческой фамилии. — Мы вам позвоним.

— Спасибо, буду ждать, — Арина поднялась с места. Она знала: ждать бессмысленно, ей отказывают, несмотря на какие-то призрачные шансы.

И тут в дело вмешался случай. Выходя из приемной, Арина столкнулась с вальяжным молодым человеком. Весь его вид кричал о том, что он в «Империи» не просто сотрудник. Догадки Арины подтвердились, когда референт — дама слегка за сорок, оттарабанила:

— Здравствуйте, Аркадий Александрович!

— Привет, Наташенька! — небрежно бросил парень.

Беспардонное «Наташенька», обращенное к женщине лет на пятнадцать старше, резануло слух. Сразу видно, мажорик, оценила Арина. Наверняка в этой «Империи» работают все свои, и так просто с улицы туда не попадешь. Она прикрыла за собой дверь, намереваясь поскорее покинуть стены корпорации, как вдруг услышала из кабинета диалог:

— А это что за деваха была?

— Дизайнер для гостиницы.

— Она у нас работает?

— Нет, эта соискательница. Опыта маловато, так что вряд ли подойдет.

— Разберемся!

Послышались шаги, дверь распахнулась, из-за нее выглянула Наташенька.

— Ариадна Васильевна! Вернитесь, пожалуйста! С вами хочет поговорить исполнительный директор Аркадий Александрович.

Крупные черты лица, откровенный взгляд васильковых глаз, широкие полоски бровей, не по-мужски крупные губы, изящный, с небольшой горбинкой нос. Аркадий походил на актера, играющего главные роли притягательных негодяев. Манкий, запоминающийся, уверенный. Но какой-то неотшлифованный, как деревенский молодец. Это просачивалось сквозь брендовый костюм и дорогие аксессуары и читалось в его ускользающем взгляде, осанке и особенно в речи.

Аркадий сразу перешел к делу. Объект еще не построен, поэтому непосредственно к работе Арина сможет приступить не сразу, если она согласна подождать, то это произойдет, как только объявят готовность. Вопрос нескольких недель.

— Не думаю, что вы рветесь к станку, — констатировал исполнительный директор.

— Может, как раз рвусь, — ответила Арина. Ей не понравился его насмешливый тон. Это ему можно не работать, а ей, может, есть нечего!

— Раз с последнего места работы вы уволились полгода назад, как написано в вашем резюме, то пара недель ничего не решит.

Арина промолчала. Не вываливать же ему, постороннему человеку, все свои обстоятельства?! Не говорить же, что у нее заканчивается контракт с фитнес-центром, где ей платили три копейки, а теперь и вовсе из-за низкого сезона ее занятия сократили, и что накоплений с такой зарплатой почти ноль, что рассчитывать на чью-либо поддержку ей не приходится и брать в долг она не любит.

— Вот и договорились! Я вам позвоню.

Арина покинула «Империю», пребывая в смешанных чувствах. Расстраивал результат собеседования — ясно же, что на работу ее не возьмут, только время зря потратила. Но с другой стороны, где-то в глубине души теплилась надежда — а вдруг дело выгорит? Работать в крупной корпорации — это не хухры-мухры!

Аркадий позвонил через неделю, почему-то ближе к полуночи.

— Готова к работе? Завтра поедем на объект, посмотришь, так сказать, фронт работы.

Ехать пришлось за город, в дачный поселок Лисий Нос. Выход к заливу и близость от Петербурга сильно повышали стоимость недвижимости в поселке. Строительство гостиницы Меньшиков задумал с размахом: береговая линия, несколько этажей, колонны при входе, ангелы и вензеля на фасаде. Смесь роскошного барокко и строгой готики. К внутренней отделке пока не приступали — еще не везде построили стены. Масштаб Арину впечатлил.

— Я должна буду разработать дизайн всех помещений?

— Именно, — подтвердил Аркадий.

— Я одна? Объем очень большой, — попыталась она уточнить детали.

— Время пока терпит. Но если не будешь успевать, подключим кого-нибудь еще.

— Каким должен быть стиль? — не унималась новоявленная дизайнер.

— Стиль шикарный. Запомни, у нас все должно быть шикарным!

Первый рабочий день закончился в ресторане в не менее престижном поселке Комарово, расположенном на той же береговой линии. Ледяная рябь Финского залива в свете фонарей, музыка, изысканные блюда, на противоположной стороне столика в кресле раскинулся импозантный кавалер. Самоуверенный владелец дорогого автомобиля и хозяин жизни. Он курил тонкие дамские сигареты, пуская в сторону сладкий дым.

— Не куришь? Правильно. А я бросаю, — пояснил Аркадий.

Арина обозначила участие легкой улыбкой. Говорить не хотелось. Аркадий, напротив, настроился на беседу.

— Красиво идет, — изрек он, глядя на белый силуэт яхты, бороздящий океан на широком экране ресторанного телевизора. — А я ведь хотел стать моряком. Соленый ветер в лицо, крик чаек, огромная рыба в сетях и цветные закаты. Романтика! Думал, буду носить красивую форму, бывать за границей, привозить оттуда всякое барахло. Все девки моими будут! В шестом классе выменял потрепанную штормовку на блок сигарет и пиво, ходил в ней два года, представляя, что моряк. А теперь вот вместо морского кителя прикид от «Армани» и эти цацки, — потряс он дорогими часами и золотой цепью. — Девки гроздьями на шею вешаются. Мне двадцать четыре года, а я уже исполнительный директор! А захочу, отец генеральным сделает. Только нахрен оно мне надо! Слышишь, нахрен! Меня тошнит от этой работы, на которой я ни хрена не делаю, а людишки мне в рот заглядывают. А как же? Это же Меньшиков! Заколебало! Как все заколебало! Когда вдруг все это богатство на меня свалилось, я обрадовался до щенячьего визга. Молодой был, глупый. Думал, вот оно, счастье, — купаться в роскоши и ни хрена не делать. Я же рос в нищете, в детстве бычки курил и банки собирал, чтобы сдавать. Отца своего не знал, мать в трамвайном депо уборщицей горбатилась. Все время на улице торчал — там курить, пить начать в семь лет это как здрасте. Как нариком не стал, сам не понимаю. Мать здоровье подорвала, мне пятнадцать было, когда она слегла. Тут батя и объявился. Я все детство его ждал, представлял себе этакого волшебника с мешком подарков, который нас с матерью заберет из коммунальной норы на Финбане в большую, богато обставленную квартиру. Каждый Новый год Деду Морозу письма писал, просил, чтобы нашелся мой батя. Прикинь, до четырнадцати лет я верил в Деда Мороза! И ты знаешь, все сбылось. Были и подарки, и большая квартира, только радости особой от встречи с отцом я не испытал. Радовался изобилию, что можно отожраться, кино смотреть на большом экране, телефонам, шмоткам, а отец как был для нас с матерью чужим, так ближе и не стал. — Аркадий задумчиво опрокинул остатки «Каберне». Арина свое вино лишь пригубила. Она любила хорошие вина созерцать, вдыхать их аромат, но не пить. — Мать все равно померла, — тяжело выдохнул захмелевший Меньшиков. — Спасибо бате, что хоть в чистенькой клинике, а не в елизаветинском[3] клоповнике. Меня он сначала в гимназию устроил. Вот батя отжег так отжег! Меня из обычной школы выпереть грозились за неуспеваемость, а тут гимназия. Там все по три языка знают, на скрипках-роялях играют, и тут я — гопота районная. Хоть и костюм с галстуком напялил, итальянские шузы начистил, а все равно гопота. Учеба не шла. Зато шороха навел — будьте нате! Ботаны от меня пищали, учителя козьи морды строили. Доучивался я уже в обычной школе, батя сообразил, что так всем будет лучше — и мне, и учителям. А потом отец впихнул меня в институт хрен знает чего. Платный, конечно. Я там два раза в году появлялся с зачетной книжкой. Я вообще не понимал, зачем это было надо, если для меня и без корочек непыльная работенка найдется. Но отец сказал, что Меньшиковы — это элита, должны быть при верхнем образовании. При верхнем так при верхнем! После выпуска два года дурью маялся, пока не надоело. Никогда не думал, что надоест ни хрена не делать! Вот теперь у меня есть дело — я директор. Только это — не мое, мне не интересно быть директором!

Арина слушала и кивала.

— А что же тебе интересно?

— Не знаю. Прикинь, сам не знаю! Моряком быть уже не хочу, потому что я хотел им стать для того, чтобы мотаться в загранку и получать кучу бабок. Романтика в виде соленого ветра меня уже не вставляет. А бабки и все ништяки я и так имею. Вот в чем засада. Мне подали все на блюдечке, тем самым убили во мне желание к чему-то стремиться. Короче говоря, меня не радует шоколад, потому что я им обожрался!

— А ты откажись от отцовского покровительства и зарабатывай сам.

— Не-е-е. Это будет поступок идиота. Отказаться от бабок и идти пахать ради них же, разве не идиотизм? Нет такой работы, которую я захочу делать ради самой работы. Вот у тебя нет денег, зато есть мотив их зарабатывать. И ты знаешь, в этом я тебе завидую.

— И у тебя есть мотив зарабатывать. Чтобы было еще больше, чем есть сейчас.

— А я не умею зарабатывать. Отец умеет, а я нет. И мне не надо больше! Мне хватает!

В тот день Арина вернулась домой утром, когда по городу уже громыхали трамваи и по улицам торопливо шагали редкие прохожие. Работодатель сам ее отвез домой; он не приставал и не напрашивался зайти на чай. Арина даже немного обиделась. Получается, она рожей не вышла, чтобы к ней приставали.

«У него и без меня девиц хватает, — думала Арина, засыпая. — Странные все-таки условия работы. Завтра никуда приходить не надо. А когда надо приходить — неизвестно, сказали, что позвонят».

Следующий раз из «Империи» позвонили через три дня. Секретарь красивым голосом попросила быть к десяти.

С документами, одетая в строгий деловой костюм, без пятнадцати десять Арина шла через двор «Империи», но у входа ее перехватил Аркадий.

— Прошу, мадемуазель! — распахнул он перед ней дверцу своего «БМВ».

Садясь в машину, Арина поколебалась: сказать, что ее вызывали к десяти? Возможно, будет ждать кадровик для оформления документов. Арина промолчала.

— Мы едем в Лисий Нос? — поинтересовалась девушка, когда автомобиль мчался по Кантемировской улице в сторону Полюстровского проспекта — в противоположную от поселка сторону.

— Нет. На площадь Калинина, в одно место, — туманно ответил Аркадий. Он решил, что и так все понятно.

— Что за место? — выдержки Арины хватило на десять минут.

— Хата одного барыги.

Арина насторожилась. Происходящее ей очень не нравилось, она рассчитывала на нормальную работу дизайнера с сидением в офисе, отчетами, совещаниями, выездами на объекты, но никак не с поездками в какие-то сомнительные места и ночными посиделками в ресторанах.

— Какого еще барыги? Зачем мне туда ехать? И вообще, меня не оформили на работу, зарплату мне никто не платит, так что не вижу причин продолжать эту поездку. Остановите машину!

Арина хорошо понимала, что ее демарш может очень не понравиться Меньшикову и что после такого заявления работа в «Империи» ей не светит. Но какими бы заманчивыми ни казались перспективы, происходящее не укладывалось в рамки нормы, и девушка не желала, чтобы с ней так обращались.

Продолжая движение, Аркадий полез во внутренний карман пиджака, достал оттуда бумажник, извлек из него деньги и положил на колени Арины.

— Это аванс. Что смотришь? В «Империи» всем зарплату в конверте платят. Тебе мало?

— Нормально, — вымолвила девушка. Денег для аванса было более чем «нормально». — Только я бы хотела получать деньги за свою работу. За работу дизайнера, — уточнила она.

— А я тебе и плачу за работу. Сейчас мы приедем к барыге, и ты поможешь мне выбрать вазу в венецианском стиле. Я в этих стилях не шарю: мне один хрен, что венецианский, что чилийский, что еще хрен знает какой, а батя хочет, чтобы у него в гостиной была Венеция.

Информация о том, что ей предстоит дизайнерская работа, Арину успокоила. Тем более что венецианский стиль она любила.

Пошел второй месяц, как Ариадна Металиди работала в «Империи». График и обязанности у нее были расплывчатыми. За все это время на «работу» она выходила не больше десяти раз и все время в компании с Аркадием. Исполнительный директор к изящной фигуре Арины рук не протягивал, но вел себя с ней как с подругой: говорил «ты», возил по увеселительным мероприятиям и ресторанам, где, хмельной и праздный, он размышлял о жизни. Арина держалась корректно. Все, что она себе позволяла, — перейти с работодателем на «ты» и иногда, по ситуации, ему дерзить. Было непросто балансировать между ролью подчиненной и подружки.

Арина к Аркадию испытывала противоречивые чувства. Манеры исполнительного директора ей не нравились: с людьми пытается изобразить своего парня, при этом смотрит свысока; ему присущи чрезмерная развязность и, главное, отсутствие всякой цели. Жизнь Аркадия — вечный выходной. Причем красивый выходной. Но, черт возьми, какой же он привлекательный! Этот его обжигающий взгляд! Он часто останавливал на ней свой откровенный взгляд и замолкал. В такие моменты Арина чувствовала, как ее тело покрывается мурашками. Она многим нравилась, многие смотрели на нее с вожделением, но в ответ она ничего не чувствовала, разве что иногда неприязнь. Арина не любила, когда интерес ограничивается физиологией, по ее мнению, прежде всего должна быть духовная близость. Аркадию ничего не стоило запустить пятерню к ней под юбку, когда они сидели в его автомобиле, или прижать к себе в каком-нибудь клубе. Она была ему доступна, но он этим не пользовался. Созерцал. И слава богу! Иначе она непременно засветила бы ему куда-нибудь своими острыми коленями или локтями. Удар получился бы весьма чувствительным. После чего с работой пришлось бы распрощаться.

Арина понимала, что Меньшиков ее выбрал себе в компаньонки отнюдь не из-за ее профессиональных навыков и, увы, не из-за неземной красоты — вьющиеся вокруг Аркадия девицы были одна другой прекраснее. Почему он остановил свой выбор именно на ней, девушке, безусловно симпатичной и интересной, но не сногсшибательной красотке, Арина объяснила себе блажью. На ценителя ее тонкой души Аркадий походил меньше всего. И не интересовался он ее душой вовсе! Этот молодой сибарит любил поговорить в основном о себе. Избалованному сыну владельца корпорации захотелось разнообразия — иначе объяснить превратность судьбы, по которой она проводит время в компании Аркадия Меньшикова, Арина не могла.

Время шло, и все менялось — в том числе и отношение Арины к своему необычному работодателю. Девушка уже спокойно воспринимала свой непредсказуемый график и ничем не объяснимые, кроме прихоти, распоряжения Аркадия ездить с ним по вечеринкам; она перестала его опасаться и даже начала ему сочувствовать. У Аркадия было тяжелое детство, он рос на улице, ни любви, ни воспитания не получил. Роскошь, которой он обладает теперь, вряд ли восполнит ему тяготы прошлых лет.

Иметь большую квартиру, заставленную шикарной мебелью, статуэтками, сувенирами и хрустальной посудой; огромный телевизор, дорогой автомобиль, дачу, ворох брендовой одежды; непременно завести семью с двумя-тремя детьми, пользоваться уважением коллег, ездить к морю два раза в год и в офисе хвастаться фотографиями на фоне пальм. Все это уже не модно. Нынче в моде эстетика: красивая одежда, красивая еда, красивое тело и красивая жизнь. Провести уик-энд в Праге, а новогоднюю неделю в Альпах на горнолыжном курорте вместо лежания у телевизора и хождения по гостям. Привезти из Амстердама тюльпаны, съездить в июльскую жару в Норвегию на фьорды, а не на дачу в пригород; ходить в кафе для того, чтобы выпить кофе с печеньем на летней террасе, а не чтобы плотно поесть. Заниматься танцами и йогой, посещать бассейн, разбираться в искусстве, вечерами сидеть на украшенном цветами балконе и смотреть, как на город опускаются сумерки. Работа должна быть исключительно умственная, со свободным графиком, непременно высокооплачиваемая и творческая, семья возможна, но не обязательна. В приоритете свобода, наслаждение жизнью, созерцание прекрасного. Жить сейчас, а не в будущем и в полную силу. Так считала Арина и к этому стремилась. Она любила и ценила эстетику, эстетика ей была к лицу. Стройная, изящная, с длинными красивыми ногами и тонкими руками, Арина походила на фарфоровую статуэтку, девушка гармонично смотрелась в утонченной богемной обстановке.

Аркадий из-за своих замашек сибарита походил на эстета. Он выглядел привлекательнее работяг и среднестатистических клерков, прилежно топающих каждый день в свои скучные офисы. В его лености и вальяжности было своеобразное очарование. Аркадий мог себе позволить не думать о деньгах и не работать вообще. Он был свободен. Свобода притягательна, она делает человека не таким, как большинство, а то, что недоступно большинству, всегда в цене.

Постепенно — шаг за шагом — они сблизились. Со свойственной пролетариату прямотой Аркадий предложил расписаться. Так и сказал: давай распишемся. Не «будь моей женой» или хотя бы «давай поженимся», а «давай распишемся» — просто, по-деревенски, без всяких словесных красивостей и расшаркиваний. Они тогда возвращались с вечеринки, прогуливались по набережной, наблюдая, как на рассвете соединяются крылья мостов. Арина не сразу поняла, о чем идет речь.

— Чего молчишь? Или я для тебя не хорош?

— Я думаю, — ушла она от ответа, сообразив, что Аркадий шутит, но до конца суть его шутки Арине была не ясна.

— А, понятно. Тебе надо подумать, у вас, у женского пола, так положено. Ну, думай.

Не получив никакого ответа, в ближайшее время Аркадий на фуршете в особняке представил Арину отцу как свою невесту. Александр Тимофеевич, нисколько не удивившись, дал добро и пообещал закатить шикарную свадьбу, Хася скосорылилась, но возражать не посмела — в доме всем заправлял Меньшиков-старший. Арина не ожидала такого поворота событий, но решила на людях держать лицо, словно все шло, как надо. Она собиралась выяснить этот вопрос наедине с Аркадием, устроить ему разбор: как он мог без ее согласия объявить о помолвке?! Но сразу скандала не получилось — из-за присутствующих гостей, общего веселья, выпитого вина, — а потом предъявлять претензии стало вроде бы поздно. Девушка махнула на все рукой, решив, что раз свадьба не завтра, то до нее может дело и не дойти. В любом случае, права побега невесты из-под венца еще никто не отменял.

Арина не могла себе точно сказать, любит ли она Аркадия или нет. Определенно он ей нравился: красивый, высокий, уверенный. Богатый! Арина никогда не гналась за чужими деньгами, не стремилась хорошо устроиться замужем и вообще замуж не рвалась. Но если не кривить душой, она понимала, что Аркадий привлекает ее прежде всего достатком. Лиши его отцовских денег, он станет совсем другим — простым парнем без всякого лоска, работягой в какой-нибудь автомастерской или мелким торговцем с соответствующим образом жизни. На такого Арина вряд ли обратила бы внимание. Это обстоятельство ее и смущало. Но она к Аркадию уже привыкла, и ей было с ним хорошо и нескучно. Ей нравились его пространные, немного наивные рассуждения обо всем, нравилось, что он спрашивает ее мнения по философским, иногда политическим вопросам, нравилось проводить с ним время и порой совершать сумасшедшие поступки. С кем еще можно ночью по всему городу кататься на трамвае? Однажды Аркадий уговорил следовавшего в парк вагоновожатого прокатить их с Ариной по Питеру. Водитель свернул с маршрута; сначала катал по центру, а потом увлекся и завез к черту на кулички, где трамвай отчего-то сломался. Выбирались они оттуда пешком, потому что в ту глухомань не желал ехать ни один таксист. А кто еще способен устроить прогулку по крышам? А пикник на скамейке около Михайловского театра? А еще он умопомрачительно целуется!

Устав от сомнений, Арина приняла решение: раз судьба предлагает ей «золотого мальчика», с которым ей хорошо, какая разница, кем был бы этот мальчик в других обстоятельствах? Жизнь идет здесь и сейчас, и она так скоротечна, что не стоит отказываться от радостных моментов из-за каких-то предположений.

 Испанское солнце 
Нелепые и непонятные, дерзкие, эпатажные, похожие на бред сумасшедшего и в то же время гениальные произведения Сальвадора Дали вызывали противоречивые чувства у посетителей его театра-музея в Фигерасе. Одни пробегают галопом по этажам галереи, заглядывая в каждое помещение, где толком ничего не успевают посмотреть. Точно так же ведут себя посетители в рядом стоящем здании с ювелирными украшениями Дали, с той разницей, что там они сбавляют ход и уже делают вид, как будто бы что-то понимают в драгоценностях. Конечной точкой их культпохода неизбежно становится ближайшее кафе, где подают к эспрессо хрустящие заварные булочки. Другие совершают осмотр неторопливо, всматриваются в произведения, пытаясь понять замысел маэстро. Гибрид человека с комодом, обглоданные телефонные трубки, Тристан и Изольда в неожиданных образах, слоны на тонких комариных ногах… Попытки в «Тлеющем осле» найти осла заканчиваются недоумением. Как бы люди ни старались, они не понимали шедевров Дали. Им не помогают ни рассказ гида, ни литература, ничего! Такие посетители покидают музей в полнейшем разочаровании. Третьи же восхищаются и понимают каждую картину и скульптуру. Восхищаются рукой творца, похищающей для своей Галы золотое руно, восхищаются жемчужиной, прекрасным кораблем с бабочками на мачте вместо парусов и бабочкой вместо страниц книги. А если что-то остается непонятным, они находят собственный смысл. Последнее казалось увлекательным. Ариадна Металиди относилась скорее к третьему типу посетителей музея. Некоторые картины ей нравились, некоторые озадачивали, и она долго их изучала, пытаясь понять тот глубинный смысл, который вложил в них автор. Ее спутнику, Аркадию Меньшикову, до произведений Дали не было никакого дела. Он вообще не любил музеи и приехал сюда, поддавшись уговорам своей невесты.

— Провести неделю рядом с Фигерасом и не побывать в музее Дали?! Да тебе потом нечего будет вспомнить об Испании! — с иронией сказала Арина, выбирая платье для поездки в родные пенаты художника. За все время их пребывания в курортном местечке Калейла Аркадий только и делал, что лежал около бассейна с телефоном и пивом. Когда они только приехали в Калейлу, Арина сначала пришла в замешательство — не ожидала, что ее друг окажется таким пассивным, пыталась его растормошить. Но все ее старания были тщетными, Аркадий лениво отмахивался, дескать, ему и в отеле хорошо. В лучшем случае соглашался прогуляться до моря. В итоге Арина ездила одна, что было не так приятно, как с компанией, зато она всюду побывала, а не сидела в резервации. Собираясь в музей Сальвадора Дали, девушка не особо рассчитывала на Аркадия, предложила ему поехать вместе из вежливости, а он неожиданно согласился.

 1921 г. Испания 
Погожим деньком Сальвадор снова отправился к оврагу. Трудно было сказать, что его туда влекло: желание завершить рисунок или он хотел снова увидеть юную цыганку. В последнем юноша не признался бы даже сам себе.

— Пусть только появится, я ей задам! Я ей покажу, как меня передразнивать, — бормотал по дороге Сальвадор. Как он ни старался рассердиться на цыганскую девчонку, это у него не получалось. Перед глазами стоял ее гибкий, облаченный в тряпье образ, в ушах звенел дерзкий смех. Цыганка была совсем не похожа на тех домашних, заласканных родителями, разодетых, словно куклы, девочек, которые Сальвадора окружали в Фигерасе. Девочки были красивыми: кружевные платья и банты, уложенные в сложные прически атласные волосы, серьги, как у сеньор, и модные шляпы — все это вызывало восхищение. Юного Сальвадора тоже трогала эта кукольная красота, но проявлял свои чувства он своеобразно. Парень презрительно фыркал, изображая полное равнодушие. Желая перетянуть внимание на собственную персону, он шумно сморкался, демонстративно отрыгивал, корчил рожи, паясничал. Девочки обиженно разбегались, жаловались своим не менее разодетым мамам на несносное поведение дона. Доньи, охая и ахая, возмущались, обращая всеобщее внимание на дурно воспитанного юнца. Сальвадор торжествовал: опять он стал центром Вселенной!

Несмотря на пленительную внешность, домашние барышни Сальвадору казались капризными и глупыми. В его представлении все девчонки были глупыми, за исключением сестры Анны Марии. Сестру он боготворил и не мог сравнивать ни с кем. Она и умна не по годам, и воспитанна, и восхитительно красива в свои неполные двенадцать лет, и добра, и нежна. А цыганка… Цыганка была совсем не такой: угловатой, дерзкой, свободной. У нее, у оборванки, было то, чего не имел он, потомственный аристократ, сын состоятельных родителей, — пьянящая свобода.

Сальвадор добрался до того самого места, где в прошлый раз делал набросок. При ясной погоде местность выглядела иначе: краски были яркими, насыщенными, как у спелых южных фруктов. Требовалось полностью поменять палитру и вносить существенные изменения в набросок, а переделывать Сальвадор не любил. Он был пылким, как ураган, рисовал по вдохновению за один присест. Оторвать от работы его могли только веские обстоятельства, делающие невозможность ее продолжения, или внезапно нахлынувшая апатия. Он мог в один миг вдруг перегореть идеей и уничтожить результат своего труда.

Сейчас он находился в пограничном состоянии: вроде бы и не перехотел рисовать пейзаж, но мысли его были заняты совсем не пейзажем. Сальвадор оглядел окрестности, уговаривая себя, что выбирает натуру. Он всматривался вдаль в надежде увидеть вертлявую девичью фигурку, а цыганка, как назло, не появлялась. Работа не шла, Сальвадор напрасно мучил бумагу. Палящее солнце и одолевающая жажда убеждали его бросить свое занятие — и убедили. Сальвадор еще раз окинул взглядом окрестности, побросал нехитрые вещи в сумку и поспешил к своему пристанищу — в монастырь. Там хоть и смертная скука, но зато не жарко и есть вожделенная колодезная вода.

Промаявшись в своей келье до вечера, Сальвадор снова отправился рисовать пейзаж. Ближе к ночи жара спала, подул прохладный ветерок, приглашая побродить по нежно-розовой округе. Стрекотали жужелицы, пахло сладким цветочным ароматом. Сальвадор шел долго, не разбирая дороги и не чувствуя времени. Уже сгустились сумерки, когда юноша выбрался к берегу лесной реки. Разулся, бросил в траву пыльные ботинки и с удовольствием вошел в воду. Вода обожгла ледяной прохладой, усталость мгновенно прошла. Сальвадор опустил в прозрачную воду руки, ополоснул лицо, отхлебнул из ладони.

Шорох за спиной заставил его обернуться. Чья-то взъерошенная тень мелькнула в кустах, унося с собой ботинки.

— Стой, сукин сын! — закричал Сальвадор. Он метнулся на берег, пытаясь догнать наглеца и вернуть свое имущество. Воришка проявил завидную прыть, так что Сальвадор, несмотря на свою отличную физическую форму, за ним не поспел. Отбежав на безопасное расстояние, похититель ботинок обернулся и показал язык. Им оказался цыган, с виду — ровесник Сальвадора.

— Только попадись мне, сволочь цыганская! Чтоб тебя черти в аду сожрали! — выругался Сальвадор. Юноша сильно разозлился оттого, что его облапошили, да еще и сделал это какой-то оборванец. Спускать такое было нельзя. Он решил идти в монастырь, но потом вернуться и непременно найти цыгана.

Не привыкший ходить босиком, Сальвадор ступал медленно, всматриваясь и выбирая дорогу. Уже совсем стемнело, а он не прошел и половины пути. Сослепу он наткнулся на корягу, громко выругался и, скрючившись от боли, присел на траву.

Холодало, болела нога, хотелось пить, есть, спать. Больше всего юноше хотелось оказаться у себя дома в Фигерасе, рядом с обожающей его матерью и любимой сестрой. Он злился на отца, который его отправил в этот проклятый монастырь. Отца Сальвадор не любил за его строгость и за то, что он не желал признавать его исключительность. И вообще, для эксцентричного Сальвадора на фоне лояльной матери отец был воплощением зла. Юноша не признавал полутонов: для него существовало только «да» и «нет»; либо «люблю», либо «ненавижу», никаких компромиссов он не признавал и желал быть первым всегда и во всем. Не случайно его кумиром был Наполеон — личность сильная, могущественная, властная. Сальвадор отождествлял себя с Наполеоном и мечтал покорить — никак не меньше — весь мир. Чем больше разнилось его положение с положением императора, тем больше выходил из себя Сальвадор. Сейчас его положение было пренеприятнейшим, он чувствовал себя одураченным и слабым. Нужно было непременно улучшить статус-кво.

Собрав силы, юноша поднялся и, ковыляя, побрел, как ему показалось, в сторону монастыря. Он шагал медленно, осторожно ступая незащищенными ногами по колкой траве. Ближе к рассвету совершенно уставший Сальвадор увидел мерцающий вдалеке костерок. «Бродяги», — догадался юноша. Несмотря на возможную опасность, Сальвадор решил подойти ближе — все-таки ему не пристало кого бы то ни было бояться! Но едва он приблизился на двадцать шагов к стоянке цыган с их пестрым шатром, как внезапно получил внушительный удар по голове.

Пришел в себя он уже днем в зарослях розмарина. Солнце было высоко и палило в полную силу. Все тело затекло, болел затылок, хотелось пить; босые ноги изрисовали мелкие саднящие царапины. Юноша медленно поднялся, огляделся по сторонам, пытаясь понять, где находится. Место показалось ему незнакомым, и вокруг ни души. Он пошел наугад, ориентируясь по солнцу. Трава больше не казалась колючей, ступать по ней босиком было уже терпимо. По-прежнему не понимая, где монастырь, Сальвадор набрел на ручей. Он зачерпнул ладонью воду и жадно стал пить. Прохладная вода показалась ему слаще сангрии. Вдруг ему на ногу прыгнул кузнечик. Сальвадор заорал, вскочил как ошпаренный, поскользнулся и плашмя упал в ручей. Тут же раздался заливистый девичий смех. На другом берегу стояла знакомая ему цыганка и издевательски хохотала.

Мокрый, с водорослями в волосах, рассыпая проклятия, Сальвадор погнался за девушкой. Цыганка с ним словно играла: то ускоряясь, то замедляясь, она бежала легко, едва касаясь земли; юноша за ней не поспевал.

— Подожди! — остановился Сальвадор, запыхавшись. — Надоело мне за тобой скакать — не сайгак.

Цыганка остановилась.

— Подойди сюда, не бойся! — велел он.

— А я и не боюсь! — Она гордо приблизилась к Сальвадору, дерзко глядя ему прямо в глаза.

— Как тебя зовут, кудрявая?

— Катрин.

— А я Сальвадор Доменек Фелип Хасинто маркиз де Дали, — с достоинством назвал свое полное имя юноша. Не дождавшись оваций в честь своего высокого положения, Сальвадор немного обиделся.

— Ладно, некогда мне с тобой болтать, в монастырь надо, а то и к ужину не попаду! — Он развернулся и уверенно зашагал по едва заметной тропинке, убегающей куда-то в лощину.

— Эй, маркиз! — окликнула его цыганка. — Монастырь в другой стороне!

— Долго еще? — поинтересовался Аркадий. Он уже обошел всю экспозицию, а заодно разведал, нет ли где буфета. Буфета не оказалось, что его несколько расстроило.

— Удивительно, как художник смог изобразить движение времени! — заметила Арина, разглядывая знаменитую картину с похожими на блин мягкими часами. — Время как будто бы растекается в пространстве, оно вязкое, как мед, а не как традиционные крупинки песка в песочных часах. Ты не находишь?

Меньшиков равнодушно пожал плечами.

— Я это… пойду на выход. Давай в городе где-нибудь встретимся.

— Как хочешь, — не стала возражать девушка. Арина нисколько не обиделась, напротив, втайне порадовалась такому повороту событий. Во-первых, никто не будет сверлить укоризненным взглядом спину, а во-вторых, в Фигерасе у нее было одно дело, в котором присутствие Аркадия совсем некстати. Так что после музея можно будет им заняться, пока милый утоляет жажду в пивной.

Чмокнув друг друга в щечки, они расстались. Арина закончила осмотр экспозиции. Под впечатлением, она отправилась в музей ювелирных украшений. Произведения Дали, какими бы они странными ни выглядели, заставляли размышлять, фантазировать, дорисовывать в воображении собственные сюжеты. Казалось бы, какое ей дело до нелепой птицы или до уродца, шагающего между двумя балконами? Ан нет, персонажи картин Дали норовили поселиться в ее голове; они были изображены в движении, произведения как будто бы рассказывали историю. К тому же картину с балконами Арина посчитала для себя символичной, ведь после посещения музея она планировала отправиться на такую же узкую улочку — в старой части Фигераса все улочки узкие. Там, скорее всего, будут такие же дома, с такими же балконами и людьми на них.

Все-таки хорошо, что Аркаша от нее отстал, а не таскается рядом и не ноет, как маленький ребенок, уставший от хождения по магазину, не без удовольствия думала девушка.

Осмотр драгоценностей прошел в спешке. Стоило поторопиться, иначе потом будет неудобно объяснять Аркадию, где она так долго пропадала. Он не поверит, если сказать, что несколько часов подряд ходила по музею. Кто знает, сколько времени придется посвятить посещению таинственного дома. На всякий случай у Арины была заготовлена легенда о том, что она заблудилась.

Покинув здание музея, девушка постаралась быстрее скрыться в ближайшем переулке. Вдруг Аркадий сидит на террасе ближайшего кафе и поглядывает на выход? Огляделась — вроде Меньшикова нет, шмыгнула в узкий промежуток между домами. Прошла дворами на перекресток, сравнила название улицы с картой. К счастью, нужный дом должен был находиться не так далеко от музея художника. Если, конечно, он сохранился с тех времен — ведь прошло без малого сто лет! Война, пожары, да и просто реконструкция — все могло способствовать исчезновению старинного дома. Сверяясь с картой, Арина прошла еще пару закоулков и оказалась на улице Боррасса с точно такими же домами и балконами, как на картине Дали. Ей показалось, что женщины здесь тоже точь-в-точь такие же, как у художника: одна смотрит с балкона, вторая стоит в дверном проеме. Девушка опасливо огляделась по сторонам: для полного комплекта не хватает только уродца, на голову которого падает что-то непонятное. На картине Дали у него еще из-за спины выглядывала чья-то рука. «А может, уродец — это я, и сейчас мне на голову свалится кирпич? — посетила ее догадка. Арина с опаской посмотрела на обветшалые балконы. — Надо уносить отсюда ноги, а то вдруг и правда еще что-нибудь упадет», — подумала она. От улицы Боррасса исчезал во тьму узкий переулок. «Santjago la Ricada, 2» — прочитала она табличку. Похоже, нужный дом там. Арина колебалась: переулок был пустынным и вызывал тревогу. В таких глухих местах небезопасно, даром что Европа, преступники есть везде, а здесь — идеальное место для ограбления. Арина поежилась. «Понесла же меня нелегкая! Уйти назад, в центр!» — это решение было бы самым правильным. Но как же отступить от намеченного? Это не в ее правилах. Уже ведь почти пришла! Да и то, что людей вокруг нет, — это только на руку, хоть и страшно. Мало ли чего! Может, какой-нибудь бдительной испанской старушке она покажется подозрительной, и та сообщит в полицию, а там потом устанешь объясняться, зачем она тут шастает.

«Сиеста сейчас, вот и нет никого», — успокаивала себя девушка. В конце концов, она кандидат в мастера спорта, и не важно, что по художественной гимнастике. Тело у нее крепкое, натренированное, руки сильные, а ноги и вовсе как у страуса, так что удар получится отменный. Во всяком случае, убежать сможет.

У страха глаза велики. Переулок оказался вполне мирным. Здесь было даже спокойнее, чем на улице с балконами. Две глухие стены с беспорядочно расположенными маленькими окнами, а вот и дверь — старая, низкая, словно рассчитана на карликов. Да, да! Это здесь! Арина увидела над дверью цифру 4. Santjago la Ricada, 4, — тот самый адрес, обозначенный в медальоне! Она и сама не знала, что здесь хочет увидеть, даже особо не надеялась что-либо здесь обнаружить, пришла сюда из упрямства, желая сделать все, что от нее зависит, и со спокойной душой вернуться назад.

Арина толкнула дверь и шагнула в полумрак подъезда. Радость от найденного адреса была сильнее чувства самосохранения. Конечно, опасаться девушка не перестала, ведь, чтобы в одиночку спокойно бродить по таким местам, надо быть либо бесстрашной, либо безумной. Продавленные ступени, лестница с отломанными перилами, на стенах плесень… Ну а чего ожидать от старого дома? Прямо как одна из парадных на Каменноостровском проспекте в Петербурге. Там и вовсе ступени обваливаются и дверь перекошена. Так что этот испанский дом еще не так плох относительно питерских хижин, спрятанных за блистательными фасадами.

Арина достала из клатча предусмотрительно взятый фонарь, посветила под ноги. На ветхом полу лежали доски, а чуть дальше виднелся неизвестно куда манящий закуток. Осторожно, чтобы не испачкаться в пылище и не споткнуться, девушка прошла вперед. За ее спиной вдруг послышались шаги, тихие, словно кто-то крался. Прежде чем она оглянулась, на ее плечо опустилась рука.

Арина напряглась, прикидывая, что делать дальше. Еще мгновение, и она ударила бы неизвестного в лоб, чтобы выиграть несколько секунд и убежать.

— Что ты тут делаешь? — поинтересовался Аркадий.

— Какого черта так пугать?! — закричала Арина в ответ. Напряжение от несостоявшегося удара и побега требовало разрядки.

— А ты не шляйся по подворотням, чтобы не пугаться, — назидательно сказал он. — Так что ты тут делаешь?

— Ничего! — буркнула девушка. Она не могла не злиться на Аркадия за глупую выходку, но была рада, что все обошлось.

— Ладно, не дуйся. Я не собирался тебя пугать, так получилось. Но сама посуди: я вижу, как моя невеста покидает музей и чешет в неизвестном направлении. Мне стало любопытно, и я последовал за тобой. Что ты здесь забыла, милая?

— Я просто зашла посмотреть. Я люблю старые дворики.

Аркадий промолчал. Он знал о странном пристрастии своей подруги к неказистым архитектурным постройкам. В Питере она его таскала на прогулку по галерее старых дворов-колодцев.

— М-да… — протянул он после некоторой паузы. — И что в этой дыре может привлекать? Тут же не дом, а помойка! Взгляни на эти убогие стены, потолок в плесени, прогнивший пол! Я думал, что беру в жены утонченную натуру, аристократку-гречанку, а ее тянет в трущобы, словно она там росла.

Аркадий говорил все это с жаром, шагая туда-сюда и активно жестикулируя, точно так же как его отец, когда отзывался о людях невысокого достатка. Родившийся в бедности, Меньшиков бедность презирал и старался держаться от нее подальше. Увлекшись своей речью, он подошел к закутку, где было совсем темно. Арина направила туда луч фонарного света и оторопела. Там был нарисован веер с цветными вставками. Точно такой же, как ее медальон! Она еще не поняла, что это значит, но ее кольнуло дурное предчувствие.

— Аркаша… — произнесла она, соображая, как сформулировать свои опасения.

— Чего? — сердито отозвался он.

— Пойдем отсюда. Здесь как-то нехорошо.

— Нехорошо?! Неужели?! А чего ты ожидала, что в этой дыре будет хорошо?! О чем ты думала раньше?!

Аркадий сделал еще один шаг — шаг, сыгравший в его жизни роковую роль. Прогнившая доска треснула, и он провалился в подвал.

— Аркаша! — отчаянно закричала девушка. Она осторожно подошла к месту, где мгновение назад стоял ее жених. — Что с тобой? — спросила она дрожащим голосом, заглядывая в провал в полу. Луч фонаря выхватил распластавшееся на камнях тело, из головы бежал бурый ручеек крови. Аркадий не шевелился. «Прыгнуть вниз к нему!» — была первая мысль. Арина не испугалась, она прыгнула бы, чтобы помочь, но благоразумие взяло верх. Чем она там ему сможет помочь? А если ей не удастся потом сразу подняться наверх, она потеряет драгоценное время, и спасать Аркадия уже будет поздно.

Ариадна выскочила из подъезда и помчалась на улицу Боррасса. Она еще не осознала, что произошло, верить в худшее не хотелось, но внутренний голос неумолимо шептал, что случилось непоправимое. Девушка кричала по-русски и по-испански:

— Помогите! Врача, вызовите врача! Аyuda! Médico!

В экстремальной ситуации она поразительным образом собиралась и действовала наилучшим образом. Сейчас Арина даже вспомнила все нужные испанские слова, хотя язык учила давно и знала его весьма посредственно.

На улице Боррасса ее обступила небольшая толпа.

— Lo que pasó?

— Usted discapacitado? — посыпались вопросы. Две немолодые испанки смотрели на нее с любопытством. Одна из них протянула Арине бутылку воды.

Сделав большой глоток, Арина повторила просьбу.

— Mi amigo necesita asistencia médica. Él está allí! — Она показала в сторону переулка. Для доходчивости девушка достала телефон. Номер «Скорой» она не знала.

— Еs necesario llamar al médico! — догадался один из подошедших.

— Да, да! Вызвать al médico для моего амиго! — закивала Арина.

Дальше действие происходило уже без нее. Арина чувствовала себя зрителем, вокруг которого меняются сцены. Звонили по телефонам, во весь голос прохожие объясняли друг другу ситуацию, снова дали ей воды, отправились в переулок выручать пострадавшего, на ходу споря между собой. В общем гомоне часто звучало слово «полиция».

Машина «Скорой помощи» приехала довольно быстро и припарковалась на улице Боррасса — переулок для микроавтобуса оказался слишком узким. Вдруг откуда-то взялся и влетел в переулок, разгоняя толпу, юркий полицейский скутер.

Арина, отрешенная, стояла в стороне, в этот знойный день ее колотило от холода. Девушка еще надеялась, что Аркадий жив. Надежда продолжала теплиться и когда до нее долетели слова из толпы:

— Умер. Убили. Святая Мария! Упокой его душу! — послышалось на испанском.

— Нет, он жив! Жив! — шептала Ариадна.

И вот уже мимо нее на носилках пронесли накрытое тело.

— Аркаша! — бросилась к нему девушка. — Пустите меня!

— Посторонитесь! Скорее! В реанимацию, — скомандовал по-испански человек в медицинском халате. Занятый спасением пострадавшего, он деловито отстранил Арину.

— Не умирай! — отчаянно закричала девушка.

Остаток отпуска Арина провела в скитаниях между российским консульством и полицейским участком. До больницы Аркадия не довезли. Медики констатировали у него смерть в результате черепно-мозговой травмы. Полицейские сошлись на несчастном случае и уголовное дело заводить не стали. Как поняла Арина, не захотели заниматься лишней работой. Дом, в котором произошла трагедия, шел под снос, и там давно уже никто не жил. После трагедии двери заколотили досками и повесили предупреждающий об опасности знак.

Арина плакать не могла — слезы внезапно куда-то пропали. Осталась только тягучая, как болото, тоска и пустота в душе. Это так тяжело и нелепо, когда совсем недавно рядом с тобой был человек, а теперь его нет. Вообще нет! И его не будет больше никогда и нигде — ни рядом, ни на расстоянии.

Арина только теперь осознала, что все с самого начала делала неправильно. Ей нужно было расстаться с Аркадием раньше, еще тогда, когда он сделал ей предложение, ведь она понимала, что не любит его. Они не должны были сюда ехать вместе, и тогда Аркадий не оказался бы в том доме и не погиб бы. Так что в случившемся с ним несчастье виновата она.

После продолжительной бумажной волокиты Арине разрешили покинуть страну. Море мягко играло волнами в белых лучах вечернего солнца. Отдыхающие беззаботно нежились на пляже, на их лицах читалось умиротворение. Арина впервые после несчастья с женихом вышла на побережье — попрощаться с морем. В номере ее ждал собранный чемодан. Вещи Аркадия уже забрали. Сначала их осмотрела полиция, затем прибывший по поручению Александра Меньшикова его помощник. Сам Александр Тимофеевич собирался приехать позже. Он желал застать Арину на месте. Как догадалась девушка, чтобы ее четвертовать. Отец Аркадия позвонил ей в тот же день, когда узнал о гибели сына. Разговор был предельно коротким и жестким и сводился к требованию оставаться на месте.

Арина выслушала молча, поскольку ее мнение никого не интересовало и слова ей не давали. Несмотря на гнев Меньшикова, она собиралась действовать так, как считала нужным. Во-первых, у нее уже закончилось оплаченное время пребывания в отеле, во-вторых, у нее было с собой недостаточно денег, чтобы его продлить, и, в-третьих, Арина устала — она хотела домой. Устала от нервного напряжения, связанного с произошедшим и от «святого семейства» Меньшиковых, как она в последнее время стала про себя называть семью Аркадия. Ее нисколько не напугал грозный тон несостоявшегося свекра. Ей было жаль Александра Тимофеевича, жаль этого сильного, влиятельного человека, которому ничего не стоит сломать ее жизнь.

 1965 г. Липки, Подмосковье 
— Краля баская, видная, но не будет она Санчо доброй женой, не из наших она. Гаджо[4]. Кожа белая, нежная, сама избалованная и к работе не приученная.

— Все так, бибья Роза. Все так! Затем к тебе и пришла. Околдовала она касатика моего. Он что удумал-то! Из табора, говорит, уйду, лишь бы с нею быть. А как же я его отпущу, он у меня единственный сын!

— Твоя правда, Аделя. Не дело это, чтобы цыган уходил из табора.

— Ну так что мне делать? — Аделя с надеждой смотрела на спокойное лицо старой цыганки. Та как ни в чем не бывало продолжала грызть семечки, сплевывая шелуху под ноги.

— А ну, кыш! Малым дай поклевати! — прикрикнула она на голубя, нацелившегося на семечки, предназначенные воробьям.

— Все есть хотят, — заметила Аделя.

— Твоя правда, Аделя, — опять согласилась Роза, она выбрала самую крупную семечку и сунула ее в рот. — В страсти той есть колдовство. А потому отсушить заколдованное сердце непросто.

— Что ты хочешь, бибья Роза? Я все сделаю, все отдам, только отсуши его!

— Цену пока не спрашивай, сочтемся позже. Тут трудность вот в чем, — прошамкала она с набитым ртом. Аделя нетерпеливо ждала. — Может случиться неладное. Отсушенное сердце — дурное сердце. Наворотит сын делов — станешь локти кусать, да будет поздно.

— Да пусть, пусть! Он и так наворотил — дальше некуда! Ты только отсуши его от этой городской, а я уж с сыночком с моим дальше слажу.

— Хорошо подумай, Аделя! Беда может случиться. Ведь тут не обошлось без медальона? — старая цыганка заглянула в глаза Адели так, что та оцепенела.

— Я не знаю, — промямлила она.

— Я знаю! Твой муж Марко отдал медальон Санчо, а Санчо — этой девке. Медальон колдовскую силу имеет. Он убирает преграды в делах сердечных. Оттого городская цаца стала такой сговорчивой, за цыганом пошла. Если бы не медальон, она в сторону Санчо и не глянула бы!

— Уж ты не права, бибья Роза! Мой Санчо всем пригож, любая цыганка за него пойдет.

— Цыганка пойдет, а городская краля — нет. Будем отсушивать? — рыкнула Роза.

— Да! — отчаянно согласилась Аделя.

— Тогда раздобудь волос его зазнобы, принеси его мне и нож Санчо прихвати. Потом скажу, что делать дальше.

Аделя шла и думала о Марко, отце Санчо. Она думала о том, как девятнадцать лет назад они с ним впервые встретились глазами, как сразу же их закружила страсть. Она была самой красивой цыганкой в таборе. Отец с братьями выступали на ярмарках, а она плясала и пела звонким голосом. Люди щедро одаривали ее за задор и красоту, и часто знатные мужчины обращали на нее внимание, даже сватались — до того была хороша юная Аделя! Но отец не хотел ее отпускать из табора и ни за какие богатства не давал сватам добро. За цыгана пойдет и в таборе будет в золоте купаться! С золотом отец не угадал, а насчет цыгана был прав — с Марко Аделя жила не то чтобы небогато — на хлеб хватало, зато все годы прошли в любви и согласии.

Однажды Марко показал ей медальон, сказал, что он непростой — наделен колдовской силой. Если кто сердцу мил и он из другого сословия — богатый или из благородных, — то помехи не будет. Медальон словно ставит обоих на одну ступеньку и всякую пропасть в достатке, происхождении, уме, красоте, таланте — во всем стирает. Остаются только две души, две сущности — мужская и женская. Все так, как сказала бибья Роза.

Аделя тогда спросила Марко, почему он выбрал ее, простую цыганку, а не какую-нибудь королевишну. Ведь он мог покорить сердце любой барышни, даже самой знатной и распрекрасной, раз у него колдовской медальон есть. Марко подхватил ее на руки, нежно поцеловал и воскликнул: ты — моя королевишна!

Аделя не знала, верить ли в силу медальона или нет. Она знала одно: своего Марко она и так полюбила бы — уж такой он у нее хороший и заботливый, так ее любит! А какие у него кудри, какие глаза! В этих глазах можно утонуть, так бы и смотрела в них всю жизнь. Только год уже как Марко нет. Аделя по мужу так тосковала, что хотела сама за ним уйти. Задержалась из-за сына, Санчо теперь для нее все: и свет в окошке, и целый мир.

* * *
Тонкая, с хорошо развитой мускулатурой темноволосая девушка с большой спортивной сумкой на плече и с расшитым жемчужным бисером клатчем в руке упругой походкой спускалась по винтовой лестнице особняка Меньшиковых. Внизу горничная Марьяна опрыскивала водой широкие листья монстеры. При виде Арины горничная подняла на нее глаза. С Марьяной они практически не общались, горничная обычно работала в тех помещениях, где Арина появлялась редко. Арина не относилась к тем людям, которые без разбора заводят знакомства с целью скоротать время за болтовней. В обществе неблизких людей она обычно говорила мало и по делу, вместо приветствия часто обходилась сдержанной улыбкой и кивком головы. Марьяна же поболтать любила, и, возможно, поэтому ей не нравилась немногословная Арина, с которой даже словом было нельзя перекинуться. То обстоятельство, что Арина гостья, горничную ничуть не смущало — Анна Борисовна вообще хозяйка, но с ней иногда можно запросто потрещать о том о сем. Несмотря на то что говорила в основном Хася, Марьяна считала такое общение дружеской беседой.

Не успела Арина сойти со ступеней, как за спиной послышались торопливые шаги. Ариадна обернулась — со второго этажа спускалась Светлана Ивановна.

— Аринушка! Уже уезжаешь?! Как жаль! И попрощаться не зашла, — посетовала женщина с искренним сожалением на лице.

Ариадна не собиралась афишировать собственный отъезд, только попрощалась с Меньшиковой и сочла, что этого вполне достаточно. Оказывается, к ней здесь прониклись теплыми чувствами, да еще и обращаются ласково — Аринушка. Что же, приятно, хоть и неожиданно. Обычно старшая горничная смотрела на нее свысока и, как ей казалось, недолюбливала.

Девушка отстранилась, пропуская фактурную Светлану Ивановну. Горничная душевно заграбастала ее в объятия, так, что у Ариадны из рук выпал клатч. Оттуда выкатились цилиндрический тюбик помады, карманное зеркало и прочая мелочь. В этой куче вещей обнаружились подвески от большой хрустальной люстры из спальни Аркадия.

— Как неловко! — ахнула Светлана Ивановна. — Сейчас я помогу все собрать.

Несмотря на свои габариты и уже немолодой возраст, женщина ринулась подбирать вещи.

— Что вы, не надо, я сама! — едва успела произнести Арина, но Светлана Ивановна ее опередила. Она сложила помаду и зеркало в клатч Арины и замерла с подвесками в руках, на ее лице застыло изумление.

Марьяна оторвалась от своего занятия, наблюдая за происходящим.

— Что ты так смотришь, Марьяша? — произнесла Светлана Ивановна теплым голосом. — Ничего не случилось, все живы-здоровы.

Светлана Ивановна сначала хотела подвески убрать в карман, чтобы не разгорелся сыр-бор, но, видя, что остроглазая Марьяна подвески заметила, тактику сменила.

— Люстре второй год пошел, и немодная она уже. Анна Борисовна собиралась повесить новую, из итальянского каталога, так что эта все равно пойдет в утиль.

Все в доме знали о пристрастии хозяйки к европейским вещам, особенно Хася тяготела к вещам из Италии. Для нее привозили кипы бесплатных изданий со всякой всячиной. Хася их листала, часто восклицая: «Вау! Хочу!!!» Или: «Зашибись, какая фиговина!» Она не стеснялась прислуги, считая ее чем-то вроде мебели, а находясь в благодушном настроении, хозяйка делилась с кем-нибудь из горничных своими мыслями по тому или иному поводу. Несмотря на положение хозяйки дома, Хася оставалась бабой — болтливой и простой. Можно сказать, слишком простой. Муж вечно отсутствовал, а когда появлялся дома, пустых разговоров он не терпел, в его присутствии Хася даже не могла вслух поразмышлять о чем-либо, чтобы не последовали вопросы: зачем и сколько это будет стоить? Вопрос задавался с целью подсчитать бюджет и прикинуть, выделить ли денег или жена со своими желаниями перебьется. Сколько бы ни богател Александр Тимофеевич, в душе он по-прежнему оставался пареньком из бедной семьи, Шуриком Меньшовым, привыкшим экономить буквально на всем.

Собрав свои вещи, Арина направилась к выходу. Задерживаться в этом доме ей не хотелось. Особняк ей казался неуютным, холодным и враждебным. Раньше она сюда приезжала ради Аркадия — он так хотел, а теперь ей здесь делать было нечего. Со своим несостоявшимся свекром Арина не сдружилась, с его женой и подавно: пока Арина не стала полноправным членом их семьи, Меньшиковы предпочитали держать дистанцию. А может, дистанция между ними не сократилась бы никогда. После случившегося с Аркадием эта семейка едва сдерживалась, чтобы не стереть ее в порошок. Хотя какое там сдерживалась! Меньшиков по телефону ясно дал понять, чтобы она не попадалась ему на глаза, иначе он за себя не отвечает. Арина ему поверила, но не испугалась — она была не из робкого десятка. «Что он мне сделает, — размышляла девушка. — Закатает в асфальт? Кишка тонка!» Работая в «Империи», Арина заметила, как Александр Тимофеевич трепещет перед всевозможными ГОСТами. Ему было важно, чтобы дизайн выполнялся согласно нормам, словно Меньшиков не смог бы откупиться от проверок. И это не было пиететом перед законом, это был страх, впечатанный в подсознание жизнью. Он выдавал в президенте корпорации прежнего Шурика Меньшова — мелкого жулика, состоящего на учете в РУВД. Зато Хася, хотя и старалась выглядеть убитой горем мачехой, как показалось Арине, не очень-то и печалилась. Она скорее торжествовала: устранились двое претендентов на состояние ее мужа. И какие конкуренты! Единственный сын с невестой. То есть внуков не будет и все деньги достанутся ей одной. А уж она-то мужа переживет!

— До свидания! — сдержанно произнесла Арина и решительно вышла из помещения.

— Всего хорошего! Приезжай, не забывай нас, — душевно напутствовала Светлана Ивановна.

Неправильной формы коридор, еще один холл, украшенная витражом терраса, — девушка окинула прощальным взглядом бегущую по бирюзовым волнам ладью. Пожалуй, этот витраж был единственным выполненным со вкусом украшением дома, остальное убранство представляло собой богатую нелепицу.

На улице начинало холодать, по телу, укутанному лишь в тонкий шелк платья, тут же побежали мурашки. Арина ускорила шаг, направляясь за ворота к ожидающему ее такси. За ее передвижением демонстративно следили охранники Дед Пихто с Костей-Фаянсом. В стороне от них, уткнувшись в телефон, стоял невыразительного вида блондин. Этого человека Арина видела в особняке и раньше, но толком запомнить его не могла — блондин был абсолютно незапоминающимся. При первом визите в особняк Аркадий небрежно кивнул в его сторону, сказав, что он начальник службы безопасности. Это была официальная должность блондина, а неофициальная — «живая вещь» Анны Меньшиковой. Даже ходили слухи, что они любовники.

Как и предполагала Арина, спокойно покинуть двор ей не позволили. Когда она приблизилась к воротам, ее окликнули.

— Капитан Барсиков, уголовный розыск, — представился мужчина, взмахнув в воздухе удостоверением. — Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Ариадна обернулась и обреченно подняла печально-пронзительные глаза. Перед ней стоял поджарый мужчина лет тридцати пяти. Откуда он появился, девушка не заметила.

«Следом шел, не иначе, — подумала Арина. — Сейчас пойдет разговор об обстоятельствах смерти Аркадия. Испанская полиция уже всю душу вымотала, теперь принялась полиция отечественная. Этого и следовало ожидать — со связями Меньшиковых», — усмехнулась она про себя.

Барсиков подошел ближе, деловито оглядывая Арину.

— Ваши вещи? — кивнул он на сумку в руках девушки.

— Мои, — призналась она, а про себя подумала: «Ясное дело, мои, а то чьи же еще?» Меньшиков не смог удержаться, чтобы не продемонстрировать ей свое отношение — теперь она для него кто-то вроде проходимки, которая того и гляди умыкнет что-нибудь из дома. «Приказал своим волкодавам вывернуть мне карманы! Даже полицейского приобщил к спектаклю».

— Мне придется их осмотреть. Кривотолков, Удоев, Савельев! Подойдите, господа, понятыми будете, — обратился капитан к охранникам и блондину.

Барсиков зыркнул на вещи Арины и со словами «Позвольте, сударыня!» потянулся к ее сумке.

— Пожалуйста! — хлопнула она сумку на землю.

Арина со злорадством наблюдала, как оперативник нерешительно копается в ее косметичке, перебирает пакет с колготками и шарит по гигиеническим принадлежностям. Наверняка с большим удовольствием он копался бы в мусорном ведре.

— Тут все чисто, — пробормотал он, достав до дна, и перешел к внешним карманам сумки. — А это что? — извлек он оттуда медальон. Потемневший, в виде веера со вставками из потускневших цветных камней. — Это ваше? — обратился он к Металиди.

— Мое, — удивленно ответила Арина.

«Вот и вернулось все на круги своя, — подумала девушка. — Только каким образом медальон попал в сумку? Может, Земскуля вернула? Не понравился, наверное. Но зачем же она это сделала втихаря? Могла бы и в руки отдать».

Пока догадки в голове Арины кружили хоровод, капитан занялся изъятием «вещественного доказательства».

— Господа понятые, прошу обратить внимание, — бубнил он, перекладывая медальон в пластиковый пакет. — А вам, госпожа Металиди, придется проехать с нами.

— Кто же палево с собой таскает?! — прокомментировал Удоев-Костя-Фаянс.

— Не говори, Костян, молодняк совсем безбашенный пошел, — согласился с ним Кривотолков. — Вот и Тень скажет, что воровать надо с умом.

Виталий Савельев, или Тень, как его прозвали охранники, молчал. Он задумчиво смотрел на попавшую в переплет девушку, при этом на его лице было написано не то сочувствие, не то удовлетворение.

Арину проводили к служебной машине. Барсиков распахнул перед девушкой дверь, затем достал мобильник и набрал номер Небесова.

— Мишаня! Срочно найди горничную Войтенко и тащи ее к нам! Да, Татьяну, сменщицу Земсковой. Нужно, чтобы она опознала медальон.

 1966 г. Москва 
Все само собой как-то разрешилось, кроме интересного положения Светланы. К великой радости Нины Матвеевны, цыган никак не объявлялся, но, к ее же великому сожалению, от аборта дочь наотрез отказалась. Живот уже вырос до того размера, что ни оправдывать его разыгравшимся аппетитом, ни скрывать под многослойными одеждами стало невозможным. Нина Матвеевна отправила непутевую дочь подальше от любопытных соседских глаз к тетке Зине в Лодейное Поле. Светлана вела себя странно. Она внезапно успокоилась и как-то совсем перестала вспоминать о своем Санчо.

— Ну и слава богу, — вздохнула с облегчением мать. Она уже не знала, где большая беда — то, что дочь родит вне брака, или то, что она собралась замуж за цыгана. Поразмышляв, Нина Матвеевна пришла к выводу, что все-таки принести в подоле не так страшно — не она первая, не она последняя, а вот связать свою жизнь с табором — это всем бедам беда. Тут же как? Выйдешь замуж за дворника, и все твои друзья будут дворники, пойдешь за цыгана, сама оцыганишься. От одной мысли, что Светлана осядет в цыганской семье, Нине Матвеевне делалось дурно: даром что дочка пропадет, так она еще и всю семью оцыганит. «Вот и хорошо, что эта блажь ее покинула! — думала она. — А с ребенком можно что-нибудь решить. У тетки Зины в Лодейном Поле, например, оставить или, если тетка не согласится, сдать в детский дом. Нечего Светочке свою жизнь портить! У нее институт и достойное будущее, где нагулянному младенцу не место». О том, чтобы воспитывать внука самой, Нина Матвеевна даже не помышляла. Во-первых, она еще молодая и в бабушки записываться не собирается. Тем более в бабушки к цыганенку! Гулять с ним в сквере — о боже, какой стыд! Что люди скажут! Будут интересоваться, от кого дитя. Как людям в глаза смотреть?! Во-вторых, за цыганенком весь табор таскаться будет: бабушки-дедушки станут навещать, потом дяди-тети с племянниками подключатся. Не успеешь оглянуться, как цыгане поселятся в их московской квартире. Ну нет, дудки! Не на тех напали! Никаких цыган в семье Рязанцевых и близко не будет!

С милым рай в шалаше. Эта фраза у Светланы всегда вызывала усмешку. Сказка для наивных дурочек! Еще в школе она понимала, что, несмотря на провозглашенное равенство, в стране его нет. Одни ютятся в махоньких комнатушках и едва сводят концы с концами, другие живут в просторных квартирах и ни в чем себе не отказывают. Когда-то и они с семьей жили в маленькой квартирке в Дегтярном переулке. Полуподвальный этаж, окна вровень с землей, холод и сырость даже летом, в их узкое окно солнце никогда не попадало. Двор — бетонная клетушка, ни газона, ни деревца, и только железная перекладина для выбивания ковров. Ту квартирку в Дегтярном переулке по малолетству Светлана не помнила, в ее память врезалась только железная перекладина во дворе. Во время прогулок Вера на нее залезала и сидела, болтая ногами, а Света никак не могла вскарабкаться, отчего обижалась и уходила домой жаловаться. Нынешнюю квартиру на Житной улице отцу дали, когда Светлане не исполнилось и пяти лет. Четыре комнаты с широкими окнами с видом на парк, высокие потолки, просторная ванная с окошком. Потом у отца появился автомобиль «Победа». В их дворе только три семьи имели автомобиль: семья летчика — героя войны, семья именитого хирурга и они. В ее классе несколько ребят были из обеспеченных семей, бедные в меньшинстве, основная масса — середнячки. Неравенство бросалось в глаза, особенно выделялись бедные. Мать еще на первой школьной линейке цепким взором отсортировала одноклассников и порекомендовала дочери, с кем следует дружить, а кого к себе лучше не подпускать. Объяснения давала в соответствии с возрастом девочки. Сначала говорила: «Маша неважно одета, родители за ней не следят, значит, она плохому научит. О Васе заботятся, он учится в музыкальной школе, а не во дворе околачивается, как Петя. Дружить надо с Васей». Когда Светлана повзрослела, Нина Матвеевна стала доносить до нее свою точку зрения без обиняков: «У Севастьянова отец слесарь, парень пойдет по его стопам. Зачем тебе такой ухажер? Ставку надо делать на перспективных, чтобы денежка была, а то одной любовью сыта не будешь». Света с матерью не спорила, она и сама так считала. Она, привыкшая к достатку и комфорту, ни за что не хотела с ними расставаться. Переехать из большой квартиры в халупу к любимому и жить с ним, считая копейки? Вы смеетесь?! Больно надо такое счастье! Любовь в халупе растает как прошлогодний снег, и останется раздражение и вечное недовольство. Видела она женщин из халуп. Измотанные жизнью вьючно-сумчатые некрасивые ломовые лошадки с потухшими глазами. Они могут сколько угодно говорить окружающим о своем счастье, только куда правдивее их усталые, безрадостные лица. Нет! Нет! Нет!!! Сия доля не для нее! Стать одной из таких женщин Светлана не желала ни за какие коврижки.

— Никогда не свяжусь с бедным. Никогда! — прошептала Света как заклинание.

Она сидела перед зеркалом и старательно наносила на лоб третий слой пудры, но упрямые пигментные пятна никак не хотели исчезать. Кроме пигментных пятен беременность наградила Светлану поплывшим овалом лица, болью в спине и вздутыми венами на длинных ногах. В сшитой Верой разлетайке Светлана чувствовала себя бегемотом. Живот разросся до такого размера, что Света не сомневалась, что там двойня, а то и тройня.

Светлана никак не могла понять, как так произошло, что она связалась с цыганом. Иначе чем наваждением, объяснить она произошедшее не могла.

Малышка родилась крепкой, богатырского веса и роста, со смуглой кожей и пучком черных волос.

— Господи! — воскликнула Светлана, взглянув в смоляные глазенки дочери. Ей показалось, что дитя смотрит на нее с осуждением. — Почему, ну почему это произошло со мной?! Что я людям говорить буду?! У меня, у светлокожей, такой черномазый ребенок. Какой невыносимый стыд!

Девочка была копией отца. Цыганская кровь, с отвращением думала Светлана. Она с трудом себя пересилила, пытаясь в первый раз накормить ребенка грудью, и если бы не взгляды соседок по палате в роддоме, она бы не сделала этого никогда. Все-таки общественное мнение для Светланы имело великую силу. «Что люди подумают!» — вертелось у нее в голове. Только благодаря этому «что люди подумают» Светлана не посмела написать отказ и оставить ребенка в роддоме. Дочку назвала Виолеттой. Даже чувствуя отвращение к младенцу, Светлана не могла дать ему заурядное имя. Какая-никакая, но это все же ее дочь, и называть ее какой-нибудь Олей или Леной, коих вокруг полно, Светлана не могла. Она особенная, а значит, и ребенок у нее тоже особенный, хоть и нелюбимый.

Приехав вместе с Виолеттой в старый дом тетки Зины после выписки из роддома, Светлана впала в депрессию. Три месяца пролетели как один бесконечный день в аду: бессонные ночи, непрекращающийся детский плач, молочная кухня, пеленки-распашонки и ни минуты покоя. На улицу выходила изредка, чтобы купить продукты, и эти походы, которые Света в Москве не жаловала ввиду очередей и скуки, в Лодейном Поле она воспринимала как отдых. Из-за отсутствия в доме лифта Светлана коляску на улицу не выносила. Ребенок у нее «гулял» преимущественно на балконе. Городок с его грязью и неприглядными домами у Светланы вызывал недоумение. Она не понимала, как здесь можно жить? Ведь ясно же, что никаких перспектив в Лодейном Поле нет и не будет. Света не могла себе представить, что останется здесь навсегда и станет такой же, как и женщины, которых она видит на улице: плохо и немодно одетые, с неопрятными прическами, с некрасивыми фигурами и грустными лицами. Нет! Нет! Нет!!! Такого не будет никогда! Уж лучше в петлю, чем слиться с унылой серой массой.

Принять ребенка Светлана так и не смогла, напротив, возненавидела его еще больше за украденное время и сломанную судьбу. Она и раньше не была чадолюбива, рассматривала деторождение как вынужденный шаг для того, чтобы удержать мужа, и потому, что так положено. Теперь же, испытав на себе все «прелести» материнства, Света стала особенно нетерпима к детям. Она искренне недоумевала — зачем они нужны вообще, и, хоть убей, не понимала тех женщин, которые рожают целые выводки и видят в отпрысках смысл жизни. Да тут с одним с ума сойдешь! Хотя все чаще ей казалось, что с ума она уже давно сошла.

— Я больше так не могу! — взвыла Светлана через три месяца заточения.

Тетка Зина ушла разносить почту, в пропитанной детскими запахами комнатке надрывалась от крика Виолетта. Светлана стояла в туалете над металлической раковиной и смотрела на себя в большое потрескавшееся от старости и влаги зеркало. Спутанные, давно не стриженные волосы прилипли к усталому лицу; взгляд пустой, отрешенный, кожа запущенная.

— Это я?! Какой ужас! — закрыла она лицо руками и присела на табуретку, где обычно стояли тазы с замоченным бельем. Светлана так сидела с минуту, минута казалась вечностью. За это время она успела переосмыслить многое. Света поняла: надо срочно принимать меры, иначе конец. Иначе она окончательно и бесповоротно превратится в некрасивую тетку с унылым лицом, каких в Лодейном Поле большинство.

Уже через три дня медлительный, как сонная черепаха, пассажирский поезд уносил Светлану в Москву. Она бы уехала в тот же самый день, когда переполнилась чаша ее терпения, но купить билет не удалось, в кассе их не было. Раньше билеты доставал отец, и Светлане даже в голову не приходило, что билеты могут отсутствовать. Они с семьей часто ездили к морю, занимали все купе, обедали в вагоне-ресторане, пили ароматный чай из стаканов в металлических подстакнниках, теплыми вечерами выходили подышать на платформы и купить у бабушек горячую кукурузу — путешествие было сплошь приятным и ассоциировалось с радостью и отдыхом. Она знала о существовании плацкартных и даже (о ужас!) общих вагонав. Это когда приходится спать, как в казарме или как в проходном дворе, на глазах у всех. В душном вагоне концентрируются запахи еды, табака, потных тел и перегара; люди ведут разговоры в полный голос, спорят, хохочут, изливают друг другу душу, нецензурно выражаются, время от времени звучит громкий голос проводницы: «Следующая Поныри, сдаем белье, поторапливайтесь, кто выходит!» Ночью к этим звукам добавляется переливистый хор храпа, и становятся особо отчетливо слышны хлопки скрипучей двери туалета. Раньше все это Светлане доводилось видеть лишь мельком, когда они с семьей друг за дружкой проходили через такие вагоны в ресторан, она смотрела на пассажиров плацкарта с интересом, как в театре, и вот теперь пришлось самой стать участницей этого железнодорожного «представления».

Глубокая сырая ночь, за окном редкие фонари и унылый дождь, нижняя боковушка около туалета, уступленная сердобольным попутчиком. Попутчик, скрючившись в три погибели, давно храпел на верхней полке, внизу, завернутая в одеяло, сопела Виолетта. Светлана сидела рядом с дочкой, обхватив колени руками. Ей не спалось, она думала о будущем и о прошлом, настоящее ей казалось кошмарным сном, и он должен был вот-вот закончиться. Еще немного, несколько часов до утра, а там — Москва и другая жизнь. Та жизнь, которой она достойна. Снова институт, снова театры и вечеринки, снова своя комната в просторной родительской квартире с ванной. Как же она давно не мылась в ванне! У тетки только медные тазы и горячая вода из чайника, не мытье, а издевательство!

Дочь Светлану не интересовала, она ее раздражала. Тетка Зина взять себе малышку отказалась, ей, видите ли, не по летам, и хворая она! А ей, Светлане, что прикажете делать? Пожертвовать молодостью ради какого-то пищащего свертка?! Молодость одна, а дети еще будут. В законном браке, и что немаловажно, от достойного человека.

С ребенком Света все решила давно. Растить его она не будет, поэтому захочет мама заниматься внучкой — пожалуйста, а нет, так отправит в приют. У нас, слава богу, социализм, государство о детях заботится не хуже, чем родители, а то и лучше: обувают-одевают, на дачу летом вывозят — чем не счастливое детство? Виолетта вырастет, еще и спасибо скажет. Ведь, если она будет расти дома безотцовщиной да еще и такая чернявенькая при светлокожей матери, ее задразнят, а в детском доме все находятся в одинаковом положении, все без родителей.

Совесть Светлану все же немного мучила, поэтому молодая женщина придумывала себе оправдания. В детском доме Виолетте будет лучше. Так решительно будет лучше всем, думала Света.

Сморенная усталостью, Светлана повалилась на бок. Она уснула мгновенно, как только коснулась головой жесткой железнодорожной подушки с колючими перьями. Сны снились короткие и тревожные; даже во сне Светлане не было покоя.

— Мамаша! Мамаша, просыпайтесь! Хватит спать! Успокойте ребенка!

Светлана не сразу поняла, что обращаются к ней. Она не привыкла к фамильярному «мамаша».

— Продрала зенки?! Дите уйми, орет как резанное! Весь вагон разбудила своими визгами! — заворчала крупногабаритная нечесаная тетка с соседней боковушки.

— Да ладно вам, накинулись! Все равно уже подъезжаем, — заступился за Свету пассажир с верхней полки.

Очумевшая и разбитая от тяжелой ночи, скрючившись под тяжестью, Светлана плелась по перрону и тащила на себе ребенка и дорожную сумку. Норовя сбить с ног, туда-сюда сновали пассажиры; никто не желал помочь, как бывало раньше, когда она в кокетливом модном платьице и на каблуках с объемной сумкой шла в прачечную. Сумка с бельем лишь казалась тяжелой, и девушка без труда могла донести ее сама, но все равно льстило внимание прохожих, готовых помочь. Теперь же, когда действительно нужна помощь, ее ни от кого не дождаться! Неужели она так сильно изменилась, что перестала быть привлекательной?! Ну да, а чему тут удивляться с таким-то образом жизни! И младенец на руках ухажеров отнюдь не притягивает.

У Светланы ныла спина, обрывались руки. Она кое-как доплелась до здания вокзала и остановилась посреди шумного, неуютного зала. Толпа, запах сырости, равнодушный голос в динамике — это была не та чистенькая и родная Москва, которую она покинула в прошлом году, а какой-то совсем чужой, равнодушный город.

Еще немного, еще несколько шагов, уговаривала себя девушка, собирая последние силы. Добраться до дома, а там — трава не расти. Как бы ей ни хотелось, чтобы родные ее встретили, но сообщать им о своем возвращении Светлана не стала, побоялась. С момента получения телеграммы мать стала бы готовить обличительную речь и обрушила бы ее, как только Света переступила порог дома. Так тоже без речей не обойдется, но, может, от неожиданности мать будет немногословной.

Света выбралась с вокзала и тут же, как в водоворот, попала в другой людской поток, направляющийся к метро. Очередь в кассу, эскалатор, вагон, переход, опять вагон… Потом широкий проспект, переполненный трамвай, сквер. Руки и плечи болели от тяжести, ноги еле передвигались. Красивый высокий дом на Житной улице Свете показался оазисом в пустыне. Так сильно попасть домой она еще не хотела никогда, и ей было уже наплевать на родительские упреки. Скорее домой, скорее в свою комнату! Избавиться от груза, переодеться, греться, мыться!

Накануне профессор Рязанцев уехал на конференцию в Ленинград. По словам Нины Матвеевны, это спасло его от инфаркта.

— Если отец узнает, что его дочь пошла по наклонной, если ему станет известно… О боги, за что мне это все?! — разорялась мать. Нина Матвеевна театрально достала из кармана приготовленные таблетки и нервно разорвала упаковку. Светлана с безучастным видом лежала на диване в своей комнате. Несмотря на устроенную матерью сцену, она наслаждалась мягкостью дивана и родными стенами.

После продолжительного монолога у Нины Матвеевны запершило в горле; голос ее сел, она коротко закашляла.

— Хоть стакан воды матери принеси! — рявкнула Нина Матвеевна, возмущенная равнодушием дочери.

— В графине, — кивнула девушка на журнальный столик.

— Поглядите на нее! У нее на все готовы отговорки! В «деревне» ей, видите ли, не нравится и назад она не поедет! Ишь, какая фря! Раньше надо было думать!

Светлана молчала — говорить не хотелось и не имело смысла. Она перевернулась на бок, но тут же в поле зрения попала оставленная на кресле дочь. Лежавшая до этого спокойно, девочка начала издавать редкие звуки.

— Ма! Ты к внучке хотя бы подошла бы, — произнесла Света. Она сама не хотела прикасаться к ребенку — боялась. Ей казалось, что дочь почувствовала, что ее решили отдать в приют, и теперь осуждает: пристально смотрит своими черными цыганскими глазами. Проклинает.

Нина Матвеевна чуть не задохнулась от возмущения. Еще на пороге, увидев чернявое лицо ребенка, она демонстративно отстранилась и больше к нему не подходила.

— Не внучка она мне! — буркнула женщина.

Девочка тем временем утихла сама. Выпив валерьянки, Нина Матвеевна решила сменить тон. Свою дочь она знала как облупленную: если Светка упрется, то убеждать ее бесполезно — все как о стену горох, поэтому важно внушить ей свой план под видом ее собственного.

— Доченька, — начала она елейным голосом, — ты же у меня такая красивая, такая молодая. Скажи, зачем тебе это? Ведь все еще можно исправить. Давай отдадим ребенка его родным, они уже сюда приходили.

— Кто приходил? Санчо?! — удивилась Светлана. Санчо она больше не любила, а тот свой дачный роман считала чудовищным недоразумением.

— Опять она за свое! — всплеснула руками мать. Нина Матвеевна расценила удивление дочери по-своему. — Когда же ты его наконец забудешь?! Нет, не он приходил, а две какие-то цыганки. Напугали меня до смерти! Отдай дитятку, говорят, несчастье у тебя будет. Сказали, что из-за тебя погиб их сын.

— Санчо погиб?! — переспросила Светлана. В ее голосе не было сожаления, лишь удивление, словно она узнала, что в июле выпал снег.

— Ну да. Под поезд попал, что ли. Я их прогнала, участковым пригрозила, а они меня ругать стали последними словами. Как только их поганые языки не отсохли от таких слов! Потом одна из них, та, что постарше, обернулась, стоит как вкопанная и смотрит на меня исподлобья, не мигая, а потом глаза в землю опустила и забормотала что-то по-своему, по-цыгански. Я им не сказала, где ты, и вообще не стала с ними разговаривать. Еще чего не хватало! А так — да по уму — хорошо бы отдать ребенка его цыганской родне.

— Виолетту лучше в детский дом определить, чем им, — произнесла Светлана. Она представила себе приходивших цыганок. Должно быть, это были двоюродная сестра и мать Санчо — Аза и Аделя. Аделя ее сразу невзлюбила, как только увидела. Точно так же, как мать описывает, посмотрела, не мигая, и что-то пробормотала, уставившись в землю. — Лучше в детский дом, чем в табор!

— В детский дом так в детский дом, — не стала спорить Нина Матвеевна. Она не поверила в услышанное. Ее неразумная дочь наконец-то начала соображать! — Вот и правильно, детский дом лучше. Это самое верное решение! Я сегодня же все разузнаю, и займемся оформлением документов для детского дома. Надо с этим быстренько закончить, пока отец в Ленинграде.

Нина Матвеевна заботливо укрыла Свету пледом и вышла из комнаты. Не желая терять драгоценного времени, пока муж не вернулся и дочь не передумала, она стала торопливо собираться. Впереди ее ждала уйма дел.

В Москве Светлана постепенно приходила в себя. Собственная комната после теткиной каморки казалась ей раем: высокий потолок, широкое окно, в которое льет золотистый свет солнце, трюмо с милыми девичьими вещицами, оранжевый абажур, крупные листья диффенбахии, уютное кресло, широкий раскладной диван, застеленный шерстяным пледом… «Какое блаженство — лечь на диван и вытянуть ноги! И, кажется, ребенок уже не так мешает. Впрочем, ребенка можно отдать Вере, когда она дома. Жаль, сестра приходит со своей швейной фабрики только в восемь, хоть бы отпуск взяла, что ли». Света недовольно повернулась в сторону кресла, где лежала Виолетта. Девочка проснулась и захныкала, она, похоже, не собиралась успокаиваться самостоятельно.

— Ни минуты покоя! — обреченно вздохнула Света. Она неторопливо поднялась с дивана, все еще надеясь, что дочь замолчит.

«Еще немного, еще чуть-чуть», — мысленно успокаивала себя Светлана. Мать проявила чудеса оперативности: кому-то сунула индийское полотенце, кому-то банку кофе, кого-то пообещала свести с хорошим врачом, там подмазала, тут подсуетилась — и дело по оформлению Виолетты в детский дом подходило к концу. Света, не вникая, подписывала бумаги; ей было все равно, куда попадет ее дочь. Она хотела лишь одного: чтобы скорее все закончилось.

Ранним субботним утром Нина Матвеевна не находила себе места. Накануне вечером она получила телеграмму от мужа, в которой сообщалось, что он приезжает в воскресенье утренним поездом. Профессор Рязанцев не то чтобы ограждал себя от неприятной анекдотической ситуации — «внезапно приехал муж из командировки», напротив, своей супруге он доверял, но, тем не менее, считал не лишним оповестить домочадцев о своем возвращении. Будучи человеком деликатным, Иван Сергеевич старался не ставить близких в неудобное положение. Он прекрасно понимал, как нелегко женщинам вести дом и готовиться к встрече гостей. В данном случае в качестве гостя из-за долгого отсутствия выступал он сам. Сколько ни говорил он супруге, что не стоит уделять столько внимания его приезду, все без толку — Нина Матвеевна считала своим долгом хозяйки и жены навести в доме блеск перед возвращением мужа.

Сегодняшний день был очень важным для всей семьи Рязанцевых, но это понимала лишь одна хозяйка дома. Остальные — кто не знал, как Вера, ее малолетняя племянница и Иван Сергеевич, — кто не желал вникать в детали, как Светлана. Сегодня Виолетту должны были принять в детский дом.

— Лишь бы выгорело, лишь бы выгорело, — приговаривала Нина Матвеевна. Она встала ни свет ни заря — ей не спалось. Да и какой может быть сон, когда решается такой важный вопрос! После легкого завтрака она собрала нехитрый скарб внучки, отутюжила ее вещи, добавила к ним купленный на вырост розовый с рюшами комбинезон — в детском доме тоже люди работают, что они подумают, если туда отдать ребенка в обносках? Заглянула в комнату Светланы. Дочь безмятежно спала, разметав по подушке русые волосы, внучка тихо лежала с открытыми глазами. Малышка будто бы чувствовала, что ее отправляют в приют, и пыталась дать понять: «Не отдавайте меня, я постараюсь не доставлять вам слишком много хлопот». Нина Матвеевна, увидев темные, как угольки, глазенки девочки, отвернулась. Ей показалось, что ребенок смотрит на нее с укором. Не в силах выдержать совсем недетский взгляд младенца, женщина поспешила удалиться из комнаты.

Нину Матвеевну охватила дрожь. Чтобы ее унять, она выпила валерьянки. Руки тряслись, она продолжала чувствовать на себе прожигающий насквозь взгляд цыганских глаз. Точно так же на нее уже смотрели. Нина Матвеевна вспомнила цыганку, бормочущую проклятия, отчего на душе у нее стало еще дряннее.

— Да что же это такое! — в сердцах воскликнула Нина Матвеевна. Ей, как никогда, захотелось побыстрее избавиться от младенца. Она предпочла бы, чтобы Виолетта орала во весь голос, чем вот так вот молча сверлила взглядом. Но девочка не кричала, даже не хныкала. «Не наша она, не Рязанцева», — думала Нина Матвеевна, то ли ища повод, чтобы не принимать внучку, то ли уговаривая свою совесть.

Время, как назло, еле тащилось. Чтобы как-то отвлечься, Нина Матвеевна начала готовить для дочерей завтрак. Нарезала докторской колбасы, поджарила ее с обеих сторон, в глубокой фарфоровой миске взболтала для омлета яйца с молоком.

В коридоре послышались шаги, Нина Матвеевна замерла — малявка подняла Свету? При мысли о внучке Нину Матвеевну бросило в жар. Непростое это дело — спроваживать родную кроху из дома. Миска выскользнула из рук и с глухим треском хлопнулась на пол.

— Мама, что тут? — В кухню вошла Вера. Она удивленно уставилась на несостоявшийся омлет, размазанный по столешнице, полу и одежде матери.

— Ничего! — нервно огрызнулась Нина Матвеевна. Ее нервы были на пределе. — Не видишь — завтрак готовлю!

Вера присела на корточки и стала собирать осколки.

— Что ты так рано поднялась? Спала бы еще.

— Я по привычке. Мне сегодня надо сорочку Надежде Павловне дошить. Я обещала.

— Опять целый день за машинкой просидишь? Шла бы погуляла, пока тепло. В парк бы сходила или в театр.

Нина Матвеевна не посвящала старшую дочь в свои планы насчет младенца. Она и Светлану попросила держать язык за зубами. Света согласилась расстаться с ребенком, а вот что по этому поводу скажет Вера, неизвестно. Скорее всего, будет против, так что может встать в позу и отца известит чего доброго. Она у них правильная, где не надо. Вот напасть-то! Как бы Верку нейтрализовать хотя бы на время, когда они со Светой будут выносить вещи малявки? Ведь Верка увидит багаж и сразу все поймет.

— Мам, а что ты сегодня такая?

— Какая?

— Словно сама не своя. Ты раньше никогда не кричала.

— Прости, дочка, накопилось, — смягчилась Нина Матвеевна. Она очень редко повышала голос, а тут сорвалась. — Папа завтра приезжает, а у меня квартира не убрана.

— Я помогу с уборкой. А Светка пусть с малышкой занимается. Я для нашей Виолочки распашонку сшила — красную с бантиками. Такая красота получилась! Хочешь, покажу?!

Не дожидаясь ответа, Вера метнулась в комнату. Через две минуты она уже стояла с нарядной распашонкой в руках.

— Мягкая, из байки, — похвасталась своей работой Вера. — Нравится?

Мать нерешительно кивнула.

— Виолочке в ней будет тепло. А на лето я ей нашью платьиц. Она у нас будет самой нарядной!

Нина Матвеевна поняла, что она неправильно оценила масштабы беды, раз у старшей дочери такие далеко идущие планы. Вера уже успела прикипеть к племяннице и так просто с ней не расстанется.

— Ты мне помощь предлагала по уборке. С уборкой я, пожалуй, сама справлюсь, а ты лучше съезди сегодня к Алле Евгеньевне, отвези ей кое-что. Я думала, как мне успеть и в Долгопрудный, и в доме прибраться, и еды наготовить? Вот ты мне и поможешь, ладно?

— Помогу, мам. А туда обязательно сегодня ехать? Я бы могла завтра в Долгопрудный съездить, а то сегодня мне сорочку надо дошить, да и в квартире прибрать тоже. Тебе одной тяжело будет.

— Я обещала Алле Евгеньевне, — мягко надавила мать. — Впрочем, как хочешь, сама как-нибудь управлюсь.

— Раз очень надо, я съезжу. А сорочку вечером дошью, — сдалась Вера. Она не понимала, какая такая срочность в этой поездке, если завтра возвращается отец, но отказать матери ей не позволила совесть.

— Спасибо! — с чувством произнесла мать.

— Ой, кажется, Виолочка плачет. Пойду посмотрю! — воскликнула Вера и тут же выскочила из кухни.

Нина Матвеевна прислушалась: приглушаемый толстыми стенами сталинки, в кухне детский крик был едва слышен. Взгляд женщины наткнулся на оставленную Верой распашонку. Невольно на глаза навернулась слеза. Нина Матвеевна торопливо промокнула ее льняной салфеткой. «Что это еще? — встревожилась она. — Слез еще не хватало!» Нине Матвеевне вдруг стало совестно перед старшей дочерью — за обман с вынужденной поездкой в Долгопрудный, за то, что она отбирает у нее племянницу, за предстоящий вечером спектакль с шантажом, цель которого не говорить отцу о том, что Светлана приехала не одна, а с ребенком. Профессор Рязанцев так поглощен своей наукой, что не замечает происходящего у него перед носом. Осенью, когда отправляли Светлану рожать к тетке Зине в Лодейное Поле, ему сказали, что за время учебы Света очень устала и ей необходим свежий воздух, в пыльной Москве его нет, а в провинциальном Лодейном Поле — предостаточно. Вера еще тогда порывалась рассказать отцу правду, она считала, что отец должен знать об интересном положении младшей дочери.

— Должен знать! — вслух процедила Нина Матвеевна. «Много она понимает! Девочка из хорошей семьи спуталась с цыганом и принесла в подоле. Стыд-то какой! Да его это знание в гроб загонит! Иван разволнуется и сляжет с инсультом. Если останется жив, он будет очень сердит на нее, на Нину, за то, что не доглядела за Светланкой. Мало им Верки-швеи, так еще и Свету упустила — их гордость и надежду. Иван человек хоть и суровый, но не лишен чувства долга. Он не позволит, чтобы ребенка отдали в детский дом, велит Светке сидеть с ним дома и воспитывать. А Верка отца поддержит, она вся в него. Оно, конечно, правильно, с одной стороны, но с другой — выходит совсем неправильно. Оставить Виолетту в семье — значит испортить жизнь Светлане. Кто ее потом замуж возьмет с дитем на руках, родившимся вне брака? К тому же от цыгана! А образование? А карьера? А круг общения? Подружки-студентки забудут Светку тут же, как только она оставит институт. Наверняка многие из них уже забыли! Погруженная в пеленки-распашонки, Света перестанет быть интересна своим беззаботным сокурсницам. Сытый голодному не товарищ — старая истина. Только это сейчас все упускают из виду, кроме нее, матери и хозяйки дома. Она сейчас для Веры и для Ивана, не дай бог, если он узнает, будет выглядеть чудовищем. Но ничего, время всех рассудит. Ей еще спасибо скажут».

«Отослать Веру из дома получилось, а вот как бы ей закрыть рот, чтобы не спрашивала, где Виолетта, — задачка не из простых, — думала Нина Матвеевна. — Ладно, до вечера еще время есть, что-нибудь придумается. Проблемы будем решать поэтапно. Сначала надо малявку в приют отправить. Тьфу, тьфу, тьфу, — Нина Матвеевна, постучала по деревянному подоконнику, — лишь бы все прошло без сучка и задоринки, а то уже неделю голова кругом идет. Еще и Верка со своими планами по пошиву детских платьиц душу выматывает. Как будто бы у меня в груди камень, как будто бы мне самой легко отдать дите в казенные стены! У меня, может, сердце кровью обливается, только дочь мне дороже, я ее девятнадцать лет растила, а эту байстрючку всего неделю вижу. Я к ней потому не подхожу, чтобы не прикипеть душой. Кстати, что бы такого передать Алле Евгеньевне? Может, банку кофе, которую Ивану подарил его бывший аспирант? — Нина Матвеевна открыла дверцу верхнего шкафчика, чтобы проверить, на месте ли кофе. Ее тонкие пальцы нащупали приятную округлость жести — банка была на месте. — Нет, пожалуй, кофе еще пригодится для стоматолога, — подумала она, — Алка и подарочным мылом обойдется».

* * *
Небесову повезло: Татьяна Войтенко свой выходной проводила дома. Он нагрянул к ней сразу после телефонного звонка и, не дав ей толком собраться, отвез в управление.

— Всего на несколько минут, — пообещал Михаил, — нужно, чтобы вы опознали одну вещь.

— Какую вещь? Зачем? Что-то украли? — тараторила она по дороге. Татьяну разрывало от любопытства.

— Вам все объяснят, — уклончиво ответил оперативник, который сам толком не знал, что там нарыл его коллега.

Когда горничная увидела медальон, она тут же подтвердила, что именно его видела у Земсковой. После оформления бумаг Войтенко отпустили. Девушке так быстро покидать казенные стены не хотелось — у нее возникла уйма вопросов, но ни на один из них ответа она не получила.

— Кто убил Ленку? Почему? За что Арина убила своего жениха? Из ревности, да? Ее уже арестовали и теперь посадят в тюрьму? — зачастила она в дверях.

Последний вопрос интересовал не только Татьяну, ответ на него хотела узнать и Ариадна Металиди.

Арина сидела в помещении для задержанных и ждала, когда ее пригласят на очередной допрос. Она была готова к тому, что Меньшиков будет мстить ей за гибель сына, хоть и надеялась, что остынет и проявит благоразумие. Не проявил. Теперь по его велению на нее повесят всех собак. «Капитан о трагедии с Аркадием пока ничего не сказал. Издалека заходит, с медальоном прицепился. Ничего, скоро и об убийстве Меньшикова речь зайдет. На следующем допросе обязательно спросит: «Где вы находились, гражданка Металиди, когда ваш жених свернул себе шею? Рядом стояли? Как удачно!» Арина произнесла это вслух, передразнивая Барсикова. Она сделала губы уточкой и сморщила нос. Получилось похоже, потому что заглянувший в окно сержант гоготнул.

— Металиди! — обратился к ней полицейский. — На выход!

Ее привели к тому же оперативнику, с которым она уже беседовала. Он задавал все те же вопросы: о медальоне и о взаимоотношениях с Земсковой, а про Аркадия он пока не спрашивал.

— Вы так и не ответили на вопрос, Ариадна Васильевна, — вкрадчиво произнес Барсиков, глядя в усталые, с красными прожилками глаза девушки, — каким образом в вашей сумке обнаружена вещь, принадлежавшая погибшей Елене Земсковой?

— Я уже вам ответила: Лена сама мне вернула мой медальон. Наверное. Молча сунула — это было в ее стиле.

— Ну да, вернула! Перед смертью решила раздать долги.

— К чему вы клоните? — возмутилась девушка. По тону оперативника Арина давно уже догадалась, к чему он клонит. Сейчас ее обвинят в краже ее собственного медальона. Ну что же, если надо, она докажет, кому он принадлежит на самом деле.

— Между прочим, по предварительной оценке эксперта, медальону больше ста лет. И камушки в нем — не стекляшки, а самоцветы: топаз, гранат, хризолит, аметист и этот… — Антон заглянул в блокнот — шпинель.

— Но ведь не бриллианты! — не без сарказма заметила Арина.

— Не бриллианты, — согласился Барсиков. — Это, конечно, не является прямой уликой против вас, но вызывает определенные подозрения, — продолжал елейным голосом капитан.

— Какие подозрения? Что я украла у Земсковой медальон? — Арина не сомневалась, что ее задержанию поспособствовал папаша Аркадия. Это Меньшиков-старший натравил на нее полицейских, и, возможно, он устроил эту каверзу с медальоном — для пущей убедительности ее вины в смерти Аркадия. Так сказать, для наглядной демонстрации отрицательной характеристики подозреваемой. Подбросил медальон ей в сумку. Не своими руками, конечно же, для такой работенки у Александра Тимофеевича целый штат прислуги имеется.

— Подозрения, что вы убили Земскову. Под подозрение попали все, кто с ней контактировал и мог оказаться на месте преступления в момент убийства. Мы допросили всех, кто был в особняке в день убийства Земсковой, кроме Аркадия Меньшикова и вас, поскольку вы с Аркадием сразу же отправились за границу.

— Ну и что? — после некоторой паузы выдала Арина.

Убивать Земскулю?! Зачем?! Что они тут все, сдурели?! Это уже даже не смешно. Арина с вызовом посмотрела на оперативника. Барсикову взгляд не понравился. Слишком прямой, дерзкий, уверенный. Так смотрят матерые преступники, которым нечего терять. Оперативник подумал, что эта девушка, несмотря на свою ангельскую хрупкость, вполне может быть способна на убийство как Елены, так и Аркадия.

— Какие у вас были отношения с Земсковой? Вы дружили?

— В детстве жили рядом, играли вместе.

— А потом?

— Потом детские игры закончились. Лена прибилась к компании старших ребят, у них были посиделки с пивом и сигаретами, а я для них была маленькой, я не пила и не курила.

— Ну а в особняке Меньшикова вы дружили?

— Нет. У нас не нашлось общих интересов.

— А как же медальон? Ваш медальон, — с нажимом произнес Барсиков. — Каким образом он попал к Земсковой?

— Очень просто, — зло ответила девушка, — я отдала его Лене.

— А потом забрали.

— Я уже неоднократно отвечала на этот вопрос. Я не знаю, как медальон оказался в моей сумке, могу лишь предположить, что его туда положила Лена.

— Я не сказал главного, — Антон решил достать последний козырь из рукава. — В десять пятнадцать вечера двенадцатого мая вы покинули территорию особняка Меньшиковых. Вслед за Еленой Земсковой.

— Ну и что? — повторила Арина, вспоминая тот вечер.

— Вы сами знаете что, — усмехнулся Барсиков. — Факты не в вашу пользу.

— Еще раз повторяю: я отправилась домой, за босоножками.

— На ночь глядя?

— Раньше уехать не получилось, а самолет был уже утром.

— Кстати, где вы взяли кота?

— Какого кота? — удивилась девушка.

— Который расцарапал лицо Земсковой.

— Лицо Земсковой? — не поняла Арина.

— Не старайтесь разыгрывать спектакль. Елену не просто убили, ее пытались изуродовать с помощью животного.

Арина молчала, переваривая информацию. До нее, конечно же, дошла новость о гибели Елены, но подробностей она не знала.

— Помогать следствию вы не желаете. Вам же хуже. Рано или поздно мы найдем против вас недостающие улики, но тогда чистуху вам уже никто не оформит.

— Чистуху?

— Чистосердечное признание, — пояснил Антон. — Пока я вас вынужден отпустить.

— Я могу идти?

— Под подписку о невыезде, — Барсиков протянул Арине бумагу. — Ознакомьтесь и распишитесь. Кстати, зачем вы пытались умыкнуть из дома Меньшиковых подвески от люстры?

— Обвиняете меня в воровстве? — прямо спросила Арина.

— Пытаюсь понять мотив ваших действий. Меньшиковы заявлять на вас не стали, но обнаруженные у вас подвески характеризуют вас не лучшим образом.

— Да пускай характеризуют как угодно! — бесшабашно махнула рукой девушка. — На мне два трупа, так что какие-то там подвески погоды не сделают!

 1966 г. Лодейное Поле 
Рельсы то сходились, то расходились, чтобы вновь переплестись в замысловатый узор на какой-нибудь узловой станции местного значения. Тихо падал первый ноябрьский снег. В Москве в этом году обещали мягкую зиму с оттепелью и дождями, а в Ленинградской области, куда увозил Веру поезд, по прогнозам, зима предстояла более суровой. Вера к зиме подготовилась: взяла шерстяное одеяло, пуховый платок, а также пряжу, чтобы связать для Виолетты теплые носочки. Праздник Великого Октября остался далеко позади, а Новый год еще не скоро, да и о билете Вера позаботилась заранее, поэтому ехали они с Виолой на хорошем месте — в середине вагона на нижней полке. Малышка сладко спала у Веры на руках, Вера смотрела в окно. На полке напротив ехала словоохотливая женщина в летах. Она зашла в Твери и за время дороги успела поведать изрядную долю своих нехитрых секретов. Вера слушала молча, время от времени кивая и для приличия задавая короткие вопросы. К середине пути попутчица выговорилась и стала расспрашивать Веру:

— В Москве гостила али как?

— Нет, не гостила. Сейчас в гости едем.

— В гости? — допытывалась попутчица. — Погода-то нынче не шепчет. В наших-то краях ноябрь — месяц промозглый, только по домам сидеть и нос на улицу не высовывать. Аль ты к свекровке едешь?

— Нет у меня свекрови, — сдержано ответила Вера.

— Померла, што ли? А… да ты незамужняя! — догадалась женщина, ревизируя взглядом безымянный палец Веры. Она прикрыла рот рукой, будто бы обнаружила что-то неприличное. — Ну ты не переживай, дело житейское. У нас одиноких баб с дитями — пропасть! Мужик он же как песок — был и утек, а бабы в однуху на себе детей тянут, горемычные. Я вот троих на ноги поставила одна, хоть и при муже была. Степан мой, пока еще не помер, пил по-страшному и бузил, а я, грешным делом, думала, что лучше бы его и не было вовсе, отца такого непутевого. Так что, может, без мужика даже лучше.

Вера так не думала, но спорить не стала. Конечно же, она мечтала о полной семье: любимом муже и детях. Чтобы муж был таким же, как ее отец: честным, уважаемым человеком и хорошим семьянином. Мать с шестнадцати лет науськивала ее искать жениха, а Вера лишь отмахивалась — она не сомневалась, что своего человека искать не надо, встреча произойдет сама собой и в нужное время. Ну и что, что годы идут, ну и что, что специальность швеи не дает выхода в высший свет, ну и что, что пришлось покинуть столицу и ехать в глухомань да еще и с ребенком на руках! Значит, для заветной встречи так надо. Даже, если так случится, что ей, Вере Рязанцевой, придется до скончания века просидеть в девках, она никогда не пожалеет о своем выборе.

Тот день, когда Светлана с матерью отвезли Виолетту в детский дом, Вера запомнила навсегда. Усталая, она вернулась из Долгопрудного; до ночи оставалось четыре часа, и нужно было дошивать сорочку. Несмотря на цейтнот, Вера не удержалась и зашла в «Детский мир», чтобы купить для племянницы погремушку. Выбрала самую красивую — оранжевое улыбающееся солнышко на ножке, похожее на апельсин. Игрушка такая яркая, что Виолочка наверняка будет тянуть ее в рот, думала Вера. Вере самой погремушка очень нравилась; в трамвае она достала ее из сумки и любовалась, разве что только играть не стала.

Придя домой, Вера первым делом направилась в комнату сестры, чтобы сразу же вручить подарок малышке. Светланы в комнате не оказалось, как и племянницы. Гуляют, попыталась успокоить себя Вера, заметив отсутствие детских вещей. Ее сердце почуяло неладное. Девушка помчалась на кухню, где, судя по звукам, кто-то находился.

— Где ребенок?! — спросила она с порога.

— Где надо, — огрызнулась Света, запивая чаем пирожное. На столе стояла коробка из «Метрополя» с пирожными «Ассорти». Такая коробка в их семье обычно появлялась по поводу какого-нибудь праздника или приятного события.

— Верочка, тебе чайку налить? — ласково промурлыкала Нина Матвеевна.

— Куда вы дели ребенка?! — завопила Вера.

— Садись с нами, выпей чаю с эклерами. Мы со Светланкой их для тебя оставили, ты же любишь эклеры, — продолжала убаюкивать хозяйка дома.

— В гробу я видела ваши эклеры! Где моя племянница, я спрашиваю?! — Вера впервые позволила себе крикнуть на мать.

— В детском доме твоя племянница! — не выдержала сестра.

— Что?! — задохнулась Вера. — Светка, ты серьезно?! Как ты могла?! Или ты шутишь? Скажи, что ты шутишь!

— Не шучу, — Светлана с аппетитом откусила шоколадный бисквит. — Мы решили, что там ей будет лучше.

— Мама! Мама, скажи, что это не так! — не поверила старшая дочь.

Нина Матвеевна ничего не ответила. По ее лицу Вера поняла, что Виолетту они отдали.

— Как вы могли! Ведь она наша родная девочка, наша кровиночка. Мы сейчас же пойдем в детский дом и заберем ее оттуда!

— Сейчас! — рыкнула Нина Матвеевна, мгновенно переменившись в лице. — Столько мотаться по кабинетам, собирать бумажки, всех просить, умасливать, унижаться, чтобы потом пустить все дело насмарку! И кто тебе дал право решать за всех?!

— Тогда я сама ее заберу! В какой детский дом ты отдала своего ребенка?! — обратилась Вера к сестре.

Светлана продолжала невозмутимо пить чай. Вера бушевала вулканом, глаза горели огнем, щеки и шея покрылись пятнами. Такой свою старшую дочь Нина Матвеевна еще никогда не видела. Профессорша поняла, что ситуация выходит из-под контроля.

— Хватит жрать! — рявкнула Вера. Она выхватила у сестры тарелку с пирожным и была готова ее задушить. — Говори адрес!

— Я не помню. В Сокольниках где-то, — испуганно пролепетала Света.

— Не помнит она! Ладно, на месте сориентируемся. Вставай, поехали за Виолеттой!

— Вера, уже поздно, — мягко заметила мать. Нина Матвеевна смекнула, что необходимо менять тактику. — Садись за стол, выпей чаю, успокойся.

— Успокоиться?! Моя племянница неизвестно где, а я буду успокаиваться! Да как ты можешь такое говорить?! Как ты можешь спокойно пить чай после всего, что произошло?!

— Сядь! — приказала Нина Матвеевна. — Поговорить надо. А ты, Светлана, иди к себе.

Света с готовностью выскочила из-за стола и исчезла за дверью — участвовать в семейных баталиях ей совершенно не хотелось.

Металлическим тоном Нина Матвеевна долго выговаривала Вере о том, что на карту поставлена честь семьи, судьба Светланы и жизнь отца. Зная, что у Рязанцевых дочь родила без мужа, знакомые будут шептаться и тыкать пальцем; вход в приличные дома им будет закрыт. С ребенком на руках Свету не возьмут замуж, а если возьмут, то в ее семье согласия не будет из-за того, что перед глазами мужа всегда будет напоминание небезгрешного прошлого жены. Какой нормальный мужчина захочет растить чужого ребенка? Не сироту из детского дома, а нагулянного отпрыска своей жены? Ну а как родственнички цыганенка объявятся, будь они неладны! Вот мужику удовольствие — лицезреть кочевую родню бывшего любовника жены! В общем, на спокойную семейную жизнь Светлана рассчитывать не сможет. И самое страшное — это то, что случится с отцом, когда он узнает о Виолетте. Ведь профессор Рязанцев до сих пор считает Светлану образцом целомудрия. Его сердце такого удара не выдержит.

— Ты хочешь загнать в могилу отца? — с пафосом произнесла Нина Матвеевна.

Вера понимала, что ситуация тупиковая: вернуть племянницу в дом так, чтобы об этом не узнал отец, невозможно. Отец непременно разволнуется, и сердце его может не выдержать. Но спокойно жить, зная, что Виолетта в детском доме, тоже нельзя.

— Может, папу сначала как-нибудь подготовить? — затравленно предложила Вера.

— Каким образом? Он мечтает о внуках, но внуки должны появиться в полной семье и непременно после свадьбы. Свадьбы не было, а внучка есть. Такое и я с трудом пережила, что уж говорить о человеке с больным сердцем! Совсем вы не бережете родителей, — Нина Матвеевна театрально промокнула кухонным полотенцем слезу.

Вере отца было жалко, ей ничего не осталось, как пообещать матери при отце держать рот на замке. Но разговор был не закончен. На следующий день Вера помчалась в Сокольники к Виолетте. Трехэтажное серое здание за высоким бетонным забором вызывало ассоциации с тюрьмой. Сердце Веры содрогнулось: в этой «тюрьме» будет расти ее девочка!

Племянницу она увидела лишь спустя десять дней. Строгая администрация детского учреждения с подозрением отнеслась к новоявленной родственнице. Посещать воспитанницу было не положено: во-первых, карантин, во-вторых, лица без надлежащих бумаг к детям не допускались.

Вера терпеливо собирала справки, в том числе и медицинские, свидетельствующие об отсутствии у нее сифилиса и прочих заразных болезней. Когда она наконец увидела ребенка, едва не прослезилась от жалости. Маленькая, беспомощная, она лежала на застиранном сероватом белье и молча хлопала черными ресницами. Вере показалось, что эта малютка все понимает; она даже не плакала, только смотрела не по-детски тяжелым взглядом. Вера твердо решила во что бы то ни стало забрать племянницу. Пусть мать и сестра будут против, пусть от нее отвернутся, но она не позволит расти малышке в приюте.

Забрать ребенка из детского дома оказалось сложнее, чем туда его отдать. Родная тетя имела преимущество перед другими усыновителями, если бы таковые нашлись, но и ей пришлось пройти три круга ада бюрократических процедур. Движимая благородной целью, Вера была непоколебима. И вот ближе к зиме наконец все случилось — она получила заветный документ, где говорилось о том, что она является матерью Рязанцевой Виолетты Александровны.

С домашними все разрешилось приемлемо: Вера сказала матери, что ребенка она сразу же увезет в Лодейное Поле, даже домой заносить не станет, а отцу они скажут, что тетка Зина стала слаба здоровьем и Вера отправляется за ней ухаживать. Нина Матвеевна хотела было возразить, но подумала, что в сложившейся ситуации это, пожалуй, будет наилучшим решением. Старшая дочь у нее упрямая, все равно про племянницу не забудет, станет постоянно к ней мотаться, и однажды отец обо всем узнает, а если уедет с глаз долой, то глядишь, там все и уляжется.

* * *
Виолетта выросла красавицей: яркие угли глаз, густая волнистая шевелюра темно-каштановых волос, высокие скулы — вся в отца, в цыгана, лишь овал лица и высокий лоб выдавали в ней породу Рязанцевых. Характером девушка пошла в мать — гордая, осознающая свою красоту, себялюбивая и амбициозная. Она хотела всего и сразу: если достаток, то полный — с огромным красивым домом и дорогим автомобилем, если работу, то престижную, чтобы все восхищались, если любовь, то сумасшедшую! Даже Вера, привыкшая баловать и всячески нахваливать дочь, поражалась такому настрою Виолетты. Сколько она в нее ни вкладывала любви и добра, сколько ни прививала высокие идеалы, а получилось, что все напрасно. Гены взяли верх, печально думала Вера, не наши гены, цыганские.

Александр Венедиктович Металиди, за которого Вера вышла замуж, приемную дочь воспринимал как родную, но воспитывать ее не пытался — не умел. Он доверял педагогический процесс жене — мудрой и доброй Вере. Девочке учеба давалась легко, она уверенно шла на медаль, но ленца сделала свое дело — аттестат Виола получила, пестрящий пятерками, однако до медали немного не дотянула. Впрочем, Виолетта не расстроилась. Привыкшая, что все падает к ее ногам благодаря сообразительности, необычной внешности, греческой фамилии и положению в обществе Александра Венедиктовича, Виолетта рассчитывала на легкое поступление в институт. Она не стала готовиться к экзаменам, надеясь на школьные знания — ведь по нужным предметам у нее пятерки, — и провалилась. На следующий год поступить оказалось еще труднее, а потом девушка с досады опустила руки. Главное для женщины — семья, говорила она подругам, оправдывая свое фиаско. К тому времени у них с Василием было все серьезно. Свадьбу сыграли пышную, как Виолетта и мечтала: с кортежем из белых автомобилей, платьем «баба на чайнике», катанием на речном трамвайчике, пиром горой и весельем до упада. Потом последовали ремонт и обустройство новой квартиры с видом на реку Смоленку, и не абы чем — молодая хозяйка старательно подбирала все только самое лучшее. Василий привозил из заграничных рейсов красивые вещи: не только безделушки, предметы интерьера и бытовую технику, но и косметику, и женскую одежду, удивительно точно угадывая с размером. Виолетта щеголяла в модных нарядах по городу, посещала с подругами — женами моряков рестораны и театры. Жизнь была удивительно прекрасной, и молодой женщине очень хотелось, чтобы это восхитительное время продолжалось как можно дольше. С детьми Виолетта не торопилась, откладывала на потом. Василий терпеливо ждал. Своим природным чутьем Виола определила ту грань, за которую лучше не переходить, чтобы не потерять мужа. Дотянув до предела, она наконец решилась. Ребенок подоспел словно по заказу — быстро и легко. Родилась крепкая, здоровая девочка с красивым разрезом глаз и смуглой кожей. Отец был счастлив, мать немного расстроилась — она предпочла бы мальчика. Говорят, что беременность сыном украшает, в то время как дочь забирает красоту. А еще девочка — потенциальная конкурентка за любовь мужа. Любви к дочери Виола не чувствовала, но назвала ее красиво, по-гречески — Ариадна. Ариадна Металиди. Виолетта всем говорила, что они с дочерью гречанки, и сама верила в свою выдумку.

 Дома 
Арина сидела на кровати в своей квартире. За время проживания у Меньшиковых она домой наведывалась редко, в основном для того, чтобы взять какие-нибудь вещи и уладить возникающие время от времени коммунальные дела. Казалось, квартира обиделась на невнимание хозяйки: высохшая водопроводная труба в ванной при включении воды заплакала по стене ржавыми слезами, кухонная мебель покрылась липкой, не вытираемой пылью, оконная рама и та закапризничала, перестала плотно закрываться. Пока девушке было не до домашних хлопот. Череда неприятных событий выбила ее из колеи. Но раскисать было не в ее правилах. Падение — это всего лишь повод, чтобы собраться и встать на ноги.

«Уволена по собственному желанию», — прочла вслух Ариадна Металиди новую запись в своей трудовой книжке и нервно хохотнула. Она не сомневалась, что Меньшиков с большим удовольствием уволил бы ее по какой-нибудь скверной статье. В великодушие и благородство бизнесмена Арина не верила. Скорее всего, он поступил благоразумно. Меньшиков понимал, что из-за плохой записи в трудовой его несостоявшаяся сноха ничего не потеряет — заведет новую книжку, и дело с концом. Когда в трудовой записей кот наплакал, расставаться с ней легко. Но права покачать может. Накатает заявление в трудовую инспекцию, что ее уволили без оснований, а ему расхлебывай. Меньшиков-то выкрутится, но зачем ему эта проблема? Несмотря на свое положение президента корпорации, Александр Тимофеевич побаивается проверок. Нет, пусть лучше у Металиди будет запись, что она без году неделя проработала в «Империи». Новый работодатель непременно заподозрит неладное и наведет справки о причине увольнения из корпорации Меньшикова. И тут его выдрессированная кадровичка расскажет об Арине все и в красках. И что она работала из рук вон плохо, проявила некомпетентность, опаздывала, хамила, прогуливала — сгодится любая ложь, чтобы на новую работу не взяли.

«А может, ничего этого не будет?» — усомнилась Арина. Александр Тимофеевич никаких распоряжений на ее счет давать не будет, и кадровичка, когда к ней обратятся, расскажет о ней что-нибудь нейтральное. Все-таки так пакостничать слишком мелко для президента корпорации. Меньшиков ведь не заявил о пропаже подвесок от люстры, хотя мог. А может, не заявил из-за того, что такая кража не тянет на статью? Или… пока не заявил.

Арина не знала, что и думать по поводу подвесок. Откуда они появились в ее клатче? Она их не брала — это уж точно. Дались они ей! С медальоном все ясно, его нашли в спортивной сумке, которая оставалась в доме Меньшиковых, когда они с Аркадием отдыхали в Испании. Медальон, скорее всего, вернула Земскуля, поняв, что он не имеет никакой магической силы. Разочаровалась и швырнула — мол, забирай свое «богатство», а нам оно и даром не надь. Если бы Земскуля была жива, то можно было бы подумать, что и подвески в клатч подбросила она. Из мелочной мести или по дури. Но если не Лена, то кто же? Горничная Марьяна? У Марьяны есть доступ к комнате, где она сегодня оставляла без присмотра свой клатч. Но Марьяне-то зачем? Она Марьяну вроде бы ничем не обижала, делить им нечего. Хотя, кто знает, чужая душа — потемки. Больше, кроме Марьяны, выходит, подкладывать ей подвески некому. Не хозяевам же дома этим заниматься? Не тот уровень! Светлана Ивановна? Исключено. Старшая горничная, хоть и относится к ней прохладно, до подвесок не опустится. Она — женщина с достоинством и в том возрасте, которому никак не идет мышиная возня. Если бы не горничная Марьяна, о выпавших из ее клатча подвесках в доме Меньшикова никто не узнал бы. Марьяна-болтуха разнесла по всему дому так, что новость докатилась до Анны Борисовны, а та, конечно же, рассказала оперуполномоченному, но заявление писать не стала, чтобы не мотаться в полицию из-за ерунды. Или Александр Тимофеевич ей запретил по той же причине.

«Ох, до чего неприятно! — думала Арина, вспоминая подвески. — Получается, что она воровка. И ведь никому ничего не докажешь! Потому что доказывать — суетиться, мельтешить — не хочется и получится только хуже — все решат, что она оправдывается».

По погибшему жениху у Арины долго горевать не получилось — все навалилось сразу и комом: смерть Аркадия, обвинения, хождения по допросам, смерть Земсковой, снова обвинения — на продолжительные душевные страдания у девушки не осталось ни сил, ни эмоций. От вереницы несчастий, чтобы не выгореть, душа инстинктивно закрылась. Хотелось забыться, уснуть и проснуться через год, когда все уляжется и снова появятся силы. Только спать год — в ее ситуации — непозволительная роскошь. Нужно срочно искать работу. Живя с Аркадием, Арина не пыталась стрясти деньги со своего обеспеченного жениха, брала у него только зарплату. Подарки принимала, но никогда их не просила, даже предпочитала отказываться, когда Аркадий их предлагал. «Тебе здесь что-нибудь надо?» — небрежно кивал он в сторону витрины бутика. «Нет!» — решительно отвечала она, вне зависимости от своих потребностей.

Ни на что не надеясь, Арина обновила свое резюме на сайте «Сотрудничество». Она давно поняла, что так работу не найти, нужно менять тактику, рассылать резюме по компаниям, учитывая особенности каждого работодателя. Этим девушка и занялась: монотонно, скрупулезно искала подходящие компании в Интернете, звонила, выясняла у секретарей контакты менеджеров по персоналу, корректировала резюме. У Арины оставались кое-какие деньги, на которые при экономии можно было бы прожить пару месяцев, и своя квартира. Последнее сильно спасало положение.

Эта небольшая, с видом на крыши квартирка в одном из старых, но добротных домов недалеко от Лиговки появилась у Арины благодаря ее деду, Александру Венедиктовичу Металиди. Александр Венедиктович честно трудился, имел много наград, и к концу жизни он на все свои сбережения купил квартиру, которую оформил на свою единственную внучку. Мать Арины была недовольна таким решением старика, она предпочла бы эти деньги потратить на жизнь: обновить гардероб, попутешествовать, сделать ремонт, накупить, наконец, каких-нибудь милых мелочей для удовольствия. Узнав про квартиру, мать устроила деду скандал. Она кричала истеричным голосом, обвиняла всех вокруг в своей безрадостной жизни и ушедшей молодости, а дед спокойно сказал: «Виола, перестань! Курорты и тряпки тебя не спасут, а квартира поможет девочке встать на ноги, ведь поддержать ее будет некому». Виолетта попыталась встать в позу, воскликнула: да я для нее все делаю, пашу, как лошадь, себе во всем отказываю, пальто себе купить не могу!

И это было правдой, пальто, в котором она ходила, было совсем старым с протертой подкладкой. Тогда Арине было девять лет, она стояла в коридоре и слышала разговор взрослых. Арине было жаль маму до слез, в своем детском возрасте она уже многое понимала, хотя знала о своей матери далеко не все.

 Лодейное Поле. 90-е годы 
Виолетта не заметила, как ее прекрасная легкая жизнь полетела в тартарары. Василий и раньше выпивал — немного, по праздникам, а потом вдруг стал заливать за воротник все чаще и чаще. Пьяный, он становился невменяемым: бузил, называл Виолу дармоедкой, обещал выставить ее на мороз в чем мать родила из своего дома. Протрезвев, ничего не мог вспомнить, извинялся, клялся, что такое больше не повторится. Но все повторялось вновь и вновь. За пьянство Василия уволили с работы. С досады он ушел в запой. Денег дома катастрофически не хватало, однако Василий всегда находил возможность выпить: займет, подхалтурит, собутыльники выручат. Семья залезла в долги, из дома стали пропадать вещи. Не выдержав такой жизни, из манящего перспективами Питера Виолетта с дочерью вернулась в Лодейное Поле.

Добродушная Вера их приняла, обогрела, накормила. Александр Венедиктович оценил ситуацию трезво, он предложил Виолетте пойти на бухгалтерские курсы. Профессия востребованная и кусок хлеба всегда обеспечит. При желании потом можно будет выучиться на заочном и расти в карьере. Виолетте идея не понравилась, учиться она отвыкла. Хотелось, как в лучшие годы, ничего не делать и наслаждаться жизнью. Александр Венедиктович высказался в том ключе, что не хочешь работать, не работай, занимайся дочерью. Кров и плошку супа они с матерью предоставят, но об учебе все-таки ей стоит подумать. Жизнь длинная, а мы не вечны, необходимо иметь специальность, чтобы прокормить себя и ребенка, советовал умудренный опытом отец.

Виолетта лишь отмахнулась, она рассчитывала, что Василий возьмется за ум, восстановится на работе и они заживут по-прежнему — сытно и красиво в городе на Неве. Но ничего этого не происходило. Василий продолжал пить; с записями в его трудовой книжке о возвращении на судно не могло быть и речи.

Похудевший и грязный, с помятым от пьянства лицом, однажды Василий появился на пороге дома Александра Венедиктовича.

— Виолка тут? — икнул он. — Дочку приехал проведать. Мне это… полтинничек. На конфеты.

Александр Венедиктович был уже не молодым, но руку имел тяжелую. Василий очухался на лестничной площадке, внутренний голос ему подсказывал, что ловить в Лодейном Поле нечего, надо уматывать домой.

Виолетте было двадцать восемь лет, когда она развелась с мужем. Возраст благодатный и многообещающий, только имей желание и трудись. Трудиться молодая женщина не хотела. Попросту не умела. Порой ей казалось, что жизнь уже закончилась, что она старая, никому не нужная, ведь двадцать восемь — не восемнадцать, и подходящих свободных мужчин рядом нет, а она еще и с ребенком на руках. Иногда ей, наоборот, чудилось, что она стоит на пороге замечательной полосы, что все само волшебным образом утрясется, появится прекрасный принц, с которым они заживут счастливой, благополучной жизнью. А бывало, она меланхолично махала на все рукой и плыла по течению.

Течение жизни привело Виолетту Металиди в цех кирпичного завода на должность контролера готовой продукции. Грохот, пыль, подъем в семь утра, целый день на ногах в окружении грубых и потных работяг; поздно вечером домой, а еще нужно зайти в магазин за продуктами; потом приготовить ужин, поинтересоваться делами дочери, подшить-постирать-погладить. На серьезную помощь матери Виолетте рассчитывать не приходилось. После того как тетка Зина скончалась, они с Ариной поселились в ее квартирке. Квартира Александра Венедиктовича была, несомненно, лучше, но вчетвером в ней тесно и морально тяжело. За неделю Виолетта выматывалась, выходных не хватало даже для того, чтобы отоспаться, дела наваливались снежным комом, а на себя у женщины не оставалось ни времени, ни сил, так что к тридцати годам она выглядела замотанной жизнью теткой.

«Не спорь, Виолетта! Я покупаю квартиру для твоей дочери. Я так решил и так будет! Во всех своих бедах ты виновата сама!» Когда дед произносил эти суровые слова, Арине хотелось ворваться в комнату и сказать, что ничего ей не надо, она сама всего добьется. В том юном возрасте девочка верила в свои силы и не сомневалась, что сумеет свернуть горы. И еще она не хотела, чтобы мама так расстраивалась. Ведь дед к ней несправедлив, и мама не так уж и не права. Мама всю жизнь трудится на тяжелых и неинтересных работах: сначала несколько лет на заводе проверяла качество кирпича, теперь вот торчит в овощном ларьке. Ей тоже хочется пожить как человеку.

С решением деда купить квартиру для Арины Виолетте пришлось смириться. Она немного успокоилась, когда ей удалось через пятых знакомых сдать квартиру. Часть денег пришлось отдавать присматривающему за квартирантами знакомому, часть уходила на оплату коммунальных услуг, но кое-что все же попадало в карман. Вот только Арина, когда окончила школу, пожелала поступать в Петербурге, и от сдачи квартиры пришлось отказаться. Мать сначала попыталась ее убедить, чтобы она поселилась в общежитии и жила на деньги от сдачи квартиры. Арина согласилась на все условия, тем более до совершеннолетия она все равно зависела от матери, но места в общежитии ей не досталось, поэтому, к глубокому сожалению матери, ей пришлось поселиться в купленной дедом квартире.

К настоящему времени квартира Арины была обставлена в стиле минимализма. Кое-какая простенькая мебель осталась с давних времен, что-то Арина купила сама. Девушка предпочитала тратить деньги на гардероб. Одежду она подбирала для себя тщательно и старалась, чтобы вещи были качественными и с изюминкой. Бывавшие у Арины редкие гости замечали, что она сапожник без сапог, то есть дизайнер по интерьеру без дизайна интерьера, а она отмахивалась, говорила: почувствую себя богатой, тогда и займусь обстановкой.

* * *
Прошло почти две недели перед тем, как для Арины нашлась хоть какая-то работа. ООО «Филиппенко» требовался дизайнер мебели. Дизайнер — громко сказано. Небольшая компания искала чертежника эскизов и менеджера по продажам в одном лице. Как водится, в объявлении об основной функции «дизайнера» — поисках клиентов — не говорилось ни слова. Но Арина догадывалась. Впрочем, в ее положении выбирать не приходилось.

Проснувшись рано утром, Арина наспех оделась, взяла документы и хотела уже покинуть квартиру, чтобы отправиться на собеседование, как в дверь позвонили. Девушка осторожно отодвинула заслонку дверного глазка и увидела в темноте лестничной клетки нескольких мужчин.

— Откройте! Полиция! — поторопил ее глуховатый голос.

Арина вздрогнула и инстинктивно схватилась за язычок замка, чтобы открыть, но остановилась.

— Вызывайте повесткой! — ответила она. Осторожность взяла верх: вдруг это люди Меньшикова явились свернуть ей шею? Или квартирные грабители.

— Гражданка Металиди! Мы взломаем дверь!

— Я в полицию позвоню! — пригрозила Арина.

— Мы и есть полиция! Вот удостоверение, — голос за дверью смягчился.

— Удостоверение подделать можно. Из какого вы отделения? Я туда позвоню, проверю!

— Из двадцать восьмого. Телефон дежурного…

— Не надо, я сама найду. А то вдруг вы в сговоре работаете.

Интернет, как назло, отключился. Арина ринулась его реанимировать — не получилось, стала звонить знакомым, чтобы подсказали нужный телефон. Пока объяснила для чего, пока нашли, пока дозвонилась… За дверью теряли терпение.

— Ариадна Васильевна! Это я, Уваров, ваш участковый. Откройте!

Участкового она знала — приходил как-то выяснять, в какой квартире делают ремонт по ночам. Весь подъезд переполошил, шума тогда было больше, чем от перфоратора.

Голос участкового ее успокоил. Арина открыла дверь, и тут же в квартиру ввалилась толпа.

— Михаил Небесов, — представился оперативник, предъявив удостоверение. — Металиди Арина Васильевна, у вас будет произведен обыск. Ознакомьтесь, — ей сунули бумагу.

Арина пробежала глазами по строчкам, не в состоянии их осмыслить.

— Лучше выдать самостоятельно. Вам зачтется, и нам работы меньше.

— Что выдать? — не поняла Арина.

— То, что вы вынесли из дома Меньшиковых. Ваза венецианская, объем пятнадцать литров, изготовленная в восемнадцатом веке.

— Никакой вазы у меня нет.

— А куда же она делась? Анна Борисовна утверждает, что вы ее украли. Как и подвески от люстры.

— Вазу разбил ее пасынок, Аркадий Меньшиков. И никакой там не восемнадцатый век! Современная ваза, хоть и красивая.

— Тем не менее ваза исчезла. Кроме Меньшиковой есть и другие свидетели, считающие, что вазу могли украсть вы. Значит, помочь следствию не желаете? Что же, приступим.

Арина сидела на диване и безучастно смотрела в сторону. На собеседование она уже опоздала, но не особо расстроилась по этому поводу — ООО «Филиппенко» ей заранее не нравилось. Понятые — пожилые соседки из нижней квартиры — вздыхали и причитали:

— А с виду приличная.

— Вот они какие, молодые эти.

Оперативная группа перетряхивала вещи, заглядывая в каждую щель.

— Вы полагаете, что пятнадцатилитровая ваза поместится в таком узком ящике? — с сарказмом заметила Арина, когда добрались до комода с одеждой. Один из оперативников выдвинул ящик с нижним бельем и стал невозмутимо копаться в интимных вещах. Замечание Арины заставило его вздрогнуть, он сделал еще пару искательных движений и резко задвинул ящик.

— Смотрите везде! — скомандовал высокий мужчина, имевший вид старшего.

Спустя полтора часа квартира превратилась в тропу Мамая.

— Все чисто, — пришли к выводу стражи порядка.

— Пойдем, — махнул рукой своей команде старший. — Понятые! Благодарю за помощь.

Явно разочарованные соседки неохотно поднялись со своих мест.

— Дмитрич! Постой! — тихо окликнул старшего Уваров. — Мне кажется, кое-что есть! В шкафу, на верхней полке, в самом углу.

— Понятые! Прошу внимания!

— Что там?

Небесов ловко вскочил на табурет и выволок с верхней полки все, что там было: две большие подушки, куртку, юбку, шарф, берет, полусапожки.

— Ну и что? — удивленно прошептал Дмитрич.

— Похоже на вещдоки по другому делу, — тихо произнес участковый.

— Ясно.

— Ариадна Васильевна! Подойдите сюда! Это ваше?

— Мое, — не стала отпираться Арина, не понимая, что крамольного в ее одежде и подушках.

— Оформляй изъятие! — скомандовал старший.

— Подушки не надо! — запротестовал Уваров. — Только одежду.

* * *
Тихомиров внимательно изучил материалы дела Павла Категорова. Оно было возбуждено в апреле этого года и находилось в производстве у следователя Черникина. В руки Тихомирова дело попало в связи с вновь открывшимися обстоятельствами.

Участковый Уваров опознал одежду, обнаруженную при обыске квартиры Ариадны Металиди. По его мнению, одежда походила на ту, которая была на девушке — предполагаемой убийце Категорова. Экспертиза показала: микрочастицы с места преступления присутствуют на вещах Металиди. Особенно красноречивы винные пятна на куртке и юбке. Вино оказалось идентичным тому, которым был отравлен Категоров: крымский портвейн с присутствием цианида. В ходе повторного обыска в квартире Металиди был найден подарочный альбом с репродукциями картин Сальвадора Дали. В альбоме отсутствовал лист с изображением «Мягких часов». Обрывки листа в альбоме совпадали с листом, обнаруженным на месте гибели Павла Категорова.

Тихомиров еще раз просмотрел видеозапись с Лиговского проспекта. Девушка в зеленой куртке, берете с приметной виноградной гроздью и серой юбке выходит из-под арки. Худощавая, среднего роста, лица практически не видно. Можно ли утверждать, что это Металиди? Нельзя. Но и отрицать тоже нельзя. Сходство, безусловно, есть, хотя что-то резало глаз, следователь пока не понимал, что именно. Зато вещи на девушке были наверняка теми самыми, найденными в квартире Металиди. Что еще? Категоров и Металиди родом из Лодейного Поля; они почти ровесники и в детстве жили рядом. Как и Земскова. Слишком много совпадений. Получается, Металиди расправилась не только с Земсковой, но и с Категоровым? Зачем она это сделала? А главное, кто следующий?

* * *
И снова тот же унылый кабинет, и снова тот же капитан, и снова допрос. Теперь, должно быть, по поводу пропажи фальшивой венецианской вазы, которую в пьяном угаре укокошил Аркадий. Арина изучающе посмотрела на Барсикова. Средней интеллигентности узкое лицо, невыразительные в красных прожилках глаза, скептически сложенные тонкие губы, между бровей глубокая вертикальная морщина. На тупого вроде не похож. Просто работа у него такая, пришла к выводу Арина.

Что он на этот раз предъявит? Ее личные вещи? Каким боком они связаны с вазой из дома Меньшиковых?

Ход ее мыслей прервал неожиданный вопрос Барсикова.

— Вы знакомы с Павлом Категоровым?

— С Категоровым? — переспросила она. — Когда я жила в Лодейном Поле, в нашем дворе был такой мальчик.

— Когда вы его видели в последний раз?

— Лет десять назад. При чем тут он?

— При том, что его убили. Как и другую вашу знакомую по двору, Елену Земскову.

— Пашку убили? Жаль, конечно. Но при чем тут я?

— Вот и я думаю, при чем? Где вы были пятого апреля этого года?

— Не помню.

— Это была пятница, — подсказал Барсиков. — Может, на работе?

— Возможно. Я тогда уже работала у Меньшиковых. У меня был скользящий график. Меня могли вызвать на работу и во второй половине дня.

— Меня интересует первая половина.

— Я действительно не помню.

— Я вам помогу. Пятого апреля вы явились в офис «Империи» в семнадцать сорок. До этого вы на работе отсутствовали. Секретарь сказала, что вы отпрашивались.

Арина задумалась.

— Я действительно однажды предупреждала секретаря, что приду на работу поздно, потому что не смогла дозвониться до своего начальника — Аркадия Меньшикова. За два дня мне позвонили из «Ленэнерго» и сказали, что пятого числа днем придет их сотрудник проверять счетчики. Пришлось весь рабочий день просидеть дома.

— Кто-нибудь может подтвердить, что вы были дома? Во сколько приходили из «Ленэнерго»?

— Дома я была одна, а проверять счетчики так никто и не пришел.

— Из «Ленэнерго» вам звонили на домашний?

— Домашнего телефона у меня нет. Звонили на мобильный.

— Откуда энергетики узнали ваш номер?

— Наверное, им в ТСЖ дали.

— И вы никуда в тот день из дома не отлучались?

— До пяти вечера — нет. В начале пятого мне позвонил Аркадий Меньшиков, и я поехала на работу.

— Так не бывает, чтобы предупреждали о проверке счетчиков и не пришли. Вы же понимаете, Ариадна Васильевна, что ваши слова легко проверить. Никак не могу понять, зачем вам понадобилось убивать Категорова?

— Я тоже этого не понимаю, — с вызовом ответила Арина.

— Положение у вас очень серьезное, — посочувствовал Барсиков. — На вашей одежде, изъятой при обыске в вашей квартире, обнаружены микрочастицы с места убийства Категорова. Как вы это объясните?

— Понятия не имею!

— На вашей юбке и куртке остались пятна вина. Того самого, которым был отравлен Категоров. Когда вы в последний раз надевали эти вещи?

— В начале апреля, кажется. Я давно их не могла найти. Спасибо вашим сотрудникам — подсобили!

— Шутите? Напрасно. Все очень грустно. Я вынужден вас задержать.

В ходе расследования выяснилось, что пятого апреля никакой проверки счетчиков «Ленэнерго» не производило и, соответственно, никому из жильцов не звонили.

— Наврала Металиди! — заключил Барсиков.

— С какой целью? Она же не клиническая идиотка, должна понимать, что мы ее показания проверим, — возразил следователь.

— Может, вопрос для нее оказался неожиданным, и она брякнула первое, что пришло в голову.

— Подобные вопросы для преступников неожиданными не бывают, — резонно заметил Тихомиров. — Преступник, если он не совсем дурак, всегда обдумает ответ на вопрос, где он был во время совершения преступления. Я вот что думаю, если ей действительно звонили по поводу счетчиков, то вызов должен быть зафиксирован мобильным оператором.

 Шерсти клок 
— Да что ты мне в глаза тычешь, я слепая, ничего не вижу! — прошелестела старуха — соседка Маргариты Латышевой. — Проходи, чего в проходе встал?

Небесов убрал удостоверение и вошел в квартиру, пропитанную резким старческим запахом.

— Как же вы не боитесь открывать дверь незнакомым людям?

— Кого мне бояться? Тебя, что ли? Старая я, все равно скоро помирать. Только за этот год три, нет, четыре раза в больницу ложилась. А золота у меня нет, и пенсия маленькая.

— Меня бояться не надо, я из полиции. Но вы все же поосторожней.

— Ты зачем пришел? Осторожности меня учить? — Старуха уставилась на него водянистыми глазами.

— Я по поводу вашей соседки узнать. Риты Латышевой. Третий раз к ней прихожу, никак дома застать не могу.

— Так съехала Рита.

— Куда съехала?

— Куда-то ближе к метро. Она адрес не сказала, а я спрашивать не стала — на что оно мне? Хорошая была девочка, добрая. Всегда поздоровается, не надо ли чем помочь, спросит. За Митей моим присматривала, когда меня в больницу увозили.

— А Митя это кто? Может, он что знает? Можно с ним поговорить?

— Говори, если охота, — старуха улыбнулась сухими губами. — Кысь, кысь, кысь! Митя!

Огромный рыжий кот вылез из шкафа и лениво направился на зов хозяйки.

— Вот он, паразит, опять все белье мне помял.

— Хороший, котик, — смутился Небесов, протягивая ладонь к пушистой Митиной спинке. Ситуация выглядела комично.

— Двенадцатого мая Рита за вашим Митей не присматривала? — спросил Небесов после паузы.

— Присматривала, а как же! И в мае, и в марте я ее просила. Меня тогда с давлением положили, в конце апреля укатали и три недели продержали. А в начале марта, как раз перед Женским днем, я с желудком ложилась. В прошлый раз врач хорошая попалась, она из нашей, из районной. И отделение там чистенькое, и сестры внимательные, не то что на Варшавской, куда меня однажды положили.

Оперативник понял, что бабуля настроилась поведать ему обо всех медицинских учреждениях, где ей довелось побывать. Он еще раз погладил кота и, сославшись на срочные дела, исчез за дверью.

Куда переехала Маргарита Латышева, оставалось не ясно. Ее мать, Тамара Николаевна, за переездами дочери особо не следила, знала лишь, что Рита живет и работает в Петербурге.

Люди довольно часто меняют съемное жилье по различным причинам, и внезапный переезд Латышевой не наводил бы на подозрения, если бы не тот странный звонок Ариадне с ее телефона. В ходе оперативной работы выяснилось, что третьего апреля, в день, когда Металиди звонили якобы из «Ленэнерго», мобильный оператор зафиксировал входящий вызов с номера, оформленного на Маргариту Латышеву. А еще соседский кот. Небесов все дыры проверил в доме Меньшиковых и вокруг него в поисках рыжего кота, но так и не нашел. Кошек была тьма, но, по данным экспертизы, шерсть ни одной из них не совпадала с шерстью, оставленной на месте гибели Елены Земсковой.

Умыкнуть шерсть кота Мити не составило труда. Митя, как и большинство домашних котов, линял, а его хозяйка была слаба глазами.

Хоть шерсти клок, думал Михаил о походе в бывший дом Латышевой на Индустриальном проспекте.

* * *
Александр Меньшиков тысячу раз пожалел о том, что, поддавшись эмоциям, потребовал от полиции расследовать гибель своего сына, признанную несчастным случаем. Он знал: ментам верить нельзя! Работать они не умеют и не хотят. Им лишь бы дело закрыть и бабки стрясти, где только можно. Меньшиков на своей шкуре испытал методы работы полиции. Еще будучи наперсточником, он исправно платил дань дежурному наряду. Бизнес пошел в гору, а с ним и возросли «налоги». И ни разу ни в чем представители власти ему не помогли и не защитили — все проблемы приходилось решать самому.

Когда в очередной раз в его дом явились оперативники и по пятому кругу стали всех допрашивать, попутно суя носы во все щели, Александр Тимофеевич не выдержал:

— Господа! Давайте обойдемся без шапито! Что вы здесь пытаетесь найти?

— Нас интересует венецианская ваза, изготовленная в восемнадцатом веке, емкостью пятнадцать литров.

— Какая на хрен ваза?! — изумился Меньшиков.

— Которая пропала из вашего дома, в связи с чем поступило заявление от вашей супруги.

— Хаська! Мать ее! Дурная баба! Я забираю это гребаное заявление! Где надо подписать?! Я подпишу, и идите с богом!

— К сожалению, забрать заявление может только Анна Борисовна.

— Хаська заберет! Она сейчас задницу греет на Мальдивах. Приедет и заберет! Я гарантирую!

— Увы, пока дело в производстве, мы вынуждены по нему работать. Еще ваша жена в заявлении упомянула про подвески от люстры, найденные в сумке Ариадны Металиди.

— Так вот же, у вас есть подозреваемая! — обрадовался Меньшиков. — Чего еще вам надо?

— Недостаточно доказательной базы.

— Чего-то я вас, господа, не пойму. Взяли с товаром на кармане и доказухи мало?! В мое время этого было за глаза и за уши.

— Стоимость подвесок на статью не тянет. А ваза у Металиди не обнаружена, и как она ее брала, никто не видел.

— Ладно, — вздохнул бизнесмен. — Есть у меня для вас кое-что. Пойдемте!

Кабинет Меньшикова, куда он пригласил оперативников, походил на царский будуар: золоченая мебель, хрусталь, помпезные занавески, на полу шкура медведя.

«Слишком холеная, чтобы быть натуральной», — смекнул оперативник. Ему доводилось жить в Магадане, и он разбирался в медвежьих шкурах. Вслух, конечно же, он этого не сказал, дабы не обидеть хозяина и не остаться без его помощи.

Александр Тимофеевич подошел к компьютеру и неуклюже лопатообразной рукой пощелкал мышью.

— Это видеозаписи со скрытых камер. Тут комнаты для гостей и обслуги, зал, холлы, всякие дыры… На всякий случай ставил. Ни одна собака про эти камеры не знает. И Хаська не знает. Знала бы — всем бы растрепала!

— Что же вы раньше не сказали?! — воскликнул оперативник.

— Радуйся, что сейчас говорю!

Сколько ни просматривали стражи порядка записи со скрытых камер дома Меньшиковых, а ничего, компрометирующего Ариадну Металиди перед законом не увидели. Девушка словно знала о существовании скрытого видеонаблюдения. Оперативники предположили, что о скрытых камерах ее предупредил Аркадий — тот вполне о них мог знать от отца. Или же Металиди действительно воровством не занималась.

Зато на записях удалось обнаружить кое-что любопытное: двенадцатого мая старшая горничная Светлана Сизикова рылась в вещах горничной Елены Земсковой и взяла у нее медальон. Она же положила его в карман спортивной сумки Ариадны Металиди. Двадцать четвертого мая, в день приезда Ариадны в особняк, Сизикова в спальне Аркадия сняла с люстры подвески — те самые, которые выпали из клатча Металиди.

 90-е годы. Новосибирск 
Для своих сорока пяти лет Светлана Сизикова выглядела довольно-таки хорошо. Ее редкая седина терялась в светлых от природы волосах, которые Светлана укладывала в молодежную прическу «каскад». Макияж делала естественный, одежду выбирала тщательно, в соответствии с модой. Несмотря на пышную фигуру, Светлана позволяла себе смелые узкие брюки и юбки выше колена. Глубокое декольте, обнаруживающее соблазнительную ложбинку, перехваченная поясом узкая талия, яркая юбка, струящаяся по крутым бедрам, высокие каблуки — все это создавало образ эффектной женщины.

— Найдешь себе лучше! Ты же красотка! Выглядишь, как девочка! — успокаивала Светлану подруга Лара.

— Какая там девочка! Пятый десяток на носу, — отмахивалась Светлана. — У меня мешки под глазами и складки на шее.

— Ну, а что ты хотела? Не спать столько времени, ревешь всю неделю. Стресс никого не украшает.

— Я не реву. Слишком много чести, реветь из-за этой скотины!

— Вот и правильно! Позлись. Тебе сейчас нужно разозлиться. Давай вот что. Где его барахло?

— Там, — апатично указала Светлана на шкаф.

Лариса энергично поднялась с места и распахнула лакированные дверцы платяного шкафа. Она хищно сорвала с плечиков белую мужскую сорочку и швырнула ее на пол.

— Что ты делаешь? — испугалась Светлана.

— Грязно у тебя, сейчас будем мыть пол. А это тебе, — подхватила подруга чешский джемпер с оленями. — Присоединяйся!

Этот джемпер был совсем новым, его три года назад Виктор привез из Югославии и почти не носил — берег. Светлана тоже берегла. Она к вещам вообще относилась трепетно. Еще неделю назад она и представить себе не могла, что будет мыть мужниным джемпером пол, что побросает в кучу собственноручно наглаженные сорочки, скомкает брюки со стрелками и все это вместе с обувью затолкает в мешок из-под картошки. Еще неделю назад Светлана Сизикова считала себя счастливой женщиной, у которой были любящий муж и дом — полная чаша.

Беда пришла внезапно и, как водится, застала врасплох. В минувшую субботу они с Виктором должны были пойти в театр. На гастроли в их Новосибирск приезжала труппа МХАТа, билеты расхватали еще за месяц. Виктору Сизикову билеты подарили благодарные пациенты. Ему всегда от пациентов что-нибудь перепадало: конфеты, мыло, кофе, консервы — это в порядке вещей; иногда доставалась импортная обувь, латвийский трикотаж, индийские полотенца; бывало, как в этот раз, дарили билеты на спектакли.

Накануне Светлана накрутила крупные локоны на бигуди, подготовила пыльно-серый костюм мужа и свое лаконичное кремовое платье.

— Какой галстук наденешь? Бордовый или темно-синий? А может, вот этот, лиловый? Смотри, как выигрышно сочетается! У нас, в Москве, лиловый в моде.

Несмотря на то что Светлана уехала из Москвы больше двадцати лет назад, она продолжала считать себя москвичкой и старалась при случае это подчеркнуть.

— Витенька, что ты думаешь по этому поводу? Какой галстук оставляем? — допытывалась она.

Витенька нехотя оторвался от газеты и, глядя в сторону, произнес:

— Ты знаешь, я не смогу завтра пойти в театр.

— Как это?

— Мне надо быть на работе, — так же нехотя выдавил супруг.

— В субботу?! Вечером?!

— Да, там экстренный случай. Сходи в театр с Ларой.

Кто знает, если бы Ларисе в ту самую субботу вдруг не понадобилось немедленно ехать к свекрови, Светлана еще какое-то время прожила бы в счастливом неведении.

В субботу Виктор покинул дом после обеда, как обычно вскользь чмокнул жену в напудренную щеку и, буркнув «буду поздно», исчез. О том, что подруга пойти в театр не сможет, Светлана узнала за полчаса до выхода. Она даже порадовалась этому обстоятельству, все-таки ее не покидала надежда отправиться на спектакль с мужем. Его рабочий телефон молчал целый день. Занят, думала Светлана. Или уже ушел, вот-вот появится на пороге.

В поликлинике для научных работников, которой заведовал Виктор Сизиков, Светлана бывала крайне редко, муж не приветствовал подобных посещений. Идти в театр одной неприлично, а билеты пропадают — Светлана все-таки решила порадовать супруга. В здании поликлиники горели редкие окошки, в вестибюле почти никого не было. В регистратуре уставшая администратор ее предупредила, что принимает только травматология.

— Мне к Сизикову Виктору Геннадиевичу. Я его жена. Как его найти? — потребовала Светлана.

— Так нету его сегодня. Он, должно быть, на дне рождения дочери, — сообщила администратор.

— Какой дочери?

— Как это какой?! Ну вы даете! Забыли о таком событии — дне рождения собственного ребенка! А еще говорят, отцы не знают, сколько лет их детям! Виктор Геннадьевич не такой, он очень внимательный к своим детям. Моей тоже пятнадцать. Виктор Геннадьевич спрашивал, что можно подарить девочке на пятнадцать лет. Я посоветовала дарить джинсы, раз возможность есть. Моя джинсы второй год клянчит, только где их взять с такими ценами? А у Виктора Геннадьевича связи, он может своей достать.

Падал мокрый снег. Март в этом году выдался слякотным, с частыми дождями и порывистым ветром. Светлана шла, не замечая холода и хлюпающей под ногами воды. Воображение ей рисовало чудовищную картину. Пятнадцать лет! Как минимум шестнадцать лет лжи, почти все их с Виктором «счастливые» годы брака. Все рухнуло в одно мгновение. Если бы Светлана не была прагматичной, она сумела бы себя убедить, что администратор что-то перепутала, что это не у ее мужа какая-то там пятнадцатилетняя дочь, к которой он ушел на день рождения, что на самом деле Виктор где-то на экстренном совещании или, в крайнем случае, засиделся с приятелем. Но Светлана не была склонна к самообману, она предпочитала смотреть на вещи трезво.

Поздним вечером, услышав клацанье замка, Светлана вышла мужу навстречу.

— Как прошел праздник? Дочь осталась довольна? — спросила она напрямик.

Как же ей хотелось увидеть на его родном, когда-то даже немного любимом лице удивление! Но там отразились испуг и растерянность. Дальше можно было не продолжать — все стало слишком очевидно: это адюльтер.

— Как ты мог?! — завопила Светлана в истерике. За все двадцать два года брака она никогда не кричала на мужа. Все было слишком гладко и хорошо, чтобы кричать.

К удивлению Светланы, Виктор не стал ничего объяснять. Он молча разделся и отправился спать. А на следующий день наступил кошмар.

Виктор предложил развестись спокойно, без скандалов и душевыматывающих бесед. Он собрал свой командировочный кофр и покинул дом. Светлана осталась с небольшой суммой в кошельке и набитым продуктами холодильником. Положение выглядело ужасным: квартира, в которой они жили, была ведомственной, после развода она потеряет право в ней жить. Все, на что она может рассчитывать, это комната в общежитии при каком-нибудь предприятии, если она туда устроится.

— Куда, ну куда я пойду работать? Я отвыкла! Я не умею! Я не хочу!!! — стенала Светлана.

— Может, секретаршей возьмут. С твоим образованием есть все шансы. Выпускники московских вузов на дороге не валяются, — успокаивала Лариса.

На улице повисла глубокая ночь, под окном валялась разрезанная на куски мужская одежда, в квартире на полу лежали мокрые тряпки из когда-то добротных вещей терапевта Сизикова. Две пьяные женщины засиделись за столом. Одной из них давно было пора ехать домой, где ее ждали муж со взрослым сыном, второй ехать никуда было не надо, и ее никто нигде не ждал.

Как оказалось, надолго уходить из квартиры Виктор не собирался. Он, как ни в чем не бывало, вскоре вернулся домой. «Не срослось с подстилкой!» — злорадно решила Светлана. У нее появилась надежда на примирение. «Он подумал, осознал, что со мной ему будет лучше, чем с этой шалавой, не зря же он к ней раньше не уходил! Теперь будет умолять о прощении», — размышляла Светлана, нервно подпиливая ногти. Она приготовилась к сцене «возвращение нашкодившего мужа», но события стали развиваться совсем не так, как она ожидала.

Виктора словно подменили: вместо хоть какого-то раскаяния проявилась агрессия. Светлана не питала иллюзий по поводу возрождения любви, но рассчитывала на сознательность и чувство долга; в конце концов, руководству не понравится отрицательный моральный облик доктора Сизикова, и его дальнейший карьерный рост окажется под вопросом. Оказалось, что Виктор чихать хотел на нее, на потенциальные неприятности на работе, и, вообще, он никому ничего не должен. Он настоятельно рекомендовал жене искать работу, потому что участвовать в ее жизни больше не намеревался. Просить и выяснять подробности измены Светлана не стала. Она всегда была гордой и считала ниже своего достоинства копаться в чужом грязном белье. Она знала одно: ее муж подлец и вор, укравший и испоганивший огромную часть ее жизни; он ей лгал, тащил в дом грязь, а его дети — ублюдки. Она так ему и заявила напоследок:

— Сизиков! Ты мразь! Ты наплодил ублюдков!

— Не смей так говорить о детях! У тебя их вообще нет!

— Лучше не иметь детей, чем рожать от подонка. Твои дети незаконнорожденные! — завопила она. В этот истерический крик была вложена вся ее боль. Что может знать этот мерзавец о ее жизни и как он смеет ее судить?! Он даже не представляет, что ей пришлось пережить много лет назад, когда она держала на руках ребенка от цыгана! Своего ребенка от необразованного, бродячего цыгана! Какой же это был стыд, какое унижение! Но тогда она была слишком молодой и наделала глупостей. Потом вышла замуж, уехала из Москвы подальше от тех мест, чтобы все забыть. Светлане почти это удалось. Порой ей казалось, что ничего не было — ни цыгана, ни черноглазой дочки. Незаконнорожденной дочки!

— Твои дети незаконнорожденные! — зло повторила Светлана. — Даже если ты дашь им свою фамилию, усыновишь, женишься на их матери, все равно они останутся незаконнорожденными, потому что они были рождены вне брака, а это и есть — ублюдки!

— Замолчи! — вышел из себя Виктор. — Ты эгоистичная тварь, ты сама ублюдок, и мышление твое ублюдочное!

Виктор был сам не похож на себя; казалось, еще немного, и он бросится в драку, но Светлану это не пугало, она никогда ничего не боялась.

— Провинциал! — насмешливо бросила она. — Безнадежный, дремучий провинциал! Запомни, невежда: «ублюдок» — от слова «блуд». Ах, как некрасиво и мерзко звучит: дети — ублюдки! Ты сам их сделал ублюдками! Тебе не хватило смелости вовремя признаться в своих гаденьких похождениях, не хотелось рисковать карьерой, а также ты боялся влиятельных знакомых моего отца! Какая мерзость — жить на две семьи! Что ты говорил своим детям? Что ты не можешь жить с ними вместе потому, что не любишь их маму? Или любишь, но не настолько, чтобы пожертвовать своим благополучием? Нет! Ты этого не говорил! Говорить правду у тебя всегда была кишка тонка. Ты им лгал! Ты всем лгал, Сизиков! Хотя бы сейчас имей мужество взглянуть правде в глаза: то, что ты совершил, — чудовищно! Но тебе этого не понять, потому что ты — моральный урод!

В Новосибирске Светлана работу не нашла, да и не особо искала. В этом чужом, холодном, как ей всегда казалось, провинциальном городе оставаться ей не хотелось. Вернуться бы в Москву, но там родных не осталось: мама умерла пять лет назад, отец еще раньше. С друзьями-приятелями по студенческой жизни связь давно утрачена, и, откровенно говоря, друзей в Москве нет. В Новосибирске, куда они с Виктором приехали сразу после свадьбы, Светлана обзавелась новыми знакомствами; общались, ходили друг к другу в гости — вроде бы сблизились. Теперь, оставшись ни с чем, Светлана поняла, что и здесь у нее никого нет. Телефонная книжка полна номеров, а позвонить, попросить помощи не у кого: у всех дела, заботы, семьи. Посидеть за чаем или сходить на выставку — пожалуйста, а на большее рассчитывать не стоит.

Лариса в крыше над головой не отказала, но было видно, что долго принимать ее в своем доме подруга не может, ей это неудобно. У Лары семья: муж, сын вот-вот невесту приведет, зачастившая в гости ворчливая свекровь. Впервые в жизни Светлана пожалела, что у нее нет детей. Они растут быстро, а потом становятся опорой. Сын Ларисы уже самостоятельный, деньги в дом приносит и родителям помогает, так что Лара может не работать в своей музыкальной школе.

* * *
В этой преисполненной собственного достоинства, со вкусом одетой немолодой женщине никак не угадывалась горничная. Глядя на Светлану Сизикову, можно было бы предположить, что она заслуженный деятель искусства или научный сотрудник на пенсии. Войдя в кабинет Тихомирова, Светлана Ивановна небрежно, словно милостыню, бросила:

— Добрый день!

Не глядя на следователя, плавно и важно, как флагманский корабль, прошла к предложенному ей стулу. Сделала небольшую паузу, предоставляя Тихомирову возможность отодвинуть для нее стул, и, не дождавшись, выразительно отодвинула его сама.

— Зачем вы подбросили в сумку Ариадны Металиди медальон? — без обиняков задал вопрос Илья Сергеевич.

Лицо Сизиковой отобразило смесь недоумения с возмущением. Приподняв аккуратную тонкую бровь, она произнесла:

— Какой еще медальон? И вообще, как вы смеете меня в чем-то обвинять?!

— Вот этот, — Тихомиров открыл перед Светланой Ивановной планшет на странице с фото из видеоархива, на котором была запечатлена Сизикова с медальоном в руках около сумки Металиди.

— Ах, вон оно что! — делано улыбнулась женщина. — Я нашла эту висюльку на пороге комнаты, где остановилась Ариадна. Девушки в доме не оказалось, вот я положила медальон в ее сумку, а вовсе не подбросила, как вы изволили выразиться.

— И где же находился порог комнаты? В тумбочке Земсковой? — ехидно спросил Илья Сергеевич и продемонстрировал видео, где Сизикова, прислушиваясь, осторожно роется в тумбочке Елены и похищает оттуда медальон.

Светлана Ивановна вспыхнула, хотела возмутиться, но тут же сникла. Она больше не производила впечатления аристократки.

— Как мерзко! — произнесла Сизикова севшим голосом. — В том доме даже в туалете следят.

— Вы так и не ответили на вопрос, зачем вы проделывали… эээ… назовем это «манипуляциями с медальоном»?

— Так было надо, — не сразу ответила Сизикова.

— Кому было надо? Вам? Или Металиди?

— Так было надо, — повторила Светлана Ивановна. — Вы все равно не поймете.

— Уж как-нибудь попытаюсь, — усмехнулся Тихомиров. Он давно не встречал такого высокомерия.

— Медальон должен был вернуться к Металиди. К этой мерзкой, отвратительной Металиди!

— Для того, чтобы навести на нее подозрения в убийстве Земсковой?

— Я так и знала, что вы ничего не поймете! Для того, чтобы эта Металиди получила по заслугам, — снизошла до объяснения Сизикова.

— Что вам сделала Ариадна, за что вы ее так не любите? Она ведь приходится вам родственницей, не так ли?

Светлана Ивановна презрительно хмыкнула.

— Родственница?! — она театрально приподняла брови. — Слишком много чести родниться с этой!

 90-е годы. Лодейное Поле 
Вера никак не ожидала приезда сестры. Сто лет назад Светка как ошпаренная удирала из Лодейного Поля, кляня на чем свет стоит «эту богом забытую деревню». Тогда, вернувшись в столицу, Светлана с жаром рассказывала об ужасной неустроенности Лодейного Поля и о тесной теткиной квартирке, в которой ей пришлось какое-то время жить.

— Чтобы еще раз я добровольно приехала в подобную дыру?! Никогда! — заявила Светлана.

— Не зарекайся, — пророчески произнесла тогда мать и оказалась права.

Квартира, которую Александру Венедиктовичу дали от предприятия, была значительно лучше старенькой квартирки тетки Зины, но все равно жилье находилось в Лодейном Поле, а не в мегаполисе, и Веру удивила просьба сестры ее приютить.

Видать, сильно прижало, догадалась Вера. Она не стала расспрашивать Светлану, почему та, оставив мужа и свою комфортную, налаженную жизнь в крупном городе, приехала в их захолустье. Захочет — сама расскажет, решила Вера. Света была ей благодарна за гостеприимство и особенно за молчание. Рассказывать о себе не хотелось, прежде всего не хотелось выглядеть жалкой неудачницей, у которой на пятом десятке ни кола, ни двора, ни семьи — ничего.

В уютном доме сестры Светлана понемногу отогрелась душой. Александр Венедиктович пообещал похлопотать насчет работы. Быть секретаршей — раньше такая участь Светлане отнюдь не казалась заманчивой. По ее мнению, секретаршей можно работать в молодости, а в зрелом возрасте бегать с бумажками и кофейником несолидно, толковые девушки строят карьеру, а в секретаршах засиживаются серые, ни на что больше не способные личности. Теперь же и такая работа показалась ей за счастье. Уж лучше, чем за прилавком или на швейной фабрике. Несмотря на то что Вера давно занималась индивидуальным пошивом, Светлана по-прежнему высокомерно считала профессию сестры не престижной. Она никак не могла понять одного: каким образом Вера с ее посредственными данными умудрилась выйти замуж за главного инженера? Статный, с благородным лицом, образованный, Александр Металиди мог выбрать себе женщину поинтересней. И постоличней. Ехал бы в Петербург, чего в этой деревне прозябать? Чужая душа — потемки, пусть прозябает, раз ему тут нравится, думала Светлана.

Сама же она вовсе не собиралась задерживаться в Лодейном Поле. Покидая Новосибирск, Светлана планировала перебраться в Петербург. Как-то в телефонном разговоре Вера обмолвилась, что Виола вышла замуж и живет в Питере. Ее муж моряк, ходит в заграничные рейсы, а Виола сидит дома с ребенком. От пароходства молодым дали хорошую квартиру, так что живут и радуются. Светлана слушала вполуха: несмотря на договоренность молчать о дочери, сестру иногда прорывало. Сначала Света злилась, но со временем стала относиться к этому философски: главное, что Вера никому не рассказывает о происхождении Виолетты.

— Ты никогда не показывала фотографий Виолы. Покажи, — проявила вдруг заинтересованность Света.

— Ты сама этого не хотела, — заметила Вера. Она охотно достала большой, в бархатной обложке альбом и уселась рядом с сестрой.

Тут была представлена вся жизнь ее двадцатипятилетней дочери — с рождения по нынешний день. Вера медленно переворачивала страницы, любовно комментируя каждый снимок. Светлану охватывали смешанные чувства: страх, растерянность и… гордость. Девочка выросла, расцвела, удачно вышла замуж и из дыры перебралась в большой город. «Гены не спрячешь! — самодовольно думала Светлана. — И пусть Верка не обольщается, называя себя матерью». Света понимала, что Виолетта — ее дочь. Что бы там ни произошло, все равно Виолетту родила она, а не Вера.

— Дай мне ее адрес, — попросила Света.

— Зачем? — насторожилась сестра.

— Я хочу с ней повидаться.

— Раньше не хотела.

— Я хочу увидеть своего ребенка! — потребовала Светлана.

— Ах, вот как! — Вера почувствовала, что у нее собираются отнять самое дорогое. Она понимала, что это едва ли возможно, но страх парализовал способность логически мыслить. — Даже не думай ей что-нибудь говорить! Виолетта моя дочь, а тебе она племянница. Ты же сама так хотела! — возмутилась Вера.

— Теперь перехотела!

— Тогда вот что. Я не желаю тебя больше видеть в своем доме! Квартира тети Зины свободна, можешь поселиться там.

— Ну и пожалуйста! — передернула плечиком Света. — Сегодня же перееду.

Светлана демонстративно стала складывать вещи, радуясь, что показала сестре, что в ее помощи она не нуждается, и ту теперь будет мучить совесть. Несомненно, у Веры намного комфортней, чем в халупе тетки Зины, но ради такого эффектного выпада можно немного потерпеть. Все равно из Лодейного Поля она скоро уедет. Уходя, Светлана умыкнула у сестры новогоднюю открытку с обратным адресом Виолетты.

Хлопот у молодой матери хватало, особенно на первых порах. Было некогда даже принять ванну, не то чтобы сходить в театр. Вылазка в ближайшую булочную приравнивалась к выходу в свет, а уж если иногда заходил кто из родственников или знакомых понянчиться с малышкой, Виолетта была счастлива.

Казалось бы, предложение тети Светы пожить у нее на правах подсобной силы, должно было быть воспринято Виолеттой с радостью, однако не тут-то было.

Погожим субботним утром Светлана с пакетом распашонок появилась перед высокой двустворчатой дверью питерской квартиры супругов Остапчук-Металиди. Долго никто не открывал, и вот когда, отчаявшись, Светлана собралась уходить, раздалось клацанье замков. В темном проеме возникла одетая в красивый заграничный халат молодая женщина. Не сказав ни слова, она впустила гостью. Светлана на миг оторопела: на нее смотрели те самые проницательные черные глаза, которые она помнила еще со своей юности. Точно так же двадцать с лишним лет назад на нее смотрела завернутая в одеяльце маленькая Виолетта. Смахнув наваждение, Светлана бросилась с объятиями к дочери.

— Милая моя! Как я рада тебя видеть! Какой ты стала!

Виола отстранилась, Светлана, словно так и было задумано, сделала шаг в сторону.

— Дай я на тебя погляжу! — воскликнула она. — Выросла-то как, красавицей стала. Я тебя еще вот такой помню, — показала она руками расстояние не больше полуметра.

— А я вас нет! — отрезала девушка. — Зачем явилась?

— Ну как… на тебя и на внучку посмотреть, — оторопела Светлана. Такого поворота она не ожидала. Неужели Верка настроила?

— Посмотрела? Иди.

— Как ты так можешь?! К тебе родная… — Светлана запнулась, — родная тетя приехала издалека…

— Мне давно все известно про мое происхождение. Я знаю, что ты меня родила от цыгана, знаю и то, что ты меня бросила, а тетя Вера удочерила.

— Но как?! — задохнулась Светлана. — Как она могла рассказать?! Она ведь поклялась молчать!

— Мама мне ничего не рассказывала, это бабушка Зина проболталась. Когда ты у нее жила, она слышала, как ты на меня, на малявку, кричала, обзывала цыганским плевком и прочими отвратительными словами, как обещала выбросить меня в окно, если я не перестану реветь. Я не поверила, думала, бабушка спятила, но потом весь дом перерыла и нашла документы на удочерение. Так вот знай, что я тебя ненавижу! За то, что бросила меня, как собачонку, за то, что лишила меня отца, за то, что мой отец — неизвестно кто, за то, что во мне течет цыганская кровь, за то, что я росла в маленьком городишке, а не в Москве. За все!

Василия дома не было, и Виолетта могла свободно говорить о том, что у нее давно накипело на душе. Девушка рассказала о том, каким потрясением в двенадцать лет для нее стало известие о ее происхождении, как она в одно мгновение из гречанки и дочери уважаемого в городе человека превратилась в нагуленыша, от которого отказалась родная мать, и как тяжело стало жить с этим знанием. Как она пыталась покончить с собой, но у нее не хватило смелости шагнуть в лестничный пролет выбранного для этой цели девятиэтажного дома. Как она потом при любой возможности врала всем и себе самой, что она гречанка, для достоверности добавляла выдуманные подробности о несуществующей родне в Афинах, и от этой лжи ей становилось тошно.

— Уходи, я не желаю тебя видеть! — выпалила Виолетта.

— Но ты должна меня понять. Мне было плохо.

Девушка распахнула дверь.

— Уходи!

Ошарашенная, Светлана медленно спускалась по лестнице, перед глазами все плыло, тело дрожало, в руках болтался пакет с распашонками, которые она забыла отдать. Эти распашонки она купила на последние деньги, оставшиеся от продажи сережек с александритами. Светлана рассчитывала на хлебосольство дочери, а потом можно было бы поискать работу. План провалился, и нужно было строить новый, чтобы не пропасть в чужом огромном городе.

Соображалось ей лучше всего в движении. Светлана вышла на улицу и энергично зашагала в сторону метро. Наугад вышла на Сенной площади и сразу попала в водоворот стихийного рынка.

— Жареная горячая сосиска в тесте! — кричала горластая торговка в замызганном фартуке.

— Колготки, плотные итальянские колготки! Девочки, берем колготки!

— Золото, куплю золото, а также серебро и медь.

— Медальончик не желаете продать, гражданка?

Светлана вздрогнула, она не сразу поняла, что неопрятного вида мужчина с картонкой на груди обращается именно к ней.

— Заплачу дорого, — настаивал обладатель картонки.

— Сколько? — вырвалось у нее.

— Медь со стекляшками — полтора рубля от силы, — навскидку назвал цену покупатель. Полтора рубля стоил обед в кафетерии. Такая сумма за медальон показалась Светлане унизительно малой.

— Это не ценность твоя, это твоя беда, — прошамкала рядом одетая в лохмотья старуха. — Проклятый он цыганским проклятием. Кто его носит, тот свою жизнь разрушает.

Светлана оторопела: откуда этой оборванной бабке известно про цыган?

— Иди отсюда, старая! — зашипел на старуху скупщик золота. — Не обращайте внимания, гражданочка, это местная сумасшедшая. Ходит тут, народ пугает. Развал страны обещает, полоумная!

— Развалится, как миленькая развалится! — нервно захихикала Кассандра в лохмотьях. — Республики уже как песок утекают — не удержать!

От толпы Светлана отвыкла еще со студенческой поры. Сенная площадь вызвала у нее массу отрицательных эмоций: толкотня, смесь тошнотворных запахов, неприятная близость чужих людей, еще и старуха со своим бредом. Светлане, как никогда, захотелось скорее попасть домой. Пусть это будет неприглядная квартирка тетки Зины в маленьком городке, но зато там будет тихо и рядом никого. Она проверила спрятанные под длинным рукавом свитера золотые часы — не утащили ли в этом муравейнике? Здесь, поди, умельцы найдутся. Эти часы ей подарил муж на юбилей свадьбы. Часы были дорогими, и Светлане они очень нравились. В ломбарде их, конечно, примут по дешевке, но выбора нет, жить на что-то надо.

* * *
Светлана скучала в приемной Лодейнопольного кирпичного завода, куда помог ей устроиться Александр Венедиктович. В стране творилось нечто невообразимое — республики нерушимого Союза откалывались одна за другой, провозглашая собственную независимость. Цены росли, национальная валюта девальвировалась, предприятия останавливались. Их завод еще кое-как работал, но ходили слухи, что производство вот-вот свернут и это будет сопровождаться глобальным сокращением штата. Секретариата это тоже касалось, поэтому Светлана жила в ожидании худшего. Она знала, что новую работу в ее возрасте и с ее мизерным стажем ей будет найти крайне сложно. Особенно в маленьком городке, где раньше с рабочими местами было не все гладко, а теперь их вообще нет, осталась одна коммерция.

Она все чаще вспоминала старуху с Сенной площади, которая пророчила развал страны. Какая-то бабка знала то, что могло быть известно лишь единицам. Может, она бывшая сотрудница КГБ? Или ясновидящая? На ясновидящую старуха походила больше, чем на комитетчицу. Она еще говорила про медальон: «Это не ценность твоя, это твоя беда. Проклятый он цыганским проклятием. Кто его носит, тот свою жизнь разрушает».

Медальона у Светланы уже не было. Как-то, коротая вечер у сестры за бокалом домашней наливки, поддавшись сентиментальным чувствам, она решила отдать его Виолетте.

— Хоть какая-то память останется у нее обо мне и об отце, каким бы он ни был. Я его хранила, пусть теперь моя дочь хранит, а потом внучка. Знаешь, — пьяно хохотнула Светлана, — Санчо мне потом признался, что этот медальон чудодейственный. Что будто бы он стирает границы между людьми. Вот, допустим, простушка с медальоном принцу будет казаться ровней, и, наоборот, принца с таким медальоном все будут принимать за своего — хоть аристократы, хоть бродяги. Вранье, конечно, но Санчо сказал, что благодаря этому медальону у нас с ним все закрутилось.

— Проходимец твой Санчо! — разозлилась сестра. — Задурил тебе голову. А много ли молоденькой девчонке надо? Ну, ты сама знаешь все лучше меня.

— Зато у меня была сумасшедшая любовь! А у тебя, Вер, была любовь? — подмигнула Светлана.

— Почему же была? И сейчас есть. Я своего мужа люблю, вон он сколько для нас с Виолочкой сделал.

— Да разве же это любовь? Это не любовь, это… — Света сосредоточенно стала подбирать нужное слово, — это благотворительность!

— Много ты понимаешь! По-твоему, любовь — это обжимание по углам и дитя в подоле! — возразила сестра. — А с твоим мужем Виктором чем тебя любовь не устроила?

— Да ну его! — отмахнулась Светлана. — Давай лучше на посошок, и я пойду.

Дрогнувшей рукой она щедро плеснула рябиновой наливки в свой бокал, хотела подлить Вере, но та ее остановила:

— Мне больше не надо.

— Скучная ты, Верка! Всему знаешь меру, все у тебя в рамках! Ни омута любви, ни пьянства до зеленых чертей! Ладно, будь, — Светлана махом осушила бокал. — Пойду я, передай Виолке мой подарок. — Она не просила — велела. Оставила на столе потемневшее от времени медное украшение со вставками из полудрагоценных камней.

Вере идея не понравилась, она своим природным чутьем чуяла неладное, но отказать сестре в просьбе не смогла — какая-никакая, а Света все-таки мать.

— Они украли у меня все! Они, Виолетта и Ариадна — цыганское отродье! Если бы не родилась Виолетта, моя жизнь не пошла бы наперекосяк. Из-за нее я уехала из Москвы и скиталась по периферии! Я была вынуждена выйти замуж за первого встречного более-менее подходящего кандидата. Подходящего, а не достойного! Виктор Сизиков не хотел детей, а я больше не хотела рожать. Он был хорош собой, работал врачом, но жил в Новосибирске. Я вышла за него и уехала в Новосибирск, потому как понимала, что другого подходящего жениха я не найду. Но он меня обманул — он потом захотел детей, а я не могла допустить, чтобы открылась та душевная рана, которая так долго затягивалась. Я не хотела вспоминать, каково это носить в себе чужие, ненавистные гены. Когда я вынашивала Виолетту, никто не знал, как мерзко я себя чувствовала. Я была гордой и никому не показывала своего истинного состояния. Все думали, что я настолько ветрена, что не осознаю, как низко пала — спуталась с цыганом! Это сейчас свободные нравы, а тогда принести в подоле считалось позором. А я все очень хорошо осознавала, в тысячу раз острее всех чувствовала, потому что все это случилось со мной.

Это я должна жить в роскоши, а не они, цыганские дети! Я всучила этот проклятый медальон сначала Виолке, потом Аринке. И получилось — Виолка тут же вернулась из Петербурга в захолустье, а у Аринки не сложилась выгодная партия. Без сына Меньшикова она никто! — Сизикова нервно захохотала, обнажая некрасивые дальние зубы.

— Может быть, это вы убили Земскову, чтобы подставить ненавистную вам Ариадну? — предположил Тихомиров.

— Нет! Я не стала бы пачкать руки о всякую шелупонь.

— Однако вы не побрезговали снять с люстры подвески и подбросить их Металиди.

— Подвески я не воровала, — весомо произнесла Светлана Ивановна. — Не пытайтесь поставить меня на один уровень с этими вашими… подопечными. Я гораздо выше той публики, с которой вы привыкли иметь дело! Я хоть и работаю горничной, но они все мне не чета.

— Вы, безусловно, духовно выше всех, невзирая ни на что. Подставить внучку — за проступок не считается. Кстати, как так получилось, что Ариадна не узнала вас, когда увидела в доме Меньшикова?

— Мы не роднились. Она меня видела, только когда была совсем маленькой, и она меня, конечно же, не помнит.

— А по фотографиям? Не могла же Ариадна вас не узнать по фотографиям из семейного альбома!

— На тех фотографиях, что хранила моя сестра Вера, я запечатлена в молодости. Других фотографий я никому никогда не оставляю. Чтобы все помнили меня только молодой и красивой!

Илья Сергеевич догадался, что в молодости эта женщина было очень хороша собой. Такие привыкли к тому, что весь мир вращается вокруг них, им надо все и сразу — довольствоваться малым они не станут. И чем шире пропасть между желаемым и возможным, тем неприятней для них жизнь, что порой толкает их на страшные поступки.

— Правильно ли я вас понял, что вы считали излишним общаться с родней в последние годы?

— Да, считала! Я вообще оборвала всякие контакты с Виолеттой после того, как она мне отказала в доме. Только не делайте из меня чудовище! Мои поступки — невинные шалости по сравнению с тем, как ведут себя другие. Анька Меньшикова была готова на все, лишь бы избавиться от пасынка. Сама буфетчица буфетчицей, а возомнила себя госпожой! У нее мозгов, как у канарейки. Анькой управлять легко. Это я надоумила ее написать заявление о краже вазы, которую расколошматил ее пасынок. И знаете для чего? Для того чтобы, если Аринка успела понести от Аркадия, у нее случился бы выкидыш от тасканий по допросам! Что вы на меня так смотрите?! Думаете, я одна тут такое исчадие ада — ненавижу свою так называемую внучку — а другие в белых одеждах? Вы глубоко заблуждаетесь, молодой человек! Люди за редким исключением — ничтожества, их души — гниль! И тем гнилее та гниль, чем больше они лицемерят. Все делают вид, что любят своих родственников, а как только заходит речь о наследстве, готовы глотки друг другу перегрызть. Анька побагровела от злости, когда ее муж притащил в семью своего брошенного сынка Аркашку! Она-то выходила замуж за мужчину без прицепа, а тут на тебе — наследничек! С тех пор Анька мечтала избавиться от Аркадия, особенно это желание у нее обострилось, когда пасынок привел в дом невесту и объявил о свадьбе. Не сомневаюсь, что Аркадий погиб не без участия мачехи и ее любовника.

— У Меньшиковой был любовник?

— Конечно! Своим мужем она брезговала: староват, неказист, простоват. У Александра одно преимущество — деньги. Наружность и манеры у него колхозные, а Анька — девушка с запросами, ей благородного подавай.

— И кто же этот благородный?

— Виталик Савельев. Кстати, в доме Меньшикова он единственный человек достойного происхождения. Кроме меня, естественно.

— Вы уверены в наличии между ними любовной связи? Вы никак свечку держали? — с сарказмом спросил следователь.

— Мне, молодой человек, достаточно одного взгляда, чтобы понять, что происходит между людьми. Уж я-то в людях разбираюсь! Анька с Савельевым не один год мелькают перед моими глазами.

— То, что Меньшикова с Савельевым организовали убийство Аркадия, вы тоже на глазок определили?

— Во-первых, я слышала их разговоры. Виталик держался с Анькой подчеркнуто вежливо, даже наедине, и, разумеется, лишнего не болтал. Анька же на язык несдержанна и глупа. Прямо об убийстве пасынка она не говорила — все-таки у этой девушки в голове не совсем пусто, — но намеки были. И хочу заметить, когда Аркадий погиб, Савельев в доме Меньшиковых отсутствовал. Он появился спустя два дня со следами загара.

— Учтем, — задумчиво произнес Тихомиров, протягивая Светлане Ивановне протокол. — А почему вы всех называете девушками? Анне Борисовне тридцать шестой год пошел. Не верится, что по-матерински, с высоты собственных лет — вы же ее не любите.

— Любить мне Аньку не за что. Я всегда обращаюсь к таким «девушка», указывая им на их место, а эти невежды не видят подвоха. Боже! Сколько у нас невежд! «Девушка» — значит «простолюдинка», «чернь», «девка». «Барышня» — вот достойное обращение к молодым особам, но барышень крайне мало.

Отпустив Светлану Сизикову, Тихомиров невольно вспомнил разговор с Виолеттой Металиди. После взятия под стражу Ариадны приехала ее мать. Женщину интересовала судьба дочери лишь в связи с тем, на какой срок и в какой мере можно распоряжаться ее имуществом.

— Понимаете, это моя квартира. Моя! — отчаянно произнесла Виолетта Александровна сиповатым голосом. — Мой отец записал на имя Ариадны то, что должно принадлежать мне. Он обделил меня в ее пользу! Это было несправедливо. Я всю жизнь работала и жила в плохих условиях, а она, еще будучи ребенком, получила хорошую квартиру в Петербурге просто так. Если бы мой отец отдал эти деньги мне, я жила бы достойно. Я бы не пахала все эти годы, не имела бы такой неухоженный вид, вышла бы замуж! Так пусть хоть сейчас восстановится справедливость! Я имею право на эту квартиру! На мою квартиру!

— А как же ваша дочь?

— А что дочь? Она молодая, выйдет замуж, и будет ей квартира.

— Я сейчас не о квартире. Вас не беспокоит, что ваша дочь находится под подозрением в убийстве?

— Беспокоит. Но что я могу сделать?! — полыхнула она черными, как душа дьявола, глазами. Следователь Виолетту начинал раздражать своими, как ей представлялось, глупыми вопросами.

— Хотя бы поддержать. Вашей дочери сейчас необходимо знать, что вы ее любите.

— Так я привезла ей передачку. Он яблок купила и теплые вещи положила.

Несмотря на то что Виолетта Александровна четко выговаривала звук «в», в слове «вон» она его проглатывала. Эта маленькая деталь выдавала в ней провинциалку.

Светлана Сизикова и Виолетта Металиди. Мать и дочь. Обе не любят своих дочерей. Илья Сергеевич никак не мог понять — за что? И как вообще можно не любить своего ребенка? Обе женщины не маргиналы, обе выросли в хороших семьях: Светлана — в профессорской, Виолетта — в семье главного инженера. Чего им не хватало? Или хватало всего, но хотелось большего, а помеху обе женщины видели в своих детях? Дети ограничили их свободу и выбор, стали преградой к новому браку и новой лучшей жизни. Тихомиров где-то слышал: бывает, что матери завидуют своим дочерям — их молодости, красоте, возможностям. Об этом в обществе говорить не принято, потому что такие чувства и мысли считаются неправильными и невозможными. Но ведь это явление есть — он сам видел! И от него отмахнуться нельзя, как ни старайся.

Против Сизиковой, кроме подброшенных ею подвесок и медальона, у них ничего не было. Ненависть к Ариадне Металиди могла бы послужить мотивом убийства Земсковой, но у Сизиковой алиби — особняк в то время она не покидала. На Анну Меньшикову тоже ничего нет. Если бы Меньшиковой помешала Земскова, она бы ее попросту уволила. Убийство Аркадия — вполне возможно, дело рук Хаси и Савельева, если, конечно, Сизикова не наговаривает. Только искать улики в доме Меньшиковых бесполезно. Если бы они там были, Александр Меньшиков давно бы свернул шею своей супруге за сына.

Виталий Савельев. Молчаливый, скупой на движения и эмоции, бесшумный, с неяркой, абсолютно незапоминающейся внешностью, за что в особняке его прозвали Тенью. Кажется, Савельев одиннадцатого мая уехал в Финляндию. По оперативным данным, ранее Савельев к уголовной ответственности не привлекался, в связях с уголовным миром не замечен, если не считать его связи с Меньшиковым.

Если Савельев и был в Испании, то отметки в его паспорте о пересечении испанской границы не будет. В любом случае, дело Аркадия Меньшикова закрыто, и расследовать его ему пока никто не поручал.

 1921 г. Испания 
Катрин тихо подошла к Сальвадору, когда тот сидел у оврага и что-то рисовал карандашом. Прежде чем художник увидел девушку, он почувствовал ее легкое дыхание.

— Что ты рисуешь? — спросила цыганка.

— Так, ничего, — Сальвадор смущенно спрятал набросок, в котором угадывались черты Катрин.

— На, забери, это твое, — Катрин протянула на узкой ладошке медный со вставками из разноцветных камней медальон.

— Я думал, что я его потерял. Откуда он у тебя?

— Мне дал его мой брат Хосе.

— Это он украл у меня сапоги! — догадался Сальвадор. — Он же и почистил мои карманы!

— У нас, у цыган, говорят: краденая лошадь дешевле обходится. А еще говорят: воровать умеешь — ремесло имеешь.

— Воровство оно и есть воровство, как его ни назови, — отрезал художник. Он протер медальон от невидимой пыли, открыл его, убедился, что в нем по-прежнему пусто.

— Надо же! Не подложила никакого заговорного корешка!

— Больно надо! — передернула острым плечиком девушка.

— Когда отец Кристиано дал мне этот медальон, он сказал, что будто бы он ставит людей на одну ступеньку. Я думал, что это вранье, а теперь смотрю — работает.

— Как это? — не поняла Катрин.

— Вот я, сын нотариуса, а ты дочь бродяги. Мы с тобой находимся не то чтобы на разных ступеньках, у нас разные лестницы! И никогда, ни при каких обстоятельствах мы не должны были оказаться рядом, а теперь мы стоим в полушаге друг от друга и разговариваем.

— Больно надо! Могу и уйти! — Цыганка резко развернулась.

— Постой! — поймал ее за руку Сальвадор. — Я это так сказал, к слову пришлось.

Он заглянул в ее глубокие, блестящие глаза. Небо вместе с пестрым лугом качнулось и опрокинулось в овраг, по телу побежала дрожь, к щекам прилила кровь.

Последний летний месяц пролетел как один миг, он сгорел дотла в пламени страсти. Сальвадор рисовал юную цыганку в разных образах и все глубже тонул в омуте ее чар. Она была похожа на стрекозу: грациозная, тонкая, немного угловатая и необычайно гибкая. Катрин больше не казалась ему грязной и недостойной, «она такая же, как я», думал юноша.

Приехавший в конце лета отец Сальвадора удивился, что его сын, ранее так рвавшийся домой, не хотел покидать монастырь.

— Ты собираешься поступать в академию или нет?

Катрин не появлялась вот уже пятый день, отец торопил юношу домой, готовиться к экзаменам. Сальвадору хотелось ответить отцу, что он в гробу видал его академию вместе с экзаменами, и если бы Катрин была рядом, если бы она попросила его остаться, он так и сделал бы.

Не дождавшись возлюбленной, Сальвадор отправился к месту стоянки табора. Шатра там уже не было, остались лишь две пегие лошадки. Оглядевшись, Сальвадор заметил знакомого ему паренька.

— Хосе! — крикнул художник.

— Чего тебе? — настороженно отозвался цыган. Он шагнул в густую траву, чтобы Сальвадор не заметил на нем своих ботинок.

— Эй, где Катрин?

— В город с табором ушла. Ты ее не ищи. Отец узнал, что сестра с гаджо гулять стала, сердитым стал.

— Это я-то гаджо?! — возмутился Сальвадор. — Да я из знатного каталонского рода!

— У нас, у цыган, свои законы. Цыгане говорят: приходи любой — гостем будешь, а в родню не всякий попадет.

Сальвадор оторвал от рисунка клочок бумаги, начеркал на нем адрес дома, где проживала его двоюродная бабка дона Паула: Santjago la Ricada, 4. Старуха всегда была рада Сальвадору, она его баловала, позволяла делать все, что ему заблагорассудится. К тому же дона Паула была туга на оба уха и слаба глазами, так что в ее доме он мог без опасения встречаться с цыганкой — бабка все равно ничего не заметит, а если заметит, то родителям не выдаст.

Положив бумажку с адресом в медальон, Сальвадор протянул его цыгану.

— На вот, возьми, передашь ей.

— Знакомая вещица, — хмыкнул Хосе. — Услуга требует платы, подкинь пару песет Христа ради.

— Плату ты уже взял вперед. Мои ботинки сшиты у лучшего в Фигерасе башмачника.

— Верно говоришь, хорошие башмаки, — согласился цыган. — Ладно, так уж и быть, передам.

Мадридская королевская академия искусств Сан-Фернандо выпустила не одного талантливого художника. В ней учились: Франсиско Гойя, Пабло Пикассо, Хуан Луна, Хосе Балака. Она считалась одним из самых престижных учебных заведений Испании. Поступление в академию для Сальвадора Дали много значило — юноша это понимал, но по обыкновению не смог обойтись без эксцессов. К вступительному экзамену Сальвадор подготовил слишком маленький рисунок, из-за чего его не приняли к рассмотрению. Следующая работа, представленная Сальвадором, оказалась еще меньше. Правда, рисунок был выполнен весьма талантливо. Несмотря на странный поступок юного дарования, преподаватели сделали для него исключение и зачислили неординарного юношу в академию.

В том же году умерла дона Филиппа Доменеч, мать Сальвадора, что послужило для юноши страшным ударом. В «Резиденции» — студенческом общежитии, куда он переехал, Сальвадор заливал горе вином и вел щегольский образ жизни. Его закружила шальная студенческая жизнь: вольница, новые знакомства и увлечения. В Мадриде Сальвадор познакомился с Луисом Бунюэлем, Федерико Гарсиа Лоркой, Педро Гарфиасом; стал читать работы Фрейда, экспериментировать с различными методами живописи.

Он часто вспоминал Катрин, но так ни разу не заглянул в дом старой доны Паулы, где сам же назначил девушке встречу. Их разделяло расстояние и целая пропасть событий, произошедших в жизни Сальвадора Дали.

* * *
Вновь открывшиеся обстоятельства по делу Земсковой позволили следователю Тихомирову взглянуть на показания Ариадны Металиди иначе. Он вызвал ее на допрос и начал все сначала.

— Так кому все-таки принадлежал найденный у вас медальон?

— Мне. Я его получила от мамы. Он у нас хранился дома в коробке из-под леденцов, и никто никогда его не носил, хотя считалось, что он мамин. Бабушка не разрешала, говорила, что носить его нельзя. Я думаю, что просто пугала, боялась, что потеряем. Чем-то он был для бабушки памятен: то ли тем, что достался от нашего родственника цыгана, то ли еще чем — я точно не знаю. Толком мне никто ничего не рассказывал, в нашей семье была какая-то история, говорить о которой запрещалось. Я ее слышала лишь обрывками: от мамы и бабушки, когда они вдруг проговаривались или когда не знали, что я все слышу. Конечно, я пыталась разузнать подробности, но мои вопросы оставались без ответов. Я поняла только то, что в роду у нас есть цыгане и мой дед Александр Венедиктович мне не родной. Но все равно я его всегда считала своим дедом.

В восемнадцать лет цыганский медальон стал моим — мне его подарила мама. На совершеннолетие положено дарить что-нибудь значимое, — грустно улыбнулась Арина, и следователь понял, что девушка знает, что нелюбима матерью. Ну, конечно же! Подарить на столь важную дату валяющуюся без дела медную цацку может только равнодушный к своему ребенку родитель.

— Кто-нибудь из посторонних знал про медальон?

— Лена знала. Поэтому мне и пришлось ей его подарить. Выклянчила. К тому времени бабушка Вера уже умерла, так что следить за тем, чтобы медальон не трогали, стало некому.

— Почему вы его отдали? Неужели только потому, что вас попросила Земскова?

— Александр Тимофеевич питает слабость к аристократическим корням. Моя греческая фамилия пришлась ему по душе. Когда Аркадий меня представлял, его отец одобрительно кивнул и сказал, что греков очень уважает за их голубую кровь. Я спорить не стала — приятно ему считать меня аристократкой, пусть считает. А этот цыганский медальон… Ну, вы понимаете… Если бы Меньшиков-старший узнал, что в моем роду цыгане, а не греки, то разразился бы страшный скандал.

— Земскова вас шантажировала, и вы дали ей медальон в качестве откупного.

— Я не хотела лишнего шума. Да и надоела уже Лена со своими то просьбами, то угрозами. Я отдала ей медальон, чтобы она от меня отвязалась.

— И как, отвязалась?

— На какое-то время. А потом опять пристала, сказала, что какой-то человек хочет со мной поговорить и что, если я не хочу огласки, я должна явиться в условное место.

— Что за человек, когда и куда вы должны были явиться? — заинтересовался Илья Сергеевич.

— Встреча должна была произойти двенадцатого мая, в тот вечер, когда погибла Лена. По ее словам, некто ждал меня где-то в парке, недалеко от дома Меньшиковых. Кто это был, я не знаю, меня к нему должна была привести Земскова.

— Огласка чего подразумевалась?

— Наверное, все того же — наличие цыган в моей семье, — усмехнулась Металиди. — Лена решила, что может мною манипулировать при помощи этого «весомого» компромата.

— Странная просьба: явиться на встречу с неизвестно кем, непонятно зачем, — скептически заметил Тихомиров.

— Я тоже тогда так подумала. Но Лена она вообще была такой… не то чтобы со странностями… Лена часто все усложняла, любила городить огород. Она это делала не нарочно, а, как мне кажется, из-за неуверенности в себе.

— Встреча состоялась?

— Нет. Я туда не пошла, у меня в тот день были другие дела. И вообще, не выношу шантажа! Один раз я Лене уступила, и этого достаточно. Я не собиралась идти у нее на поводу. Понимаете, я отдала Земсковой медальон совсем не потому, что боялась скандала в доме Меньшиковых. Скандал, конечно, был для меня нежелателен, но не настолько, чтобы стремиться его избежать во что бы то ни стало. В детстве, когда я похвасталась медальоном перед нашей дворовой компанией, в которую входила и Лена, я сказала, что медальон чудодейственный, что он стирает социальные границы между людьми. Тогда я и сама в это верила. Потом, конечно, верить перестала. А Лена, как оказалось, продолжала принимать все за чистую монету. Она считала, что я стала невестой Аркадия исключительно благодаря своему медальону. Лена тоже хотела встретить принца. Я тогда решила, что пусть возьмет медальон — может, тогда ей повезет. Ведь, когда человек во что-то верит, это сбывается.

— Вы покинули особняк спустя десять минут после ухода Земсковой. В парке вы ее не видели?

— Нет. Парк ведь большой.

— Это верно, парк не маленький, — согласился следователь. Юнтоловский лесопарк почти не отличался от леса, разве что имел множество протоптанных тропинок и располагался рядом с жилыми массивами.

Ариадну Металиди увели, Тихомиров задумчиво перечитывал протокол допроса. Почему Металиди сразу не рассказала о назначенной в лесопарке встрече? Зачем так дозированно выдает информацию? Вероятно, она, как большинство подозреваемых, долго думает. Обычно так поступают люди, совершившие непреднамеренное преступление. Те, кто долго вынашивает план преступления, продумывает наперед ответы на любые вопросы.

«Что у нас получается?» — рассуждал следователь. Ариадне назначили встречу в Юнтоловском лесопарке, и встреча, скорее всего, состоялась. Этого человека Ариадна знала. Судя по тому, что кошачья шерсть, обнаруженная на месте происшествия, принадлежит коту, за которым ухаживала Маргарита Латышева, встреча была назначена с Латышевой.

Скорее всего, дело обстояло следующим образом. Две подруги детства, Ариадна и Маргарита, решили проучить свою третью подругу — Елену Земскову. Способ выбрали типично женский — подпортить внешность. С этой целью Маргарита взяла с собой соседского кота. Девушки встретились в лесопарке, совершили задуманное — бросили животное в лицо Елене. Кот инстинктивно выпустил когти и оцарапал Земскову. Но случилось непредвиденное. Кот оказался слишком тяжелым и сшиб девушку с ног. Трагедии не случилось бы, если бы Земскова не упала головой на острый сучок. Девушки не собирались убивать Елену. Возможно, они пытались ее спасти, но не смогли — не сумели или испугались.

А так задумка отличная: кот — животное независимое, без свидетелей не докажешь умышленное нанесение телесных повреждений. Подобное уже было в полицейской практике. Жена отомстила любовнице, когда застукала ее одну в своей квартире. Произошла классическая ситуация: когда жена уехала на курорт, муж привел в дом пожить другую женщину. Любовники неделю наслаждались друг другом; по утрам он уезжал на работу, а она оставалась сладко посапывать в супружеской постели. И тут внезапно вернулась жена. Она оценила ситуацию и вместо истерики хладнокровно швырнула сопернице в лицо домашнюю кошку. Кошечка имела привычку в полетах цепляться за все, лишь бы не упасть. Вот и вцепилась в мягкие ткани нежного личика. Вцепилась крепко, так, что остались глубокие шрамы. Пострадавшая обратилась в полицию, но там только руками развели: свидетелей нет, а кошка — животное неуправляемое, кошка не реагирует на команду «фас!», могла и сама прыгнуть. По этой причине к якобы преднамеренно нанесшей ей телесные повреждения хозяйке животного претензий быть не может. Тем более что инцидент произошел в квартире хозяйки животного, находиться в которой пострадавшая права не имела.

Наверняка Металиди сильно кривит душой, уверяя, что скандал по поводу цыган в ее роду для нее был не критичен. Брак с сыном и наследником олигарха в материальном плане для нее был очень выгоден. Девки из кожи вон лезут ради такого брака, а ей, видите ли, не важно, выйдет она замуж за «бриллиантового жениха» или нет. Земскова своим шантажом Ариадне сильно мешала, за что и поплатилась.

Кто еще знал про цыган в роду Металиди? Кто входил в их детскую дворовую компанию? По словам Маргариты Латышевой, в компанию входили четверо: Земскова, Металиди, Латышева и Категоров. Допустим, с Латышевой Ариадне удалось договориться, и та стала ей помогать. О том, что девушки общались, свидетельствует звонок с номера Маргариты на телефон Ариадны. Звонок был единственным и не с основного номера, а это значит, что девушки не афишировали свое общение. Это и понятно — когда люди готовят преступление, они прибегают к конспирации. Металиди сказала, что ей звонили из «Ленэнерго». Но из всех входящих в тот день вызовов не из списка контактов лишь единственный номер — номер, зарегистрированный на имя Латышевой. Зачем Ариадна так сказала? Соврала, не зная, как выкрутиться? Или забыла, что в тот день ей звонила Латышева?

А что с Категоровым? Почему его убили? Вдруг он тоже шантажировал Металиди? Или же Ариадна сработала на упреждение — устранила его заранее. Тогда, получается, если бы не погиб Аркадий, следующей жертвой должна была стать Латышева.

С Маргаритой Латышевой Илье Сергеевичу беседовать еще не доводилось. С Маргаритой общался оперативник и отзывался о ней как о доброжелательной, готовой сотрудничать девушке.

* * *
После того как выяснилось, что шерсть кота Мити идентична шерсти, обнаруженной на месте гибели Земсковой, было принято решение ускорить поиск Маргариты Латышевой. К Латышевой у следствия накопилось несколько вопросов, главные из них касались ее алиби на момент убийства Земсковой. Маргарита подозревалась в соучастии в преступлении, а главной подозреваемой оставалась Ариадна Металиди.

Поиск затрудняло то, что Латышева жила на съемной квартире без регистрации и работала неофициально. Оперативные мероприятия хоть не сразу, но принесли результаты: в ходе поиска правоохранительным органам удалось установить место жительства Латышевой. Девушка сняла квартиру на том же Индустриальном проспекте, через две улицы от прежнего дома. Как она потом объяснила, из-за более низкой арендной платы.

«Чтобы исчезнуть из поля зрения», — догадался Небесов.

На допросе Маргарита поразила своим самообладанием. Она вела себя спокойно и самоуверенно.

— Земскова упала. Ее никто не убивал, — заявила Маргарита сразу, как только Тихомиров предположил, что она была в тот роковой вечер в Юнтоловском лесопарке.

— Перед этим вы бросили ей в лицо кота, чем и спровоцировали падение.

— Кот прыгнул сам. Испугался, наверное, к улице не привык.

— Зачем же вы притащили животное в лесопарк, да еще и в другой конец города?

— Выгулять хотела. А то в городе многолюдно и пыльно.

— А если бы он потерялся? Что бы вы сказали хозяйке кота?

— Вряд ли бы кот потерялся. Он домашний, к улице не привык. Когда кот удрал, он забился под ближайший куст и сидел там, прижав уши.

— Взять с собой кота вас попросила Ариадна Металиди?

Маргарита не сразу поняла, о чем речь, а потом звонко рассмеялась.

— Этой дуре такое в голову прийти не могло! У нее, как у всех спортсменов, мозг крошечный.

— То есть организатором преступления являетесь вы? — уточнил следователь.

— С Леной произошел несчастный случай, — продолжала настаивать на своем Маргарита.

— Для того чтобы спровоцировать этот «несчастный случай», у Металиди, если я вас правильно понял, мозг крошечный. Не так ли?

— Вы меня не поймаете! — дерзко ответила Маргарита. Латышева с превосходством смотрела на следователя. Она нервным жестом убрала со лба пышный светло-русый локон, открывая некрасивый шрам.

Как только Латышева вошла в кабинет, Илья Сергеевич сразу заметил на ее лице шрамы, но не стал задерживать на них взгляд и постарался прогнать свои мысли о внешности девушки, чтобы никоим образом себя не выдать и не смутить Маргариту. Тихомирову это удалось. За время допроса он почти не смотрел на лицо Латышевой, но этот ее жест невольно привлек его внимание. Следователь позволил себе открыто взглянуть на обезображенное шрамами лицо девушки и… в его голове, как мозаика, сложилась картина.

Это была месть. Месть Маргариты. Не Ариадна хотела исполосовать лицо Елены, а Маргарита. На это у нее есть причина.

— Скажите, Маргарита Владимировна, откуда у вас шрамы? — внезапно задал вопрос Тихомиров.

Девушка широко улыбнулась, давая понять, что нисколько не стесняется своего уродства.

— Любопытно, да? — с вызовом произнесла она.

— Если я задаю вопрос, то он имеет отношение к делу, — спокойно ответил следователь.

— Одна кретинка на велосипеде меня сбила.

— Надо полагать, этой кретинкой была Земскова.

— Нет. Но она тоже не большого ума.

— Значит, Металиди, — заключил Тихомиров.

Маргарита молчала. Она не собиралась больше ничего говорить.

А ведь когда-то она была хорошенькой. Именно ей в детстве доставались роли принцесс на школьных спектаклях. Ее выбирали учителя для произнесения торжественных речей и вручения букетов почетным гостям. С ней хотели дружить девочки, и в нее влюблялись мальчики. Рита знала о своей привлекательности с детского сада и умело этим пользовалась. Знала, что ей многое прощается за внешность, она даже капризничала красиво, кокетливо. Как любая красавица, она была своенравной, но чувствовала рамки. И конечно, была заводилой в ребячьих коллективах, привыкла к роли королевы и обожала быть в центре внимания. Рита хорошо пела и артистично двигалась, поэтому ни один школьный концерт не обходился без ее выступления. Одетая в модные яркие наряды, она выходила на сцену, украшенную мерцающими цветными огнями и бликами от подвешенного к люстре шара из битых зеркал. Танцевала, пела или открывала рот под фонограмму, изображая поп-диву. Школьники смотрели во все глаза. Для них Рита выглядела взрослой и необыкновенной, будто бы она на самом деле была звездой. А потом все обсуждали ее выступление: восхищались, завидовали и уважали. Она была популярной, а это как наркотик. В будущем Рита видела себя публичной персоной — то ли певицей, то ли телеведущей, — тогда она еще не определилась. Хотелось вкусить самую лакомую часть жизни, чтобы у ног лежал весь мир, никак не меньше.

И вот в один момент все рухнуло, едва ей исполнилось четырнадцать лет. Из общительной красавицы Рита Латышева превратилась в отшельницу-страхолюдину. Она тогда не сразу поняла, что произошло. В больнице ей долго не давали зеркало, успокаивали, что руки-ноги целы, в чем ей очень повезло. А раны на лице заживут, убеждали врачи, отводя глаза. Уже сразу было ясно, что шрамы останутся.

К новой себе Рита привыкла не сразу. Она очень долго надеялась, что со временем шрамы исчезнут. Втирала прописанные мази в ярко-розовые рубцы и не ходила в школу. Друзей разогнала — не хотела, чтобы они видели ее некрасивой. Сначала сидела на больничном, а потом уговорила мать перевести ее на домашнее обучение. Мать равнодушно согласилась — в то время ей было не до дочери. Рита пошла в отца — красавчика, переняла его манеры; улыбалась, говорила так же, как он, и росла папиной дочкой. Отец в силу своей привлекательности любил погулять и догулялся до развода. Тамара Николаевна, будучи женщиной эмоциональной, расставалась с мужем с руганью, битьем посуды, ненавистью и угрозами; защищавшей отца Рите тоже досталось. Желание дочери сохранить семью Тамара Николаевна расценила как предательство. Когда страсти улеглись, женщина успокоилась, занялась собой и быстро нашла замену неверному мужу.

Несчастье с Ритой случилось в самый разгар маминой попытки снова выйти замуж. Тамара Николаевна романилась с молдавским сантехником, и дочь ей только мешала. Изгнанный отец исчез в неизвестном направлении, мать пропадала на свиданиях. Рита осталась одна.

— Вы узнали, что Ариадна Металиди выходит замуж за сына Меньшикова, и решили изуродовать ей лицо, — Илья Сергеевич скорее утверждал, чем спрашивал.

Ответа не последовало. Маргарита Латышева отнюдь не была глупой, чтобы без веских доказательств признаваться в содеянном.

— Вам стало нестерпимо обидно, что у виновницы вашей испорченной внешности все складывается замечательно, что она наслаждается жизнью, что любит и любима, счастлива, красива, в то время как вы вынуждены вести затворнический образ жизни. Вы даже в колледже обучались заочно и работаете удаленно, большую часть времени прячетесь дома. На работу не можете устроиться из-за своего страха постоянно быть на виду. А общения вам не хватает. Вы — молодая, яркая, умная, с задатками лидера — вынуждены сидеть взаперти. Вам бы блистать на вечеринках и купаться во внимании мужчин, но о личной жизни вам остается только мечтать, потому что вы не допускаете мысли, что вас с вашей внешностью может кто-нибудь полюбить.

— Ненавижу! — прошипела Маргарита. — Вас всех ненавижу! Благополучных, жалеющих. Особенно жалеющих! Один такой меня любил. Говорил, что любил, замуж звал. Из-за меня в Питер переехал, даже стал наркотиками приторговывать, чтобы накопить на шикарную свадьбу. И мне на пластическую операцию. Может быть, я бы за него вышла. Может быть, мне бы сделали пластическую операцию и я бы больше не была такой, как сейчас. Но оказалось, он был уверен, что я пойду за него из безысходности, потому что больше никто меня не то что в жены не возьмет, переспать со мной не захочет. А он переспал. Не побрезговал! Ненавижу таких: сам ничего из себя не представляет, а меня жалеет. К красивой подойти побоится, а ко мне можно, я носом вертеть не стану, любой, даже самый завалявшийся мужичонка мне будет за сладкую конфету.

— Вы возненавидели того своего горе-жениха и убили.

Маргарита молчала. Следователь на ее откровенность не рассчитывал. Он понял, что и к убийству Категорова Латышева тоже может иметь отношение, но если раньше он склонялся к мысли, что Маргарита была сообщницей Металиди, то теперь в его предположениях роли девушек поменялись.

Девушка на видеозаписи с камер около кафе «Бродяга», где был убит Павел Категоров, на Маргариту Латышеву совершенно не походила — Латышева крупнее, выше ростом, фигуристее. Значит, там была все-таки Ариадна. Зачем Металиди вступила в сговор с Латышевой, предстояло выяснить.

 2002 г. Лодейное Поле 
— Это мой двор! Вали в свой! — воинственно произнесла Ритка.

— Ха! Раскомандовалась тут! Пума-командирка, в голове дырка! — Арина демонстративно сделала большой круг по площадке.

— И не езди около нашей машины, а то поцарапаешь, и мой папа тебя убьет!

— Она и так поцарапанная! — кивнула Арина на мятое крыло «девятки» Латышевых. Риткин отец любил лихачить, а еще он частенько нарушал ПДД, поэтому наличие вмятины было вполне закономерным. Впрочем, Риткин отец к тому времени уже покинул семью, но машину Риткина мать ему не отдала.

— Такие, как ты, и поцарапали! А ну, кыш! Сейчас как дам, так и улетишь за три километра!

— Бе-бе-бе! — показала язык Арина и проехалась восьмеркой мимо Ритки. Терпение у Латышевой закончилось, она попыталась столкнуть нахалку с велосипеда, но та увернулась и прибавила скорость.

— А ты чё не помогаешь?! — набросилась она на мнущуюся в сторонке Лену.

— Ну… я так, — растерялась девочка.

Латышева презрительно фыркнула — с этой тюхи все равно толку в драке никакой, будет стоять истуканом, пока под раздачу не попадет. Смотреть на поникшую подругу было неприятно, Ритка отвернулась. И тут в ее поле зрения попал вышедший из подъезда Пашка.

— Паштет! — обратилась к нему Рита. — Паштет, давай заловим Аринку!

Пашка неохотно поморосил на зов — ввязываться в девичью ссору ему не хотелось.

— Паштет, чё ты как черепаха?!

— А чё я? Аринка же на велике, ее фиг заловишь.

Девочка оценила ситуацию: Арина наматывала круги в другом конце площадки, пока до нее добежишь, она уже будет в Гаграх.

— Ладно, — примирительно сказала Ритка, — пусть крутит педали.

— Пока в лоб не дали! — поддержала ее Лена. В глазах Паши ей хотелось выглядеть смелой.

— Смотри, как бы тебе не дали, — поддела ее подруга. — Надо было Аринке сразу шею намылить, когда она из магазина шла, а не ждать, когда она велик вынесет. Тогда бы с пакетами она никуда не делась.

Лена опустила голову. С ловкой Ариной справиться в одиночку она не могла. И не хотела. Она вообще не собиралась ссориться с Металиди, напротив, Арина ей нравилась несмотря на то, что ходила в старой немодной одежде, а не как Ритка, во всем красивом и ярком. Арина умела рассказывать разные интересные истории так, что заслушаешься. Правда, Ритка тоже интересно рассказывала, но Риткины истории обычно были страшными, и говорила она нарочно ледяным голосом, так, что по спине бежали мурашки, а когда доходила до самого страшного места, неожиданно вытягивала вперед руку с растопыренной пятерней и выкрикивала что-то вроде: «Отдай сердце!» Всех это очень забавляло, включая того, к кому Латышева тянула руку, и только одна Лена всегда пугалась. Вот такие у них были игры — чем страшнее, тем лучше. Зато Арина могла поднять ногу выше головы, сесть на шпагат, исполнить сальто и проделать много подобных штук. Когда Арина впервые показала им на лужайке свое мастерство, у Лены захватило дух. Ей тоже захотелось научиться чему-нибудь этакому. Хотя бы сделать колесо или встать на мостик. Арина пообещала научить. Колесо вышло, как сказала Арина, смазанно, но мостик вполне приличный. Они даже вместе сходили в спортивную школу в секцию художественной гимнастики, где занималась Арина. Она сразу предупредила Лену, что ее, скорее всего, не возьмут. Так и вышло. Тренер окинула Лену взглядом. Во взгляде читалось лаконичное «нет».

— Сколько тебе лет? — спросила она для приличия.

— Десять.

— Многовато. Были бы данные, а так только в качестве физкультуры.

— Я могу и в качестве физкультуры заниматься, — стушевалась Лена, чувствуя, что дело не выгорает.

— Тогда тебе не сюда, а в кружок при школе или в ДК. А у нас готовят чемпионов, — с гордостью показала тренер на стенд с портретами девочек в нарядных костюмах с медалями на лентах.

Ритка тоже хотела заниматься гимнастикой, чтобы стоять на пьедестале в блестящем трико, но она опоздала и подавно — ей тогда уже исполнилось двенадцать. Из них четверых, включая Пашку, Арина была младшей, и гимнастикой она занималась с шести лет.

Это было позапрошлой весной, тогда с Ариной они еще не поссорились и она была не такой сильной, как теперь, хоть с виду оставалась маленькой и тонкой. Лена видела по телевизору, как скачут гимнастки. Арина ногой так двинет, что будьте-нате. А мускулы у нее какие! Вон как на велике шурует без передышки!

Тем временем Латышева подманила Пашку и что-то ему нашептывала. Пашка глупо улыбался, млея от близости девичьего тела. С тех пор как у Ритки начала расти грудь, Пашка стал вести себя рядом с Риткой как придурок. За лето они все изменились, особенно Ритка, она и раньше была модницей, а теперь и вовсе открыто стала рисовать над глазами египетские стрелки и красить малиновой помадой губы, распускала волосы и ходила порой совсем как взрослая, виляя округлившимся задом; Пашка вытянулся, его лицо обветрилось, приобрело угловатость и… притягательность. Когда Лена впервые об этом подумала, ей стало смешно и в то же время необыкновенно приятно. Лене становилось всякий раз приятно, когда она представляла Пашкино лицо, его карие с прищуром глаза, широкие брови, высокий лоб с вихрастым серым чубом, всегда приоткрытые губы… А теперь Пашка прилип к Ритке, а на нее, Лену, ноль внимания, потому что хоть она и подкрашивает иногда губы маминой помадой, но лифчика еще не носит.

— Ленка, подь сюды! Дело есть! — позвала Латышева.

Лена, старательно скрывая удовольствие от возможности очутиться около Пашки, потрусила на зов.

Дело заключалось в следующем. За магазином был глухой двор с одним въездом под аркой. Там никто никогда не гулял, парадные жилых домов выходили на улицу. Ни клумб, ни деревьев там не было, только мусорные баки да пластиковая тара, которую время от времени выносили из магазина грузчики.

— Если в этот двор заманить Арину, никуда она оттуда не денется. Ленка, давай, как будто мы с тобой поссорились и теперь ты с нами не дружишь, а дружишь с Аринкой, — поделилась планом Ритка.

— Зачем это?

— Чтобы Аринка тебя послушалась. Ты позовешь ее за магазин, как будто там… — Ритка задумалась. Арина не так глупа, чтобы ее можно было заманить в ловушку, нужно чтобы все выглядело правдоподобно. — Паштет! Чего молчишь? Что есть за магазом?

Паштет пожал плечами.

— Мы там с пацанами в бачке карбид нашли.

— Карбид не прокатит.

— Я кошку с котятами видела, два сереньких и один черненький, — сказала Лена.

— Вот, ближе к теме. Аринка кошаков любит. Позови ее за магаз, скажи, что идешь кормить котят. Пусть она тебя подвезет.

— Я котят не за магазом видела, а в подвале, на Тракторной, когда мы с мамой к ее знакомой ходили.

— Не важно. Пускай как будто кошаки за магазом. А мы с Паштетом ее на обратном пути под аркой встретим. Вперед пойдем и за ларьками спрячемся.

Даже с грузом на багажнике весом больше собственного Арина продолжала ловко крутить педали.

— Ой, тут кочка! — ойкнула Лена, подпрыгнув за ее спиной.

— Впереди еще ямки. Держись! — предупредила Арина. Она сделала вираж вокруг колдобины.

Трещина, две лужи, поребрик, крышка канализационного люка… Лене очень не хотелось участвовать в заговоре Латышевой, и чем ближе был заветный двор, тем сквернее становилось у нее на душе. Лена не хотела по-настоящему ссориться с Ариной, а еще она боялась участвовать в драке. Она уже втайне мечтала свалиться с багажника, чтобы Риткина затея не состоялась. Может, спрыгнуть, пока не поздно? Разыграть падение и уйти домой. Лена посмотрела по сторонам, ища наименее жесткое место для падения. Подошел бы газон или песок. Но ни того ни другого не было, один сплошной бетон. Прыгать на бетон Лена побоялась. И зачем она согласилась? Хотя и так понятно — Аринка-то может ни с кем не дружить, через неделю сентябрь, и Аринка пойдет на свою гимнастику, так что гулять ей будет некогда, а ей, Ленке, ссориться с Риткой нельзя — можно остаться в полном одиночестве. И перестать общаться с Пашкой.

— Где, ты говоришь, котята? — оглянулась через плечо Арина, проезжая под аркой.

— Около ящиков… были, — выдавила Лена.

Девочки уже третий раз обошли вокруг стопки пластиковых ящиков, заглянули за мусорные бачки и под припаркованные автомобили. На «кис-кис» никто не отозвался. Как верно заметила Ритка, кошек Арина любила и по мере возможности их подкармливала.

— Наверное, их забрали, — предположила Арина.

— А может, они в подвал спрятались? — показала Лена на узкое окошко около земли.

— Вряд ли. Вон — окно запаяно. Оставь еду около ящиков и поедем. Мне домой уже пора.

— А может, котята в магазине? — Лена уже не знала, как выкрутиться. Ей очень не хотелось присутствовать при выяснении отношений Арины и Риты. — Ты, если торопишься, езжай. Я сама посмотрю.

— Давай, только быстро. Я тебя подожду.

— Не надо. Я потом еще должна купить сметаны.

— Как хочешь, — не стала уговаривать Арина. Она села на велосипед и рванула с места.

Лена уныло поплелась к служебному входу в магазин. Она сама начинала верить, что вчера в этом дворе жили котята — три дымчатых и один белый с черными пятнами, как она наврала Арине.

— Чего тебе, девочка? — вышел ей навстречу грузчик с тарой для молочных бутылок.

— Тут котята, — промямлила та.

— Чего? Какие котята? А ну, марш отсюда!

Со стороны улицы раздался резкий звук тормозов, крик, лязг металла.

Лена испуганно зажмурилась, грузчик, прислушиваясь, замер.

— Ядрены пассатижи! — емко охарактеризовал он произошедшее.

Предчувствуя беду и в то же время не в силах сдержать любопытство, Лена поспешила на шум. Первое, что она увидела, был развернутый поперек дороги фургон с надписью «Молоко». Из-под колес фургона тонким ручейком бежала темная жидкость. «Кровь!» — подумала Лена. Воображение девочки нарисовало лежащую под колесами Арину.

По ту сторону машины собиралась толпа. До Лены доносились взволнованные голоса.

— Да она вся в крови!

— Господи боже мой!

— В «Скорую», в «Скорую» звоните!

— Девочка, отойди в сторону, не видишь, здесь авария.

— Катаются на лысапедах где попало, а потом в аварии попадают!

Стоять под аркой было неприятно, страшно и одновременно раздирало любопытство: кого там сбили, что случилось? Лена, прижимаясь к стене, выбралась из-за машины, едва не наступив в лужицу, которая оказалась вовсе не кровью, а бензином.

Толпа шумела, ругалась, причитала. Протиснуться внутрь и посмотреть, что там случилось, удалось не сразу.

Подъехала машина «Скорой помощи», и со словами: «Разойдитесь, дорогу!» — деловито прошествовала бригада в белых халатах. Лена прошмыгнула между двумя широкими тетками с плотно набитыми хозяйственными сумками.

Увиденное вогнало ее в ступор: на асфальте, громко плача и размазывая пыльными руками по лицу кровь, лежала Рита. Ее раньше казавшиеся совершенными ноги, некрасиво торчали из-под задравшейся до неприличия юбки, волосы спутались и выглядели патлами. Вся она была такой жалкой, некрасивой, совсем непохожей на королеву двора, каковой ее привыкла видеть Лена.

— Все из-за тебя, из-за тебя! Это ты специально! — завывала Ритка.

Рядом валялся велосипед Арины, сама Арина сидела на корточках и пыталась протереть ее рану платком. Пашку почему-то Лена не обнаружила.

— Отстань! Вот расскажу маме, тебя в тюрьму посадят! — оттолкнула она окровавленной ладонью Арину.

— Так, что тут у нас? — строго спросил подошедший врач, оценивая фронт работы. По-деловому быстро он осмотрел пострадавшую, оказал первую помощь и, бормоча «жить будешь», сопроводил ее в машину. Туда же отправил и Арину.

— У меня только коленка! — воспротивилась Металиди.

— Не спорь, девочка, проходи в машину. Поехали! — скомандовал он водителю, устраиваясь на свое место. — Езжай на Ударников, туда ближе всего.

* * *
— Мы с Ритой оказались в одной больнице. Рите не могли спасти лицо, для этого нужен был пластический хирург, а в больнице его не было. В Лодейном Поле всего две больницы, нас отвезли в ту, что ближе. Она меньше областной, но и в областной Рите не смогли бы помочь. Я повредила колено, и мне пришлось забыть о художественной гимнастике. Но я не раскисла! А Ритка раскисла, хотя у нее положение было лучше, чем у меня. У нее руки и ноги остались целыми. Лицо-то поправить можно, а колено — нет. Я больше не хромаю, но заниматься гимнастикой не могу. Уже не могу! Время упущено. Рита могла накопить денег и избавиться от шрамов. Не знаю, почему она этого не сделала — может, слишком дорого, а может, не верит в успех. Мне кажется, внутри у нее что-то сломалась. Мы ведь больше не общались после того случая — Рита не хотела. Когда я вошла к ней в палату, она на меня накричала, стала прогонять и швырять в меня вещи. Мне попало в лоб яблоком, так что у меня выросла шишка. Я тогда не обиделась, понимала, в каком Рита состоянии. Позже я несколько раз пыталась навести мосты, но ничего не вышло — словно в глухую стену стучала. Вот я и прекратила попытки.

— И больше вы с Маргаритой не общались? — строго спросил Тихомиров.

— Нет.

— Видите ли, барышня, ваше положение очень серьезное, поэтому я настоятельно рекомендую вам говорить правду.

— Я рассказала все как есть.

— Тогда каким образом на ваших вещах оказались микрочастицы с места убийства Павла Категорова, пятна вина, которым он был отравлен? Каким образом лист из вашего альбома оказался рядом с трупом?

Арина пожала плечами.

— Я не знаю.

— И я не знаю. Может, вы кому-нибудь давали поносить свои вещи или у кого-то был доступ в вашу квартиру?

— Никому. Ключи от квартиры были только у меня.

— А у вашей матери?

— Вы думаете, что мама могла?

— У вашей матери могли ключи украсть, взять на время, она могла их потерять.

— Нет, ключей у нее не было.

— Тогда, может, кто-нибудь мог воспользоваться вашими ключами. Вы не теряли ключи?

— Нет. Я никогда ничего не теряю.

— И не оставляете их без присмотра?

— Оставляю, — задумчиво произнесла Арина. — Оставляла, когда гостила в доме Меньшиковых. Но я не думаю, что кто-то мог взять их из моей сумки.

— Вы в этом уверены?

Арина промолчала. Она вспомнила, как Лена сказала, что видела медальон, когда делала уборку в ее комнате. Арина никогда не оставляла медальон на виду, а это значило, что Земскуля не гнушалась порыться в чужих вещах.

Тихомиров все понял: в доме Меньшиковых кто-то взял ключи от квартиры Ариадны, когда та оставила их без присмотра. Сделать это могли многие, но следователь выделил три кандидатуры.

1. Анна Меньшикова. У хозяйки дома были веские причины отправить Арину за решетку: девушка собиралась вступить в брак с ее пасынком со всеми вытекающими последствиями — рождением наследников, так не желаемых Хасей. Но для этого дела Хася должна быть знакома с Латышевой, что маловероятно.

2. Светлана Сизикова. Желание насолить внучке женщина не скрывает, и с Латышевой она может быть знакома, поскольку сама когда-то жила в Лодейном Поле. По словам Сизиковой, внучка ее видела только будучи крохотной и ее не помнит. Выходит, с подругами Ариадны Сизикова знакома быть не может, разве что только если знакомство состоялось без участия ее внучки.

3. Елена Земскова. Связь с Маргаритой очевидна, но непонятен мотив. Зачем Земсковой понадобилось ввязываться в подсудное дело?

— Вы знаете, — произнесла Ариадна. — Те вещи, которые нашли в моем шкафу при обыске: юбка, куртка, берет… я увозила в дом Меньшиковых. Потом их не могла нигде найти. Я усомнилась: а не привезла ли я их назад? Когда живешь на два дома, иногда сложно вспомнить, где что хранится. Но и в своей квартире я их не находила. Я бы ни за что не затолкала эти вещи на верхнюю полку шкафа, где обнаружили их ваши сотрудники.

— А где хранился альбом, из которого был вырван лист с репродукцией картины Сальвадора Дали? В вашей квартире или в доме Меньшиковых?

— Не помню. Я часто возила разные альбомы к Меньшиковым. Особенно по дизайну интерьера, они мне требовались для работы. Могла и альбом с сюрреалистами взять.

* * *
Найти мастерскую по изготовлению ключей, где был сделан дубликат ключа от квартиры Ариадны Металиди, оперативникам удалось довольно быстро. Человек, вынесший оригинал ключа, был вынужден сделать дубликат как можно быстрее, пока хозяйка не обнаружила пропажу. Поэтому он должен был обратиться в ближайшую к дому Меньшиковых мастерскую.

Мигрант из Средней Азии ловко орудовал инструментами в полуподвальном помещении торгового центра, что расположен около Юнтоловского лесопарка. При виде представителей власти мастер насторожился и на всякий случай стал все отрицать, но, когда понял, что оперативников не интересует, на каких правах он здесь находится, южный гость выказал желание сотрудничать.

— Помню этот ключ, все помню! Девушка приходиль. Сказаль, что для сестры нада. Ай-ай ай! Знаю я, для какой сестры! С маладёй человек жить собирается, а для сестры сказаль.

— Эта? — предъявили ему фотографию Земсковой.

— Да. Красивый девушка. Что натвориль?

Вместо ответа на вопрос оперативники пригрозили мастеру привлечь его в качестве соучастника, отчего и без того испуганный мигрант испугался еще больше.

Оставалось найти свидетелей того, как Елена заходила в квартиру Металиди. Это оказалось не так просто. Дело усложнялось тем, что уже прошло довольно много времени и Елена была немного похожа на Арину — тот же рост, та же худощавая комплекция, каштановые волосы — ее запросто могли принять за хозяйку квартиры.

После долгих поисков сыщикам наконец улыбнулась удача. В отделение позвонила соседка Ариадны по лестничной площадке, Виктория Козлова, и рассказала, что, когда у нее гостила мать, та видела в глазок, как из квартиры Металиди выходила девушка и закрывала ее на ключ.

Мать Козловой была женщиной немолодой и весьма осторожной. Находясь на пенсии, она постоянно смотрела телевизор и была наслышана о непростой криминальной ситуации в городе. Прежде чем открыть входную дверь, она всегда смотрела в глазок с целью убедиться, что на лестничной клетке не стоит какой-нибудь алкаш или, хуже того, бандюга. Вот и в тот раз, собираясь уходить, женщина прильнула к глазку. Выходящая из квартиры напротив девушка никаких подозрений у пенсионерки не вызвала; она бы открыла дверь и, скорее всего, столкнулась бы с девушкой на лестничной площадке, но ее окликнула дочь. Виктория вспомнила, что мама хотела взять у нее миксер, да забыла.

— Ой, да что вы меня спрашиваете! Не помню я, как выглядела та девочка! — замахала руками Козлова-старшая, когда к ней приехал Барсиков. — Если бы Вика мне не сказала, что ищут, кто приходил в тридцать вторую квартиру, о том случае я бы и не вспомнила. Звоню вчера дочке. Привет-привет, говорю. Что нового, спрашиваю. Я каждый день Вике звоню. А как же? Надо знать, что у нее делается. Что нового, спрашиваю. А она мне: так и так, приходили из полиции по поводу соседки. Ну, я и вспомнила, что в глазок видела девушку. А она мне: мама, надо все рассказать полиции! А я ей: что тут рассказывать? Я не разглядела ее толком. А она все равно: давай расскажем. Ну, говорю, рассказывай!

— Посмотрите внимательно, кого из них вы видели около тридцать второй квартиры, — Антон положил перед свидетельницей фотографии Земсковой и Металиди.

— Не, не она, — сразу отмела фотографию Арины женщина. — Эту я раньше тут видела, а в тот раз была другая. Она крупнее, что ли. Я потому и вспомнила. Решила, что они вместе живут или родственница.

— На эту девушку тоже не похожа? — оперативник показал на фото Земсковой.

Козлова долго разглядывала фотографию, потом неуверенно произнесла:

— Не знаю. Я ее лица толком не разглядела. Вот если бы мне фигуру увидеть. Я раньше в «Гостином дворе» в отделе готового платья работала! — с гордостью произнесла пенсионерка. — Считай, лет двенадцать уже не работаю, а глаз дело помнит — прежде всего фигуру оценивает. Та была ростом сто семьдесят пять где-то и в объеме не меньше сорок шестого. Размер не ходовой из-за роста. К нам на такую фигуру всегда мало одежды привозили, все больше на стандартный рост — сто шестьдесят четыре — сто семьдесят.

Из всех накопившихся материалов картина складывалась следующая.

Маргарита Латышева вступила в сговор с Еленой Земсковой. Елена взяла одежду Ариадны Металиди и ее альбом с репродукциями художников-сюрреалистов и сделала дубликат ключей от ее квартиры. Затем, одетая в одежду Ариадны, густо подкрашенная косметикой, Елена отправилась в кафе «Бродяга», где ее ждал Павел Категоров. На то, что в «Бродягу» приходила все-таки Елена, а не Ариадна, косвенно указывали показания Москалевой — квартирной хозяйки, у которой Елена снимала комнату. Москалева видела Земскову днем пятого апреля разодетую и с ярким макияжем, хотя обычно девушка одевалась куда скромнее.

В кафе Земскова и Категоров поссорились, Елена вырвала из альбома лист, скомкала его и бросила в Павла. Или же, наоборот, Павел скомкал лист и бросил им в Земскову. Елена подсыпала в бокал Категорова заранее заготовленный яд и пролила из него вино на себя. Девушка изначально шла в кафе, чтобы убить Категорова. Она неслучайно пролила на себя отравленное вино, а также прихватила с собой альбом Металиди. Все было проделано с целью подставить Ариадну. После убийства Земскова передала вещи Металиди Латышевой. Латышева отправилась на квартиру Металиди и подбросила туда ее вещи. Она положила их в такие места, куда наверняка хозяйка не заглядывала и поэтому не смогла бы их сразу обнаружить и уничтожить следы преступления.

Латышева позаботилась о том, чтобы на время убийства Категорова у Металиди не было алиби — она заранее ей позвонила и, представившись сотрудницей «Ленэнерго», сказала, что пятого апреля энергетики будут ходить по квартирам и проверять счетчики, поэтому в обязательном порядке Ариадне надлежит быть дома. Маргарита все рассчитала: они с Ариадной давно не виделись и поэтому вряд ли Металиди могла узнать ее голос.

Вопреки ожиданиям Латышевой и Земсковой, полиция на Металиди не вышла — убийство Категорова оставалось не раскрытым, несмотря на массу оставленных улик. Более прозрачно намекнуть на причастность Ариадны Латышева не могла — Маргарита отнюдь не глупа, она понимала, что слишком очевидные улики вызовут у следствия подозрения.

Время шло, Ариадна оставалась на свободе, более того, собиралась отправиться в Испанию с женихом — в общем, наслаждалась жизнью. Терпеть это Маргарита не могла. Она решила сделать то, что когда-то сделала с ней Ариадна, — испортить девушке лицо. Но как осуществить свою затею, чтобы не попасть под суд? Даже если она это сделала бы «нечаянно», все равно была бы привлечена к ответственности за непреднамеренное нанесение телесных повреждений, что и говорить о преднамеренном? Тогда Латышева решила разукрасить лицо Ариадне при помощи кота. Сообщницей Латышевой по-прежнему выступала Земскова. Елена, пригрозив оглаской, потребовала, чтобы Ариадна явилась в назначенное время в лесопарк, но Ариадна второй раз на шантаж не поддалась и на встречу в лесопарке не пришла.

По какой причине Латышева бросила кота в лицо Земсковой — непонятно.

На допросах Маргарита Латышева все отрицала; она держалась раскованно, временами дерзко, но Тихомиров чувствовал, что все это напускное и за маской самоуверенности спрятана острая боль, которая вот-вот вырвется наружу.

— Вы звонили Ариадне Металиди в начале апреля?

— Нет.

— Кто тогда звонил с телефона, зарегистрированного на ваше имя?

— Понятия не имею.

— С какой целью вы приходили к Металиди в квартиру и что вы там делали в ее отсутствие?

— Ошибаетесь. Я даже не знаю, где ее квартира.

— Вас видела соседка Ариадны.

— Неправда. Меня не могли вдеть. Я привыкла не светить рожей. Я всегда прячу от людей свое обезображенное лицо: закрываю его волосами, густым театральным гримом, высокими воротниками, шарфами, очками; я всегда отворачиваюсь от людей, когда они подходят ко мне близко, а издалека мои шрамы не разглядеть, как не разглядеть моего лица, а значит, и не опознать.

— Соседка Ариадны видела вас в дверной глазок. Можете ознакомиться с ее показаниями, — Илья Сергеевич положил перед девушкой копию показаний свидетельницы Козловой.

Маргарита с деланым равнодушием заглянула в бумагу. По мере чтения руки ее начали дрожать, на лице и шее выступили красные пятна.

— Выпейте воды, — предложил Тихомиров и любезно поставил перед ней пластиковую бутылку.

 Конец марта. Поиск жениха 
Елена Земскова сидела за ноутбуком Маргариты и с азартом просматривала каталоги ярких китайских товаров. На картинках они выглядели очень красиво и манили низкой стоимостью. Увлекшись пестрыми, как ярмарочная карусель, нарядами, Елена забыла про налитый подругой чай.

— Можно мне вот эту кофточку? И вот это платье! А еще бриджи, туфли и ветровку!

— Запиши их номера, я закажу.

— Ой, спасибо, Пумочка! А когда посылка придет?

Рита улыбнулась: Ленка, пожалуй, была единственной, кто помнил ее детское прозвище. Прозвище Рите нравилось — ей нравилась грациозная сильная кошка. В первый раз пумой ее случайно назвал Пашка Категоров, когда неправильно прочитал на своих новых спортивных штанах название фирмы: Puma. Мальчик искренне считал, что фирма называется «Рита», и, в общем-то, из-за надписи он выбрал себе штаны.

— Как заказы наберутся. Плюс еще месяц на пересылку с таможней.

— А быстрее никак? — расстроилась Земскуля. Она уже видела себя в обновках. — Мне очень надо!

— Что за событие? Джоржик приезжает?

— Да ну, пока он соберется, я на пенсию выйду, — фыркнула Лена. — Раньше все завтраками кормил, а теперь эту тему старается избегать и вообще писать стал очень редко. Короче, с Джоржиком все глухо.

— А Федерико? Он вроде очень хотел с тобой встретиться.

— Хотел, да перехотел! С Федерико то же самое. Не готов он ехать в Питер и меня к себе не приглашает. Только смайлики шлет. От наших толку больше, они быстрее до встреч дозревают.

— Слишком быстрых тоже не надо. У них к тебе один интерес, — предупредила Рита.

— Угу, некоторые так прямо и пишут, чего от меня хотят. Вообще обнаглели!

— Зато не тратят твое время. Нормального парня на сайте знакомств можно найти только среди иностранцев.

— Вот не согласна! Среди наших придурков, конечно, хватает, но и нормальные попадаются. Мне один недавно написал, — загадочно улыбнулась Лена.

— И что же он написал? — без интереса спросила Рита.

— Сначала: «Привет, давай познакомимся». Я ответила по инерции, хотя думала, что он как все: либо будет переписываться до отупения, либо сразу предложит приехать к нему. А он оказался не таким! Пишет, что ищет свою половинку, его интересует в первую очередь душа, а не внешность. И вообще он такой милый и вежливый, что мне кажется, я в него начала влюбляться.

— Да уж, вежливость весьма редкое качество, за нее и влюбиться не грех. Он хоть симпатичный?

— Вполне. Не красавчик, но мне красавчики и не нравятся, они все самовлюбленные, как павлины! А хочешь, я тебе его покажу?

— Давай! — Рита перестала раскладывать вещи по пакетам и переместилась за стол к Земскуле.

Та уже зашла на свою страничку на сайте знакомств.

— Ну как? — торжественно произнесла Лена, демонстрируя кавалера. С фото смотрел молодой мужчина средней внешности, ничем не примечательной наружности: темные волосы, серые глаза, футболка, джинсы — типичный человек из толпы.

Рита пожала плечами, что означало: ничего особенного, но раз тебе нравится, то отговаривать не стану. Лена расценила реакцию подруги как одобрение, она открыла папку с перепиской и стала комментировать:

— Этот Игорь мне пишет: «У тебя такая красивая улыбка, что хочется познакомиться ближе». Потом тыр-пыр и дальше: «Я устал от легких отношений, хочется создать семью».

— А кем он работает, ты спросила?

— Он инженер-электрик. Нормальная работа, я считаю. Не охранник какой-нибудь или продавец-консультант. И не врет, что он успешный бизнесмен, как многие тут.

— Ты все же бдительности не теряй. К нему домой ехать не соглашайся. К тебе, слава богу, он не попадет, там бабка на стреме.

— Ты что, Рит! Игорь не такой! И вообще, он предложил мне встретиться в кафе.

— Надеюсь, кафе не в лесу?

— Место встречи мы пока не выбрали.

— Соглашайся только на людные места, лучше в центре, чтобы потом было где прогуляться.

— Ага, — кивнула Лена. — Я очень хочу встретиться с Игорем! Хочу, чтобы у нас с ним все получилось серьезно! Мне так надоело быть одной! Как будто бы на мне какой-то венец безбрачия или я последняя уродина.

Глаза Риты полыхнули злостью.

— Я не то хотела сказать… — виновато промямлила Лена.

— В чем ты пойдешь на свидание? — как ни в чем не бывало поинтересовалась Рита. За лучезарной улыбкой гнев мгновенно растворился. — В том, что на тебе сейчас надето, идти нельзя.

Земскуля согласно кивнула — ее дешевые джинсики и свитер из магазина для студентов на потенциального жениха нужного впечатления не произведут.

— Я надеялась заказать что-нибудь в твоем каталоге, не думала, что посылки идут так долго. В магазине все более-менее приличное стоит дорого. Одну вещь сейчас я купить могу — например, какую-нибудь кофточку. Но ведь кофточки мало. К ней юбка нужна, обувь, сумочка… Где мне столько денег взять? Я же не миллионерша! И, если честно, жалко тратить деньги на шмотки, я их лучше на путешествия потрачу.

— В наших магазинах цены на одежду сильно завышены. Сейчас все продвинутые люди покупают ее по Интернету, так гораздо выгоднее. У меня клиентов с каждым месяцем становится все больше и больше. Наверное, придется некоторым отказывать, а то времени на всех не хватит. Но тебя, Ленуля, я не оставлю. Ты бы раньше ко мне обратилась — и выглядела бы как с картинки, и сэкономила бы.

— Я же не знала, что ты занимаешься закупками, и вообще. Если бы не Аринка… — Елена осеклась, она поняла, что опять ляпнула лишнее. Что за язык?! Вечно голову опережает!

— Если бы Аринка не появилась в доме, где ты работаешь, ты обо мне и не вспомнила, — продолжила ее мысль Рита. — Я не в обиде, Ленуль. Я ведь тоже тебя не искала, хоть и могла у твоих спросить телефон. Мне казалось, что у тебя своя жизнь, свои интересы. Может быть, у тебя семья, дети, свой круг, интересная работа. И мой внезапный звонок оказался бы совсем некстати.

— Ну что ты, Рит? Я о тебе не забывала, просто мне было неудобно вот так без повода свалиться к тебе, как снег на голову.

— Ладно тебе объяснять. Все, проехали. Не важно, кто кому первый позвонил, главное, что мы встретились. А с твоим прикидом мы что-нибудь придумаем. У меня есть одна мысль!

Лена посмотрела на подругу с восхищением. Какая же Ритка приятная! Как с ней легко общаться! И как здорово, что они снова дружат.

* * *
То ли под давлением фактов, то ли не выдержав высокого нервного напряжения, а может, все вместе, Латышева начала говорить:

— До этой дурехи не дошло, что вместо Игоря ей писала я. Я надергала из социальной сети фотографий какого-то провинциального паренька, зарегистрировалась на сайте знакомств под именем Игорь и стала писать Земсковой. Я знала, какие слова эта дура ждет. Пригласила ее в «Бродягу» в нужное время. Лена звонила и, радуясь, взахлеб все мне рассказывала. Она волновалась перед первым свиданием, как соплюха. Я пообещала, что тоже приду в кафе в качестве моральной поддержки, сяду за соседний столик, и мы сможем советоваться, когда будем выходить в туалет. Ленка явилась, не опоздав ни на минуту. Разодетая в Аринкины шмотки, щедро разукрашенная моей косметикой, покачиваясь на каблуках, она приперлась в кафе. Оказалось, эта клуша раньше на каблуках почти никогда не ходила! Картина была еще та. Видел бы ее настоящий кавалер, уржался бы!

«Точно! Каблуки!» — Илья Сергеевич понял, что его смущало, когда он просматривал видеозапись с Лиговского проспекта — походка девушки. Она шагала неуверенно, будто бы ей что-то мешало.

— Вы посоветовали «одолжить» одежду у Металиди, — догадался следователь. — Земскова имела доступ к вещам Ариадны и могла незаметно ими воспользоваться, чтобы принарядиться на свидание.

Маргарита кивнула.

— Она сначала боялась, что Аринка хватится своих вещей, но я ее убедила, что та ничего не заметит, потому что живет на два дома. Нарядившись бомжом, я заранее пришла в «Бродягу». Кафе, естественно, было закрыто, но Категоров меня впустил. Входную дверь я предварительно оставила открытой для Земсковой. Увидев ее в окно, я вышла к ней навстречу с бокалом вина и «нечаянно» облила. Объяснила разочарованной Ленке, что кафе не работает, а меня сюда впустил Пашка, который тут работает. Она, бедняжка, чуть не разревелась, когда поняла, что «Игорь» ее продинамил. Так тщательно готовилась и уже мысленно успела детей с ним покрестить, а тут облом.

Ленка знала, что у нас с Категоровым было… кхмы… раньше у нас были отношения. Мы с ней немного поболтали в холле, и Земскова ушла восвояси, оставив нас с Пашкой. Когда эта дура должна была проходить под камерами, я ей позвонила, чтобы она опустила башку в мобильник и не светила рожей. Ленка очень беспокоилась, что Аринка заметит винные пятна на своей одежде и ей влетит. Тогда я пообещала подбросить вещи в квартиру Металиди, где, со слов Ленки, Аринка появлялась редко — она все время в особняке торчала. Аринка обнаружит свое шмотье у себя дома и, что его надевала Лена, никогда не догадается. Ей только нужно было для этого сделать дубликат ключа от квартиры. Ленка не хотела брать ключи — боялась, но отвечать за стыренную одежду боялась еще больше.

— Откуда вы узнали домашний адрес Металиди?

— А то трудно узнать адрес! Ленка ее паспорт посмотрела, и все дела.

— Ну да, заглянуть в чужой паспорт для горничной не составляет труда, — согласился Тихомиров. — Как оказался лист из альбома Ариадны на месте преступления?

— Да все так же! Вместе с одеждой, Земскова сперла у Аринки альбом. Я велела. Мне нужен был какой-нибудь журнал или книга Аринки, лучше с отпечатками ее клешней.

— Чтобы потом подбросить в качестве улики, — догадался Тихомиров.

— Соображаете! — ядовито произнесла Маргарита. — Вы работаете, как сонные мухи! Я вам дала столько наводок! Я вашему Небесову прямым текстом сказала, что Земскова шантажировала Металиди, наплела, что Ленка была влюблена в Меньшикова, и прозрачно намекнула, что им с Аринкой было что делить, а вы так и не вычислили преступницу!

— Что есть, то есть, — самокритично согласился Илья Сергеевич. — Полиция работает из рук вон плохо. Зато теперь исправляемся.

— Скажите, ей что-нибудь будет? — с надеждой спросила Латышева.

— В действиях Ариадны Металиди состав преступления отсутствует.

— И за убийство Аркадия Меньшикова ей ничего не будет?!

— Ничего. Смерть Меньшикова признана несчастным случаем.

— Ничего! — зло произнесла Маргарита. — Мы еще поквитаемся!

 Эпилог 
После перипетий, связанных с домом Меньшиковых, Ариадна Металиди постепенно пришла в себя, жизнь стала налаживаться. Ее взяли на работу дизайнером в известную испанскую студию. По выходным Арина занималась испанским языком для работы и йогой для души. Несмотря на наличие поклонников, о замужестве девушка больше не помышляла, она решила с головой погрузиться в карьеру, а в сердечных делах взять тайм-аут. Как Арина ни старалась все забыть, а история с Аркадием нет-нет да и всплывала в памяти, больно царапая душу. Несмотря на снятые обвинения, девушка продолжала считать себя причастной к его гибели.

«Если бы я тогда не пошла в тот дом, если бы мы вместе не поехали в Испанию, если бы я сразу отказалась от свадьбы, если бы я сразу отказала Аркадию и между нами не случилось бы романа, если бы…» — думала она, иногда глядя на медальон. После того, как ей его вернули в полиции, Арина медальон больше не носила. Она положила его на прежнее место — в коробку из-под монпансье, похожую на ту, в какой его когда-то хранила бабушка Вера.

— Все! Больше никаких свиданий! — решительно сказала она. — В ближайшие полгода точно!

Это было в четверг, а в субботу, одетая в летящее шелковое платье, Арина шла по старым узким улицам на набережную реки Мойки, где в «Литературном кафе» у нее была назначена встреча.

Он позвонил внезапно, представился Виталием Савельевым, сказал, что у него для нее кое-что есть, и предложил встретиться.

Его голос и имя были ей смутно знакомы. Пока Арина пыталась вспомнить, кто он такой, Виталий, словно прочитав ее мысли пояснил:

— Я работаю в особняке Меньшикова.

— Мне от Меньшикова ничего не надо, — строго сказала девушка, предвкушая неладное.

— Это не от Меньшикова, а от меня, — рассмеялся Виталий. — Весточка из Фигераса, с улицы Сантьяго. Я буду ждать вас в субботу, в семь вечера, в «Литературном кафе». Придете?

Арина уже хотела нажать на кнопку «отбой», но, услышав слово «Фигерас», согласилась.

Она совершенно не помнила, как выглядит Виталий Савельев, однако, подойдя к летней террасе кафе, девушка безошибочно его нашла. Субтильный, светловолосый, с правильным, но абсолютно невыразительным лицом молодой человек встретил ее взглядом.

— Добрый вечер! — произнес он и галантно отодвинул плетеное кресло.

— Здравствуйте! Зачем вы меня позвали? — с ходу спросила она.

— Предлагаю сначала сделать заказ. Что вы будете?

— Ничего. Давайте ближе к делу. Что у вас для меня есть?

— А кофе здесь изумительный. Но к делу так к делу. Вот, — он достал из портфеля папку и передал Арине.

— Что там? — заинтересовалась девушка.

Она заглянула в темноту кожаной папки и оторопела: старые, пожелтевшие листочки бумаги, витиевато исписанные латиницей, они были словно отголоском прошлого. Ее глаза пробежали по строкам.

— Mi corazón, el Salvador! — прочитала она вслух.

— Вы ведь знаете испанский, — предположил Виталий.

— Да, немного. Похоже, это чьи-то письма…

— Читайте, не стесняйтесь. Хозяйки уже нет в живых.

Возникла пауза. Арине оставалось только догадываться о том, кто их писал.

— Откуда это? — растерянно спросила она.

— Из того дома.

— Того самого? Но как?

— Обыкновенно, — беспечно ответил Виталий. — Приехал в Фигерас и пошел по адресу, которым так интересовались вы.

— Но как вы узнали?

— Вы постоянно набирали в Интернете этот адрес, а когда вы с Аркадием собрались в Испанию, я понял, что вы непременно туда отправитесь.

— Вы за мной следили, — нахмурилась девушка.

— Работа такая. Я должен знать все о тех, кто вхож в дом Меньшиковых.

— И вы знали, что я не гречанка?

— Знал. Но я не все докладывал Меньшикову.

— Почему?

— Во-первых, у меня есть свой кодекс чести, а во-вторых, ты мне нравишься, — перешел он на «ты».

— А как же Анна Борисовна? Разве вы с ней не любовники?

— Ну и чушь! — расхохотался Виталий. — Анна, конечно, женщина самолюбивая, привыкла воображать, что все вокруг от нее без ума. Признаться, я ей иногда подыгрывал, но, клянусь, между нами ничего не было!

— Это меня не касается, я так спросила, к слову. Можно я заберу письма?

— Да, конечно. Для этого я их и принес.

Встреча была недолгой. Поблагодарив за письма, девушка покинула кафе. Она спешила домой, чтобы в уединении изучить полученные бумаги. Она чувствовала, что к ней в руки попало нечто важное.

К ночи Арина уже перевела все письма. Писала некая Катрин своему возлюбленному Сальвадору. За этими короткими строками скрывалась целая жизнь.

Мое сердце Сальвадоре!

Я ждала тебя здесь каждый день. Я буду ждать тебя, пока солнце не перестанет вставать над Каталонией.

Это письмо за меня пишет ученая Жозефа из нашего квартала. Я уже учусь писать сама.

Твоя стрекоза Катрин

16 октября 1921 г.

Сальвадоре!

Мне надо сказать тебе, что у нас родился сын. Я назвала его Марко.

Как прежде, жду тебя, Катрин

18 мая 1922 г.

Сальвадоре, небо мое!

Наш сын подрос, он ждет тебя. Не забывай нас, молю.

Катрин

4 марта 1923 г.

Сальвадоре!

Земля под ногами горит. Цыганам нет места в Каталонии. Нам нет места нигде. Мы должны бежать на восток. В Румынию. Если бог нас не оставит, мы спасемся.

Я верю, что мы встретимся, если не на земле, то на небе.

Катрин

27 ноября 1937 г.

Всю неделю Арина думала о Катрин и о ее загадочном адресате Сальвадоре. Вопросов было море: откуда в том доме письма и кто такая Катрин? Кто он — ее возлюбленный Сальвадор — и почему она была вынуждена его так долго ждать? Что с ними случилось потом?

Арина понимала, что пролить свет на эту тайну может Виталий Савельев. Как догадалась девушка, Виталий не только наемный работник в доме Меньшикова и он не случайно вручил ей письма.

Арина позвонила ему ближе к выходным. Савельев словно ждал этого звонка. Они встретились около того же кафе и отправились к Неве.

— Ты служил в ФСБ? — прямо спросила девушка.

— Почему ты так решила? — ушел от ответа Виталий.

— Ты же не просто так принес мне эти письма. Значит, что-то про них выяснил, а для этого нужны связи в определенных кругах.

— Не буду скромничать, кое-какую работу по выяснению истории, связанной с этими письмами, я проделал, — снова ушел от ответа Савельев, но Арину не особо интересовали его связи, ее интересовала история Катрин.

— Расскажешь? — спросила она.

— Только за вознаграждение, — пошутил он.

— Что ты хочешь?

— Видишь тот «Метеор»? Через полчаса он уходит в Шлиссельбург. Сегодня на Ладоге будет красивейший закат. Поехали?

— Уже поздно, — усомнилась девушка. — «Метеор», должно быть, на сегодня последний.

Виталий кивнул.

— Я в Шлиссельбурге живу. Да ты не бойся! Размещу тебя в отдельной квартире, сам у сестры переночую. А не захочешь остаться, вернешься в город на такси. Ну, так как? Рассказывать?

— Давай.

— Тогда пойдем на посадку!

Они устроились на верхней палубе ракеты. Виталий заботливо принес для Арины плед и горячий шоколад.

— Когда выйдем в акваторию, станет прохладно, — пояснил он.

Савельев уселся рядом и неспешно начал рассказ.

— Когда в Испании к власти пришли фашисты, Катрин с цыганами была вынуждена бежать на восток. Цыгане надеялись добраться до Румынии, где, как им казалось, они смогут жить спокойно. Дорога была тяжелой — фашизм господствовал не только в Испании, цыгане подвергались гонениям во всей Европе. По теории нацистов, цыгане представляли особую опасность для арийской расы, из-за чего их всячески притесняли, а потом и вовсе стали истреблять. В пути Катрин простудилась. Ее ослабленный от голода и скитаний организм самостоятельно справиться с болезнью не мог, а лекарств не было. Оставалось только уповать на бога, но, видимо, в ту пору бог от цыган отвернулся.

Сын Катрин, Марко, вместе с табором оказался в Варшавском гетто, откуда ему была одна дорога — в газовую камеру. Вместо лагеря смерти в Треблинке Марко каким-то образом удалось попасть в трудовой лагерь в Баварии. Ходили слухи, будто бы его спасла жена лагерного доктора, которой Марко вскружил голову. Недаром говорят, что в цыганских глазах есть колдовская сила — иной цыган способен соблазнить одним лишь взглядом. А может, в том ему помог необычный медальон, который перед смертью ему дала мать?

После освобождения Красной армией трудового лагеря истощенный Марко попал в госпиталь, где познакомился с хорошенькой медсестрой Любой из Подмосковья.

Война подошла к завершению, Марко окончательно поправился и мог идти на все четыре стороны — он был свободен, как ветер. Свобода — это все, что нужно цыгану для счастья. Однако оказалось, что одному, без табора, свобода не в радость. В Баварии не осталось ни одного цыгана, в разрушенной войной Румынии делать было нечего. Марко принял решение ехать с Любой к ней на родину.

Люба была хорошей женой — доброй, работящей, но нелюбимой. В Липках Марко встретил табор и ушел к своим. Там он женился на цыганке, с которой у них родился сын Санчо.

— Санчо это мой дед? — догадалась Арина.

— Да, Санчо Медина — отец твоей матери Виолетты.

— А Сальвадор, которому писала Катрин, — это… — Арина не договорила. У нее были предположения, но она боялась их озвучить.

— Возможно, это Сальвадор Дали. Но точных сведений нет. Никто свечку не держал, а сам маэстро на этот счет не распространялся.

Остатки августа дарили последние теплые дни. «Метеор» резво шел по гладкой воде, ветер трепал кудрявые волосы Арины. Как и обещал Савельев, закат выдался восхитительно прекрасным. Арина смотрела на цветные узоры неба, а Виталий смотрел на нее: лицо редкой, не растиражированной красоты, с высокими скулами и тмяной кожей южанки, глаза крупные, каре-зеленые, чуть раскосые, с ускользающей чертовщинкой. Рот большой, губы, вопреки моде, узкие, невыразительные, похожие на листок ивы.

— Спасибо за рассказ и за письма, — с чувством произнесла Арина.

— Не стоит! — отмахнулся Виталий. — Это всего лишь бумага.

— Это всего лишь история моей семьи. 

 Примечания 
 1 
Каждый раз, когда я тебя спрашиваю,

Сможем ли мы встретиться,

Ты отвечаешь мне…

 2 
Может быть, может быть, может быть!

 3 
Елизаветинская городская больница.

 4 
Г а д ж о — чужак, человек нецыганского происхождения.