» » Екатерина Лесина - Дельфийский оракул

Екатерина Лесина - Дельфийский оракул

Пифию или ясновидящую побей камнями!Из Ассирийской земли, от мощных стен ВавилонаЯ в Элладу явилась, как некий огонь, в исступленье,Чтобы всем смертным изречь, чем Бог угрожает во гневе<…>Смертным все предскажу в загадках, внушенных мне Богом.Станут тогда говорить в Элладе, что я – чужеземка,Что родилась я в Эритрах, бесстыдная; и нарекут мнеИмя Сивиллы и скажут, как будто Гностом и КиркойМать и отца моих звали, а я – безумная лгунья.Но когда все свершится, слова мои вспомните сразуИ не безумной сочтете – великой пророчицей Бога.Мне Господь не открыл того, что родителям преждеОн поведал моим, но то, что было вначале,И грядущее все вложил мне в душу Всевышний,Чтобы пророчить могла я о бывшем и будущем людям.(3:809–822)Пророчества Сивиллы
 Пролог

Ее больше не было.

Ее не стало много раньше, чем сейчас, но она не понимала этого. Продолжала жить по инерции. Дышала. Плакала. Ела то, что ей приносили. Подносы разные, а еда одинаковая – острая, избыточно приправленная лавром. Сухие листья этого растения ей не позволяли вылавливать из посуды и выплевывать.

– Я не хочу! – говорила она.

– Надо, – отвечали, надевая ей на голову венок из того же, сухого и колючего лавра.

Ее заставляли жевать, и, когда она отказывалась, делали ей больно.

Их – двое.

Тени, тени… размытые тени.

– Пей, дорогая. – Первый садился рядом, и кровать скрипела. Она ощущала его близость, теплоту его тела сквозь плотную ткань рубашки, чувствовала кисловатый запах пота и яркий, лимонный – туалетной воды.

– Пей. – Он вкладывал в ее руки чашу.

Тяжелая. Самой не удержать, но ей помогают. Бока шершавые. Металл? Она ее помнила… Она видела эту чашу раньше… когда?

Давно.

Металл. В зеленоватой пленке патины, а ручки – блестят. И лицо существа, изображенного на чаше, – женщина это? мужчина? – тоже сияет – так, что невозможно смотреть. Но – приходится. Даже когда чаши нет, даже когда нет рядом никого, это лицо стоит у нее перед глазами.

Пухлые губы. Мягкий подбородок. Детская округлость щек и покатый высокий лоб. Мертвые каменные глаза и бронзовые завитки кудрей.

Свет, исходящий…

– Пей, дорогая, ну же!

Первый злится. Второй – тоже. Он делает шаг – всего один, но комната маленькая – и оказывается рядом. Его рука впивается в ее лицо. Пальцы холодные. И ее рот открывается. Чаша прилипает к губам, и яркий солнечный свет вливается в ее горло. Больно!

Надо глотать, иначе она подавится.

– Вот так, умница. – Первый гладит ее по руке, утешая и уговаривая. Второй держит чашу, но не сам, он словно брезгует – или опасается? – трогать древнюю бронзу, но он крепко сжимает ее пальцы, охватывающие чашу.

– Она уже почти выдохлась, – говорит он Первому.

Слова скользят по краю сознания, разрезают его на части. Из ран ее сознания брызжет солнце, и она кричит от страха и боли. Пытается вырваться, но чаша прилипла к ее пальцам.

– Смотри! – приказывают ей.

Она смотрит. Выщербленное дно. Тайные знаки трещин. Криптография коррозии. Впадины. Отпечатки. Мир плывет… куда-то, а солнце выжигает ее глаза.

– Итак, милая, а теперь скажи, где искать новую пифию? – вкрадчивый голос Второго проникает в ее мир.

Вопрос задан. Вопрос услышан ею.

Она не будет отвечать! Хватит!

Отпустите!

Сухие губы дрожат, силясь выговорить эти слова. Не получится… и раньше у нее не получалось. Она борется. Но лицо, то самое, с чаши, вдруг оживает. Оно надевает на себя ее кожу и завладевает ее губами. Оно что-то говорит, и те двое с почтением внемлют каждому слову.

Потом, когда существо уходит, – пусто, как же пусто внутри… – ей позволяют лечь.

– Вечером мы погуляем, – обещает ей Первый. – В саду. Там хорошо. Бабочки и все такое…

– Оставь ее, – обрывает его Второй. – Не видишь, дамочке хорошо? «Приход» поймала.

При-ход.

Пой-ма-ла.

Слова. Слоги. Буквы. Откуда это все? Пустота. Внутри. В голове. Нельзя смотреть на солнце – она сожжет глаза. Она бы спряталась, но в комнате – негде. Это очень маленькая комната.

Уходят. Закрывается дверь. Скрежещет ключ в замке. Им нет нужды опасаться – она больше не хочет бежать. И не может. Ее ведь нету. Разве что – на самом донышке, как в чаше на донышке – содержимое.

Вспомнить бы.

Она стянула со лба высохший лавровый венок, который разломался, раскрошился под ее пальцами. Венок упал под кровать, а она поднялась, коснулась стены – гладкая, скользкая, с набивным рисунком – и сделала шаг. И второй. Легла на пыльный ковер и закрыла глаза. Сердце суматошно колотилось. А в животе у нее была дыра. Сквозь эту дыру уходили остатки сил.

Ее вырвало кровью и темными острыми кусками лавра.

Но зато – она почти вспомнила! Еще бы немного… еще чуть-чуть… как же ее зовут?

Она закрыла глаза. Солнце пробивалось сквозь легкие шторы и ее истончившиеся веки, наполняло тело светом, пыталось сохранить в нем остатки тепла.

Ее нашли лежащей на полу, еще живой, дышащей слабо.

– И что теперь? – спросил Первый, нащупав слабый пульс на тонкой шее. – Я же говорил, что нельзя… так часто!

– Как обычно. Отвези ее куда-нибудь. – Второй поднял смятый венок и, повертев его в руках, бросил на смятую постель. – И приберись тут.
 Часть 1   Благословленные солнцем
 Глава 1   Фактор случайности

Конверт доставили на дом, и зевающий сонный посыльный долго искал строку, в которой Саломее полагалось поставить свою подпись. Потом он так же долго искал ручку и, когда наконец ушел, после себя оставил острый запах пота и почему-то асфальта. А на конверте – жирный отпечаток пальца. Он просочился сквозь тонкую бумагу, марая приглашение.

«Приходи пить кофе».

Дата. Подпись.

И золоченые виньетки. При прикосновении к ним с узоров слетела позолота. Печати для полного комплекта не хватает. Саломея почему-то не сомневалась, что печать у Далматова имеется, какая-нибудь солидная, с натертой до блеска ручкой и резной «пяткой», поистершейся от длительного использования. Печать хранится в особой шкатулке, вместе с запасом красного воска, шелковыми шнурами, тончайшим кварцевым песком…

Саломея рассмеялась, просто так, без повода. Кофе попить? Почему бы и нет!

На улице горел июль. Солнце прорывалось сквозь заслоны на окнах, проникало в узкие щели жалюзи и разливало по полу лужицы света. Паркет блестел, словно натертый воском. Пахло летом. Остро. Пряно.

В подъезде плясала пыль, за приоткрытой соседской дверью гудел пылесос, где-то лаяла собака, но звуки эти – свидетельство близости людей – не раздражали.

Лето.

Пылают жаром автомобили. Воздух дрожит. Старая осина греет на солнце артритные ветви, трепещут серебристые листья, скользят тени по асфальту. Вздыхает бродячий пес, и какой-то человек утирает пот со лба. Он весь красный от жары.

Людей на улицах немного. Раздраженные, разгоряченные. В витринах замерли манекены и разморенные жарой продавщицы. А Саломее хорошо. Она любит лето – чтобы было солнце, чтобы жарко было. Веснушки, «проснувшись», проявились на коже, даже на ее ладонях они проступили.

В кафе работал кондиционер. Холодный воздух окутал Саломею и соскользнул с ее плеч, как шелковая шаль. Звякнул колокольчик, и капли кофе, выкипев из джезвы, упали на песок, зашипели. И вязкий голос саксофона споткнулся на трудной ноте.

Или показалось?

Показалось.

Посетителей почти нет. Девушка в длинном сарафане. Смуглокожий мужчина солидных лет, с портфелем, с портмоне и со сложенной вчетверо газетой. Тройка подростков с мороженым.

Далматов.

Сидит за угловым столиком, нахохлившийся, раздраженный.

– Привет, – сказала Саломея. – Давно ждешь?

– Две песни. Привет.

Он лето не любит. Не столько жару, сколько яркий свет, проникающий в помещение. Далматов защищался от света темными стеклами очков, но все равно ему явно было неуютно.

– Соскучился?

– Вроде того. – Он повел плечами и спрятал руки под скатерть. – Тут советуют попробовать трубочки со свежей клубникой. Будешь?

– Буду.

Разговор – ни о чем. Все эти встречи, редкие, почти случайные, были лишены какого бы то ни было смысла. Далматов не рассказывал о себе, и Саломея тоже молчала. «Привет-как-дела-нормально-а-у-тебя-тоже хорошо-спасибо».

И «послевкусие» – печаль, без всякого повода.

– Я думал, ты уедешь, – сказал он.

– Куда?

– Куда-нибудь… Лазурный Берег. Испания. Сейшелы. Бали. Таити… мало ли! Все куда-то едут летом.

– А ты?

– Я не люблю солнце.

Но зачем-то он выбрался из дома, где наверняка закрыты все окна, а портьеры плотно задернуты. В его доме сыро и прохладно. Там нет кондиционера, просто июль не в состоянии «взять» эту крепость штурмом. И в отместку жаркий летний месяц выжигает аллеи, заставляя пожелтеть раньше срока листву каштанов. На газонах возникают «язвы» – островки сухой травы, редкие одичавшие цветы жаждут тени.

И если все именно так – а летом Саломея видела больше, чем зимой, – то Далматов зря покинул свое убежище.

– Что случилось? – Она все же спросила об этом, хотя по молчаливой договоренности они оба избегали подобных вопросов.

– Да ничего. Наверное… Или что-то. Пока не знаю. Ты совсем коричневой стала. Тебе идет. – Далматов подпер щеку кулаком. – Все, наверное, хорошо. Но – неспокойно. Если вдруг решишь уехать… по делу… дай мне знать.

– Зачем?

Он пожал плечами:

– Неспокойно как-то.

Далматов ошибается. Если что-то и произойдет, то не с Саломеей. Летом она слышит «запределье» очень отчетливо, и сейчас дверь надежно заперта. Откроется ли она? Возможно. Когда-нибудь – обязательно. Но Саломея подумает об этом завтра. А сейчас – музыка. Трубочки. Свежая клубника. Взбитые сливки и черный арабский кофе. Непривычно молчаливый Далматов.

Саксофон.

Колокольчик на двери. Девушка оборачивается, взмахивает рукой – жест нетороплив, изящен, – и Саломея невольно «цепляется» взглядом за ее руку. Узкое запястье с шестью золочеными браслетами. Аккуратная ладонь. Длинные пальцы с длинными же ногтями касаются других пальцев, смуглых, жестких.

Широкий браслет часов. И знакомая линия вены, идущая к локтю. Локоть тоже знаком. И сам мужчина в светлой рубашке-поло – знаком ей.

Сердце замирает.

Узнало оно его? Узнало. Как оно могло не узнать! Привычно сжимается сердце, перекрывая ток кислорода, и – несется вскачь. Саломея должна отвернуться, но она продолжает смотреть…

Он совсем не изменился.

Ровный красивый загар. Улыбка. Манера трогать себя за левое ухо, словно проверяя, на месте ли оно.

– Я же говорил, неспокойно как-то, – меланхолично заметил Далматов.

Саломея очнулась. Надо вдохнуть, выдохнуть – и сбежать. Пока он ее не заметил. А если и заметит, что тогда? Ничего. Давний роман, подернутый пеплом страданий. Посмеяться и забыть. Но ей несмешно.

– Я… мне…

– Надо уйти. – Илья бросил ей подсказку. – Срочно.

– Да.

– Вот прямо сейчас – встать и уйти.

Издевается? Конечно, сейчас, пока он не обернулся…

– Сиди, – велел ей Далматов. – Чем больше ты дергаешься, тем больше привлекаешь к себе внимание. Конечно, если ты не ставишь себе целью – привлечь внимание. Кофе пей. А заодно расскажи, с чего вдруг такой выброс адреналина? Или – с кого? Так будет правильнее?

Рассказывать ему Саломея точно ничего не станет. Во-первых, все в прошлом. Во-вторых, Далматова это не касается. А в-третьих – личное это.

– Первая любовь, что ли?

Далматов приподнял очки над бровями. Глаза у него красные, воспаленные, как у кролика-альбиноса. Наверняка опять его бессонница мучает, но он в жизни не признается. Гордость на грани идиотизма.

– Точно. Первая любовь. Несчастная, – кивнул он.

– С чего ты решил? – Саломее стыдно признаться, что его догадка верна, и вторая – тоже верна, и что у Далматова до отвращения легко получается топтаться по ее больным мозолям.

– Ну… первая любовь редко бывает счастливой.

Он хотел сказать что-то еще, но замолчал, глядя куда-то за спину Саломеи. Она не станет оборачиваться. Не станет, и все!

Она представит, что ее здесь нет. Или, по крайней мере, что она очень чем-то занята, настолько, что времени глазеть по сторонам и, уж тем более, разговаривать со старыми знакомыми у нее нет.

– Саломея? Это ты? Ну конечно, ты!

Нет! Пусть он подумает, что ошибся, и уходит.

– Только у тебя такие особенные… волосы. Здравствуй. – Он не ушел. Он никогда не умел уходить вовремя. – Давно не виделись.

– Давно.

Притворяться, что она не узнала его, бессмысленно. И Саломея поднимается ему навстречу. Что-то говорит, улыбается. И он тоже улыбается – той детской беспомощной улыбкой, от которой на его щеках появляются ямочки. На левой – две, на правой – одна. У него мягкий подбородок и острые скулы. Нос тяжеловат, а лоб аристократично высок. Его профиль совершенен. И анфас совершенен тоже. И весь он, от макушки до загорелых пяток, – чистый идеал.

Дежурная шутка позабытых бесед. Аполлон богоравный.

– Не представишь меня своему другу? – спросил Аполлон. – Или я не вовремя?

«Нет. Да». Саломея не знает.

– Илья, это Аполлон. Аполлон, это Илья.

– Претенциозное имечко. – Далматов не протянул руки и вновь заслонился от мира очками.

– Я привык. Позволите?

– Нет.

Аполлон все равно присел за их столик.

– Неожиданная встреча, но… я рад, – он говорил, глядя лишь на Саломею, точно не существовало вокруг никого и ничего, кроме нее. И от этого взгляда по ее спине бежали мурашки.

Надо остановиться. Успокоиться. Саломее больше не шестнадцать. Она стала старше, умнее…

– Ты себе представить не можешь, насколько я рад.

Рука накрыла ладонь Саломеи. Знакомое тепло. И кожа – мягкая. Саломея помнит ее запах и вкус.

– Нас многое связывает, – это он сказал уже для Далматова, который молча наблюдает за происходящим. – Мы когда-то были очень близки, а потом…

– Вы расстались, и с тех пор не прошло и дня, чтобы ты не сожалел о случившемся, – договорил за него Долматов скучным голосом.

– Именно.

Мужчины явно не нравятся друг другу, а неудобно почему-то Саломее, как будто она виновата в появлении Аполлона или в том, что у Далматова начался очередной приступ ненависти ко всему миру.

– А ваша подружка там не скучает? – Илья указал на девушку в сарафане. Она задумчиво грызла соломинку. Коктейль был давно ею выпит, но девица не спешила уйти, как не делала и попыток приблизиться к их столику.

– Деловая встреча. Одну минуту. – Аполлон встал и подошел к девушке. Наклонившись к ней – Саломея ощутила знакомый укол ревности, – он что-то сказал. Взял ее под руку. Потянул к двери.

Деловая встреча? В кафе?

Случается, но… все ведь в прошлом, тогда откуда взялось у нее это желание – вцепиться девице в волосы? Надавать ей пощечин? Просто завизжать – от невыразимой злости!

Аполлон выпроводил девицу за дверь. Они еще постояли у входа в кафе, поговорили о чем-то, кажется, поспорили. Девица «дирижировала», и золотые браслеты скользили – от запястья к локтю, от локтя к запястью – и ниже, почти срываясь с ее тонких рук. Аполлон отвечал ей кратко. И девица вскоре от этой беседы устала. Она приняла его визитку, долго рассматривала ее – и внимательно – и, в конце концов, спрятала ее в сумочку.

– Кажется, я здесь – третий лишний, – сказал Далматов, поднимаясь. – Позвони мне вечером. Обязательно!

– Хорошо.

Саломея готова была пообещать что угодно, лишь бы Илья ушел поскорее. Нынешняя ее встреча с Аполлоном – не просто так, это – шанс. Вернуть прошлое? Вернуться в прошлое? Построить все заново?

Саломея пока что ничего не знала, но решила, что выяснит это – непременно.

– Твой друг ушел? – Аполлон занял освободившееся место за столиком. – Он ведь… просто друг?

– Друг. Детства.

– Ты знаешь, а я ведь действительно по тебе скучал… и мне жаль, что все тогда так получилось.
 Глава 2   Деловое предложение

Девушку, с которой был Аполлон, Илья догнал. Она, упершись одной рукой в стену дома, балансируя на левой ноге, отчаянно пыталась надеть босоножку на правую. Босоножка была узенькой, с ремешками, за которые цеплялись пальцы ноги.

– Черт… черт… да что за день такой! – Обувка выскользнула из ее руки и упала в полуметре от хозяйки. – Извините, вы не могли бы мне помочь… видите…

Девушка вытянула ножку.

– Со всем моим удовольствием, – отозвался он.

В принципе неплохой повод для знакомства, хотя пока что Далматов не очень понимал, зачем оно ему вообще нужно.

– Спасибо! Меня Дарьей звать. Можно – Дашкой. Или Дашенькой.

– Илья.

Невысокая. Тонкокостная, но, по удивительному капризу природы, лишенная какого бы то ни было изящества. Лицо простоватое, незапоминающееся. Светлые брови. Светлые глаза. И осветленные волосы, стянутые в «хвост». Сарафанчик льняной, качественный, а вот обувь и сумочка – копеечные. Бижутерия – китайская. Покрытые черным лаком ногти и вовсе не от «нынешнего» ее образа.

Спустя пятнадцать минут Илья уже знал, что Дашка – приезжая, явилась она из села (название его не задержалось в далматовской голове), чтобы учиться на актрису. Однако Дашкина мама решительно этому воспротивилась и в конце концов пригрозила лишить дочку ежемесячного вспомоществления, ежели Дашка не возьмется за ум. Угроза подействовала. Смирившись с непониманием и жестокостью своей родни, Дашка поступила в медицинский. Училась она нормально, но не доучилась. Во-первых, поняла, что медицина – вовсе не ее призвание. Во-вторых, маминых денег на нормальную городскую жизнь все равно не хватало. И в-третьих, Дашке очень повезло: она нашла работу в салоне.

– Ты не подумай, это не тот салон, ну, который… ты понимаешь… – Дашкины каблучки весело цокали по асфальту. – Я бы в жизни на такое не согласилась!

– Понимаю.

Беседа их требовала от Далматова лишь кратких фраз, которые подталкивали Дашку на новые откровения. Оставалось надеяться, что в этом ворохе абсолютно ненужной информации найдется хоть что-то полезное для него.

– У меня бабка с картами умела «общаться». Ну, знаешь, там, на будущее или на короля червового гадание? Или на приворот. Про прошлое чье-то тоже рассказывала. Меня научила. Хочешь, погадаю тебе?

– Нет.

Дашка не обиделась. Она вообще, похоже, уродилась необидчивой, и качество это весьма наверняка выручало ее в такой неудобной городской жизни.

– Я девчонкам частенько раскидывала карты. Глупости, конечно, а они верили.

– Люди вообще охотнее всего верят в глупости.

Дашка кивнула, не то соглашаясь, не то отмахиваясь от подобного утверждения.

– А потом ко мне Ирка подкатила. Ну, Ирку ты не знаешь, она со мной училась. Вся из себя прямо такая, ну… такая. – Дашка потрясла рукой, и браслеты весело зазвенели.

При ближайшем рассмотрении она даже вполне миленькая. Сводить бы ее к стилисту. В салон красоты. Шмотья прикупить – «правильного». Украшений… ей серебро пойдет. Серебро хорошо сочетается со смугловатой кожей и светлыми глазами. Камни должны быть темные, но прозрачные. Аметист? Зеленый турмалин? Демантоид?

– Ну, она мне и предложила… ничего такого, ты не подумай! Гадать за деньги. Ну, типа я, мол, потомственная ведьма, и все такое.

Она неловко улыбнулась: ничего, как видишь, личного, бизнес – это бизнес. Каждый выживает, как умеет. И в этом Далматов был с ней согласен.

– У Ирки уже клиенты были. Много! Она не справлялась, вот меня и взяла. Работали в две смены. И хорошо работали. Я людей не обманывала! Ну, если что-то серьезное надо было сказать.

А по мелочам – свечи, из Израиля привезенные, использовали. Камни с «наговором на удачу». Тряпичные талисманы. И обряды, в которых настоящая часть, истинная составляющая, – лишь вера клиента в чудо.

– Осуждаешь меня? – спросила она.

– Нет.

– И почему я тебе все это рассказываю? – Дашка остановилась и повернулась к нему: – Очки сними!

– Не могу.

– Сними!

Илья подчинился. Глаза жгло. Голова привычно трещала, но на части не разваливалась. И в целом состояние его было скорее нормальным.

– Все? Посмотрела? – Тонированные стекла делали мир более тусклым, но и более безопасным. И Далматов подумал, что ему вообще не следовало бы выходить из дому, а он, дурак, вышел и теперь вынужден слушать всякую чушь от ненастоящей ведьмы.

И чего ради?

– Извини, я просто… ну, ты же из «Оракула», да? Проверяешь? Я сразу поняла! Я проницательная очень! Ирка – она тормознутая. А я вот сразу людей просекаю. И клиенты меня больше любят. Когда надо, я и подыграть могу. Тебе вот – подыграла.

Илья окончательно перестал понимать, о чем идет речь, но на всякий случай сказал:

– Молодец.

Дашка воодушевилась:

– Я вам даже лучше подойду! Ирка ушла? Ну и фиг с ней! Не велика потеря! Скажи Аполлону, что я согласна.

– На что?!

– На его условия. Любые! Если он мне не верит, пусть на испытательный срок возьмет. Увидит, что Дашка Кузнецова – настоящий профессионал! Понятно?

«Нет».

– Да.

– И если что, то пусть… сейчас… – Дашка стянула с плеча сумочку и сунула ее Илье. – Подержи…

Сумочка была весьма объемной. В ней лежали: скомканная газета, чулки, завязанные бантиком, увесистая склянка дешевой туалетной воды, два кошелька и объемная визитница из зеленого дерматина.

– Вот. Моя визитка. – Дашка извлекла из визитницы вощеную карточку бурого цвета. – Пусть звонит в любое время! А та, рыжая, она вам не подойдет. Типаж не ходовой.

Дарья ушла с гордо поднятой головой, совершенно уверенная в том, что произвела нужное впечатление. Разочаровывать ее Илья не стал. Визитку ее он изучил не без интереса. На лицевой стороне карточки значилось: «Потомственная гадалка Дарья. Предсказательница. Помогиня». Телефон и адрес указывались. На обратной – мелким убористым шрифтом шел текст: «Обряды воздействия методом магии Божественного Света. Помогу обрести любовь. Очищу ауру от внутреннего и наведенного негатива. Поспособствую решению проблемных ситуаций на работе и в бизнесе. Среди воздействий: гармонизация энергетики и отношений, Белый приворот, отворот, отстуда, заговоры и обряды на успех и прочее. Нейтрализую отвороты и черные привороты, обезвреживаю негативные воздействия.

Запись на прием производится ежедневно».

– Помогиня, значит. – Илья спрятал визитку в карман. Настроение его странным образом улучшилось: Далматов теперь точно знал, чем ему заняться.

Дом заметно проседал под тяжестью крыши, словно пытаясь зарыться по самый карниз в пыльную зелень газонов. Солнечные лучи «соскальзывали» с черепицы, расплывались по стенам белесыми пятнами, подчеркивая трещины и потеки плесени на них. Дом требовал ремонта, уже который год подряд требовал, но Далматов все медлил. Он отдавал себе отчет, что весьма скоро разрушения перейдут «точку возврата», и старость здания обернется агонией, затяжной и мучительной, – как для дома, так и для его хозяина. И куда милосерднее было бы разрушить все, перестроить это место, не оставив ни камня, ни тени прошлого. Но Далматов медлил.

Он прошел по пустому холлу, где слабые звуки умирали, а громкие – разносились далеко, нарушая тишину верхних этажей. Поднявшись по лестнице, Илья остановился.

Некогда холл казался ему большим, достаточно большим, чтобы затеряться в нем.

Куда все это подевалось? Никуда. Как и прежде, сложный орнамент пола все еще достаточно яркий. Массивные перила, некогда тщательно отполированные, поблекли. И свет, пробивающийся сквозь арки окон, словно вязнет в пыли. Взрывы смеха раскалывают тишину… Стены выдерживают удары басовых нот, но морщатся от высокого резкого голоса певицы… Илья четко ощущает недовольство дома – и он с ним согласен: здесь не место для музыки, во всяком случае, для музыки подобного плана.

Попросить Алиску выключить музыку?

Попросить Алиску собрать шмотье и убраться?

Второй вариант предпочтительнее первого, но – будет скандал. А у Далматова голова болит, и, значит, скандал чреват тяжкими для него последствиями. Дому придется потерпеть. Илье – тоже. В конце концов, в кабинете хорошая звукоизоляция, а также комп с выходом в Сеть; там есть бар с приличным содержимым и старый, но крепкий диван. Один лишь нюанс: это место все еще не желало признавать Илью хозяином. И всякий раз, переступая порог, он вздрагивал: вот сейчас с тихим скрипом повернется кресло – и качнется ему навстречу тень человека, который давно уже и не был человеком. Конечно, Далматов понимал, что тот, другой, мертв, а мертвецы не воскресают, пусть при жизни они и отличались изрядной активностью и… подлостью, но – поделать с собой он ничего не мог.

И с кабинетом – тоже.

Стол. Гроссбухи. Кресло. Древний сейф. Из новых вещей – его, Далматова, инструмент. Материалы – и те приходится хранить в секретере, дверцы которого покрывает кракелюр трещин. Неудобно, но уж – как есть.

Зато звуки музыки сюда не проникают. И Алиска опасается заглядывать в кабинет, говорит, что ей здесь неспокойно.

«Оракул» в городе был один – Консультационный центр предсказаний и белой магии. Открыт восемь лет назад неким Аполлоном Венедиктовичем Кукурузиным, надо полагать, тем самым Аполлоном Венедиктовичем, который весьма некстати переступил сегодня порог кафе, где сидели Илья и Саломея. На главной странице сайта, выдержанного в строгих тонах и лишенного каких бы то ни было рисованных звезд и карт, имелись фотография основателя, а под ней – текст:

«Здравствуйте! Меня зовут Аполлон. Имя, данное мне неверующими родителями, предопределило мою судьбу…»

– Ну конечно, – Далматов хмыкнул и потер переносицу. Глаза все еще болели, но уже меньше.

В кабинете было сумрачно. Старые портьеры надежно защищали дом от солнечного света и тепла. Легче дышалось, легче думалось – так в темноте.

«…я представляю центр белой магии…»

– С черной-то никто не желает связываться. Верно? – пробормотал Илья.

Стоявший на столике зверь неясных очертаний (и породы), вырезанный из желтой мамонтовой кости, не ответил ему. На зверя имелся покупатель, но Далматов не торопился заключать сделку. Расставаться с новинкой ему не хотелось. Во всяком случае, до тех пор, пока не будет готова копия зверушки.

И, по-хорошему, именно копией и следовало бы ему заняться, но вместо этого Илья сидел на сайте «Оракула».

«…специалисты которого протянут вам руку помощи. Очень часто мы можем не заметить, как наша жизнь, когда-то бившая искрящимся потоком, постепенно начинает блекнуть и превращаться в унылое бытие. Беды и неудачи, с которыми мы сталкиваемся, отнимают у нас вкус к жизни и веру в себя. А ведь каждый из нас достоин того, чтобы радоваться, любить и получать взамен чью-то любовь, внимание, богатство и славу. Для тех, кто к нам обратился, нет ничего невозможного. Мы поможем вам найти выход даже из самой сложной и запущенной ситуации. Специалисты центра унаследовали уникальные знания магических ритуалов, обрядов, заклинаний, заговоров и приворотов и готовы решить любую вашу проблему, с которой можно справиться при помощи белой магии…»

– Душевно пишет!

Зверь молчал. Далматов подумал, что, возможно, существо это, более всего походившее на помесь медведя и свиньи, знает о магии куда больше Аполлона.

«…приворожат любимого человека, вернут мужа (жену) и восстановят мир и благополучие в вашей семье. Проведут диагностику негатива: порчи, сглаза, родовых проклятий, установят защиту. На сеансах ясновидения вы узнаете, что ждет вас в будущем…»

От чтения его оторвал скрежет двери – так эта дверь заботливо предупреждала его о неурочном посетителе – и веселый Алискин голос:

– Зайка, ты уже дома?

– Дома.

– А мы тут… с девочками сидели.

«Девочки» постоянно менялись. Поначалу Далматов честно пытался запомнить их имена, но они упорно выветривались из его головы. Аля, Ляля, Люля, Люка, Злюка… бесконечная цепочка превращений имен и – конвейер подруг. Все – одинаково загорелые, высокие и стройные.

Вот на кой хрен ему все это надо?!

И центр этот…

«В центре вы можете заказать все для здоровья и красоты! Забудьте о простом магазине косметики! Только для вас разработаны специальные магические формулы. Волшебные кремы, маски для лица и тела, эмульсии для ванн, маски для волос, духи для привлечения мужчин, лосьоны, тоники для омоложения и обретения красоты! Магическая помощь в похудении с помощью кремов, чаев, ванн и заговоров. Подход строго индивидуален, все заговаривается под конкретного человека…»

– А ты работаешь, да? – Алиска приблизилась к столу.

– Да.

– Ты много работаешь.

– Как получится.

Надо от нее избавляться. Пора. Лучше – сейчас. Или все-таки – потом? Когда-нибудь потом. Судя по блеску в ее глазах, Алиска выпила – немного, но ей хватит и этого. Она явно готова поднять бурю.

Когда и почему Далматов пропустил момент, удобный для расставания? Ведь был же договор, и он соблюдался обеими сторонами, но вдруг выяснилось, что одного лишь договора недостаточно. И Алиска словно пустила корни в старый фундамент этого дома.

– Ну вот, ты опять на меня сердишься… – она выпятила губки.

– Я работаю.

Илья поближе подвинул ноутбук, как бы отделяясь от Алиски, и честно вперился взглядом в экран. Текст радовал «искренностью» человека, сочинившего его.

«Плата за лечение до сих пор является не до конца выясненным вопросом как для целителя, так и для пациентов. Поскольку, как правило, человек страдает во всей полноте, то вместе со здоровьем ухудшается и его финансовое состояние, из-за чего некоторые пациенты бывают недовольны суммой, которую они должны заплатить в итоге. Мы знаем, что деньги – это своеобразный обмен, когда пациент отдает часть принадлежащей ему энергии взамен энергии целительской. Когда платы за работу нет вовсе или она очень низкая, этого взаимообмена не происходит, вследствие чего пациент остается должен Вселенной. И этот долг у него будут отбирать уже не деньгами, а другими видами энергии.

Бесплатно – платит бес…»

– А над чем ты работаешь? – По экрану скользнула Алискина пятерня с острыми ноготками, на них словно цвели алые маки. – Ты совсем ничего мне не рассказываешь… мы чужие друг другу!

– Именно.

– И нам надо поработать над нашими отношениями. Стать ближе друг к другу.

Она взобралась на стол и уселась на нем.

Читать сквозь ее растопыренные пальцы неудобно, но Далматов продолжал цепляться глазами за текст. Главное – не сорваться, главное…

«Обращение за помощью к целителю – утрированно – можно сравнить с тем, что, сильно загрязнив костюм, мы сдаем его в прачечную или в химчистку. Это делают лишь те, у кого есть такая возможность. Другие, не имеющие на это денег, пытаются справиться сами – строгий пост, искренние молитвы и добрые мысли очищают душу. Бесплатно никто ничего не получал и не получит, так как это невозможно в принципе. Тот, кто что-то получает, обязательно за это «что-то» нечто равноценное отдает. Если он не делает это добровольно, то у него отбирают…»

– Ты меня не слушаешь! – Алиска всхлипнула.

– Ты мне мешаешь. Потом поговорим.

– Потом? Когда – потом?! Все время «потом»… ты меня игнорируешь!

Но руку она хотя бы убрала с экрана.

Надо читать дальше. Держаться! Алиска сейчас уйдет. Она не умеет долго рыдать. Это же достоинство? Она пустоголовая, но не вредная. И – нельзя ее бить.

«Одна пациентка попросилась: лечиться бесплатно, она была предупреждена. В ответ она сказала: «Да пусть у меня заберут все, что угодно, – и добавила: – У меня все равно ничего нет». Она благополучно излечилась, а через несколько недель разбила в аварии машину, при этом еще и получила перелом бедра.

Читайте Евангелие. О необходимости отработки, о плате за лечение говорил и сам Христос:

«И тотчас проказа сошла с него. И он повелел ему пойти показаться священнику и принести жертву за очищение свое»[1].

– Ты… с тобой вообще невозможно разговаривать, – вздохнула Алиска и слезла со стола. – Ты ничего не хочешь! А над отношениями надо работать. Все так говорят…

– Все, значит? – Далматов закрыл ноутбук. В голову ему пришла совершенно безумная и довольно-таки неожиданная мысль. – Ну, если все, тогда – да, это правда. Скажи-ка, милая, ты в магию веришь?

– В белую?

– Конечно, в белую.

Она кивнула и осторожно поинтересовалась:

– Ты погадать хочешь, да?

– Ты хочешь. Погадать хочешь. Очистить свою ауру. И наладить отношения. Я знаю одно очень хорошее место…
 Глава 3   Дела давно минувших дней

Домой Саломея вернулась под вечер, в весьма смятенном состоянии духа. Эта встреча… и – прогулка по городу, без цели, без плана. Разговор, который то обрывался, то продолжался, ветвясь случайными фразами:

– А ты помнишь…

– Помню… и еще – тогда, когда уехал и…

– …чем занимаешься…

– …все тем же… а ты?

Слова, слова, слишком много слов, которые словно сетью оплетают сознание Саломеи.

Бабушка ведь говорила: старую пьесу наново переиграть, конечно, можно, но суть ее от этого не изменится. А мама требовала – немедленно выбросить всякие глупости из головы. И папа, который ничего не говорил, но самим молчанием своим мамину мысль поддерживал: и вправду, глупости это, Саломея.

Тебе ведь не шестнадцать лет уже. И даже не восемнадцать.

А ты все принца ждешь. Дождалась – на свою голову.

И картинка – куда как романтичная! Набережная. Узкая река в бетонных берегах, время от времени разрывающихся песчаными пляжами. Яркие зонтики. Яркие полотенца. Яркое, слепящее солнце. В теплой воде плещутся люди и утки, уже не обращающие внимания друг на друга. Ползут по водичке катамараны.

Воркуют у самых ног голуби.

– …я не хочу с тобой расставаться. – Пальцы – к пальцам, тепло – к теплу. И страшно разрывать этот мостик из двух рук, слишком робких, чтобы позволить себе нечто большее, нежели этот хрупкий контакт. – Мы ведь увидимся?

– Да… не знаю. А ты хочешь этого? – Саломея боится услышать его ответ.

– Хочу. Всегда хотел. И нам надо серьезно поговорить.

Саломея боится и этого разговора… и того, что его вдруг не будет.

– Я должен все тебе объяснить. – Аполлон вздыхает так громко, что голуби умолкают. – Я очень хочу все тебе объяснить. И чтобы ты меня простила.

– Я… я простила. – Это ложь с ее стороны. Но если сильно-сильно в нее верить, то она станет правдой.

– И ты не думала, что мы могли бы… попробовать снова?

– Не знаю.

Снова – ложь. Слишком много для одного вечера – а уже вечер наступил? – но Саломее ничуть не стыдно.

– Просто попробовать. Дай мне шанс. Пожалуйста!

И как можно было отказать ему?

Сейчас, в квартире, нагревшейся за день, в душной и такой тесной, этот разговор кажется ей ненастоящим. И Саломея, не находя покоя, меняет одну комнату на другую, ходит туда-сюда, разрушая то слабое подобие порядка, которое еще сохранялось в ее жилище. Ей и странно, и страшно, и… она счастлива.

Не об этом ли она мечтала?

Тогда почему руки у нее так дрожат? И откуда взялись слезы? Саломея их сдерживает, но еще немного, и – она разрыдается, как в тот раз… только сейчас никто не будет стучать в дверь ванной комнаты, требуя, чтобы она немедленно открыла и объяснилась.

Она одна.

Звонок в дверь застал Саломею в кухне. В одной руке она держала батон, в другой – почему-то шлепанец. Очнувшись, она с некоторым удивлением посмотрела на эти предметы, потом положила их – на стол – машинально. Там уже лежали старая панамка и палка колбасы. Направилась к двери. Звонок все дребезжал, и на его звуки визгливым лаем отзывалась соседская собачонка. А на собаку кричали люди, требуя заткнуться немедленно.

Шумный бестолковый мир продолжал жить собственной жизнью.

– Привет, – сказал Далматов, убирая руку с кнопки. – Ты обещала позвонить.

– Я забыла.

– Ну да. Конечно. – Он не стал дожидаться ее приглашения, вошел и, прикрыв дверь, дважды повернул ключ в замке. – Ты одна?

Саломея кивнула: одна. И хотела бы и дальше в одиночестве остаться, во всяком случае, на сегодняшний вечер. Ей надо хорошенько все обдумать.

– Замечательно. Поговорим, – Далматов, определенно, не собирался уходить. Он развернул Саломею и подтолкнул ее в коридор, ведущий в кухню. – Чаю попьем…

– Я не хочу.

– Тогда кофе.

– Уходи!

– Потом. Позже. Ты насколько хорошо своего дружка знаешь?

А ему какое дело? Ну конечно, Далматову любопытно. Но Саломея не обязана удовлетворять его любопытство. И вообще, пусть убирается к своей Элис-Алисе, или как ее там, мечтающей стать не то манекенщицей, не то актрисой.

– Спокойно. Все будет если уже и не хорошо, то – интересно. Садись. Ты не обедала?

Кажется, были на их с Аполлоном пути какие-то кафе, но есть ей тогда не хотелось.

– И не ужинала, полагаю? Сейчас мы это исправим. Разговаривать лучше на полный желудок. Еда вообще способствует взаимопониманию.

Далматов скинул шлепанец со стола на пол, убрал панамку, переставил на подоконник горшок с кактусом – кажется, Саломея собиралась его полить, но потом забыла. Илья вообще вел себя в ее кухне по-хозяйски.

Аполлон никогда не позволил бы себе подобной наглости. Он очень тактичный человек.

Мягкий.

И – жестокий. Нельзя забывать об этом.

Но он не нарочно! Обстоятельства так сложились.

Далматов проинспектировал содержимое холодильника и кухонных шкафчиков, хмыкнул и поинтересовался:

– Пиццу будешь? Будешь, – тут же ответил он за нее.

Он заявил это раньше, чем Саломея успела ему возразить, что пицца крайне вредна для фигуры, – удивиться: ведь прежде такие вещи ее не волновали. Он заказал пиццу на дом.

– Итак, – Далматов подвинул стул и уселся верхом, положив на его спинку руки. – Повторяю вопрос. Насколько хорошо ты знаешь этого типа?

– Хорошо знаю. Мы… мы были вместе.

Илья от ее признания отмахнулся:

– Это я уже и сам понял. Я про другое. Что он за человек?

Хороший. Добрый. Умный. Проницательный. Тонко чувствующий и…

– Ау, дорогая! Очнись. Он – мошенник.

– Врешь!

– Бывает, и вру, – не стал отрицать Илья. – Но не в этом конкретном случае. Аполлон Венедиктович Кукурузин. Тридцать восемь лет…

Разве его возраст так уж важен? Бабушка говорила, что важен, что мужчина должен быть старше женщины, конечно; но если он намного старше, то ничего не получится. А на двенадцать лет – это намного или еще не очень?

– Он же Магистр белой магии! Целитель. За умеренную плату готов помочь людям стать любимыми, счастливыми и здоровыми.

Аполлон? Маг? Целитель?..

– У него даже свой центр консультационный имеется. Лучшие маги, гадалки, ворожеи примут вас – семь дней в неделю подряд. По предварительной записи.

Далматов раскачивался на стуле, спинка его поскрипывала. Этот негромкий звук буравчиком ввинчивался в череп Саломеи, разрушая очарование этого дня.

– К слову сказать, с фантазией у него слабовато. Если он – Аполлон, то обязательно – «Оракул». Но думаю, что народу это нравится. Центр не так давно переехал в новое здание. Два этажа занимает. И они третий этаж планируют «взять». Под школу. Экспресс-курсы для развития способностей! А желающих, как понимаю, – толпа.

– Прекрати!

Центр. Курсы. Гадалки и ясновидящие. Бабушка умела раскидывать карты, хотя и не любила этим заниматься, приговаривая, что о будущем спрашивать – лишь себя тревожить.

– Он переманил к себе всех, кто более-менее известен. Еще немного – и монополистом станет в этой области.

– И… и что?

Действительно, и что с того? Саломея ведь знает, что не все гадалки – лгуньи. И что видеть скрытое – возможно. И что у нее самой на визитках написано: «Парапсихолог».

– А знаешь, что интереснее всего? – Далматов вытянул сцепленные в замок руки. Неприятно хрустнули суставы. – Его популярность растет. И репутация у центра почти безупречная. А знающие люди говорят, что предсказания Аполлона почти всегда сбываются. Правда, лишь в течение последнего года.

– Но это ведь замечательно!

– Нет, Лисенок! Не замечательно. У подобных заведений не бывает безупречной репутации. И предсказывать будущее с такой достоверностью человеку не дано.

И тут принесли пиццу. Илья вышел в прихожую.

Саломея была благодарна курьеру, который отвлек Далматова и дал ей передышку. Минута одиночества – это много, когда надо подумать о важных вещах. Мысли ее были сумбурными, суматошными.

Аполлон – и центр?

Он говорил, что бизнес у него – специфический, творческий.

Аполлон – и предсказания?

Раньше он не верил в карты Таро, в хрустальные шары и костяные руны, которые Саломея выкрала из дома, желая доказать ему… что доказать? Она уже не помнила.

Люди меняются. Аполлон – не исключение. Он обрел дар предвиденья? Или Далматов прав, и Аполлон – мошенник? Успешный бизнесмен, которому удалось объединить других людей, одаренных даром предсказания? Человек, нуждающийся в помощи?

Кто же он? И кто ему – она, Саломея?

Пока что ясно одно: Далматова все происходящее уж совершенно точно не касается! И лучше бы ему уйти сейчас, но Илья вряд ли согласится на это.

Он вернулся из прихожей с коробкой и поставил ее на стол.

– А вот и ужин. Тебе чаю или кофе?

– Компоту.

– Не злись, Лисенок. Я же просто хочу помочь.

Бескорыстно? Плохо в это верится. Но Саломея смолчала. А Далматов, поставив чайник, достал тарелки, вилки и пачку бумажных салфеток, которые не так давно Саломея искала и не нашла. Вот они где лежали, выходит… Есть ей не хотелось. Запах пиццы – грибы, лук, сыр, – вызвал тошноту, а вид «продукта» и вовсе был отвратительным. Но Далматов точно не уберется из ее дома до тех пор, пока Саломея не съест хотя бы кусочек.

– Первая любовь – это еще та зараза, – доверительно сказал Илья. – Хуже только внесезонное ее обострение.

Он насыпал в кружки заварку, залил ее кипятком, расплескав воду на не слишком чистый стол.

– Ешь. Пей. И рассказывай.

– А ты влюблялся?

Пицца была горячей и какой-то влажной. Сыр тянулся длинными нитями, прилипавшими к пальцам. И Саломея упорно боролась с искушением отправить кусок пиццы в мусорное ведро, вымыть руки и выгнать Далматова из своей квартиры.

– Было дело.

– В кого?

– Пей, – он поставил кружку перед Саломеей. – Ты ешь – я рассказываю. Потом – наоборот. Честная сделка?

Пожалуй. А пицца-то горчит, не очень сильно, но явственно. Из-за лука? Из-за грибов? От неизвестной приправы, которую слишком щедро добавили? Нельзя сказать, что горечь эта неприятна. Скорее, Саломея вдруг просто осознала, насколько она голодна.

Далматов развернул стул. Сел, сгорбившись, упершись локтями в стол. В руках Илья вертел мельхиоровую ложечку, которая так и норовила выскользнуть из его пальцев.

– Звали ее… а и не важно, как ее звали! Обыкновенно. Она была старше меня и, как я теперь понимаю, умнее. Тогда мне все виделось иначе.

Саломея подумала, что не представляет его влюбленным. И вообще, способным испытывать привязанность к чему или к кому бы то ни было. Разве что к дому, куда он ее не приглашает, а без приглашения Саломея в гости ходить не приучена.

– Хорошая, в общем, была женщина. Порядочная. Ну, относительно. Учила меня французскому. По официальной версии. На самом деле, мой папаша слишком обленился, чтобы ездить к любовнице. А в доме места хватало. Главное, предлог найти – приглашать кого-то. Он и нашел. Французский… на кой он мне сдался? А она была хорошая. Хорошенькая. Волосы светлые, подбирала она их высоко. Ей шла такая прическа. Шея длинная, сережки в ушах жемчужные. Сядет у окна с книгой, читает. И так, знаешь, губу покусывает, что не подглядывать – невозможно. Чисто – ангел.

Наверняка Далматов все это придумал. Ему что-то надо от Саломеи, вот он и сочиняет «историю».

– Я сначала просто на нее смотрел. Изучал. Пытался понять: что же она нашла в этом уроде?

– Деньги? – предположила Саломея.

– Я тоже так думал. Деньги. Страх. Что еще могло их связывать?

– А твоя мать? Как она…

– Никак, – Далматов перебил ее. – Знаешь, с людьми случается… добровольная слепота. А она и прежде предпочитала не видеть ничего. Не слышать. Не понимать. Каменная мартышка!

– Ты злишься?

Злится. И, значит, в чем-то говорит правду. А потом он потребует рассказа и от Саломеи, чтобы – по-честному.

– Потом было признание в любви. И предложение: бежать. Я готов был спасти ее от отца. Я рассказывал ей, какое он чудовище. Она не верила. Думала, что я ревную. Закончилось все глупо донельзя. Я отправился к нему. Потребовал освободить ее. Мне казалось, что я просто не понял, чем же он ее держит.

– Она его любила, да?

– Идиотка, правда?

– Ты просто ничего не понимаешь в любви. – Саломее вдруг стало обидно за ту женщину, чье имя он ей не назал.

– Так расскажи. – Далматов подвинулся поближе. – Если ты это знаешь.
 Глава 4   Несколько слов о любви

Саломея совершенно точно знала, на что похожа любовь – на кленовый лист, прилипший к подошве, на влажные отпечатки в земле и на осеннюю стылую грязь. На седые космы дождя, что затянули окна, и на холод пустого коридора. На пластиковый стаканчик с горячим чаем. Его не хочется пить – вкус на редкость омерзительный, но – просто держать в руках, позволяя теплу напитка переходить в ладони, а оттуда – к самому сердцу, согревая этот оледеневший комок мышц.

До окончания пары – четверть часа, и Саломея, устроившись на широком подоконнике, ждет. Ей скучно просто сидеть и ждать, и она качает ногой, пытаясь стряхнуть с подошвы кленовый лист. Некогда он был красным и чуточку желтым, с крупными выпуклыми жилками, но теперь – истерся.

Дождь барабанит о цинковый подоконник. Мелодия дождя – или мелодия в дожде?

– Вы потерялись? – спрашивают у Саломеи, и она вздрагивает, не столько от страха или неожиданности, сколько потому, что никак не вяжется этот теплый бархатистый голос с холодной осенью.

– Простите, если напугал, но у вас очень уж потерянный вид.

– Я жду. Подругу.

Саломея подслеповато щурится. В коридоре мало света, и она никак не может разглядеть человека, стоящего не совсем рядом с ней, но достаточно близко, чтобы начать беседу.

– Давайте ждать вместе? – предложил он.

– Давайте. Хотите чаю? Он из автомата и невкусный, но еще горячий.

– Хочу.

На темных волосах его блестела влага. А синие глаза смотрели дерзко, и Саломея смутилась, но не отвела взгляд, словно опасаясь разорвать некую невидимую нить, протянувшуюся между ними. И с каждой секундой – старые часы словно пустили стрелки бегом – нить эта крепла.

– Саломея, – произнесла Саломея, чувствуя, как пылают ее щеки.

Холод отступил. И дождь за окном вдруг умолк. Сквозь серое стекло пробилось солнце, окружив и ее, и его коконом света.

– Аполлон, – он ответил, улыбаясь. – Похоже, у нас с вами общая беда – родители с фантазией.

Саломея рассмеялась – глупо, как смеются только влюбленные, неспособные сдержать радость.

– Ты веришь, что имя предопределяет судьбу? – спросил Аполлон, протягивая ей руку.

– Нет. Да. Не знаю пока что.

Его ладонь – надежнее всех ладоней. И якорь. И причал. И точка опоры. И рычаг, с чьей помощью она способна перевернуть мир.

– И я не знаю. Слушай, а ты очень сильно хочешь… дождаться?

До звонка оставалось минуты три или всего даже две. Ждать-то недолго, но что потом? Встреча с подругой? Прощание с Аполлоном? Или, в лучшем случае, прогулка втроем. И Саломея будет третьей – лишней – всегда получалось именно так. Но не сегодня!

Не сейчас!

– Давай убежим, – предлагает она, крепче сжимая его руку.

– Давай.

Любовь похожа на узкие лужи, что вытянулись вдоль бордюров, преграждая ей путь. И Аполлон, подхватывая Саломею на руки, переносит ее на другую сторону.

У любви – запах дыма и жареных сосисок. Желтые глаза-окна домов. И белые флаги занавесок в его квартире. Окно в кухне открыто, тянет холодом. Саломея вдруг пугается того, что все слишком уж быстро происходит. И надо бы маме позвонить… она волнуется.

Она потребует – вернуться домой, а Саломея не в состоянии расстаться с Аполлоном. И она закрывает окно, отжимает занавески – ситцевые, пропитавшиеся дождем. Вода льется на разбухший подоконник, и старая краска слезает с него, как корка с незаживающей раны.

В его квартире одна комната. В ней беспорядок – кровати две, и обе разобраны. Одежда грудой лежит в кресле. Табурет. Сервант. Напольная ваза с сухими палками рогоза.

Холодильник почти пуст, но есть ей не хочется.

Книг много. Лежат везде, стопками и просто так, брошены – небрежно, с раскрытыми, заломанными, а часто и заляпанными страницами.

– Извини, – Аполлон вдруг краснеет. – Мы тут с приятелем… снимаем квартиру. Так дешевле.

– А я с родителями живу, – признается Саломея – и прикусывает язык, с которого готово сорваться приглашение. Родители ее не поймут… или поймут?

В их доме ведь хватит места.

– Лет-то тебе сколько? – Он вдруг отступает, и нить, волшебная нить, готова оборваться.

– Восемнадцать, – врет Саломея.

И ей ничуть не стыдно.

– Дальше что? – тон Далматова нейтрален. Он отвернулся. Сидит, разглядывает занавески с отрешенным видом, почесывает щеку. Уже докрасна расчесал.

– Ничего. Мы… мы подходили друг другу. Понимаешь?

– Нет.

– Это сложно объяснить…

– А ты попробуй.

Далматов злится? С чего бы?.. Да какая разница?

Были дни – такие короткие, такие сумеречные. Но Саломее впервые хватало солнца, ведь рядом с ней был Аполлон. Правда, родителям он пришелся не по вкусу.

– Он тебе не подходит, – заявила мама, когда, наконец, успокоилась и простила Саломею за ту бессонную ночь. Они с отцом волновались.

Места себе не находили.

Они не думали, что Саломея способна так поступить с родными! Разве они от нее многого хотели? Нет! Просто – позвонить. А она – забыла.

– Себя вспомни, – проворчала бабушка, скосив глаза на папу, который сидел у окна и делал вид, будто увлечен чтением газеты. – Тоже, небось, хвостом крутанула, и все… а потом пришла – мама, познакомься!

– Действительно, – мама меняет тон. – Ты бы познакомила нас, деточка. Пригласи его в гости…

Саломея приглашает. Ей кажется, что, встретившись с Аполлоном, родители изменят свое к нему отношение. Разве можно не любить его? Он умный. И тактичный. И, когда он улыбается, на его щеках проступают ямочки. У него в гардеробе три рубашки и пять галстуков. Два костюма, которые хоть и стары, но опрятны. Аполлон чистит их каждый вечер.

Он готовит яичницу в сковороде с кривым дном и умеет печь оладьи. Он знает древнегреческий и латынь, немного говорит по-испански и мечтает найти свою Трою. Аполлон вот-вот защитит диссертацию по эволюции солярных аспектов мифологии Аполлона или как-то так… они – связаны, Аполлон и забытый греческий бог. Впрочем, тот, другой, был несчастен в любви.

А нынешний будет счастлив с Саломеей. И родители все поймут.

Вот только он не пожелал идти в гости.

– Извини, моя маленькая нимфа, – сказал он, целуя ее раскрытую ладонь. – Но я не думаю, что это хорошая идея.

– Почему?

– Потому.

Саломея испугалась, что он ничего ей не объяснит, но Аполлон вздохнул и произнес:

– Они решат, что я тебе не подхожу. И разлучат нас. А я не желаю тебя терять.

– Они хорошие!

– Конечно, хорошие. И намерения у них будут самыми благими. Посмотри, кто я? Нищий историк с неясными перспективами. Кому сейчас нужны Дельфы? Или Греция? Даже после защиты ничего не изменится. Я не стану богатым и успешным, потому что мне не нужны богатство и успех. И они не позволят тебе прозябать бок о бок с посредственностью.

Он был не прав, но Саломея не знала, как донести до Аполлона правду. И решила переехать к нему. Так ведь будет лучше, верно? Всегда – вместе. Каждую минуту. И чтобы сердца бились в одном ритме, и дыхание – одно на двоих. А он – вновь ответил ей отказом.

– Но почему?! – Саломею душила обида.

– Во-первых, у меня есть определенные обязательства, – Аполлон указал на кровать, которая стояла рядом со шкафом, стыдливо прикрытая его распахнутой дверцей, словно ширмой. – Мы вместе нашли эту квартиру, что было нелегко. Я не могу заявить человеку, что отныне здесь будешь жить ты.

Саломея, которая еще не разу не видела таинственного соседа Аполлона, разозлилась. Неужели тот, другой человек, важнее Саломеи?

– Во-вторых, – продолжил Аполлон, – я не могу позволить тебе жить здесь. Оглянись!

Саломея оглянулась, но не увидела ничего нового. К беспорядку она привыкла. Отошедший от стены лист обоев приклеила. А мышь, которая явно обитала в этой квартире, благоразумно не подавала признаков жизни.

– Теснота. Нищета. Грязь. Ты достойна лучшего.

– Но я готова…

– Пойти со мной на другой берег Стикса? Извини, но я не готов принять эту жертву.

Нельзя сказать, чтобы Саломея смирилась. В то время она очень плохо умела смиряться, поэтому плакала, уверяя, что она готова – готова на любой подвиг. Аполлон же вытирал ей слезы и мягко, но настойчиво отказывал.

Он и ключа-то от квартиры ей не дал.

– Если бы здесь жил только я…

– Но ведь его никогда нет! – Саломея возненавидела этого незримого, но такого мешающего их счастью человечка.

– Просто он очень тактичен. И позволяет нам побыть вместе. Но нехорошо пользоваться этим слишком часто.

Это упрек? Нет, конечно же, нет. И Саломея проглатывает обиду. Она не умеет злиться долго.

– Мы обязательно будем вместе, – обещает Аполлон, и эти слова надежнее тысячи клятв. Саломея верит ему.

Осень проходит, как в тумане. Зима пролетает быстро, как солнце по небосводу. И вот уже колесница Феба взмывает омытое дождями небо, приветствуя весну.

И лето приходит за ней.

Любовь продолжается. Бусины встреч на жесткой нити ожидания. Саломея похудела на семь кило и обрезала челку. Она подумывала осветлить волосы, но так и не решилась, ведь Аполлону нравятся рыжие. Он говорил, что это солнце ее пометило.

– Ну да, – Далматов подпирает спиной холодильник. Его темная фигура резко выделяется на фоне окна, за которым тоже темно.

Ночь наступила, а Саломея и не заметила? С ней случаются приступы рассеянности, особенно в сумерках. Желтый лютик, слепота куриная, нельзя срывать, иначе семь лет в сумерках ходить будешь…

Саломея этого не знала – и сорвала.

– Все закончилось плохо? – Илья приоткрыл створку окна, впуская горячий вечерний воздух.

– Скорее, неожиданно.

И очень больно.

Конец июня. На липах – золотистые шары цветов, невзрачных, но ароматных. Пчелы гудят. Осы ползают по винограду. И ленивый продавец изредка взмахивает газетой, больше для порядка, чем в надежде разогнать эту крылатую стаю.

И над площадью стоит туман. Он ползет со стороны заводских районов, сырой, тягучий, пованивающий серой. Запах этот перебивает аромат лип, и Саломея морщится.

Позже она решит, что туман пришел из запределья, был он этаким предупреждением, которому Саломея не вняла. Она сидела, опираясь на серый парапет, глядела на дорогу, считая проезжавшие машины.

Синий автомобиль. Красный. Зеленый. Белый, запыленный. И черный, с посеревшим кузовом.

Время тянется. Аполлон опаздывает. С ним случается такое порой – он забывает о назначенных встречах. Это ничего. Он ведь занят и спит мало, работает над диссертацией. И статьи пишет. И еще – дипломы за тех, кто сам не в состоянии их написать. А еще и Саломея.

И она смиренно ждет.

Он появился со стороны автостоянки. Саломея сразу его узнала, да и как не узнать, если Аполлон – один такой! Саломея замахала руками, сдерживаясь, чтобы не закричать. Хотелось смеяться, броситься ему на шею, обнять, поцеловать, закружить – просто так, без повода.

– Привет, – сказал Аполлон, озираясь по сторонам. – Пойдем. Нам надо поговорить.

Он взял Саломею под руку, но не как обычно, а как-то жестко, и потянул ее прочь от кафе.

– Посидим. Поговорим. Я заплачу!

Саломея почти всегда платила за двоих. У нее были деньги, а у Аполлона – нет. А пара – это ведь когда двое. И, значит, все, что принадлежит Саломее, так же точно принадлежит и Аполлону.

Она не раз и не два говорила ему об этом.

– Идем, – повторяет Аполлон. Он идет быстрым широким шагом, и Саломее неудобно поспевать следом за ним. Она надела туфли на каблуках, которые оказались ужас какими неустойчивыми.

– Подожди…

– Идем. – Он не желал слушать. Тащил Саломею вдоль парапета. Сбежал по выщербленной узкой лесенке и, остановившись в тени двух старых кленов – их ветви переплелись так, словно бы деревья цеплялись друг за друга, – выпустил руку Саломеи.

– Извини, – сказал Аполлон, хотя в тоне его не было ни капли раскаяния.

– Ничего.

Она пыталась отдышаться и успокоить желудок – почему не сердце? – в котором вдруг из ниоткуда возник ледяной ком. И этот ком надо было во что бы то ни стало растопить, пока…

– Я давно собирался тебе сказать…

Между кленами начиналась дорожка. Некогда эта часть города была парком, но потом качели куда-то исчезли, фонтан разрушился, а от былых огромных площадей город отгрыз пару-тройку кусков. От парка остался десяток деревьев и неряшливая лента кустарника, сквозь который пробивалась старая матерая крапива. Плети ее свисали на дорожку, и огромные – ладонью не прикрыть – листья ждали беспечного прохожего.

Например, Саломею.

Аполлон шел по дорожке, слишком узкой для двоих. И Саломее оставалось лишь брести следом, глядя на его спину. Широкая спина. И красивая. Сквозь белое полотно рубашки просвечивает загорелая кожа. Между лопатками – влажное пятно. А над ремнем брюк – складки, некрасивые.

И нитка красная прилипла к белой ткани. Саломея уставилась на эту нитку, не в силах отвести взгляд.

– Наверное, ты сочтешь меня подлецом, но… я женюсь.

– Когда?

Она так растерялась, что задала вопрос раньше, чем поняла смысл сказанного Аполлоном.

– Через две недели.

Женится? Он – женится?

Аполлон развернулся, вздохнул громко и повторил:

– Через две недели я женюсь. Я должен.

– А… а я?

Саломея все еще не верила. У нее кружилась голова, в глаз попала соринка, и Саломея моргала, моргала, но… становилось только хуже.

– Ты молода. Твоя жизнь только-только начинается. – Аполлон говорил эти ничего не значащие слова успокоительным тоном. И в какой-то миг Саломея просто перестала его слушать. Она смотрела на его губы, запоминая их движения. Потом, позже, ее будут мучить кошмары – темная фигура на фоне кружевной листвы, белое пятно лица и губы: они шевелятся, а Саломея не слышит слов.

– Я… я тебя люблю, – только и сумела ответить она.

– Прости.

– Я люблю тебя! – Саломея вцепилась его в руку. – Я тебя не отпущу… не отдам…

– Ты все драматизируешь, милая, – он легко освободился и отступил на шаг. – Да, у нас были какие-то отношения…

Какие-то? Саломея точно знает, как они назывались!

– И мне казалось, что я не давал тебе авансов на… – Он взмахнул рукой и, задев за листья крапивы, скривился, зашипел от боли. – Конечно, мне следовало покончить со всем этим раньше, но я не хотел тебя ранить.

За что он так?

– Кто она? – для Саломеи это стало вдруг очень важно: узнать, кто та, другая женщина, которую Аполлон готов назвать женой? Наверняка она лучше Саломеи. Чем?

Более красива? Умна?

Образованна?

– Для тебя же будет лучше, – сказал Аполлон напоследок, – забыть обо всем.

Как будто это так просто! Саломея не помнила, как вернулась домой. Был вечер? Кажется, вечер. Окна стояли нараспашку, и стрекот кузнечиков разносился по дому. У реки надрывались соловьи. И бабушка завела свой патефон.

Саломея заперлась в ванной.

– Мне казалось, что жить больше незачем. Что это просто не получится – без него. И если так, то… бритву в руки – и по венам. Или таблеток съесть побольше. В бабушкиной аптечке их было множество, наверняка нашлись бы такие, которые… ну, ты понимаешь.

– А мне хотелось кого-нибудь убить, – признался Далматов. – Отца. Ее. Но совершенно точно – не себя.

– Мама меня остановила. Она начала петь… у нее был хороший голос, оперный. И вот я сижу в ванной комнате, а она поет… «Сердце красавицы склонно к измене». Трам-пам-пам. Слышно было хорошо, даже чересчур хорошо: как будто она прямо за дверью стоит – и поет. И я подумала, что это нечестно по отношению к ним. Я умру, а они как же? Бабушка расстроится, а у нее сердце и мигрени. Мама перестанет улыбаться. Она очень красивая, когда улыбается. Это ведь неправильно – думать только о себе.

– Ну… не сказал бы, но ладно. Ты его еще любишь?

Если бы Далматов задал ей этот вопрос днем, где-нибудь между прогулкой по набережной и летним кафе, в котором подавали мороженое в пластиковых вазочках с рифленым краем, Саломея знала бы ответ. А сейчас? Что изменилось, кроме прошедшего времени?
 Глава 5   Аполлон и музы

Любит – не любит. Плюнет – поцелует. К сердцу прижмет… куда подальше пошлет. Нарисованная на витрине ромашка плохо подходила для гадания, да и само это занятие следует признать весьма глупым. Далматов смотрел на ромашку, за которой маячило собственное его отражение в мутном стекле. Ночью дышалось легче, но жара не спала – лишь отступила, позволяя городу зализать раны. Остывал асфальт, и камень поскрипывал, отдавая тепло воздуху.

В салоне машины воняло Алискиными духами и разогретой кожей. И Далматов распахнул дверцы, позволяя воздуху вынести вон эти запахи. Хотел включить кондиционер, но передумал. Откинувшись на сиденье, он прикрыл глаза.

Надо было хорошенько подумать.

Аполлон Венедиктович Кукурузин за своей спиной имел уже три брака.

Первая его супруга, надо полагать, та самая, потеснившая «рыжую-бесстыжую» с постамента любви, звалась Татьяной. Была она на восемь лет старше избранника, имела собственную четырехкомнатную квартиру в центре города, а также небольшой, но крепкий бизнес.

Далматов видел ее фотографию – обычная, не слишком красивая женщина, с крупными чертами лица. Нос с горбинкой. Родинка у левого глаза. И сами глаза: светлые, невыразительные. Короткая шея. Широкие плечи. По-мужски крепкая, тоже невыразительная фигура.

Брак их продержался два года. А потом Татьяна скоропостижно скончалась, оставив все движимое и недвижимое имущество любимому супругу. Возмущенные родственники подали иск, но дело проиграли. Бронхогенная карцинома – серьезный повод, чтобы расстаться с жизнью.

Во второй раз Аполлон женился четыре года тому назад. Как раз совпадает с продажей бизнеса, который твердо вознамерился «уйти» вслед за хозяйкой. Новая его избранница была копией Татьяны – старше Аполлона, состоятельна и удручающе некрасива. Эмма владела небольшим заводиком по переработке отходов. Деньги она считать умела. Мужа не баловала. Себя – тоже. Работала за двоих – и доработалась до нервного срыва, плавно перешедшего в глубокую депрессию. А там выяснилось, что с психикой дама давно не в ладах, и для ее же блага, но вопреки ее желаниям, Эмма была помещена под врачебный надзор.

Аполлон оформил опекунство. Развелся.

Бизнес продал, вложив деньги в Центр предсказаний и коррекции кармы.

А потом – женился вновь.

Нынешняя госпожа Кукурузина была пятидесяти восьми лет от роду, имела двух взрослых детей и сеть забегаловок быстрого питания, которые – в отличие от детей – приносили ей стабильный доход. На данный момент Рената Сергеевна пребывала в добром здравии, сходить с ума она тоже не собиралась. Более того, ей удалось стать совладельцем «Оракула», и именно при наличии этой дамы – сухокостной, мертвоглазой – Центр стал приносить доход. А если так, то разводиться Аполлон Венедиктович – с его-то корыстолюбием! – не рискнет.

И что остается? Скоротечный роман на старых дрожжах?

Или…

Далматов отчаянно пытался придумать хоть что-то, что поместилось бы за этим «или», поскольку от мыслей об этом романе у него сводило челюсти. Так ничего и не придумав, он собрался было уехать, но тут во двор вползла машина. Эта был самый обыкновенный автомобиль, которых в городе сотни или тысячи – кузов седан темного окраса и усредненных очертаний. Появление его во дворе вряд ли можно было бы счесть чем-то удивительным, если бы не одна деталь, которая заставила Далматова осторожно выскользнуть из своего джипа. Водитель не дал себе труда включить свет, ближний ли, дальний ли, хоть какой-то, а во дворе было достаточно темно. Но машина кралась в этой темноте, словно пряталась в ней.

Она остановилась у подъезда Саломеи. Резко хлопнула дверь, и звук этот далеко разнесся в ночной тишине. Далматов пошел к подъезду уверенным шагом человека, которому не раз и не два приходилось преодолевать путь от крохотной стоянки до серой двери, изукрашенной царапинами и надписями.

Илья опасался, что водитель машины сбежит, но тот посторонился, пропуская Далматова. Благо, в кармане его лежали украденные ключи – Далматов искренне собирался вернуть их владелице, когда сделает дубликаты.

– А вы к кому? – поинтересовался Илья, поднеся «таблетку» магнитного ключа к считывающему устройству.

Домофон мигнул, пискнул. Дверь открылась. А человек в спортивном костюме буркнул:

– К себе. С женой поцапался. И ключи забыл. Думал, до утра во дворе проторчу, а тут – ты.

– Повезло, значит, – Далматов посторонился, пропуская этого «нового знакомого».

– Точно. Повезло.

Высокий. В спортивном костюме с лампасами, в кедах – дешевых, в черной бейсболке, надвинутой на самые глаза. И лица не разглядеть в этой густой тени, так, что-то «черненькое белеется».

Далматов вошел следом за ним и нажал на кнопку вызова лифта.

Незнакомец воспользовался лестницей. Ступал он тихо, по-кошачьи, но на пролете остановился, думая, что эта его остановка не будет замечена Ильей. И Далматов подыграл ему. Он принялся насвистывать какую-то мелодию, первую, пришедшую ему в голову.

На третий, значит, идет…

Лифт пришел. Открылась и закрылась дверь, Далматов поехал на седьмой. В кабине подмигивали лампы, терпко пахло духами. Скрежетали тросы. Остановившись, лифт нехотя распахнул дверцы. Илья очутился на незнакомой площадке, к счастью, лишенной освещения.

Здесь было легко спрятаться.

Далматов снял ботинки, ключи положил в карман. Спускался он осторожно, стараясь дышать тихо, а двигаться – еще тише.

Шестой этаж. Что-то щелкнуло, и лампа погасла. Все лампы погасли, впуская в подъезд темноту. Третий этаж, значит? Поругался с женой, да?

Пятый. Окна приоткрыты, из них тянет холодом. Глаза его привыкают к темноте.

Ниже. Тише…

Еще пролет. Слабый свет, словно запертый в склянке. И человек, сидящий на корточках перед дверью квартиры. Он не пытается взломать замок, ему вовсе не интересна ни дверь, ни то, что за ней скрыто. Ему хватает площадки. Тряпичный коврик отодвинут в сторону, и человек, сопя от напряжения, что-то чертит на полу, подсвечивая себе зажатым в зубах фонариком.

Далматов поднялся на один пролет и, присев, изготовился – ждать. Вряд ли ожидание будет долгим.

Человек отложил мел и достал из кармана белое махровое полотенце. Раскатав ткань поверх рисунка, уселся на него. Из сумки появилась банка с чем-то желтым, некая плашка и свеча, которую он аккуратно установил в центре плошки.

– Альмет колд кольто, мет кольт совенид…

Свеча горела ровно, но неярко. А человек, скукожившись, что-то торопливо писал на клочке желтой бумаги. Затем обмакнул бумажку в емкость с маслом.

– Репете мед репет, поум мидаид…

Бумага вспыхнула, опалив пальцы просящего о чем-то неведомом, и голос его дрогнул:

– Свами лой свами сан сомвени…

Он перевернул банку, позволяя ее содержимому – по виду весьма напоминавшему мед – стечь в плошку.

– Хмеани вен апед коул адема.

Он терпеливо ждал, когда свеча догорит, и, зачерпнув из плошки, втер густую мазь в дверной косяк.

Минут через десять послышались торопливые шаги. Тот, кто тайно пришел к двери квартиры Саломеи, убегал – совершенно постыдным образом. А вот свет зажечь он не удосужился.

Рисунок на полу был смутно знаком Далматову. Обувшись, он не без удовольствия стер подошвой эти линии, и мед – все-таки это оказался мед, смешанный со свечным воском, – он тоже попытался содрать с косяка, но тот словно прикипел к двери.

Этот обряд, знакомый ему, и весьма хорошо, совершенно не увязывался с греческой мифологией, да и в нынешнем своем исполнении изрядно попахивал любительским театром. Но Далматов не поленился сходить за солью. Он выводил эти, сто лет позабытые, казалось бы, символы очень аккуратно. А меда-то и не было у него, но и кровь тоже подойдет… Несколько капель – вполне достаточная жертва для разгневанного лоа.

Далматов точно знал, куда он отправится завтра.

Психиатрическая лечебница была заведением государственным, хотя имеющим и частное, платное, крыло. Здесь сделали ремонт, оштукатурили старые стены, подлатали потолок и сменили прежние окна на новенькие стеклопакеты. Но линолеум под ковровой дорожкой был точно такой же, как во всем здании – желтый, с паркетным рисунком, местами заметно поистершимся. И кругляши ламп, забранные решетками. И высокие потолки, из-за которых непропорционально узкие коридоры казались еще у́же.

И запах – стойкий, медикаментозный.

За годы существования лечебницы он пропитал здесь все, включая новенькую мебель, недорогую, но солидную на вид, и новенький же халат медсестры, и ее саму. Илья знал, что запах прицепится и к его одежде – в бесплодной попытке побега.

Это было неприятно.

– К ней вообще-то нельзя, – сказала медсестра – довольно молодая, но уже с волчьим, голодным взглядом. – Но если Виталий Павлович вам разрешил…

– Разрешил.

Разрешение обошлось ему в весьма приличную сумму, и Далматов надеялся, что потрачены деньги не зря.

– Тогда ладно.

Медсестра не спешила открывать ему дверь, смотрела жадно, выжидающе. Поняв намек, Илья заплатил и ей. Деньги мигом исчезли в кармане ее халатика, и заветная дверь открылась.

– Она все равно ничего вам не скажет, – медсестра произнесла это без злости в голосе, скорее предупреждая грядущее возмущение клиента. – Она совсем уже того… но не агрессивна.

Медсестра осталась за дверью, и вряд ли – от нежелания становиться свидетелем чужой беседы, скорее уж, от лени и душевного равнодушия, что было Далматову весьма понятно.

Он вошел в палату и осмотрелся.

Комната в шесть квадратных метров от силы. Узкие окна забраны решетками. На стеклах слой грязи, сквозь который с трудом пробивается солнечный свет. Здесь он – какого-то неестественного, белого оттенка свежевыстиранных простынь. Стены – серые. Пол тоже серый. Узкая железная койка прикручена к полу, застлана клетчатым пледом. Кроме нее, в палате имеются старый стол и кресло, придвинутое вплотную к окну. В кресле сидит женщина, точнее, Далматов знает, что это существо – женского пола.

Она ничуть не похожа на себя, прежнюю.

Исхудала. Ввалились щеки, отчего ее нос и подбородок словно бы стали больше, массивнее. На узкой шейке кольцом лежит хомут шарфа. На коротко остриженных волосах – цветастый платок.

– Добрый день, Эмма, – сказал Илья.

Женщина не отреагировала.

– Меня зовут Илья. Я пришел поговорить с вами о вашем муже.

– Аолоон? – Она дернула головой. – Аолоон… следит. Смотрит. Там.

Тощая рука (непомерно огромная ладонь) протянулась к окну. Пальцы уперлись в стекло, оставив пятна-проталины на слое грязи.

– Еды дай, – Эмма повернулась к Далматову. – Еды!

– Зефир будешь? – Илья поставил на стол пакет. – Сказали мне, что ты зефир любишь. И конфеты. Чипсов хочешь?

Он выкладывал принесенное на стол, Эмма немигающим взглядом следила за его руками, будто ждала некой подлости от незваного гостя.

– Дай, – потребовала она, указав на коробку с печеньем. – И молочка… пожалуйста!

Молочка у него не было, но имелся апельсиновый сок в пластиковом пакете. И пара стаканчиков.

– Желтый, – Эмма сказала это с явным неодобрением. – Его цвет.

– Чей?

Илья налил соку и себе. Совместная трапеза сближает, это «прописано» в людской крови, а даже сумасшедшие слышат голос крови. Пожалуй, даже острее слышат, чем кто бы то ни было другой.

– Его. Аполлона. Солнце, солнце… всегда солнце! От него – плохо. Не спрятаться.

В палате и правда не было ни штор, ни жалюзи, ничего, что закрыло бы окно от яркого света.

– Следит. Смотрит. Я себя хорошо веду!

– Конечно, – согласился Илья. – Он вас любит.

– Кто?

– Муж.

Она рассмеялась хриплым каркающим смехом:

– У пифии нет мужа. – Повернувшись к окну, она процитировала:
Феб! Воспевает и лебедь тебя под плескание крыльев,С водоворотов Пёнейских взлетая на берег высокий.Также и сладкоречивый певец с многозвучною лиройПервым всегда и последним тебя воспевает, владыка.

– Это он вас научил? – Далматов сомневался, чтобы Эмма, та прошлая Эмма, которая вела свой бизнес жестко и славилась стервозностью, почитывала на досуге Гомера. И, уж тем более, заучивала наизусть гимны.

– Он, – она прижала палец к губам. – Следит. Всюду – он. Особенно здесь. – Она выплеснула сок на пол и заглянула в стаканчик: – Нету… а там был… чаша-чаша… солнца лик… Нельзя противиться воле Аполлона.

– Иначе – быть беде?

– Быть, – согласилась она. – Быть беде… глядеть в беду. Смотри, смотри! Думай. Он говорит с тобой. Пей до дна, обнажи лицо. Увидишь. Все увидишь! Расскажет, как есть… как должно быть. Тяжело. Солнце опаляет. Близкое солнце жжет. И – так больно.

Из ее глаз брызнули слезы, они текли по трещинам щек, собирались на остром подбородке, чтобы упасть в стакан. Когда слезы набрались на донышке, Эмма протянула стаканчик Далматову.

– Отдай ему. Горек вкус дельфийской воды! Но я помню.

В этот момент она выглядела почти адекватной.
 Глава 6   Новые старые встречи

С утра у нее звенело в ушах, попеременно – то в левом, то в правом, как будто невидимый комар задался целью лишить Саломею душевного равновесия. Порою звон проникал и в мозг, порождая почти невыносимый зуд в затылке, и тогда Саломея морщилась, закусывала губу и сжимала кулачки до хруста в пальцах.

Это все из-за бессонной ночи.

Ворочалась она долго в постели, задыхаясь от жары. Мысли лезли всякие в голову.

Позвонит ли Аполлон?

А может, и к лучшему, если не позвонит? Зачем начинать наново уже «пройденный» роман?

Ночь закончилась в полпятого утра, когда рассвет наконец прорвался в окна. И тогда-то и появился звон в ушах. Динь-дон. Надо привести себя в порядок и подумать… хорошенько подумать…

Хорошо ли она знает Аполлона?

Центр «Оракул». Аполлон мечтал поехать в Дельфы, не как историк-профессионал, но как паломник, жаждущий припасть к иссякшему источнику древней мудрости. Так он говорил. А еще что? Ну же, надо вспомнить.

Гомер воспевал Аполлона. Хитрый бог, прекрасный бог. Сын титаниды Лето и брат своевольной Артемиды.

Врач, спасший Афины от чумы, – и убийца, «одаривший» ахейцев мором.

Отвергнутый красавец: возлюбленные сбегали от него.

Жестокий.

Он подарил Сивилле вечную жизнь, но не молодость. Ужасно – распадаться на части, зная, что распад этот будет длиться вечно.

Сильный. Победил Пифона и отвоевал Дельфы.

Злой.

Бедолага Марсий посмел бросить вызов ему, лироносному, – и расстался с собственной шкурой. Зато тростник теперь поет голосом несчастного сатира.

Неудачливый. Погиб возлюбленный Гиацинт от руки дорогого друга. Случайность? Рок?

Мстительный.

Лишилась детей хвастливая Ниоба, вздумавшая поставить себя выше богини Лето. И Кассандра, получившая дар пророчества, тоже погибла. Аполлон не терпит обмана.

И что из того? Тот Аполлон ушел в небытие. Его нынешний удел – испещренные трещинами барельефы, осколки ваз и остатки легенд. Что до них Саломее?

Она ждет.

Долго… почему так долго? А если самой позвонить? Но куда? Аполлон не оставил ей свой номер. Не хотел, чтобы их встречи продолжились? Говорил-то он иное. Но разве можно верить однажды предавшему?

Звон в ушах нарастает. Уже не комар – целая стая мошкары вьется вокруг Саломеи.

– Это «ж-ж-ж» неспроста, – сказала она себе, затыкая пальцами уши. Звон не исчез. Он жутко мешал ей сосредоточиться, а когда Саломея включила компьютер, то и вовсе вызвал острый приступ боли в затылке.

От боли ее спасет парацетамол, а от странностей происходящего с ней – попытка в этом происходящем разобраться. К примеру, с тем, что такое горькое было во вчерашней пицце. И откуда взялась эта ее «нечеловеческая» откровенность с Далматовым?

Саломея набрала его номер и спросила:

– Что ты мне вчера подсыпал? В пиццу?

– В чай, – уточнил Илья.

Это, конечно, многое меняет! Следовало бы разозлиться и высказать ему все, что Саломея о нем думала, но, как назло, думалось ей туго.

– У меня теперь голова болит!

– Это от недостатка кислорода. Сходи, прогуляйся.

– Я тебя видеть больше не желаю!

Саломея начала с Аполлона – того самого, сына Лето и любвеобильного Зевса, которому явно тесновато было на Олимпе под присмотром ревнивой Геры. И грозный метатель молний то и дело сбегал на землю, где регулярно вел на редкость разнузданный образ жизни, естественным следствием которого стало множество детей полубожественной породы.

Мифы всплывали в памяти – один за другим. Саломея ведь читала об этом. Про Лето, которой не нашлось места на земле; только лишь мятежный Делос не подчинился приказу Геры и дал Лето приют – взамен на обещание грядущей славы.

Аполлон сдержал слово.

Ярость Геры не ведала границ. И Пифон очнулся ото сна… а дальше – схватка. Победа. Пролившаяся кровь – и покаяние.

Это все Саломея читала прежде, и до встречи с возлюбленным, и потом, позже, вместе с Аполлоном, желая стать еще немного ближе к нему. Разве можно прикоснуться к солнцу?

Можно, если ты готов сгореть.

Саломея пока что не готова. И мучительный звон в голове продолжает терзать ее. Далматов все-таки гад! Вот отравит он так кого-нибудь – и сядет. Кто ему передачки-то возить будет?

Лиру Аполлону подарили. И к ней в «приклад» – дар предвидеть грядущее, видно, слишком тяжелый, чтобы он мог нести в одиночку. Вот и раздаривает Аполлон его, и щедро весьма. Храм возводит на костях Пифона и вкладывает в губы пифий слова грозного своего отца.

Но храм рухнул, и ушла божественная сила. Куда?

К кому?

У Павсиния, столь подробно описавшего Дельфийский храм, нет ни слова об источнике оракула силы. А современники Саломеи весьма скептичны по отношению к древним пророчествам. Выстроили множество версий, но истина всегда «где-то рядом».

В музыке, от которой не удается отделаться – никак.

И Саломея не сразу соображает, что музыка вполне реальна: это звонит телефон.

– Да? – номер не определился, но она точно знает, чей голос сейчас услышит. И сердце ее сжимается от страха – а вдруг это знание ложно?

– Привет. Я тебя не разбудил?

– Нет, что ты…

Аполлон, не дельфийский, но – равный ему по божественной силе.

– Я рано встала.

– Чем занимаешься?

Обычный вопрос, но Саломея поспешно закрывает ноутбук. Ей стыдно из-за своего любопытства. Она не делала ничего плохого… или делала?

Это все Далматов с его паранойей!

– Давай встретимся, – предлагает Аполлон и шепотом, как будто боясь, что его подслушают, добавляет: – Мне нужна твоя помощь.

Встречу он назначил на площади, пустой не то из-за раннего времени суток, не то из-за жары. Солнце выбелило каменные плиты и выжгло траву, проросшую в их стыках. Воздух дрожал. Иссыхали листья на молоденьких деревцах, и старая кошка отчаянно пряталась в жидкой тени.

– Привет, – Аполлон был в белом, и цвет этот весьма шел ему. – Рад тебя видеть.

Он принес цветы, и букет, сухой, ломкий, было неудобно держать в руках. Но Саломея приняла его, как и легкий поцелуй-касание в щеку.

– Скажи, что ты устала и хочешь где-нибудь посидеть, – шепнул Аполлон и предложил ей руку.

– Тут ужас до чего жарко. – Саломея вцепилась в его ладонь.

Играть она никогда не умела и теперь вдруг испугалась, что ее неумелое притворство разрушит план Аполлона, каков бы он ни был.

– Я знаю одно очень уютное место, – ответил он, улыбаясь ей – ласково, безумно.

Кафе находилось в подвале старого дома. Вниз вела узкая лестница, пробитая, казалось, в самом фундаменте здания. Стены пестрели рисунками. Перил на лестнице не имелось. Узкие ступеньки разной высоты похрустывали под ногами, грозя рассыпаться от старости.

Аполлон шел сзади, словно отрезая ей путь к отступлению.

Кафе оказалось крошечным, всего на шесть столиков, отделенных друг от друга высокими перегородками. С перегородок свисали плети искусственного плюща.

Что-то за стенами гудело, громыхало, но словно бы где-то вдалеке.

– Садись, – Аполлон отвел ее к дальнему столику, зажатому между стеной и перегородкой. В тусклом свете лампочки и сам стол, и короткие лавки, заменявшие здесь стулья, и букет искусственных цветов в фаянсовой кривоватой вазе казались запыленными. – Я принесу нам попить. Только не уходи! Пожалуйста.

Саломея и не собиралась уходить, хотя происходящее нравилось ей все меньше. И Аполлон сегодня не был похож на самого себя: какой-то он был издерганный, суетливый. Он вернулся с пластиковым подносом в руках, на котором стояли бумажные стаканчики, заварной чайник и пара тарелок.

– Булочки с изюмом, – заискивающе произнес Аполлон. – С детства их обожаю.

– Я тоже, – на всякий случай солгала Саломея.

Чай имел привкус сена, через узкий носик чайника стакан попали соринки, они кружились по поверхности, не спеша оседать на дно. Сахарная пудра на булочках облезла, и «пролысины» эти отнюдь не делали выпечку более аппетитной на вид. Аполлон вытащил из кармана смартфон, снял с него чехол и, приподняв крышку чайника, положил в него аппаратик.

– Жалость какая! Уронил! – сказал он, переворачивая чайник на бок. Желтоватая заварка затопила его смартфон. Саломея подумала, что, возможно, не следовало ей соглашаться на это свидание.

Место уж больно уединенное…

– Ты, наверное, думаешь, что я сошел с ума? – Аполлон выловил из чая свою невинную, утопленную им трубку, и, вытерев ее салфеткой, положил на краешек стола. – Иногда я и сам думаю, что сошел, но… в общем, ты веришь, что вещи способны менять своих владельцев-людей?

Женился Аполлон по расчету. Ему было не стыдно признаваться в этом, ну, разве что самую малость. В конце концов, что, как не грамотный расчет, дает человеку шанс на долгую и счастливую жизнь? Любовь? В нее Аполлон не верил. Не потому, что испытал разочарование в любви, скорее уж, неверие его было чем-то само собой разумеющимся, сродни некоему исконному знанию. И данный факт изрядно облегчал ему жизнь.

В общем, Аполлон женился. По расчету.

Супруг он выбирал придирчиво, всякий раз взвешивая не только материальное положение очередной дамы, но и особенности характера новой избранницы. А вот внешность ее значения почти не имела.

– Значит, характер? – Саломея смотрела в стакан, опасаясь, что, если она взглянет на Аполлона, то не сдержится и плеснет чаем ему в лицо.

– Ты была очень молодой. И вспыльчивой. Ревнивой. Вряд ли твои родители одобрили бы ранний брак, следовательно, в худшем случае, меня ждала война с ними. В лучшем – их полное невмешательство.

– И чем это было так плохо?

– Ты не имела работы. И нормального образования – тоже, чтобы хорошую работу найти. И желания – не имела. Зачем искать службу, если все хорошо? Мне пришлось бы пахать за двоих. А я не был к такому готов. Прости.

Раскаяния в нем явно нет. Скорее уж, это просто дань традиции. За давние разлуки надо извиняться – положено так делать.

– Я не хочу лгать, – объяснил Аполлон. – Я мог бы придумать душещипательную историю – о вынужденной разлуке и собственных жутких страданиях, но я действительно не хочу тебе лгать.

И это – уже ложь.

Ведь был вчерашний день. Что же изменилось?

– Твоя жена… – голос ее сел, в горле пересохло. – Она – другая, не такая, как я?

– Она была… мудрой женщиной.

Случайная встреча – в магазине сувениров. Аполлона привлекла черная амфора, сделанная столь умело, что в первый миг он принял ее за настоящую – и заглянул в магазин. Конечно, он сразу разобрался, понял – подделка, но надолго застрял в зале, беседуя, как ему показалось, с обычной продавщицей – спокойной женщиной в возрасте. Сначала он говорил об этой амфоре, перечисляя изображенных на ней богов и героев. Потом – о Греции. О себе…

А оказалось, что продавщица в тот день взяла больничный, и Татьяне пришлось поработать за нее.

Это был удачный день для них обоих.

Встречи их продолжались.

– Она была очень уравновешенным человеком. Дипломатичным. Спокойным. И умела разговаривать.

– А я – нет?

– Ты… и многие другие, вы просто высказываете претензии – и ждете, что я тотчас изменюсь по вашему желанию.

Разве Саломея была такой? Наверное, была.

– Татьяна же все объясняла. Терпеливо. Подбирая правильные слова. И возражения она выслушивать умела, не ударяясь в слезы. Это она предложила – пожениться.

– А ты – согласился?

Татьяна всегда одевалась неброско, но со вкусом. Курила она дешевые сигареты, но носила их в дорогом портсигаре. А вот зажигалка была копеечной, пластиковой. Татьяна говорила, что зажигалки она постоянно теряет, и потому нет смысла на них тратиться.

– Я понимаю, что старше тебя, – Татьяна припарковалась и вышла из машины. Двигалась она резко, порывисто, как будто боясь что-то не успеть. – И что вряд ли ты действительно меня любишь.

– Я и не говорил, что люблю.

За стоянкой располагался крошечный скверик с каштанами и треснувшей пополам липой. Часть дерева отвалилась, но не умерла липа. И ветви ее торчали вбок, увешанные крохотными, словно бы измятыми листьями.

– Вот поэтому ты мне и нравишься, – Татьяна села на качели. – Ты не пытаешься притворяться. Если бы ты знал, сколько на моем пути встречалось хорошеньких мальчиков, которые только и пели, что о неземной любви!

Она оттолкнулась ногами от земли, и качели заскрипели. Цепи их, выглаженные снизу до блеска чьими-то ладонями, вверху имели неприятный – ржавый – цвет.

– А я же не дура, Полька! Я отдаю себе отчет, что в бабу моего возраста влюбиться… нет, можно, но уж никак не мальчику.

– Я не намного моложе тебя.

– Намного, – возразила ему Татьяна, откидываясь назад. Она раскачивала качели, вроде бы нехотя, но – упорно. Она все делала так – упорно. – Ты не представляешь, насколько. Возраст, он же не только в паспорте обозначен. А я… впрочем, не об этом я хотела поговорить. Ты мне не врешь, и это уже хорошо. Я тоже не буду тебе врать. Ты мне нравишься.

Аполлон знал это. Он нравился подавляющему числу женщин – еще с того, детского возраста, когда из такой симпатии выгода человеком извлекается чисто инстинктивно.

– Ты не глуп. Обходителен. Красив. Но главное – честен. Хорошее качество в партнере. Я бы сказала – определяющее.

Качели раскачивались, и Татьяне приходилось поджимать ноги под дощатым сиденьем, чтобы не задеть за землю.

– Поэтому я предлагаю тебе сделку. Подтолкни, пожалуйста, качели…

Аполлон, преодолев брезгливость, коснулся ржавых цепей, толкнул, увеличивая амплитуду движения.

– Мой отец их повесил тут, – призналась Татьяна. – Еще когда мы сюда только-только переехали. Он был военным. Порядочным человеком. Умер от рака.

Цепь прогибалась под ладонью, вибрировала, и Аполлон почти с облегчением отталкивал ее. Качели раскачивались все сильнее.

– И я умру. Опухоль… в легком. Вторая стадия.

Надо выразить ей сочувствие и сказать, что сейчас рак лечат, и успешно, особенно, если болезнь застать на ранней стадии. Но Аполлон молчал.

– Хорошо, что ты не притворяешься, – Татьяна запрокинула голову. – Я знаю, что шансы у меня хорошие и все такое, но… просто – предчувствие. И мне страшно умирать… одной. Женись на мне.

– Условия были просты, – Аполлон постукивает мертвым смартфоном по столу. – Мы заключаем брак. Не фиктивный. Я пытаюсь быть хорошим мужем. Она составляет завещание в мою пользу.

– А если бы… если бы она вылечилась?

Он поглядел на Саломею с жалостью:

– Тогда мы развелись бы. Или – нет. Татьяна была замечательным человеком. Я расстроился, когда она умерла. Мы рассчитывали лет на пять, но… она сгорела гораздо быстрее. И я знаю, что отчасти виноват в этом.

И снова – вина признается им лишь на словах.

– Я защитил диссертацию. Бессмысленное, по сути своей, действо. А Татьяна решила сделать мне подарок. Нам обоим. Путешествие в Грецию. Не туристическая поездка на неделю, просто – билеты туда и дом, арендованный на три месяца. Свобода передвижений. Свобода желаний. Исполнившаяся мечта. И знаешь, что?..

Саломея покачала головой.

– Мне совершенно не понравилась Греция. Камни! Козы. Развалины и греки. Море – да, красивое. А Дельфы – не очень. Я другого ждал… Чего – не спрашивай. Татьяна смеялась, говорила, что я слишком привередливый… – Он оставил мертвый телефон в покое, сцепил пальцы и уперся в них подбородком. – Чашу нашла она. В Дельфах. Я сначала решил, что это – одна из тех подделок, которые «скармливают» туристам…

Татьяна куда-то исчезла на сутки. Аполлон даже начал беспокоиться, не столько из-за нее, сколько из-за необходимости что-то предпринять. Обратиться в полицию? В консульство? Он понятия не имел, как положено поступать в подобных случаях. Он сперва разозлился, потом расстроился.

Решил немного выпить.

И выпил, пожалуй, больше, чем следовало бы. Это место угнетало его. Аполлон пытался проникнуться его атмосферой, но – не выходило.

И еще – Татьяна ушла, куда-то.

Она вернулась утром. Ее одежда была разорвана, руки – исцарапаны.

– Ты где была?!

Аполлон не собирался устраивать сцену. Усадив жену, он помог ей разуться. Кроссовки насквозь пропитались смердящей грязью.

– Я волновался.

Татьяна не ответила. Она смотрела куда-то поверх головы Аполлона – на горы, видневшиеся вдали. Их вершины окрасило золотом, по склонам потек багрянец, словно само небо прорвалось под тяжестью солнца. И лава света изготовилась затопить древние Дельфы.

– Я пытался выяснить, где она была и чем занимались, но Татьяна отмалчивалась. Требовать от нее объяснений я не имел права, да и не желал этого делать. Я предпочел забыть этот неприятный эпизод, тем более, что Татьяне вдруг стало плохо. Резко подскочила температура. Начался кашель. Появилась боль в груди.

– Рак?

Саломее не было жаль ту, неизвестную ей женщину. Саломея даже не думала, что она настолько мстительна, чтобы радоваться чужой мучительной смерти.

– Рак. И уже не вторая – а четвертая стадия! Такого просто не бывает, так мне сказали. Чтобы настолько быстро. Чтобы… не важно это. Мы вернулись домой. Я предлагал Татьяне пройти курс лечения. Германия, Израиль, Франция… на выбор. У нее ведь были деньги, а она твердила, что от солнца не спрятаться, что оно – везде. Потом ей стало легче. На некоторое время. Ее работа «держала». И дела даже в гору пошли. Но она все равно сгорала, с каждым днем становилась все тоньше, суше как-то, и ее ничуть не пугала смерть. Она знала, что смерти не избежать, и спешила ловить удачу. Утверждала, что видит все – в этой чаше. Ей предлагали лечь в больницу, но она отказалась. Держалась до последнего. Она была очень мужественным человеком.

Намек, что Саломее не стать такой? Она и не пытается. Она боится боли, и смерти тоже, и еще – больших пауков, сумасшествия и… лечения зубов. Это же нормально.

– Перед смертью, буквально за день, Татьяне стало лучше. Она отослала сиделку, сказав, что сама справится. И что нам надо побыть вдвоем. Тогда-то я и узнал про Дельфы…
 Глава 7   Карты и короли

Гадалкам Алиса верила – с тех самых пор, когда встреченная ею однажды цыганка «сняла» с Алисы золотые серьги, цепочку и перстни, нагадав ей взамен слезы, скорое расставание, счастливую встречу, червового короля и безбедное будущее. Как ни странно, Алиска хорошо помнила то состояние оцепенения, сквозь которое пробивался сорочий стрекот цыганки – или нескольких цыганок? – требующий отдать им вещи.

Алиска все свои украшения и сняла – добровольно, а потом, позже, ревела до икоты над утраченным колечком. Не то чтобы колечко стоило дорого – это было турецкое золото с крохотным фианитом, скорее уж, оно было ценно, как подарок от человека, которого Алиска любила.

Тогда еще она верила в любовь.

Вера эта закончилась спустя две недели, когда Алиска застала своего возлюбленного – почти уже жениха – с лучшей подругой в самом неприглядном виде. Она не заплакала, но с удовольствием ярости вцепилась разлучнице в ее свеженарощенные космы.

Крику было…

Стерва эта еще милицией ей грозилась, но заявление все же не подала, а пришла… мириться. После этого визита Алиска впала в тоску, отчего сильно похудела, и облик ее, до того – небесно-хрупкий, стал как бы «пропуском» в иной, лучший мир, прежде видевшийся ей недосягаемым.

Случайная встреча на набережной – Алиска глядела в воду, раздумывая, не прыгнуть ей ли туда по причине разбитого сердца, но ее останавливало то, что река была грязной, а вода холодной, – стала воистину счастливой.

– Девушка, вы разрешите… вас сфотографировать?..

Щуплый человечек с красным лицом фотографировал ее долго, заставлял менять позы и порою даже покрикивал на нее. Алиска подчинялась, ей было все равно.

– Вот, – человечек оставил ей свою визитку. – Приходи завтра, к трем. И купальник с собой возьми!

– Зачем?

– Затем. В тебе есть… – Он щелкнул пальцами, словно выхватывая из воздуха нужное слово. – Потенциал есть! Будем его развивать.

Алискиного потенциала хватило на звучный псевдоним, несколько удачных фотосессий и рекламу солнцезащитного крема, ставшую пиком ее нехитрой карьеры… в общем, сбылось предсказание цыганки. И когда карьера ее пошла на спад – Алиска старела, а типаж ее, как оказалось, уже вышел из моды, – на ее горизонте возник Далматов…

В общем, гадалкам Алиса верила. И к предстоящей встрече она отнеслась весьма серьезно, даже составила список вопросов, которые непременно следовало задать. А вот украшения свои Алиса оставила дома. Просто – на всякий случай.

Консультационный центр предсказаний и белой магии «Оракул» располагался в престижном районе и занимал два этажа в недавно выстроенном и потому еще нарядном здании. Стены дома, выкрашенные в ярко-лиловый цвет, пока что не были изуродованы трещинами и потеками, крыша сверкала новенькой черепицей, а массивные темные окна выглядели весьма внушительно.

В холле рожденная кондиционерами прохлада обняла Алиску. Там дежурил охранник. Он проводил Алиску внимательным, слегка настороженным взглядом.

– Я по записи, – сказала она. – В Центр.

Записываться ей пришлось заранее, уговаривать строгую девицу, которая клялась, что раньше, чем через неделю, ничего не выйдет. А потом девица сдалась и сама ей перезвонила, дескать, нашлось «окошко», если Алиса приедет – срочно, ну, очень-очень срочно! Она ведь сможет?

Алиска смогла.

Фотография Анны Александровны – провидицы и ауролога – на сайте имелась, как и отзывы о ее «работе», в основном хвалебные. Были и ругательные, злобные, но – немного. Наличие отрицательных откликов и убедило Алиску, что «Оракулу» стоит верить. Она точно знала: когда кого-то хвалят все, это – пиар. А вот если и хвалят, и ругают тоже… и вообще, она сразу определит мошенницу.

Так она думала.

Но, оказавшись в Центре, Алиска вдруг растерялась. Это место ну совсем не походило на салон гаданий! Оно было таким… деловым! Полукруглых очертаний холл. Приглушенный мягкий свет. Прохладный воздух. Мягкие кожаные диванчики. Панорамные снимки звездного неба на стенах. Стены – темные, почти черные, а диванчики – нежно-персикового оттенка. И ковер такой же.

За хромированной стойкой – девушка-администратор, в черном костюме строгого покроя.

– Добрый день, – она профессионально улыбнулась Алиске. – Рады приветствовать вас в нашем Центре.

У девушки было широкое лицо, с некрасивыми, одутловатыми щеками и почти полностью отсутствующим подбородком.

– Ваша фамилия? – спросила она.

Алиска назвала свою фамилию. Защелкали клавиши под быстрыми пальцами, и девушка вновь повернулась к ней:

– Присядьте, пожалуйста. Вас пригласят.

– А… скоро?

– Как только Анна Александровна освободится.

И когда же это будет? Но раздражение ее было каким-то вялым, и Алиска послушно уселась на диванчик, благо, он оказался мягким и удобным.

– Могу я предложить вам чаю? Специальный травяной сбор. Весьма полезен для кожи. – Девушка коснулась своей шеи, и Алиска увидела, что кожа у нее и вправду великолепная – белая, нежная, какая бывает только после посещения салона красоты, да и то недолго.

Конечно, от чая Алиска не отказалась.

Подали его быстро, и не в чашке, а в каком-то кривобоком сосуде из необожженной черной глины. Из узкого горлышка сосуда торчала длинная соломинка с бумажным зонтиком.

– Надеюсь, вам понравится, – сказала девушка-администратор, возвращаясь на свой пост.

Алиска попробовала напиток – осторожно, и ее нёбо обласкала мятная прохлада, сменившаяся приятной горечью.

– Пейте, пейте. Не бойтесь. – На соседнем диванчике устроилась женщина в ярко-красном сарафане, расшитом деревянными бусинами. Она принялась листать журнал, то и дело поглядывая поверх страниц. И, зацепившись взглядом за Алиску, женщина спросила, отчего-то шепотом: – А вы тоже – за судьбой?

Алиска пожала плечами:

– Просто так… интересно…

Почему-то признаваться в том, что пришла она в «Оракул» с весьма определенной целью, ей не хотелось. Женщина кивнула: мол, она все понимает.

– За судьбой, значит… ты не думай, я знаю, о чем говорю! Дочка моя сюда приходила. Такая… прям как ты… красивая.

Нежданная собеседница Алиски не была старой, как не была и молодой. Гладкую кожу лица не портили морщины, но на шее виднелись весьма характерные складочки.

– Связалась с одним… с женатым! Он все пел, что жену не любит, бросит ее, скоро на моей дочке женится.

– Врал! – решительно сказала Алиска.

Не то чтобы ей самой случалось сталкиваться с подобной ситуацией, но в женских журналах писали о таких случаях.

– Вот и я ей говорила: не верь ему! И чем все закончилось? Он ее обрюхатил и бросил!

– Ужас какой!

Алиска прижала руку к груди. Любовь всегда проходит, поэтому лучше как-то вообще без нее обходиться.

– И осталась моя дуреха с животом и без мужа… ну, Господь надоумил ее сюда сходить.

– Помогли ей?

Женщина важно кивнула и принялась загибать пальцы, перечисляя «удачи»:

– Вернулся! Прилетел! Ноги ей целовал! Прощения просил! С женой развелся – и мою дочку в ЗАГС на руках потащил! Квартиру на нее отписал! Машину!

Алиска завороженно кивала.

– Я и пришла-то, чтобы поблагодарить их.

Женщина подняла с пола пакет и, приоткрыв его, продемонстрировала содержимое Алиске. Внутри лежали бархатные коробочки, в такие обычно ювелирные украшения упаковывают.

– Мамины еще вещички. Но ради счастья дочери мне ничего не жалко!

– Так ведь…

– Отдариваться всегда надо! – строго сказала Алискина новая знакомая. – Иначе удача недолгой будет, а потом все станет, как прежде было, и даже еще хуже.

– Извините, – девушка-администратор прервала их разговор. – Вас ждут.

Алиску повели куда-то – по коридору, темному и узкому. Здесь светильники горели через один и были слишком тусклыми, чтобы можно было рассмотреть что-либо, кроме массивных дверей.

– Прошу, – сказала девушка, открыв одну такую дверь перед Алиской.

– Проходите, дорогая моя! Проходите, – Анна Александровна протянула к ней руки, словно желая обнять гостью, но не обняла, а взяла за обе ладони и… прижала их к своим рыхлым щекам.

Щеки ее были прохладными, морщинистыми.

– У вас замечательная аура. Теплая, – Анна Александровна потянула Алиску за собой, в глубь кабинета. Щелкнула дверь. Заперлась – автоматически? Нет, конечно, нет!

– Вы очень добрый человек. Отзывчивый! Полагаю, этим многие пользуются. Садитесь, – сказала хозяйка кабинета.

Кабинет оказался крошечным. Светлые стены, плетеная мебель и кружевные портьеры. Все какое-то легкое, воздушное. И сама Анна Александровна на гадалку не была похожа.

Она была невысокой, на голову ниже Алиски. Если верить сайту, то Анна Александровна не так давно отметила семидесятилетний юбилей, но ничуть она не походила на старуху. Ее лицо сияло свежестью и здоровьем, и впечатление это нисколько не портили обильные морщины. Волосы Анна Александровна собирала в высокий пучок, платье было длинным, цветастым, но ничуть не пошлым.

– Вы меня иначе представляли? – Она усадила Алиску в удобное кресло и заняла второе, стоявшее напротив. Разделял кресла изящный столик на тонкой ножке. – Все меня иначе представляют. Теряются поначалу… и вы тоже.

Алиска кивнула. Ей хотелось и убежать – и остаться, и поверить – и высмеять эту женщину, которая лишь притворялась гадалкой, хотя все на свете знают, что только цыгане умеют предсказывать будущее. В ней же нет и капли цыганской крови!

– Дайте руку, – Анна Александровна взялась за Алискино запястье, слегка сдавив его крепкими пальцами. Алиска отметила: хороший у нее маникюр. – И послушайте… Если вам не понравится то, что я скажу, – уходите! Платить ничего не придется в этом случае. Итак… ваше имя мне известно, возраст – тоже. Работа у вас не тяжелая, но она утомила вас. Подруг много, но кому можно верить – вы не знаете. А в душе вы не так молоды, как указано в паспорте. На вашей ауре я вижу старые раны… сердце? Конечно, сердце… только оно заживает так долго. А порою и вовсе не заживает. Следы ран остаются на годы. Совершенное кем-то предательство? Да… вижу следы страданий и слез. Нельзя плакать. Слезы уродуют душу.

– Я не плачу.

– Телом – не плачете, – охотно согласилась Анна Александровна. – Но не сердцем. Болит?

– Болит.

Сердце и вправду кольнуло – вдруг, и так сильно, что Алиса едва не вскрикнула от этой неожиданной боли.

– Ничего, – Анна Александровна поспешила ее успокоить. – Если болит, значит, оно еще живо. С мертвым сердцем жить тяжело… а живое – отболит и вновь любить потянется. Уже тянется. Верно?

Она не стала ждать ее ответа, накрыла Алискину ладонь второй рукой и продолжила:

– Мечешься ты, вижу, сомневаешься в чем-то – или в ком-то. Не устраивает тебя нынешняя твоя жизнь. А менять – страшно. Вот сама и не знаешь, чего хочешь. Но я тебе помогу! Спрашивай.

Отпустив ее руки, Анна Александровна повторила:

– Спрашивай – или уходи.

Глаза ее глядели строго, и Алиска решилась. Вытащив из сумочки фотографию Далматова – не самую удачную, но он жутко не любил фотографироваться, – она протянула ее гадалке:

– Вот. Он… мы с ним…

Заготовленные заранее вопросы вдруг разом вылетели из ее головы, но Анне Александровне они и не потребовались. Взяв фотографию, она поднесла ее к глазам, сощурилась, словно пытаясь разглядеть совсем уж мелкие детали. И смотрела на снимок долго, может, минуту или даже две.

– Нехороший человек, – сказала она наконец, откладывая его в сторону, изображением вниз. – Черный совсем. Изнутри чернота идет и точит его. Проклятье – страшное. Родовое! От отца – к сыну… Никого такое проклятие не щадит.

Алиска вся обмерла.

– Тебя он не любит и никогда не полюбит. Радуйся! Если же кого-то он и полюбит, то в могилу сведет. От таких людей, милая, бежать надобно, но…

Гадалка повернулась к окну, задумчиво пошевелила губами, будто собираясь что-то сказать, но не решаясь.

– Но… что?! – Алиска не выдержала.

– Есть один способ это проклятие снять. Если, конечно, ты не испугаешься.

Алиска боялась. Ей вдруг стало холодно, а потом – сразу жарко. Ноги ослабли, сердце провалилось куда-то в живот, затрепыхалось… Анна Александровна, глядя на нее с жалостью, спросила:

– Любишь его?

– Люблю.

В этот момент Алиска верила, что действительно любит Илью и что ради этой любви она горы свернет! Воображение рисовало ей некий подвиг – не слишком, правда, утомительный, – а потом долгую жизнь – на двоих.

– Ой, врешь! – Анна Александровна погрозила ей пальцем. – Еще не любишь. И не надо! К чему – любовь? От нее одни беды. Разума своего слушайся. Поможешь ему – поможешь и себе. Богатый он?

– Да.

– Насколько?

Алиска пожала плечами. Как-то не задумывалась она над размерами далматовских капиталов. Деньги у него были, это понятно, и тратил Илья их легко, значит, мог себе это позволить.

– Ну… у него дом есть. Большой. Старый.

– Старинный? – уточнила Анна Александровна.

– Да. Такой… с колоннами. И мрамором внутри все выложено…

– Отделано, – поправила ее гадалка.

– И еще – статуи. Сад с оранжереей. А еще, у него бриллианты есть! Целая шкатулка. Вот такая!

Алиска показала, каких размеров шкатулка. Преувеличила, конечно, но лишь самую малость. И при мысли об этих драгоценностях ей вдруг стало очень обидно.

– Он мне их не разрешает трогать. Только показал – и все. Это от матери ему досталось, она умерла. И если уж умерла, то зачем все это просто так хранить? Там алмазы лежат, как… ну, как мой палец по размеру! И рубины! С изумрудами есть комплект – офигенный вообще! Я никогда таких не видела! А он говорит, что это – лишь часть. Что все самое ценное – в банке, а дома – только новодел, но хороший. И со временем этот новодел тоже станет ценностью! Вот!

– Умница, – похвалила Алиску гадалка. – Хочешь, чтобы камешки эти твоими стали?

Конечно! Разве кто-нибудь, будучи в здравом уме, от такого откажется?!

– И дом? – Анна Александровна продолжала искушать ее. – И деньги… все будет твоим, если ты меня послушаешь. А ты же послушаешь?

– Да!..

– Сначала нужно, чтобы он на тебе женился…

Этому голосу, такому ласковому, проникновенному, как возможно было не поверить? И Алиска верила. Закрыв глаза, она вслушивалась в журчание ее речи, позволяла гадалке прикасаться к своему лицу, удивляясь тому, до чего горячие пальцы у Анны Александровны. По ее телу расплывалась сладкая истома…

Все будет хорошо…

Лучше прежнего…

Надо только слушать ее… надо ее слушаться… и все у нее будет… у Алиски обязательно все будет…
 Глава 8   Дары данайцев

Татьяна не знала, как она оказалась на этой улочке: каменной, тесной, извилистой, будто проложенной по руслу горной реки. Река обмелела, оставив выеденные солью берега, в склонах которых ныне гнездились люди. Доносилась до нее громкая чужая речь. Кричал чей-то ишак.

Жарко.

Вода в бутылке нагрелась и уже не утоляет жажду, но Татьяна упорно пьет ее. И вот – вода заканчивается. А магазинчика, чтобы купить еще, нет поблизости.

Куда только лавки эти подевались? Их же здесь полно – на каждом шагу, – крохотных, тесных лавчонок, заваленных мелким товаром. Татьяна решается и останавливает какого-то прохожего, машет руками, трясет перед его носом пустой бутылкой, пытается объяснить ему что-то по-английски, который у нее всегда был плохим…

Прохожий что-то отвечает, но это не речь, а клекот какой-то.

Ничего не понятно!

– Он вас не понимает, – говорит кто-то Татьяне по-русски.

Она оборачивается, пытаясь разглядеть своего нежданного спасителя – а в том, что спасение пришло, Татьяна не усомнилась, – но солнце бьет ей в глаза. Татьяна видит лишь, что он высокий и, кажется, огромный какой-то. Черное пятно на золоте небосвода. Кто сказал, что в Греции небо – синее? Золотое оно тут! Цвета колесницы Аполлона. Ее Аполлон остался на вилле. У него голова болит, и ему неинтересно здесь, скучно, хотя он старательно притворяется, не желая разочаровать Татьяну. Хороший мальчик.

– Идемте, – он протягивает руку Татьяне. – Я вас выведу к отелю.

– Мы тут виллу сняли, – зачем-то говорит Татьяна.

– Тогда – к вилле.

Улица все вьется и вьется, сливаясь с другими, такими же, словно размножается в чудесных зеркалах, и Татьяна окончательно теряет ориентацию. Но новый знакомый крепко держит ее за руку. Иногда он останавливается, позволяя ей перевести дух, и перебрасывается с местными какими-то словами на их смешном чужом наречии.

– Не волнуйтесь, – он почувствовал Татьянино беспокойство. – Город старый. Запутанный. Просто так отсюда не выбраться. Пить хотите?

– Хочу, – ответила Татьяна.

Жара невыносимая. Ее тело буквально сочилось потом, внутренности иссыхали, вот-вот от Татьяны останется скукоженая мумия, вроде тех, что выставлены в Каирском музее.

Может, им в Египет лучше было бы поехать?

А лучше бы – не ехать никуда…

Незнакомец – Татьяна не удосужилась спросить его имя, а он вовсе не спешил ей представиться – протянул ей бутылку.

– Травяной чай, – пояснил он. – Лучшее средство от жажды.

Чай оказался горьким и приторным одновременно, но Татьяна пила, словно была не в силах напиться досыта. Ее спутник ждал. И когда бутылка упала на камни – так оглушительно громко, словно сделана была не из пластика, – он поднял ее. Подхватил он и Татьяну.

В себя она пришла от пронизывающего все тело холода.

Темно. Тихо.

Где она?..

Татьяна этого не знала. Она сразу вспомнила и незнакомца, и травяной чай, и жуткое головокружение, которое быстро переросло в беспамятство.

Дура! Разве можно верить незнакомым людям?! Никак, ей солнце мозги расплавило! «Соотечественник»… «поможет»… если от кого и ждать подлянки, то – от своих!

Татьяна вдруг схватилась за шею, не без удивления обнаружив пропажу цепочки. Массивная, солидная с виду, она была сделана из турецкого дутого золота и стоила немного. Кольца – те подороже. Но и кольца с пальцев ее сняли. И браслет. И сумочка исчезла! Жаль было даже не кредиток, а фотоаппарата, с которого Татьяна не удосужилась перебросить в компьютер хорошие снимки.

Резко пришло понимание, осознание случившегося, накатило – сразу! Тошнота… страх… Страх и тошнота.

Она ведь едва не умерла!

Или – почти умерла? Наверняка ее приняли за мертвую, поэтому и притащили сюда… а куда?

Татьяна велела себе успокоиться. Истерика никого еще не спасала, а вот здравый смысл – вполне мог помочь. На ее беду, со здравым смыслом дело что-то не ладилось. И Татьяне дважды, а то и трижды, пришлось ударить себя ладонями по щекам, приговаривая:

– Дура! Дурра ты, идиотка!..

Старый верный способ помог. Прекратилась нервная дрожь, тошнота и та отступила.

Все не так плохо… руки ее свободны. Ноги – тоже. И, значит, Татьяна выберется! Она сильная. И в девяностых годах не растерялась, оставшись совсем одна. Денег – нет. Работы – нет. Ничего не было… сумела же в Китай дорогу пробить! Одна из первых… тогда ей тоже было страшно. Всякое случалось. Били ее. Грабили. Убивали…

«Недоубили!»

Там она и тогда смогла выжить, и тут – сумеет. Сейчас сумеет.

Она поднялась на ноги. Вокруг – кромешная тьма. Сквозит откуда-то. Воздух холодный, соленый, он вызывает жажду. Татьяна вытянула руки. Слева – пустота. Справа – тоже. А прямо перед Татьяной – стена, каменная, неровная. И она ощупывает эти неровности в поисках подсказки.

Темнота рассеивалась медленно, не желая выпускать свою жертву. Она не исчезла, лишь сгустилась до отдельных плотных комков, в которых угадывались абрисы скал. Воздух, разреженный и черный, позволял видеть на шаг, порою – на два.

– Эй… – Голос Татьяны прокатился по коридору, дробясь на осколки эха.

Она одна. Она не знает, где она. И надо выбраться, но – куда идти? Влево? Вправо?

Туда, откуда тянет морским ветром.

И Татьяна решилась. Она побрела вслепую, ощупывая дорогу, спотыкаясь и порою падая, боясь одного – что она сломает ногу. Со сломанной ногой ей точно не выбраться, а так – шансы есть.

Она повторяла слова про эти шансы, говорила себе, что она обязательно спасется и пойдет в полицию. Или не пойдет? Им все равно ведь – глупая иностранка сама виновата, нельзя доверять незнакомым людям.

Нельзя…

В какой-то миг она окончательно потерялась и – растерялась, едва-едва не заплакала, но сдержала слезы. Они – признак слабости, а ей надо сейчас быть сильной.

Она не сумела бы объяснить, как оказалась в этом зале. Он был частью скалы, но явно сотворенный искусственным образом. В его куполообразном потолке зияла дыра, сквозь которую Татьяна увидела небо, и звезды, и желтую большую луну. Она закричала, но вряд ли ее услышали.

Стены зала были расписаны фресками, но за долгие годы краски поблекли, местами – истерлись и впитались в ноздреватый камень. И теперь фигуры и контуры лишь слабо угадывались.

Боги, люди – извечные греческие мотивы.

Пол разрезали трещины, узкие, но глубокие, и они создавали собственный рисунок. И массивное возвышение, похожее на горб из цельного куска мрамора, был центром этого рисунка.

Лунный свет словно пронизывал камень, и Татьяне показалось, что горб этот светится изнутри. И даже не горб – это некое животное, существо из иного мира, заснувшее на века и покрывшееся коркой мрамора. Она обошла его вокруг, не решаясь коснуться, в страхе разбудить зверя.

И – споткнулась о чашу.

Тяжелую чашу, отлитую из бронзы.

Татьяна подняла ее. Зачем? Она не знала. Чаша была тяжелой, ее неудобно было держать в руках, но Татьяна поняла – она ни за что в жизни не рассталась бы с ней. Из чаши, со дна ее, на нее с ласковой улыбкой смотрело солнце.

Солнце было богом во тьме.

Как может Татьяна… бросить бога?

Она уже не шла – бежала и – о чудо! – с легкостью находила путь в лабиринте коридоров. И остановилась, лишь оказавшись на краю узкого парапета. Каменной лозой, как ветвь плюща, приклеился он к громадине скалы и, обвивая ее спиралью, спускался в долину. Внизу лежал город, такой далекий, нереальный, словно вышитый черной нитью на черном же холсте.

И только в этот момент Татьяна расплакалась.

Она спустилась к дороге – самой обыкновенной, асфальтовой, – и даже сумела поймать попутку. А водитель оказался хорошим человеком, который, правда, не говорил ни по-русски, ни по-английски, но, услышав название виллы, велел ей сесть в машину.

Мог бы и прогнать.

В машине Татьяна задремала и не могла бы сказать, как долго длилась эта поездка – минуту, десять минут или более часа. Автомобиль остановился у знакомых ворот, и водитель знаками показал, что денег ему не надо.

– Спасибо, – сказала ему Татьяна.

Она ощущала близость рассвета всей кожей. Тело ее было холодным, как море, ожидавшее первого обжигающего прикосновения солнца. Она жаждала увидеть солнце и поклониться ему, благодаря его за все…

Она очнулась уже у двери виллы и поспешно сунула чашу в разросшийся куст какого-то колючего сухого растения…

– Татьяна совершила великое открытие. – Аполлон скривился, словно ему неприятна была сама мысль о чьих-то чужих открытиях. – Случайное, но – великое. И бессмысленное, потому что вряд ли ей удалось бы отыскать то место. И я не знаю, каким чудом она вывезла из Греции эту чашу.

– Мистика!

– Мистика! Именно так, – он подхватил брошенную ею подсказку с радостью. – Все, что было дальше, – это мистика! Она попросила меня основать Центр. Более того – прямо указала в завещании, на что должны быть потрачены ее деньги. Это было не совсем честно…

Ну да: договаривались-то они о другом!

– Богу надо говорить с людьми. Парадоксальное утверждение, но в нем есть своя логика. Не они помнят о нас – это мы помним о богах, чем и продлеваем их существование. И чудеса – это лишь их способ достучаться до людей. Она завещала: я должен стать хранителем чаши. Не владельцем! – Он подчеркнул этот факт, и Саломея кивнула, давая ему понять, что разницу она чувствует. – Лишь женщине дано стать пифией, пророчицей. Только я в это не верил, пока Эмма… – Он вздохнул – и резко выдохнул: – Эмма – моя вторая жена. Она была хорошей женщиной. Только чересчур уж любопытной.

Саломее плевать! Какая разница, сколько у него было жен? Одна, две, десять! С Аполлоном ее не связывает ничто, кроме воспоминаний, которые во многом лживы.

Он ведь не умеет любить.

И все он врал!

– Она сошла с ума из-за этой чаши. Я прятал ее! В смысле чашу прятал. Ее крайне неприятно… видеть, а уж в руки брать… мерзкое ощущение! И вроде бы ничего такого в ней и нет, но меня всякий раз прямо передергивало.

Он вытер руки салфеткой и, скомкав, бросил ее на пол.

– Эмма ее нашла. Она… задавала вопросы – чаше, а потом и ответы на свои вопросы получила. Безобидная вроде бы игра, но обернулась она… в общем, когда я понял, что происходит, было уже поздно. Сейчас Эмма в больнице.

– А чаша?

– Чаша… чаша… – он замолчал, явно провоцируя ее задать вопрос, но Саломея не стала ему подыгрывать: хватит с нее! – Я уверен, что ее как-то… используют. В «Оракуле» начали происходить странные вещи… Ты не подумай, я не мошенник. Я и правда ищу людей, кто хоть что-то умеет. А иногда клиентам нужна всего лишь надежда. И я давал им эту надежду.

– За деньги?

– Какая разница? – отмахнулся Аполлон. – Мы же никому не причиняем вреда! А девочки исчезают… Я сначала думал, что они просто уходят, увольняются, а потом одна… Ирой ее звать, Иринкой, вдруг объявилась. И знаешь, она была, вела она себя точь-в-точь как Эмма! Тогда я и понял – кто-то пользуется чашей! Ты мне поможешь?

Саломея имеет полное право ответить ему отказом.

– Когда я встретил тебя, то понял – это судьба. Я же знаю о тебе, ну, о том, чем ты занимаешься. – Аполлон стыдливо отвел взгляд, словно занималась Саломея чем-то в высшей степени неприличным. – И… я на работу тебя позвать хотел…

– Что ж не позвал?

– Ну… решил, что ты неправильно все поймешь.

Да уж, за Саломеей такое водится – понимать все неправильно.

– И вот встреча… нарочно не придумаешь!

– А телефон свой ты зачем утопил в чае? И спектакль этот затеял – зачем?

Прежде чем принять решение, Саломея должна понять: с кем она имеет дело? Она и правда не знает человека, сидящего напротив нее. Вот ведь странность, а думала, что знает – лучше, чем себя!

Одно вранье вокруг.

– Такое дело… я тут пораскинул мозгами. Чаша – в квартире, а там чужих не бывает. Значит, кто-то из своих ее берет – иногда, а потом кладет на место. И если так, этот человек может следить за мной! Вот пусть и следит себе. За мной, за тобой… пусть он думает, что у нас с тобой – роман. Хорошо?

Плохо! Комок тошноты застрял в горле, ни проглотить, ни сплюнуть его. И в кого только Саломея уродилась такой дурой никчемушной, которая только и умеет, что на граблях «плясать»? Вот сейчас разум ей говорит, что надо бы встать, попрощаться и уйти! А лучше – выплеснуть остатки чая в улыбающуюся физию того, кто раньше казался ей богом.

– Помоги, – Аполлон посмотрел на нее снизу вверх, и было в нем что-то такое, до невозможности жалкое, что Саломея ответила:

– Хорошо.
 Эпизод 1   Рождение бога

Утлая ладья искала путь среди волн, столь огромных, что, казалось, еще немного, и они разобьют несчастное суденышко в щепы. Грозен был Посейдон Великий, гневался он, и чайки в тысячи голосов вторили его гневу. Зевс Седовласый хмуро взирал с небесных высот. В темных облаках мелькали искры и ленты молний, и женщина, глядя вверх, плакала.

Что еще ей оставалось делать?

Губы ее были сухими. Волосы слиплись, а кожа, некогда мягкая, отвердела, будто черепаший панцирь. И женщина всей своей сутью осознавала, что скоро откроются пред ней врата в подземный мир. Тени на воде уже не были просто тенями, но, бесплотные – такие знакомые – тянули к ней руки, умоляя ее поделиться с ними теми крохами тепла, что еще оставались в ее изможденном теле.

– Нет, – шептала женщина, отмахиваясь от этих протянутых призрачных рук. – Подите прочь! Прочь!

А ветер выл в две глотки. Да и ветер ли это был? Цербер двуглавый пугает души умерших, и голос его будоражит слепую Фемиду, заставляя ее вновь и вновь склоняться над весами. Только что с них проку, если глаза ее давно привыкли видеть иное, чем то, что есть на самом деле.

– Проклинаю! – взвыла женщина, слизывая с губ крупицы соли. – Проклинаю вас! Я, Лето, дочь Кея, проклинаю тебя, мой возлюбленный Лай! Пусть земля, на которую ты ступишь, не родит ничего, кроме колючек. Пусть море встречает тебя ветром. Пусть… пусть не будет у тебя детей иных, чем мой нерожденный сын. А если и выпадет родиться кому-то иному, то ничего, кроме несчастий, от него не увидишь ты! И ничего, кроме несчастий, не принесешь ему. Я проклинаю тебя, коварная Ниоба, за жадность твою, за злой язык и зависть! Ты просила многих детей – и пусть боги дадут их тебе! А после – заберут, всех – до единого! Пусть оплачешь ты каждого, как я плачу над моим сыном. Я проклинаю вас болью своего сердца! Той любовью, которую вы убили…

Женщина положила руки на выпуклый живот, успокаивая себя – и дитя, которому уже пришло время родиться. Оно рвалось в мир, причиняя матери все новую боль, пред которой блекли иные страдания. И, если бы не присущая ей от рождения гордость, Лето закричала бы.

Она и закричала, когда гордость эта иссякла. Слезы, соленые, как само море, побежали по ее щекам. К чему все? Уж не проще ли взять нож – и вонзить его в израненное сердце? Это – легкая смерть, куда легче той, которую уготовил Лай своей возлюбленной!

Но отчего же не поднялась на нее рука у него самого? Побоялся ли он навлечь на себя гнев Геры-Заступницы? Или же он все еще любил ее… жестокий, жестокий… сколь мучителен этот выбор.

И – кричит Лето. От голоса ее утихает море. А чайки спускаются ниже, словно желают крыльями своими заслонить несчастную от солнечного жара. Милосердный Гелиос все выше и выше поднимает свою колесницу, а Зевс укрывает небо тучами. Начавшийся дождь – мягок, он омывает ее лицо и тело, даря женщине недолгий покой и робкую надежду.

Не может море быть столь пустынным…

Некогда она любила выходить к морю. И, смиренное, оно целовало стопы Лето теплою волной. Ветер касался ее волос и кожи – нежно, боясь ранить ее. Весна любовалась юной царицей, встречая ее смехом ручьев и молодой зеленью. Осень пела о скорой любви, и даже хмурая зима щадила Лето.

– Ты прекраснее всех, – щебетали птицы. И Лето смеялась, счастливая их восторгами.

Она не была избалована, хотя во дворце Кея не отыскалось бы никого, от царя до самого последнего раба, кто не был бы рад исполнить любую просьбу Лето. Но боги вложили в ее совершенное тело добрую душу.

И оттого Лето становилась лишь прекраснее.

Ни у кого не было сомнений, что сам Зевс Громовержец, доведись ему очутиться во дворце Кея, воспылал бы к Лето любовью и немедля забрал бы ее на Олимп. Глядишь, и воссияла бы на небосводе новая звезда. Но что богам до людей, а людям – до богов? И, принеся положенные жертвы в честь тринадцатого дня рождения Лето, царь Кей объявил: он готов отдать любимую дочь в жены тому, кто покорит ее сердце.

Он мог бы выбрать любого – многие люди, знатного ли рода, славные ли богатством или же деяниями своими, устремились во дворец Кея. И сыпалось золото под ноги Лето, расстилались пред ней жемчужные россыпи, драгоценные камни со всех краев земли горели холодным огнем, к которому оставалось холодно и ее сердце.

Не смотрела Лето на царей.

Проходила она и мимо людей богатых, иные из которых могли бы купить не одно царство. Но она лишь благодарила каждого за высокую честь. И слова при этом Лето выбирала такие, была она так мудра, добра и царственна, что не нашлось никого, кто был бы обижен отказом.

Кланялись женихи Кею. Клялись Лето в вечной дружбе. И уходили из дворца, унося в обмен на свои дары пророку иные – белых перепелок. Каждый в сердце своем знал, что случилось чудо – ему довелось говорить с богиней.

И разве это – беда, что богиня не стала женой смертного?

Так миновал год. И начался следующий. Вновь принес жертвы Кей, взывая ко всем и каждому. Ищет Лето жениха. Не царя и не богача, но того, чье сердце пылает ярко.

Поспешили ко дворцу многие герои, славные охотники, сладкоголосые певцы и молчаливые мастера. Принесли они в дар Лето шкуры диковинных зверей, расщепленные щиты и сломанные копья врагов, песни, заставлявшие сами небеса плакать или же смеяться. Наполнялся дворец бронзовыми статуями, столь прекрасными, что один творец даже влюбился в собственное творение. И, отвечая на зов его сердца, оно ожило.

Радовалась Лето чужой любви. А своей – не имела.

Глухим оставалось ее сердце. И мрачнел царь Кей.

Уходили женихи, унося с собой белых перепелок. И не было среди них никого, кто обиделся бы на Лето. Разве ж можно таить обиду на чудо?

Но вновь полетел над Элладой клич царя. И устремились ко дворцу Кея все, кто мнил себя достойным. Сильные телом – и сильные разумом. Способные ко многому – и способностей лишенные. Красивые – и уродливые. Удачливые – и те, кого Удача обошла.

Не по нраву были царю подобные женихи. Но разве мог он перечить дочери? Другую бы выдал замуж, не спрашивая, желает ли она вообще замужней быть. А Лето… Лето словно не видела никого.

Снова говорила она с каждым женихом. С кем-то – долго, с кем-то – лишь словом обменялась. И каждому дарила перепелку, отправляя его прочь.

– Кого ты ждешь?! – не выдержал Кей. – Ты видела всех мужчин, которые только есть в Элладе! И никого не сочла достойным? Опомнись, Лето! Умрешь старухой!

Но лишь улыбнулась Лето: знала она, что супруга ее, богами нареченного, не было среди тех людей, в чьи глаза она глядела.

– Прости, отец, – молвила она. – Не гневайся. Обожди немного.

– Чего ждать?..

Унял свой гнев великий Кей. Да правда, как можно гневаться на ту, которая есть сама жизнь? Она же ждала, ничуть не сомневаясь, что очень скоро увидит избранника наяву.

Лето узнает эти синие глаза, ясные, как небо в полдень. И мягкие волосы цвета золота. И само лицо, преисполненное благородной внутренней красоты, и голос – ласковый, который – один – способен заставить душу трепетать, словно птица в силках… Ее сны не лгали. Следовало лишь запастись терпением. И Лето ждала.

Она выходила к морю каждый день, беседуя с волнами.

– Отец кораблей, священного дерева дух, – так говорила Лето, обращаясь и к воде, и к сосне, что издревле росла на берегу. – Не ставь препон моему возлюбленному! А ты, легконогий Гермес, чьи ум и хитрость известны во всей Элладе, подскажи ему сюда путь! Вели своим сыновьям наполнить ветром парус его корабля! Ждет его Лето.

И однажды случилось чудо. Сыпанул по волнам позолотой суровый Гелиос, вычерчивая дорожку на море – смиренном, более подобном шелковому платку необъятных размеров. Белой нитью протянулся горизонт, и ослепла на миг Лето, а когда вернулась к ней способность видеть, увидела корабль.

Белым лебедем летел он навстречу скалам, но море словно спешило убрать с его пути острые зубы рифов. И ветер наполнял парус, не чиня вреда кораблю. А солнце пылало над мачтой как знак высшей, божественной милости.

Его звали Лай, и был он сыном Ладбака, из рода грозного Кадма. Сам он, юный годами, не совершил пока что ни деяний злых, ни добрых поступков. Его нельзя было назвать сильным, равно как и слабым, но был он именно таким, какого желала Лето.

– Я стану его женой, – сказала она отцу, стоя по правую его руку. А гости еще лишь входили в город. Их корабль словно сторожил море, и люди, привыкшие к чужакам, не прятались в домах, но выходили поглядеть, кто же приехал к прекрасной Лето.

И, увидев Лая, женщины краснели – юницы ли, которым еще рано было думать о мужьях, жены ли верные, седовласые старухи, давно позабывшие о том, что они были молодыми, и вовсе младенцы ли – они улыбались Лаю открытой счастливой улыбкой. И каждая – пожелай он только – согласилась бы взойти на его корабль.

Хмурились мужчины, но добрый взгляд синих очей умерял их злость.

Разве может быть вред от юноши столь светлого?

И вовсе, человек ли он? Может, он – бог, принявший чужое обличье? Мудрый Зевс? Суровый Посейдон, любовавшийся Лето со дна морского? Светозарный Гелиос, что каждый день одарял ее теплом и светом? Полно гадать. С дороги, смертные! Лай идет!

– Добро пожаловать, – сказал ему Кей, которому гость пришелся вовсе не по нраву. И еще недавно готовый принять любой выбор любимой дочери, царь вдруг понял, что не желает он отдавать ее этому чужаку. Сияет юноша, как золотая монета. А если приглядеться – нет-нет, да и блеснет под позолотой обыкновенная медь. Но боги велят ему, царю, быть учтивым, и чужакам подали вина и хлеба, показывая, что нет зла под крышей дома Кея.

– Легок ли был ваш путь? – спросил царь, когда гости разломили свежий хлеб. – И что привело вас в наши земли?

– Я Лай из рода Кадма, – ответствовал юноша, улыбаясь прекраснейшей Лето, глядя лишь на нее одну, как Луна глядит на Землю, томимая любовью. – И я пришел в твой дом, благородный Кей, поскольку в тебе одном – мое спасение! Однажды ночью во сне я услышал голос столь дивный, что голоса певчих птиц показались мне грубыми. И голос этот звал меня, не произнося моего имени. Я ответил на зов, всем сердцем желая узреть ту, от которой исходил он. Уж не Афродита ли она ясноокая? Или сладкоречивая Афина? Сама ли Гера снизошла до смертного? Проснулся я в страшном смятении, будучи навеки привязан к той, которую ныне удостоился чести увидеть. Желал я узнать ее имя. И созвал всех жрецов моего отца. Всем я задавал один и тот же вопрос – где живет та, любовь к которой отравила мою жизнь, поскольку без нее кровь моя сделалась дурной, а мысли – слабыми.

Слушала Лето эти слова, и сердце ее то останавливалось, замирая, то летело вскачь. Именно так все и было! Значит, не лгали сны, и ласковый Гипнос протянул нить, соединив несоединимое.

– Многие имена называли мне. И были то имена прекраснейших женщин, которых уподобляли богиням – без боязни оскорбить Великих этим сравнением. Я бывал во многих городах, и к каждому городу я спешил, гонимый одним лишь желанием – увидеть наяву ту, что вновь и вновь являлась мне во снах. И лишь слабая надежда этой встречи удерживала меня от того, чтобы не броситься вниз со скалы в отчаянии. Но вот иссякли имена, и жрецы, гадавшие по полету птиц, сдались, как и те, что умели предвидеть будущее по ягнячьей требухе, и иные, считавшие звезды, и всякие, которых не перечесть, благородный Кей. Чернела моя душа, точило ее отчаянье, и как знать, сумел ли бы я дальше жить, когда б не голос, вновь раздавшийся во сне. И велено мне было в первый день лета выйти к берегу, отдать ветру перышко перепелки и плыть туда, куда понесет его ветер.

Слушал его Кей, и тронули сердце его эти слова молодого царевича.

– Велел я вновь снарядить корабль, и верные люди мои, которых я почитаю за братьев, сели на весла. И вот – стоило перу соскользнуть с моей ладони, как поднялся ветер. Наполнил он парус и понес нас через морские просторы. Много дней плыли мы, и море было гладким, как зеркало, и ветер силен был, но не страшен. Понял я, что сами боги услышали сердечный мой крик и смилостивились над нами. Привел нас ветер к этому берегу, о котором прежде не слышал я. К тебе, благородный Кей, и к твоей дочери.

Так говорил юный царевич, и взор его был устремлен лишь на Лето. Не видел никого и ничего Лай из рода Кадма, только одно лишь ее лицо, столь прекрасное, что невозможно было никак насмотреться на него.

Страх терзал его душу.

Вдруг отвернется от него Лето, вдруг поднесет ему белую перепелку, как подносила ее многим иным своим женихам? Или суровый Кей, хмуривший брови, не пожелает породниться с сыном Ладбака, ведь нет у того ни славы, ни богатства – ничего, кроме корабля и людей, верных ему?

Дал себе слово Лай, что не покинет острова без Лето. Сама идти не пожелает – так он ее силой возьмет. Ведь героям многое дозволено. А Лай из рода Кадма мнил себя героем.

Просто еще не выпадало ему случая проявить свою силу.

Только напрасны были его страхи – принял Кей гостя, как дорогого родича, пир устроил, созвав всех. И самый последний раб нашел на том пиру место. Лилось вино во славу богов, и краснела, дрожала Лето, встречаясь взглядом с тем, кому принадлежала душой.

Звенели струны кифар, и певцы прославляли красоту молодых.

Скоро, скоро поклонится Лето богиням, поднесет им в дар свои девичьи уборы, игрушки и многое из того, что оставит – ради новой жизни.

Скоро хлынет на камни кровь жертвенного быка, могучего и злого, из самой Гипербореи привезенного. И склонится Кей перед богами, прося лишь о доброй судьбе для своей дочери. А затем – грянет иной пир, свадебный. Разделят Лай и Лето хлеб. Поклонятся очагу. И переступят порог дома как муж и жена.

Ни у кого не было сомнений, что брак этот, благословленный свыше, будет крепким.

Уже видел Кей внуков, прекрасных, как Лето, и сильных, как Кадм. И непрошеная слеза – гордости ли, счастья ли – катилась по морщинистой щеке. Долго он ждал, но стоило того ожидание.

Пышным был свадебный пир.

Множество дорогих подарков поднесли молодым. Были здесь и золотые серьги, браслеты и пояса, украшенные драгоценными камнями. Были кувшины с вином – столь редким, что стоило оно дороже золота. Были стрелы и лук из тяжелого темного дерева, серебряными пластинами украшенный. Многие пробовали натянуть его, но никто не преуспел в этом деле, даже Лай.

Но лишь посмеялся он собственной неудаче:

– Норовистый конь лучше смирного. Норовистый лук – лучше покладистого. И лук, и конь к одной руке привыкнут, – так говорил он и вновь лишь на Лето свою глядел.

А гости смеялись, радуясь, что норов у жениха ласковый. Удержит его при себе Лето, очарует.

Кей же, помимо тканей, вина и золота, преподнес им серебряный кубок тонкой работы. Был этот кубок весьма тяжел и холоден, и не согревали металл его ни горячее солнце, ни теплые руки Лето. Взглянула она на дно кубка – и замерла: оттуда взирало на Лето чудовище – человек ли, лев дикий или же нечто иное, косматое, страшное, с выпуклыми глазами.

– Кубок этот принесла в мой дворец синеглазая Илия. Пятьдесят дочерей есть у морского старца Нерея, но видел я лишь одну, когда вышла она с сестрами на берег. Плененный ее красотой, уподобился я морскому богу и похитил Илию. Жила она в моем доме год. Ни в чем не знала обиды. Была она царицей здесь и на мою любовь любовью отвечала. Илия подарила мне дочь, столь же прекрасную, как и сама она. Но однажды испросила Илия разрешения навестить старого отца. Не мог я противиться ее желанию, хоть бы и неспокойно было на сердце моем.

Так говорил Кей, и все гости, затихнув, глядели на чашу, которую держала Лето. А она чувствовала, как наливается серебро чаши обжигающим холодом, как прилипает к ее рукам, тяжелеет.

– Не вернулась моя Илия! Я выходил к морю, звал ее, но только плач чаек был мне ответом. Неужто позабыла меня моя нереида? Не могло смириться с этим мое сердце. И воззвал я к Посейдону, чья рука держит удила Океана. Я принес ему в жертву пятерых быков, один другого краше, и овец, и коз, и драгоценный сандал, и все, что только было в доме моем. Разверзлось море, и вышел на мокрые камни берега слепец. Был он стар и немощен, вода катилась с его белой бороды, мокрый хитон облепил исхудавшее тело. Спросил меня старец, я ли буду Кей, царь человеческий, осмелившийся взять в жены нереиду? И понял я, что сам великий провидец Нерей стоит предо мной! Склонил я голову, смирив гордыню, и ответил, что я и есть тот самый Кей, и молю я его – отдать мне дочь. Предложил мне Нерей все богатства дома своего. Жемчуг ли, которым полно морское дно, золото с кораблей, которые тонули в море, серебро, невиданных рыб и зверей, каковых никто не видел в Элладе. Отказался я! Что мне эти богатства, когда нет со мной Илии? Предложил он мне силу, обещав, что, приняв ее, я стану величайшим из героев. Но к чему мне сила и слава без моей Илии? Отказался я и от мудрости, от долголетия, от всего, чем манил меня Нерей. И тогда сдался он, сказав, что предложил мне все богатства, которые имел, неспособный дать желаемого мной: ушла моя Илия в темный Аид, слишком долго она жила среди людей, чтобы спокойно вернуться в море. Не признали ее волны! И сестры не пришли на ее зов. И сам Нерей, уже не чаявший увидеть дочь, тоже опоздал.

Лето не помнила матери, но знала лишь, что та была царевной из далеких земель и что смерть, отобравшая у них Илию, погасила огонь в сердце отца. Что не желал он с тех пор глядеть на женщин иных, видя вечно пред собой лишь одну Илию и тоскуя по ней.

– Просил он меня о прощении. И – был прощен, потому что не было в смерти той ничьей вины. Обнялись мы, как если бы были братьями. Уходя в море, Нерей оставил мне сию чашу. Любой, кто выпьет из нее – хоть вино, хоть простую воду, – обретет на время пророческий дар Нерея. И все, что увидит он, находясь в облике старца, непременно воплотится в жизнь. Однако предупредил меня Нерей, что лишь те, в ком есть его кровь, кровь самого Океана, способны вынести тяжесть пророческого дара. Простой же человек, осмелься он прозреть грядущее, раздавлен будет Океаном.

Уже не был косматый лик Нерея – а Лето поняла, что на дне чаши именно он и изображен, – таким отвратительным. Выпуклые слепые глаза глядели в самое сердце, и звенели в ее ушах нежные голоса нереид, которые Лето прежде принимала за шелест волн. Оплакивали они утраченную сестру и пели колыбельную ее дочери.

– Хранил я этот дар, зная, что лишь Лето и дети ее способны будут испить из чаши. Но теперь настало время передать ее тебе, моя драгоценная дочь. Пусть знание грядущего убережет тебя от бед!

Так завершил речь свою Кей седовласый, и многие гости плакали, сочувствуя горю его. Царь обратился к Лаю:

– У тебя есть старшие братья, которым отойдет фиванский трон. Какая судьба ждет тебя на родине? Останься в доме моем, и пред всеми признаю я тебя своим сыном. А после смерти моей будешь ты править здесь, и дети твои, и дети их детей. Будет велик род Кея, прославится он на всю Элладу!

Поклонился юный Лай и отвечал так:

– Спасибо тебе, царь благороднорожденный! Не смею и в мыслях смерти твоей желать! Живи многие годы! И мы будем жить здесь…

Радовались гости. Смеялась Лето. И лишь серебряный Нерей, глядевший со дна чаши, хмурился грозно. Ведал он о том, что было сокрыто от прочих.

Сдержал слово царь Кей. Принял он Лая, как принимают любимого сына. И сыном его и называл. Не было для Лая ничего запретного, любое желание его исполнялось тотчас, и все подданные Кея видели в юном царевиче своего будущего властителя.

Однако мало было Лаю этого. Да и то – разве велико царство Кея? Остров, затерянный среди моря. Не всякий кормчий найдет к нему путь. На острове есть козы и чайки, а из богатств – лишь жемчуг и раковины, из которых рабы вываривали алую краску, да прекрасная Лето.

И с каждым днем все сильнее тосковал Лай. Виделись ему Фивы Великолепные, дворцы, улицы – широкие, людные. Виделось, что в том городе – его, Лая, судьба.

Братья? Братья его сильны. Но и Лай не слаб! Да и то: есть у него чудесная чаша, есть жена, которая в чашу эту глядеть умеет, видя то, чему предначертано сбыться. Неужто с умением таким не отыщет Лай способа стать царем Фив? Но пожелает ли Лето оставить отца? Любит она его – нежной дочерней любовью. Да и Кей не позволит ему увезти дочь, единственный свет своей жизни.

И родился у Лая замысел.

Послал он гонца в Фивы, приглашая братьев своих разделить радость удачной его женитьбы. Думал, приедут и Зеф, и Амфион – рожденные близнецами, редко расставались они друг с другом. Однако болезнь отца разлучила их – лишь Зеф откликнулся на голос брата. Принес он печальные вести и долго просил Лая вернуться – желал отец проститься и с младшим сыном, дать ему свое благословение. Ласково отвечал брату Лай, уверяя его, что непременно вернется и поклонится отцу и матери их дорогой. И устроил в честь брата пир, пригласив всех воинов, всех свободных людей. Для каждого нашлось место за столом. Поднимались чаши во славу Зефа, и во славу Кея, и за процветание царства его, и за то, чтобы подарили боги Фивам благоденствие и процветание. Каждого угощала вином темноокая Ниоба, и люди благодарили Лая за щедрость, не зная, что в вино это подмешано сонное зелье… Не сразу пришел Гипнос в чертоги Кея.

На мягких лапах, под светом дрожащим белоликой Фебы-луны, прокрался он во дворец и каждого коснулся волшебным жезлом. Уснул Кей, уснула Лето, уснули все женщины и мужчины, какие только были во дворце. И лишь фиванцы, не пившие вина, остались бодрыми. Велел Лай, желая избавиться от брата, а также боясь того, что очнувшийся царь кинется за ним в погоню и призовет самого Нерея на подмогу, убить всех.

Кровь пролившаяся оскорбила собою плиты дома царя, но – смолчали боги.

Лай вынес Лето на руках из отцовского дома, а с нею – все золото, серебро и дорогие ткани, тюки с шерстью и амфоры с краской. Особенно берег он драгоценную чашу, надеясь, что с ее помощью одержит победу над Амфионом.

Когда очнулась прекрасная Лето, не сразу поняла она, отчего качается под нею земля, отчего небо – низкое и такое темное, отчего пахнет вокруг соленым океаном. Летел корабль, златорогим оленем скакал он с волны на волну. И ветер наполнял паруса, унося Лето прочь от дома. Закричала она, выбежала на палубу, готовая броситься в бездну морскую, но остановил ее Лай. И вот что он сказал:

– Некуда тебе возвращаться. Мой брат, коварнейший Зеф, который всегда испытывал ко мне лишь зависть – она точила его душу, подобно тому как точит камень легкая вода, – желал взять тебя в жены! Он приходил к тебе среди прочих, но получил отказ. И злобу на тебя затаил. Он бы простил тебя, но – не меня.

Глядела Лето на небо, искала знака, но видела лишь альбатросов, скользящих в вышине.

– Когда же ты стала моею женой и я благодарен за это всем богам, поскольку не знаю для себя счастья большего, – его обида вовсе стала невыносимой. Затуманила она разум Зефа, подтолкнула его на злое дело. На пиру, который я устроил в честь дорогого брата, желая приветствовать его, как царевич царевича, преподнес нам Зеф амфоры с драгоценным критским вином. Ты его пила, и воины твоего отца, и сам Кей, чье благородство известно любому – от мрачного Аида до высокого Олимпа. И видели боги, что чистый помыслами Кей не заподозрил подлости в госте. А тот подмешал в вино сок священного мака, который дарит забвение. И, колосьям на ветру подобны, слегли воины Кея в неравной битве с Гипносом безликим. И сам Кей, и даже ты. Меня тоже сморил сон, хоть и пригубил я вина лишь самую малость.

Так говорил Лай и клялся именами богов, что истинно все это случилось, о чем ведет он речь. Слушала Лето, не желая верить, что нет у нее больше дома.

– Когда же уснули все, велел Зеф своим воинам убить всех мужчин, а женщин пленить, забрать все сокровища Кея – и тебя, моя любовь. Так бы все и случилось, когда б не бедная Ниоба, которая разливала вино. Она ужаснулась, услышав эти речи, и принялась будить людей, но оставались спящие спящими, будто бы мертвыми. И никто во всем дворце не слышал голоса Ниобы.

Лай указал на девушку, державшуюся в тени мачты. Была она молода, почти дитя еще, и смуглолица, темноволоса, прекрасна тою дикой красотой, которой славятся лакедемоняне.

Распростерлась Ниоба пред царицей ниц, умоляя ее о прощении. И полны слез были черные ее глаза. Простила Лето Ниобу, потому что не видела за нею вины. Лишь спросила:

– Так ли все было, как говорит Лай?

– Так, – подтвердила Ниоба. – Зовут меня Ниоба, и родом я из далекой страны. Моя семья знатна и богата, я жила, окруженная родительской любовью, братьями и сестрами, не зная бед, пока однажды не встретила чужака. Силой увез он меня из дома, обещая сделать своей женой, но так и не сдержал слово. Сделал меня Зеф своей рабой, жесток он был и страшен. Это Зеф велел мне разливать вино. И если бы кто-то заподозрил неладное, если бы не удался план его коварный, то во всем обвинили бы меня. Я же, боясь его гнева, не посмела перечить ему. И смотрела, как засыпают люди. А когда уснули все, поняла я, что не просто желает похитить Зеф сокровища гостеприимного царя, но и убить его и всех, кто только был во дворце. Закричала я, пораженная таким коварством. Умоляла людей открыть сомкнутые веки, взглянуть на колесницу Феба и взять в руки оружие. Но глухи оставались спящие. И тогда упала я на колени, взывая к богам о справедливости, и просила лишить меня глаз, потому что не желала я видеть, как прольется кровь славного Кея. И ушей лишить, чтобы не слышали они предсмертных хрипов. Язык – отнять, чтобы не рассказал он о том, что остались боги равнодушны к такому злу. И самое мое сердце обратить в камень. Или же спасти – хотя бы тебя, госпожа. Видно, ничтожный голос мой достиг ушей безумца Гипноса, и отступил он от ложа молодого царевича. Очнулся Лай, и очнулись воины его.

Но отец, отец погиб – это говорило омертвевшее сердце Лето. И душа ее: оцепенев, стала она каменной, неподъемной.

– Понял я, что творится неладное. И принял бой, какого не было прежде. Встали воины мои плечом к плечу, и хоть слабы они были, отравленные маком священным, но выстояли, не позволив ранить тебя. Сразил я вот этою рукой родного брата, – так сказал Лай, и Лето, бросившись мужу на грудь, разрыдалась.

За что, боги? За что вы прогневались на Кея? Неужто не славил он ваши имена? И не приносил вам даров, столь богатых, какие только мог поднести? Не устраивал празднеств в вашу честь?

Вы же – отвернулись от него, когда творилось это зло.

– В сей же час раздался гром, сотрясший остров от вершины до основания. И невиданная волна поднялась со дна морского. Была она подобна многоголовой гидре и грозила смести с земли все, что только встретится ей на пути. Взяли мы тогда то, что смогли унести, и бросились на корабль. Только-только успели поднять парус, и ветер благодарный унес нас прочь от гибнущей земли. Накрыла волна остров, расколола камень на части, а жадное море приняло их, как принимало хлеб и вино в подношениях.

– Это Посейдон мудрейший, помня Кея, не пожелал сохранить место, где принял герой подлую смерть, – поспешила добавить Ниоба.

Была она рабой Зефа, которому случилось погибнуть вместе с прочими. Так и не узнал он, чьею рукой был сражен. Зеф купил Ниобу еще ребенком, пораженный ее красотой. Ждал он, что, повзрослев, станет Ниоба девой прекрасной, и такая рабыня сделает честь его дому.

Но Ниоба, быстро привыкнув к нарядам, которые для нее покупались, возжелала большего. Не рабыней быть – законной женой! Сказала об этом Зефу – и посмеялся он, больно ранив сердце лакедемонянки – черное, как и волосы Ниобы. Затаила она обиду и ждала подходящего случая, чтобы свершить месть. Встретив же Лая, сразу увидела она черноту и в его сердце. И подошла к нему, и заговорила ласково, всячески расхваливая Зефа. Видела Ниоба, что при каждой новой похвале мрачнеет Лай все больше.

Тогда, удостоверившись, что он ненавидит Зефа ничуть не меньше нее, Ниоба принялась жаловаться на его жестокость и обещала Лаю любую помощь, если освободит он ее, если перед людьми и богами потом подтвердит, что Ниоба – царской крови, что она – царица, но плененная и неспособная вернуться домой.

Желала Ниоба получить мужа знатного и богатого, который сделал бы ее хозяйкой в большом доме, желала сидеть среди знатнейших женщин, поражая всех своей красотой. И чтобы дети ее были царевичами или хотя бы героями.

Обещал ей Лай всяческую помощь, и вместе придумали они, что сказать несчастной Лето. На пиру Ниоба поднесла вина каждому воину Зефа и всем людям, кто был верен Кею. И не нашлось никого, кто отказался бы принять подношение из рук темноглазой красавицы.

Счастлива была Ниоба. Собственной недрогнувшей рукой вонзила она кинжал в сердце Зефа, сказав:

– Не желал меня женой назвать, так никого не назовешь!

Красная кровь испачкала ее одежды, и смеялась Ниоба.

– А хочешь, – спросила она Лая, обвивая шею его тонкими, как лоза, руками, – тебя назову мужем? Только слово скажи, и я стану твоей! Верной буду, вернее собаки. Детей рожу, столько, что крепким станет древо рода твоего, едва ли не самым крепким во всей Элладе?!

– Нет, – Лай не верил черноокой Ниобе, ведь не так давно клялась она в верности брату его. – Люблю я Лето, жену свою.

– Любишь – да разлюбишь.

– Никогда!

Рассмеялась Ниоба, в чьих жилах тоже текла кровь драконьих воинов Кадма, ядовитая, как воды Стикса. Не знала Ниоба иной радости, чем чужие мучения, ведь даже любовь ее была страшна.

– Хорошо, – согласилась она, – будь по-твоему, царевич Лай. Не станет Ниоба держать на тебя обиды, если и ты сдержишь данное ей слово. Не женой, так сестрой возлюбленной назови меня и введи в свой дом. Буду тебе другом, стану защищать тебя и детей твоих… если богам будет угодно одарить тебя ими.

Злая улыбка играла на губах Ниобы.

– О чем говоришь ты?

– О том, что давно ты сделал Лето женой, но не спешит она подарить тебе сына. Или дочь. Не кровь ли нереиды, холодная, морская, гасит огонь жизни в ее утробе?

Сказала так Ниоба – и ушла. Но поселилось сомнение в сердце Лая. Так ли хороша его жена?

Глянул на умиротворенное лицо ее, которое во сне было еще прекраснее, нежели наяву. Хороша… одну лишь ее он любит, одну лишь ее желает. И, вернувшись в Фивы, принесет он богатые дары Гере, а также мрачному Аресу, многомудрому Гермесу и отцу их – Зевсу Громовержцу.

Смоется с рук кровь, отойдет, успокоится его душа.

И заживут они с Лето, как царь с царицей.

Весь день глядела Лето на море.

И всю ночь.

Ни слезинки не сорвалось с ресниц царевны. Молила Лето богов – покарать злодея, и вспоминала, что уже наказан он. Ушел остров в пучину моря. Волны укрыли героев и злодеев, равных пред мрачным Хароном. Пусть же примет Аид души в темном царствии своем, а Лето будет молить его о милости. Жертвы она принесет, богатые, и – как знать – вдруг выйдет из тьмы дух ее отца, вдруг заговорит с нею, не обеспамятовав, как прочие души?

Скажет тогда ему Лето, что любила его, что по собственной воле не оставила бы гибнущий остров, да и теперь желает умереть, лишь бы рядом с ним быть. Глядела она на волны, на весла, что, подобно крыльям, взлетали по-над морем, уводя корабль все дальше.

– Ах, госпожа моя. – Ниоба, которую при всех назвали свободной и признали дочерью царя, вышла из тьмы. Испугалась Лето, почудилось ей, что одно из мрачных порождений Тартара взошло на корабль. Но тотчас поняла свою ошибку. Ниоба, это – всего-навсего Ниоба, которой выпала нелегкая участь.

Но разве рыдает она?

Нет. И Лето не станет плакать.

– Довольно печали, – сказала Ниоба, обнимая уже не госпожу – подругу. – Всех слез не пролить, всех бед не перечесть. Так надо ли докучать богам стенаниями? Сон принесет тебе облегчение, Лето. А муж твой, славный Лай, залечит раны сердца любовью.

Долго бродил корабль по просторам океана, не приставая ни к какому берегу, пусть и появлялся он, близкий, манивший своей пышной зеленью. Спешил Лай в сияющие Фивы. Нес отцу и брату страшную весть о предательстве Зефа. И Лето уже верила ему – видела она во сне, что все было именно так, как говорил ей Лай.

И Ниоба, кроткая, милая Ниоба, всячески укрепляла ее в этой мысли.

– Боги наказали предателя, – шептала она, расчесывая волосы царевны, но думала лишь о том – самой бы ей так сидеть перед бронзовым зеркалом, и чтобы покорная рабыня ласкала ее черные кудри гребнем. – Боги спасли тебя… боги желают, чтобы жила Лето, чтобы подарила она мужу сыновей, столь же сильных, как он сам, и дочерей красоты невиданной…

Слушала Лето. И слезы застывали на ее глазах. А раны души затягивались. И вот показался впереди берег. Был он похож на все берега разом, но запнулось в быстром беге сердце Лая. Узнал он скалы и узкую полоску прозрачной воды, в которой веселились нереиды.

Ныне летели они за кораблем, протягивая прозрачные руки к Лаю, звали его голосами волн:

– Убийца, убийца…

Отворачивался Лай, но лишь для того, чтобы подставить щеку ветру.

– Убийца! – кричал и ветер.

Но никто, кроме Лая, не слышал этих голосов.

– Смотри же, любимая, – так сказал Лай, подавая руку Лето, чья красота за время пути поблекла, источенная болью и слезами. Но все еще была Лето хороша, краше многих иных дев, которыми славились Фивы. – Вот берег, который я называю родным. Он станет домом и для тебя. Забудь про отца, забудь про кровь, что пролилась там, отдай Тартару злые сны свои. Отмщен Кей. И ты свободна. Стань же моей царицей пред людьми. Пусть полюбят они тебя так же, как полюбил я!

Говорил Лай громко, чтобы не услышала бедная Лето голосов нереид и ветра. И она, глядя на чужой берег, заплакала, вспоминая иной мир, оставшийся за краем моря.

Были ее слезы прозрачны и чисты, падая в воду, превращались они в драгоценный жемчуг, который волна выносила на берег, пытаясь написать струями воды одно слово: «Убийца».

Моряки с криками радости кинулись в воду, спеша, наконец, коснуться великой Геи, пусть и славили они прежде владыку морей. Трогали они землю дрожащими руками, черпали ее горстями, благодаря за пристанище, и собирали белые жемчужины, как чудесный дар.

Нет города, столь же великолепного, как Фивы белокаменные. Крепко стоят они – во славу богов. Плодородные поля окружают город, тучные стада пасутся на окрестных лугах. Высокая стена окружает город, и семь врат открываются на семь дорог.

Никого и ничего не боятся Фивы, лишь гнева богов.

Однако милостив Зевс к своим потомкам, и даже ревнивая Гера умерила свою ярость, потому что восславили ее имя, имя великой матери и хранительницы очага. Для всех олимпийцев нашлось место в Фивах, и особо – Гермесу хитроумному.

Под его рукой процветает торговля. Со всей Эллады везут в Фивы товары, широкие реки вливаются в эти ворота – золота ли, серебра ли, диковинных ли плененных зверей или чудесной посуды; реки зерна, шерсти и других тканей, ароматных масел, скота, рабов… бессчетное множество товаров каждый день меняет хозяев, и кипит рынок, бурлит рынок.

Людские голоса оглушили Лето.

Чужие лица напугали ее, и прижалась она к мужу, ища защиты.

Ниоба же глядела на Фивы и жадно вдыхала чудесный аромат города, который уже видела своим. И отзывалась она на голос города. Разве услышит его трепетная Лето, привыкшая к тишине отцовского дворца? Боится, дрожит она, и снова – слезы в ее глазах.

Да разве можно плакать? Этак всю красоту выплакать недолго.

Так думала Ниоба и глядела на Фивы хозяйским взглядом. Быть ей женой Амфиона, названного в честь прадеда – основателя города и, по слухам, столь же сильного, как тот, прежний Амфион. А что до Лая с его замыслами, то не так уж умен молодой царь, как им он мнит себя.

Улыбалась Ниоба. Счастлива она была.

Улыбался Лай, глядя на такое знакомое, пусть и позабытое немного бурление жизни. Глядел он на улицы, на дома, на прохожих случайных, вдыхал все запахи, которыми богаты были Фивы. Дома он! И навек останется здесь. Еще не знал Лай, как он убьет Амфиона, но знал, что убьет непременно, не себя ради, но для счастья своих будущих детей.

Встречали Лая мать и отец, уже постаревший, весь седой и до боли похожий на убитого Кея. Нет, мерещится Лаю, это просто тени легли на отцовское лицо, придавая ему сходство с посмертною маской… обнял Лай отца. Низко поклонилась царской чете Лето, заговорила она дрожащим голосом, и говорила долго, не стесняясь ни горя своего, ни слез. Рассказала Лето о коварстве Зефа, о доме своем, разрушенном, и о божественном гневе.

Горьки были ее слова. И схватился за сердце Ладбак, будто незримая молния пронзила его. Отнялись руки, отнялись ноги. Упал он, как стоял, и умер в одночасье. Завыла раненой волчицей Фетида, бросилась к мужу.

– Ты! – Фетида в горе своем не видела никого, кроме Лето. Как смела эта чужачка обвинить Зефа в подобном злодеянии?!

Придумала она все!

Солгала!

– Будь ты проклята! – Фетида обняла умершего мужа, с которым многие годы прожила. – Будь проклята ты, Лето, дочь Кея! Желала ты получить моего сына? Пусть же отвернется от тебя его сердце! Желала воссесть на Фиванский трон? Пусть не для тебя он будет предназначен! Да услышат боги мои слова!

И где-то за краем небосвода раздался рокот грома, а небо затянула тень. И умерла Фетида с улыбкой на устах, веря, что наказала единственно виновную во всем.

Страх объял Лето. Хотела она бежать от несправедливого проклятья, но ноги перестали слушаться ее. Не позволил Лай жене упасть, подхватил на руки и отнес в покои. Три дня металась в бреду Лето, звала отца, клялась, что говорила лишь правду, протягивала руки к теням, подходившим к ее ложу, умоляла их забрать ее с собой или хотя бы подарить ей забвение.

Не знала Лето, что во время болезни сидел рядом с постелью ее Амфион, слушал слабый лепет чужеземной царевны, думал о многом…

И что приходила к Амфиону Ниоба, якобы желавшая помочь бедной Лето, что притворялась она ласковой и заботливой…

…и что горели погребальные огни, в дым превращая царя и царицу…

…и что плакали Фивы о внуке Кадма…

…и что звали на престол его правнука – Амфиона. Он же все чаще останавливал свой взор на гибкой темноликой Ниобе. И та краснела под этим взором. Никого не любила Ниоба прежде, но и каменное сердце ее раскололось. Синими были глаза Амфиона. Золотом отливала борода его. Кожа его была смуглой, как бронза. И руки – сильными были. Крепко обнимали они Ниобу.

– Будешь моею царицей, – шептали его губы.

Слаще меда диких пчел оказались его поцелуи. И ответила Ниоба – честно, как никогда прежде:

– Сделай меня своею женой. И рожу тебе столько сыновей, сколько врат имеют Фивы. И столько же дочерей…

Смеялся Амфион – отвечал ей:

– Роди мне сыновей. Роди мне дочерей. Подари мне себя, женщина, потому что свое сердце я тебе уже отдал.

Приняла великий этот дар Ниоба – бережно. И, страшась, что задумал Лай недоброе, поспешила к нему, вошла и говорила так:

– Убил ты брата, а я помогла тебе, и это было правильно, потому что ранил Зеф мою душу своей гордыней. Но не позволю я тебе тронуть Амфиона!

– И как же помешаешь ты мне?

Лай был зол. Он уже придумал: надо застрелить брата на охоте и обвинить во всем богов, якобы возлег Амфион с рабыней, назвал ее царицей, сравнил ее красоту с красотою премудрой Афины, чем и прогневил богиню. Покарала она святотатца. Уже приготовил Лай лук и стрелы позолоченные, но – воспротивилась Ниоба.

– Пойду я к Амфиону тотчас, упаду пред ним на колени и расскажу ему всю правду! Пусть знает, сколь коварен его брат!

– Тогда казнит он и тебя!

– Любит меня Амфион. Простит он слабую женщину, но не сильного мужчину. Отступись!

Ушла Ниоба, и задумался Лай. Не испугали его ее угрозы, скорее уж решил он, что настало время избавиться и от той, кто знает правду. Одна стрела? Нет, две! Покарает Премудрая и ее, осмелившуюся бросить ей вызов дерзкими речами своими.

Богаты были фиванские рощи дичью. Водились там дикие вепри и легконогие лани, зайцы и лисы, а также множество другого зверья и птиц. Раздолье охотнику! Рано вышел из покоев Амфион. Был он легконог и неутомим в беге. Силился Лай угнаться за братом, но не сумел, отстал, сказав:

– Иди, возле ручья ждать тебя стану, – молвил он, пытаясь отдышаться.

Засмеялся Амфион обидным смехом и унесся прочь, подобный самому Гермесу. Но стоило скрыться ему, как присел Лай у камня, который недавно появился на обочине тропы. С легкостью поднял он этот камень и вытащил из-под него лук и стрелы. Легла первая стрела на тетиву, и зазвенела она, готовая отправить в полет смертоносное жало стрелы. Но – нет, не сейчас.

Идет Лай к ручью короткой тропой, о которой, верно, позабыл Амфион. Идет тихо, крадется, словно тень ночная. С каждым шагом он все ближе и ближе к нужному месту. Вот вода журчит, и тонколикие наяды повторяют следом за морскими своими сестрами:

– Убийца, убийца…

Что Лаю до песни их? Он ждет, скрытый в сени огромного дерева. Прежде Лай приходил сюда с братьями мериться силой, играть в глупые детские игры, ссориться, мириться… прежде.

Хорошее слово.

Ныне он ждет. Но отчего-то медлит Амфион. Что задержало его? Неужто встретил он свирепого зверя и тот оборвал жизнь нового царя? Нет, не настолько милосердны боги, не избавят они Лая от его тяжкой участи.

Собственной рукой выпадет ему – лишить брата жизни.

Знает Лай об этом. Ждет.

Затаил он дыхание, и притихли наяды, испугавшись, что измарает Лай воды ручья человеческой кровью. Умолкли птицы. И лишь деревья шумят грозно, желая упредить Амфиона.

Легки его шаги.

Ближе и ближе подходит брат. И стрела уже готова слететь с тетивы, ужалить брата в грудь, в самое сердце. Вот и показалась тень меж деревьев. Более не медлит Лай. Отпускает он стрелу. Взвизгнула та, рассекая воздух, сбила в полете зыбкий зеленый лист и вонзилась в тело.

Закричал человек – страшно, упал на берег, как срезанный колос.

Выдохнул Лай, отпуская страх. И дрожь в коленях смирил. Умер брат? Свободен отныне престол! Встретит город нового царя, как встречал и прежнего – с радостью, с надеждой. Опустил лук Лай, вышел из кустов, подошел к лежащему и отпрянул: не Амфион лежал на берегу, но – незнакомый какой-то человек в царских одеждах. Стрела вошла в самое его сердце, только вот не для этого сердца она предназначалась.

– Стой, где стоишь, брат, – раздалось рядом.

Обернулся Лай, уже зная, кого сейчас увидит.

Стоял в тени старого дуба Амфион. Черным было его лицо – от гнева и горя, а за плечом могучего воина виднелась тень Ниобы. Коварная! Не стала ждать она, что сдержит Лай слово, знала его, как знала самое себя. И поспешила упредить убийство.

Вышли из укрытия и воины, окружили царя, готовые защитить его, если вздумает Лай броситься на брата.

– Кто этот человек? – спросил Лай, вынимая из его тела свою стрелу. Не боялся он Амфиона, потому что – пусть и силен он, но и добр. Не решится он пролить кровь родича.

– Раб, которому я дал свои одежды и велел идти этим путем. Не верил я словам моей Ниобы, но мольбам ее – уступил. И что я вижу? Правду говорила она! Ты, мой брат, мой друг, с которым я готов был разделить все, что имел, вздумал убить меня, как убил кроткого Зефа? Ты сочинил историю о его предательстве, хотя предателем был сам!

Так обвинял Амфион Лая, и гнев, и горечь точили душу его.

– Когда пришла моя Ниоба в слезах и, упав на колени, умоляла выслушать ее, я слушал – и не верил. Разве мог брат убить брата? И многих иных людей, которые не желали ему зла? А после – принес он лживую весть отцу и остановил ею его сердце? Чего ради?

Правда в словах Ниобы смешалась с ложью. Знала она, как трудно бывает отделить одно от другого. И не боялась обвинений Лая, понимала, что не поверит отныне Амфион ни единому слову брата.

– А теперь ты и меня убить задумал. Что сделал я тебе, Лай?

– Что сделаешь ты со мной, Амфион?

Помрачнел Амфион сильнее прежнего. Не мог он простить брату предательство. Но не мог и казнить Лая.

– Забирай свою жену, – сказал он после долгого молчания. – Ту, ради любви которой решился на ужасное преступление. Забирай – и уходи прочь.

– Куда?

– Куда пожелаешь. Но если вздумаешь вернуться в Фивы, не рассчитывай на мое милосердие. Быть тебе тогда мертвым!

Так сказал Амфион, и воины стали свидетелями слов царя.

Снова путь. Дорога бесконечна. Серые скалы, редкие птицы и жаркое солнце, что, гневаясь на людей, шлет к земле стрелы жаркого света. Тяжко дышать, но – дышит Лето, хоть и с трудом.

Больше не плачет она.

– Решила Ниоба царицей стать, – шепчет Лай, держа за ее руку. Бледна эта рука, и едва-едва стучит сердечко Лето, которая вовсе растерялась. Вновь отняли у нее дом, обретенный ею совсем недавно. Чем же так провинилась она?

– Поднесла она Амфиону тайное зелье, и воспылал он к ней безумной любовью. Ослеп, оглох, лишился сердца мой несчастный брат. – Лай шел рядом с серым осликом. Его одного дозволили ему взять, поскольку слаба была Лето после болезни. – Коварна Ниоба. Она не желала делить любовь Амфиона ни с кем. Она придумала, что я решился на убийство брата, что я лишил жизни Зефа, что я… я во всем виновен. И ты.

Он глядел Лето в глаза, и она не видела ничего, кроме Лая.

Бедный, бедный… любимый.

– Что будто бы ты так сильно желала стать царицей, что повелела мне убить отца.

Как можно поверить в подобное?

– Слишком красива ты, чтобы желала Ниоба видеть тебя рядом с собой… Завистливая она. И злая.

Каждый день повторял Лай эту историю, пока не увидел, что верит Лето каждому его слову. Она, покрывшаяся пылью, с посеревшей жесткой кожей, с потемневшим от болезни лицом, уже не была так прекрасна, как прежде. И злился Лай из-за того, что ушел он с острова Кея, что отказался от маленького царства, желая большого, но не получил ничего.

И утешался он лишь тем, что недолго продлится его изгнание.

Вернется он в Фивы и отомстит Ниобе, низвергнет Амфиона… вот только бы найти того, кто согласится приютить бездомных беглецов.

Стояла Ниоба на берегу, глядела на синие-синие волны, слушая их голоса. Держала в руках чашу, со дна которой глядел на Ниобу седовласый грозный старец.

– Не боюсь я твоего безумия, Нерей, – так говорила она морю. – Нет во мне твоей крови! Но есть кровь дракона, служившего Кадму! Из зуба его, посеянного великим героем, вырос мой отец! Из семени его выросла я сама! И слышу я голос огня в моей крови!

Вставали волны на дыбы, грозные и белогривые, обрушивались на скалу, желая смыть в море дерзкую деву, но не получалось у них добраться до нее. Лишь мелкие брызги целовали стопы Ниобы.

– Видишь, стала я царицей! Получила такого мужа, которому нет равного под небом Эллады! Рожу я ему сыновей, и будут они сильны, как быки. Рожу дочерей, и станут они прекрасны, как лани. И вновь соединится кровь Кадма в этих детях! Пойдут они по земле, восславляя Фивы белокаменные!

Гремело море. И почерневшие воды его метались от края до края, от берега до берега. Дрожали далеко уплывшие корабли, и лишь дельфины не оставили радостной своей игры. Дельфины их кричали:

– Ниоба!

Она, наклонившись, зачерпнула соленой волны и поднесла ее к губам.

– И желаю увидеть я, как свершится все сказанное! А в том, что свершится именно так, не имеет сомнений Ниоба!

Выпила она из чаши уже не воду – терпкое коринфское вино, которое отдавало едким запахом лавра. Закружилась голова у Ниобы, будто ветер обнял ее, завертел, унес прочь, раскрывая один за другим дни грядущего.

Вот дети ее играют… до чего же хороши они!

Семеро сыновей у Ниобы. И каждым гордится Амфион.

Семь дочерей у Ниобы, одна другой краше. Черноволосые, черноглазые, с огнем в крови. Идет слава о дочерях Амфиона по всей Элладе, и спешат к ним женихи с дарами. Каждый желает породниться с царем.

И смеется Ниоба, радуясь, что и сама, без помощи Нерея, умеет прорицать.

Но вновь кружит ее ветер, дальше несет, и еще дальше… и видит Ниоба лук, серебряными жилами обвитый. Одна за другой слетают стрелы с этого лука. Стаей диких ос устремляются они к цели. Ниже, ниже… ближе, ближе… и падают ее сыновья в грязь. Раскидывают в стороны руки, кричат от боли, зовут отца, умоляют мать унять их мучения. Но бессильна Ниоба.

Вот крадется златовласая смерть, вот становится она у детской постели, накрывает сильной рукой рот – и давит, заглушая слабый крик ребенка.

Вот дальше идет смерть, рассыпая, словно бисер, яд. И падают одна за другой дочери Ниобы, сраженные ужасным недугом. Гаснет их красота. Страшные язвы разъедают их кожу, и блекнут черные глаза, и выпадают волосы. Плачут дочери, прося пощады. И слезы льются по щекам Ниобы. Бессильна она.

– Кто?! – шепчут ее онемевшие губы. – Кто это сделает?!

Видит она прекрасного юношу, солнцу подобного. Высок он, строен, как тростник, и силен безмерно. Лук на одном его плече, а в руке – кифара. И улыбается юноша, глядя прямо на Ниобу, и в улыбке этой видит она ту, кто принесет ей столько горя.

– Лето! – кричит Ниоба. Вторят голосу ее волны и чайки. Смеется Нерей.

Знает он, что невозможно изменить будущее.

Кинулась Ниоба к супругу, упала ему в ноги, умоляя послать скорее стражу, чтобы настигли они Лая и Лето, пока не покинули они земли Фив. Рыдала Ниоба, царапала свою белую грудь, кровью своей клялась, что видела, как придет беда, порожденная Лето.

Что унесет она всех детей Амфиона, и саму Ниобу, и царя – в небытие.

Слушал он. Велел снарядить погоню, да только поздно. Исчезли путники, как будто и не было их.

Их новый дом в славном городе Писатиды был скромным, но радовалась Лето, что осталась позади дорога, что есть у нее отныне крыша и хлеб и что муж ее рядом с нею. Пусть горечь и не отпускает его, но время, могучее время, залечит раны. Много ли надобно двоим?

Только тот, кем ты дышишь.

Лето дышала Лаем.

Она оправилась, как-то сразу и вдруг, и вновь расцвела, подобно цветку, вырванному жестокой рукой из земли, но в землю же возвращенному. И пусть самой приходилось ей отныне готовить, и стелить постели, и заниматься иной работой, которую прежде исполняли рабыни, но разве это – беда?

Есть на земле место для Лето.

Начала она улыбаться ручью, и весело зазвенел он, приветствуя сестрицу. Понес он воды к финиковым пальмам, к оливковым деревьям, и те воспрянули, ожили. Запела Лето однажды, и птицы слетелись послушать чудесный ее голос.

– Ах, как хорошо мне здесь, – говорила она мужу по ночам и целовала его, желая убедиться, что любит… а любит ли?

Смотрит он на нее, но – словно слепыми глазами.

Говорит, но другим, осипшим голосом.

Прикасается, но чужой, жесткой рукой.

Нелегко ему, утешала себя Лето. Потерять и братьев, и дом. Тоскует он на чужой земле, но – свыкнется. Вот появится на свет сын, возьмет его Лай на руки и станет прежним. Поймет, что не стоит больше бродить по земле, желая несбыточного, что дом их прекрасен, и сам этот край, пусть не столь благодатный, как град Фивы, добр к ним. Приняли беглецов царь Пелоп и царица Гипподамия. Выслушали горестную повесть Лая и предложили им остаться здесь – столько времени, сколько того пожелают несчастные изгнанники.

Добра была Гипподамия. И часто улыбался Пелоп, особенно детям своим, среди которых особой красотой отличался Хрисипп. Рожденный не от царицы, но от нимфы Аксиохи, юноша обладал мягким сердцем и проникся чужой бедой. Часто случалось Лаю беседовать с ним, и всякий раз поражался изгнанный царевич уму Хрисиппа. А тот желал быть рядом с ним, видя в Лае героя.

И как-то так вышло, что принялся Лай учить Хрисиппа. Показывал ему, как управляться с копьем, с коротким мечом, со щитом или же колесницей. Смеялись его братья, говоря, что юн царевич, тонок он и хрупок, как драгоценная статуя, что ему бы мудрость ученых мужей постигать, а не воинскую науку. И гневался Хрисипп, желая быть не хуже прочих, не зная, что видят его не худшим, а лучшим, и потому – берегут.

Лето тоже полюбила Хрисиппа всем сердцем, как любят дорогого брата.

Но и у добрейшего Хрисиппа имелся тайный враг. Не сумела Гипподамия смириться с изменой мужа и с тем, что другая родила ему сына. Тревога жила в ее сердце, и чем сильнее была любовь отца к Хрисиппу, тем тревожнее становилось Гипподамии. А если отречется Пелоп от прочих своих детей? Возведет на трон младшего сына, а прочие… останется им одно – служить ему до окончания дней…

И однажды явилась во дворец женщина. Была она смуглой, темноволосой; одета в простой наряд, и лишь мягкие руки и ноги ее, не знавшие тягот долгих дорог, выдавали непростое происхождение незнакомки.

– Зовут меня Ниоба, – сказала она Гипподамии, которая не смела сама спросить ее имя, ведь случается, что и боги ходят по миру в человеческом обличье. А богам не следует задавать вопросы.

Но Ниоба была человеком.

– Я жена царя Фив, могучего Амфиона, человека достойной души и мягкого сердца.

– Уж не того ли Амфиона, который изгнал своего брата? – спросила Гипподамия, подумав, что ей не следовало бы принимать подобных гостей.

– Того, – не стала отрицать Ниоба. – Однако послушай, что скажу я. Не виновен Амфион ни в чем, не виновен и Лай, но – только жена его, Лето! Прекрасна она была, словно сама богиня Афродита, и, очарованный ею, не увидел Лай темноты, что скрывалась в сердце Лето. Сладко пела она о тяжкой участи своей, о желании бежать прочь от отца, о страхе перед ним, о том, что только Лай достоин трона… и внимал он ей, теряя волю. По ее наущению лишил Лай жизни Зефа и Кея. По ее желанию задумал он убить Амфиона. Оттого и был изгнан. Хотел Амфион и вовсе казнить брата, но умоляла я оставить Лаю жизнь, ведь нет за ним вины иной, нежели любовь к недостойной женщине. Померкнет ее красота, и увидит Лай истинное обличье Лето.

Так говорила Ниоба, и Гипподамия слушала каждое слово. Хотела Ниоба вызвать рассказом своим в ее душе гнев и страх, испугать Гипподамию, чтобы прогнала она Лето.

– Тайно я отправилась к тебе, царица, – шептала она, – заслышав, что ты дала в своем доме приют коварной змее. Вот-вот ударит она тебя в самое сердце. Берегись, Гипподамия! А если мне не веришь, спроси у того, кто точно знает правду.

Подала она царице серебряную чашу и велела наполнить ее вином.

– Выпей, царица, и откроется тебе будущее.

С дрожью в руках приняла Гипподамия кубок.

– Подумай о том, что желала бы видеть. И выпей!

Пригубила Гипподамия сладкое вино, которое во рту обернулось горькой водой. Тяжесть легла на плечи, повисли плетьми руки и обездвижили ноги. Сомкнулись веки, и вещий сон пригрезился Гипподамии.

Видела она колесницу. Кони летели по дороге, роняя клочья пены с удил. Хрипели они, вздымались судорожно их взмыленные бока, и кровь каплями срывалась с их губ и глаз. Неслась колесница, и колеса резали и мяли траву, оставляя на земле глубокие раны. Кричал молодой возница, вцепившись в борта повозки. Ужас исказил прекрасное лицо его. И ужас этот был радостен Гипподамии.

Близился обрыв. И синева неба распростерлась перед колесницей. Натянул возница поводья, крича и плача, понимая, что вот-вот оборвется жизнь его. Но взбесились кони. Хрипят. Волокут человека.

Мгновенье…

И обрушиваются копыта на небесную твердь. Трещит, ломаясь, дерево. Колеса проваливаются в пустоту. Возница раскидывает руки в неумелой попытке взлететь. Но не по силам ему подобное. Падает. Ударяется его тело о камни, оставляя на них кровавый след…

Вынырнула Гипподамия из забытья. Новым взором поглядела на Ниобу и сказала ей:

– Благодарю тебя, царица. Помогла ты мне сегодня мудрым советом. Чем отплатить тебе? Только правду говори, царица! За что ненавидишь ты Лето?

И поняла Ниоба, что не удастся ей обмануть Гипподамию.

– Если Лето родит сына, то сын этот убьет всех моих детей, – ответила она и рассказала, ничего не утаив, об увиденном ею в чаше. И столь ужасен был рассказ Ниобы, что заплакала Гипподамия, ведь и она волновалась лишь о благополучии детей своих. Обняла она Ниобу, пообещав ей:

– Вскоре разрешим мы наши горести. И ты, и я… оставь лишь мне чашу, пусть будет она платой за жизнь дочери Кея.

Послушалась Ниоба, да и не смела она больше пить из чаши, боясь увидеть вновь то, что видела отныне в каждом сне.

– Обещаешь ли ты избавить меня от этого горя? – спросила она. – Ведь я, как и Лето, жду своего первенца. Пусть же придет он в мир, безопасный для него.

– Клянусь милостью Геры, – отвечала ей Гипподамия, – что скоро не останется на земле места, где приняли бы Лето!

И прощались они, обнимались, расставаясь лучшими подругами. А когда покинула Ниоба дворец, отправилась Гипподамия в гости к Лето. Принесла она ей целую корзину даров – рыбы сушеной, свежего пышного хлеба, золотого оливкового масла и красного винограда. Говорила о разном, спрашивала, здорова ли Лето, скоро ли появится на свет дитя ее и не нужна ли молодой царевне помощь?

А уходя, спрятала под миртовым кустом серебряную чашу.

Лишь коснулась заря неба перстами, как встала с ложа Гипподамия. Тенью проскользнула она мимо рабынь и служанок, мимо конюхов, утомленные, они спали крепким сном. Пробралась она к конюшне, где стояли белоснежные жеребцы. Их привезли Пелопу издалека, и тот, пораженный красотой их и силой, сказал:

– Вот кони, единственно достойные моего сына, дорогого Хрисиппа! Так пусть же стоят здесь, пока не сумеет он удержать в руках поводья.

Никто не посмел нарушить приказ Пелопа. Ждали кони, взрослел Хрисипп, и уже сегодня должен был царевич показать всем, как ловко управляется он с колесницей. Подала Гипподамия коням хлеб, щедро политый горьким травяным зельем.

– Ешьте, ешьте… – шептала она, гладя их шелковые гривы. – Ешьте… полетите вы быстрее стрелы, быстрее самого света солнечного.

Слушали ее жеребцы и брали мягкими губами хлеб с ладоней Гипподамии.

Так же бесшумно вернулась она во дворец, легла в постель, как будто и вовсе не вставала.

Все вышли в город, поглядеть, как поедет молодой царевич. И сам Пелоп, и многие его дети, и Гипподамия, и слуги, и рабы… позвали также гостей, средь которых особое место было отведено Лаю. Пришла с ним и Лето, хоть и тяжело ей уже было ходить.

Гипподамия сама подвела царицу к лошадям:

– Погляди, до чего они хороши! Фивы и те не знали жеребцов краше этих! Бела их шерсть, словно чайкино крыло. Тонки ноги. Сильна грудь.

Косили жеребцы на женщин алыми глазами, грызли удила, готовые тотчас сорваться в бег.

Вот юный Хрисипп взошел на колесницу. Обернулся он, помахав рукой братьям и отцу. Улыбку счастливую подарил Лаю. И тронул поводья. Длинным шагом пошли кони.

Свистнул Хрисипп.

Быстрее!

И еще быстрее! Вот выкатилась колесница царевича на простор большой дороги. Брызнула каменная крошка, захрипели кони и, вытянув шеи, понеслись.

– Прыгай! – закричал Лай, бросаясь вдогонку за Хрисиппом.

Но где ему было угнаться за белоснежными жеребцами. Визжали они от невыносимой боли, гнавшей их вперед. Летели жеребцы, не разбирая дороги. И дальше, все дальше уносили Хрисиппа от дворца.

К обрыву.

Вскочил на неоседланного коня Лай. Поспешили за ним братья Хрисиппа, но известно было Гипподамии – не спасут они юношу. Сама судьба прочертила эту дорогу, пусть и руками царицы.

Поздно вечером внесли во дворец окровавленное тело. И плакал Лай, не стесняясь слез, рвал на себе одежды. И молчали все, пораженные горем его.

А царь и вовсе речи лишился. Сердце его стало камнем.

Но обратился к царю один раб, подкупленный Гипподамией.

– Отравлены были кони, – сказал он, простираясь ниц пред троном. – Видел я, но не подумал, что злое она замыслила…

– Кто?!

И рассказал раб, что будто бы видел он ночью, мучимый бессонницей и тоской по далекой своей родине, как крадется в конюшни молодая женщина, как говорит она с лошадьми, а после дает им испить из серебряной тяжелой чаши, обещая, что станут кони быстрыми на ноги. Подумал раб, что желает сия женщина добра, ведь все знали, что любила она Хрисиппа, а потому не рассказал никому об увиденном, боясь ее гнева.

– Кто она? – взмолился Пелоп. – Кто эта бессердечная, что погасила свет в душе моей?

И, вытянув руку, указал раб на Лето.

– Это ложь! – воскликнула царевна. – Ложь! Как могла я желать смерти Хрисиппу, когда любила его, как брата?!

– Пойдите в дом ее, – раб говорил тихо, точно жалея о том, что пришлось ему рассказывать столь горестные вести. – Там найдете вы пышный миртовый куст. А в нем – ту самую чашу, из которой поила она лошадей.

Потемнел лицом Лай. Побежал он к дому, желая убедиться, что невиновна жена его. И, к горю своему, увидел почерневший, словно иссохший, миртовый куст, и ту самую чашу, что некогда подарил ему Кей. Ее и принес он во дворец.

– Уж не безумие ли толкнуло тебя на убийство?! – спрашивал он у Лето. – Или ревность злая? Видела ты мою любовь к Хрисиппу, боялась, что ответит он мне…

– Нет!

– …и потому решила убить его! Да пусть проклят будет тот день, когда я увидел тебя!

Заплакал Лай, и царь Пелоп глядел в прекрасное лицо гостьи, все еще не веря, что она, слабая женщина, лишила жизни его сына. За что?!

– О справедливости тебя умоляю, муж мой, – упала пред царем на колени Гипподамия. – Лишилась я Хрисиппа, и пусть не мною рожден он был, но дорог был мне, как любой из моих сыновей. Вели казнить убийцу!

О том же умолял царя и Лай, чье сердце истекало кровью.

– Взывает он, – указала Гипподамия на распростертое тело, – об отмщении…

И хотел было согласиться на это Пелоп, поскольку и его мучила невыразимая боль потери. Открыл он рот, но сказал другое:

– Нет. Гера-мать отвернется от нас, если казним мы женщину на сносях. Довольно уж горестей для моего дома. Пусть уходит она прочь…

– Море! – воскликнул Лай. – Пусть заберет ее море, ее же породившее! Отдай ее Посейдону, отдай нереидам… не будет в том преступления, но одна лишь справедливость.

Так и было решено.

Усадили Лето в лодку, дав с собой лишь немного воды – столько, сколько уместилось в чаше. Оттолкнули лодку от берега, и лишь проклятья полетели вслед царице.

Долго носилась лодка по морю, и, желая умереть, все жила Лето. Боль невыносимая раздирала тело ее изнутри, но куда горшая точила душу. И в тот миг, когда Лето решила, что не вынесет она больше и мига этих мучений – уж лучше пусть откроются пред ней врата Аида! – волна подняла лодчонку и понесла ее к берегу. Был остров каплей земли на безбрежных просторах океана. И не имелось на нем пристанища, как не имела дома и сама Лето. И сам остров пристанища на груди океана не имел. Носился остров, продуваемый всеми ветрами, от края до края мира по волнам. И лишь птицы морские селились на нем. Нежной отеческой рукой вынесло море на остров лодку-колыбель, поставило ее бережно на камни. И в тот же миг содрогнулся остров, обретая покой. Прирос он к хребту морскому, остановил свой извечный бег по волнам. Закричала Лето, и солнце отозвалось на крик ее. Выглянуло оно, сыпануло щедро небесным золотом по небосводу.

Видела Лето обезумевшими глазами, как раскрывается море, как выходят на берег девы длинноволосые и берут ее под руки, помогая подняться. Как водят ее по кругу, напевая сладко. И засыпала Лето под шум волн.

Но вот средь этих голосов раздался другой – тонкий, нетерпеливый. Засмеялись нереиды, отдавая Лето ее сына. Прекрасен был младенец! Прекраснее всех младенцев Эллады. Мерцала золотом его кожа, а глаза глядели спокойно, по-взрослому. И улыбнулась Лето, счастливая. Поняла – вот он, тот, который отомстит за нее.

– Аполлон, – сказала она, нежно целуя сына. – Мой драгоценный Аполлон!
 Часть 2   Игра на троих
 Глава 1   Предсказания

Потомственная гадалка, прорицательница и помогиня Дарья Кузнецова снимала квартиру в старом городском районе, улочки которого были тихими, узкими и запутанными. Дома здесь редко были выше трех этажей, зато на крышах их торчали замысловатые трубы, острые пики флюгеров, а фасады были украшены коваными балкончиками. На протянутых над улицей веревках сохло белье. С балкончиков перевешивались кусты разросшейся герани и отяжелевшего девичьего винограда.

Редкие машины пугали редких же прохожих протяжными гудками, зато во дворах царила благословенная тишина. Здесь было прохладно и уютно. Далматов, вдохнув сыроватый, какой-то неурочно промозглый воздух, подумал, что он вовсе не против провести остаток дня в этом незнакомом месте.

Во дворе бегали дети и собаки, одинаково грязные и визгливые. За всей этой стаей приглядывала полусонная старуха, которая, впрочем, при появлении Далматова встрепенулась и выставила перед собой кривую клюку.

– Куда? – спросила старуха прокуренным голосом и почесала одной рукой другую. На тыльной стороне ее ладоней виднелись синие пятна – остатки старой наколки.

– Дарья Кузнецова здесь живет? – Далматов вежливо улыбнулся.

– Ну. А ты чего, хахаль ее?

В снулом старушечьем взгляде не было ни капли интереса. Спрашивала она, скорее, порядка ради, поскольку нечего в приличном дворе посторонним людям шариться. А вот если хахаль – тогда дело другое.

– Знакомый. Хочу предложить ей работу. Позволите? – Далматов указал на лавочку, за которой колыхал ветвями разросшийся куст жасмина. Белые бутоны созрели и раскрылись. Но липкий аромат их в этом дворе не казался таким уж удушающе мерзким.

– Работу… кем? Шалавой? – Старуха подвинула клюку к себе, зажала деревяшку коленями. – Да не кривись ты. Шалава и есть. Хвостом сюда! Хвостом туда! Этому дала, и тому тоже… – Старуха вздохнула, на сей раз, как показалось Илье, с изрядной долей сожаления. – И правильно. Дело-то молодое… лучше дать и жалеть, чем не дать – и тоже жалеть.

У нее было круглое лицо с «поплывшими» чертами, короткая шея и массивные борцовские плечи.

– От меня тебе чего надо? – спросила старуха. – Рекомендациев?

– Скорее, информации. – Далматов вытащил кошелек. – Правдивой. А то ведь знаете, как бывает. Про себя о ком-то говорят одно, а на деле-то выходит не другое, так третье.

В ее глазах мелькнула искорка интереса, не к Далматову – к содержимому кошелька. Распухшая рука приняла купюры, и старуха долго, тщательно изучала каждую. А потом… вернула деньги.

– Пришел, стало быть! Сподобился, – сказала она, глядя на него сквозь щелочки опухших век. – Дашка – шалава. Но беззлобная. И дура, хотя и думает, что она умнее прочих. Врет, что гадать умеет. Наши ей верят. Бегают к ней. Носят ей… кто полтинник, кто соточку, чтоб сказки ее послушать. Вроде и не дерет со своих-то, да все равно противно.

– Значит, не верите?

– Дашке – нет. А вот Ирка… – бабка наклонилась. Двигалась она медленно, словно опасалась, что ее тонкая старческая кожа порвется и жир, скрытый под ней, выплеснется ей под ноги. – Ирка и вправду карту кидать умела. Я ее с малолетства помню, вот такой была… – Ладонь ее опустилась до уровня сиденья скамейки. – И бабку ее, ведьмовку, знала. Она мне нагадала… про любовь нагадала, от которой я голову потеряю. И – смерть. И дом казенный. Я смеялась тогда… А и года не прошло, как влюбилась… – Дрогнули массивные щеки, подбородок ее затрясся. – Он хорош был… от хорош, скотина! Пел сладко. Стелил мягко. А спать мне на нарах пришлось. Чего смотришь? Прирезала я его! Застала с одной… шалавиной, и кровушка закипела. Сама не помню, как оно все вышло, только вот знаю – убила. Ай, все знали, что Эсфирка цыганских кровей была! Сама чернявая, глаза смоляные, волосы – мелким бесом, и нос этаким крючищем. Но – красавица, этого не отнять… и карты редко раскидывала. Говорила, что нет в них счастья. А в чем есть?

Философский вопрос.

Собаки догнали детей, или дети догнали собак, но возле песочницы возникла куча мала. Визг. Смех. Лай. И старый кот, дремавший у горшка с настурциями, презрительно щурился, глядя на это безобразие.

– Когда меня выпустили, Эсфирка уже померла. Дочка ее – тут врать не стану – вроде ничего и не умела. Или таилась она? Нет, не знаю. Швеей работала. И на дому подрабатывала – за себя и за муженька своего бедового, он только пить был горазд. Еще та скотина. Нажрется – и ну Светку по дому гонять. Ирка ревет. Он орет. А Светка, знай, синячищи пудрой замалевывает. Я-то поглядела так с месяцок и не выдержала. Подошла к нему, схватила за грудки и тряхнула хорошенько. А силенка у меня тогда еще имелась! Я ж на зоне шпалы укладывала, железную дорогу строила… и потом тоже не белошвейкой трудилась. Ты не подумай, не собиралась я его трогать, только припугнуть думала. Ну, в память об Эсфирке – мы-то с нею дружили. Так и сказала: тронешь еще раз Светку – зашибу! И в палисаднике прикопаю.

В палисаднике, в ароматной тени чубушника, синел водосбор, раскрывались навстречу солнцу желтые календулы.

– Он все правильно понял. Собрал вещички и сделал ручкой – мол, до свиданья. По мне, так скатертью дорогу и ветра ему в спину. А Светка гвалт подняла. Дескать, семейного счастия ее лишили! Бегала к участковому, плакалась, да только он на мою сторону встал. Тоже из наших, из местных, и знал про ее муженька все распрекрасно, какой он есть «хороший». Так мне и сказал: не имей беспокойства, Клава. Я и не имела. Ну, да не об этом речь. Третьего дня как муж ее съехал, подошла ко мне Иринка. Сама-то махонькая еще, крохотулечка совсем была. И говорит, значит, что Фира мне кланяется – за заботу. Не поверишь, слово в слово повторяю! А она продолжает. Кланяется, мол, за свою дочь и умоляет, чтоб я о своей дочке подумала. Дескать, плохо ей одной. Ну, у меня-то прямо все внутри и оборвалось. Никто же не знал про Аньку! Никто! Я на зоне понесла от одного… не важно. Родила – и отдала. Забыла. Ну, думала так, что забыла. А после Иркиных слов прямо как пелена с глаз моих упала.

Старуха отвернулась, и Далматов подумал, что не так уж стара она, какой выглядит. Что, верно, при иной жизни была бы эта женщина моложавой и красивой, еще не утратившей интереса к нарядам, вероятно, веселой, и хоть горячего норова, но доброй души.

– Я ж думала о ней. Каждый божий день думала, только мысли эти гнала прочь, подальше. Уговаривала себя, что без меня Анечке лучше. Кому нужна мать-уголовница? Три дня проплакала, а на четвертый сама пошла к Иринке, спросила, не сказала ли ей Фира, куда мне ехать. И знаешь, Иринка ответила! Не про «дорогу дальнюю», а нормально – место назвала. Велела еще – настойку купить, рябиновую. За нее-то, за бутылку, я с директором приюта – тот еще был пропойца – и сговорилась. Забрала мою девочку. Уж как я плакала, уж как тряслася, все боялась – не простит! А нет, не в меня пошла Анечка, а вот в кого – не знаю. Добрая очень. Меня вот на горбу своем тянет, бесполезную… но тебе ж неинтересно про меня слушать и про Анечку? Ты за Ириной пришел.

– За Дарьей, – уточнил Далматов. – Кузнецовой.

– Шалава. – Старуха кивнула, дескать, помнит про такую. – Ирка ее и привела сюда. Мол, тяжело ей одной жить. Мать-то ее упокоилась, вот Ирка и куковала. Ничего не скажу. Тихая была, по мне, так даже и с перебором. Рядилась в серое. Ходила на цырлах. И слова-то лишнего от нее не услышишь. Ей бы жениха искать, да кто ж на этакую мышь взглянет? А уже потом, через Анечку, я прознала, что Ирка деньгу зарабатывает. Салон открыла. Гадательный! Ну и правильно. Чего таланту зря пропадать? Пускай работает. Ну, Дарья-то следом и потянулась, только пустая она. Тьфу!

Старуха сплюнула, и плевок упал в трещину на плитке двора.

– Жили-то они тихо, не ссорились. А в мае аккурат солнышко припекать стало, вот я во двор и спускаюсь. Сижу тут, чтоб Анечке не мешать. У нее муженек молодой, дитё, куда еще и я? Тут себе сяду и сижу, за этими, вон, приглядываю.

Собаки забрались в кусты и улеглись, вывалив розовые языки. Дети возились в песочнице. Старый кот лениво обгрызал настурции, правда, листья выплевывал.

– И, значит, подходит ко мне Ирочка. Садится… ну вот где ты сидишь, туда и садится. И говорит, мол, просьба у нее ко мне имеется. Не соглашуся ли я исполнить? А мне-то в радость, добром за то добро, которое она мне сделала…

Театральная пауза, и слезы в глазах. Глубокий вдох, от которого полы халата расползлись, обнажив старую застиранную рубашку с латкой на груди.

– Умру я, говорит, – бабка Клава перекрестилась. – Ирочка мне так сказала. Мол, что умрет! Я и кинулась выспрашивать – может, больная она? Так моя Анечка врачом работает, она б не отказала ей помочь. Не сама, так у ней знакомые есть. Ирочка только засмеялась. Здоровая, мол, она! Вот только умереть ей судьба, а от судьбы не сбежишь. И еще добавила, что смерть ее будет тихой, без боли. И то хорошо… а смерть – это ей наказание за жадность, за то, что даром своим торговала. Ну все ж торгуют! Кто телом, кто душою. За что ж ее-то? Господу виднее, так, да?

– Без понятия.

– А попросила она меня отдать кой-чего человеку, который сюда придет и станет про Дашку спрашивать. Что человек этот будет белым и калечным на руку.

Надо же, какая точность!

Старуха навалилась всем телом на клюку, которая под ее немалым весом звучно затрещала, и Далматов даже подумал, что клюка сейчас не выдержит, разломится, старуха рухнет на землю, и ему придется поднимать ее.

К счастью, клюка выдержала.

Обитала бабка Клава на третьем этаже. Лестница в доме была узкой, с высокими ступеньками, каждую из которых старуха брала, как барьер. Приостанавливалась, дышала, отфыркиваясь, и забиралась на следующую. Медлительность собственная ее злила.

Она так же долго звенела ключами, не способная выхватить нужный, и дверь в итоге открылась изнутри. Тоненькая девушка, которая из-за хрупкости своей казалась более юной, нежели была, спросила:

– Что случилось, мам? Тебе плохо?.. А вы кто такой?

– Он ко мне. По Иркиной просьбе, – Клава, оттеснив дочь, проползла в узкий и длинный коридор квартиры. – Передать надо… надо передать.

В квартире пахло хлоркой, котлетами и еще – яблоками с корицей.

– Хотите чаю? – дружелюбно поинтересовалась Анечка. – Я булок напекла. Маме нельзя, а я много не съем.

– Хочу.

В этой квартире, похоже, все комнаты были длинными и узкими, с высокими потолками, на которых сохранились остатки лепнины, с широкими подоконниками и деревянными скрипучими оконными рамами. На подоконниках стояли вазоны с базиликом, петрушкой, душицей и прочей садовой зеленью, которую Анечка срывала, резала, смешивала и добавляла в чай, отчего тот становился душистым.

Горой на плетеном блюде возвышались булки, пышные и сладкие.

– Жалко, что Ира умерла, – Анечка умудрилась всунуться между холодильником и подоконником, на этом пятачке пространства она чувствовала себя вполне удобно. – Она хорошая была. Только странная.

Клава все еще копалась в поисках того, что ей было поручено передать Далматову. Из-за фанерной стенки доносились разнообразные звуки – скрип, скрежет, хруст чего-то, сиплое дыхание и хриплое покашливание.

– Вы дружили? – спросил Далматов.

– Ну… скорее, да, чем нет. Приятельские отношения. Но не дружба. С ней тяжело было дружить… она не умела молчать. – Признание – и потупленный взгляд, пятна румянца на щеках. – Мы вот с Андреем встречаться начали… ну, не начали, а давно уже. Я его сюда пригласила, чтобы с мамой познакомить. Понимаете, да? А во дворе – Ира. Она только глянула на него и говорит, что он – дрянь. Вот просто без повода берет и говорит, что Андрюшка – дрянь! И двуличный. И мне изменяет. И, точнее, даже не мне, а той, другой, а та – его настоящая невеста…

– А у него была невеста?

Сахарная пудра просыпалась на кружевную скатерть, но Анечка не заметила этого. Она отрывала от булки кусочки, скатывала в шарики и складывала их на тарелку.

– Была, – после недолгой паузы призналась она.

– Тогда… Ирина вас предупредила.

– А кто ее просил?! Если бы не она… он бы… мы бы… у них почти уже все кончилось! И мы бы с ним… – Она отвернулась и часто заморгала, пряча слезы. – Она и сама поняла, между прочим. Прощения просила, перед тем как… подошла и извинилась, что полезла не в свое дело. Сказала, что не всегда умеет с этим справляться. Видит гнилье – и пугается. И Андрея испугалась. А он не такой уж и плохой! Он к ней извиняться ходил, ну, что накричал на нее тогда. Работу предложил… хорошую…

– А не знаете, где?

Анечка кивнула:

– В Центре каком-то. Он еще называется так… «Предсказатель»? Нет. По-другому, но как-то похоже.

– «Оракул»?

– Точно! Там его университетский приятель директором работает…

Сопя и покряхтывая, на кухню протиснулась Клава. В руках она держала запыленный пакет, перевязанный крест-накрест полоской скотча.

– Вот. – Клава бросила пакет на стол. – Забирай. И еще сказать она просила, что ты сам себя на цепь посадил и на этой цепи повесишься! Теперь – все…

…Дашку он все-таки дождался.

– Чего надо? – поинтересовалась она, глядя на него как-то совсем недружелюбно.

– Поговорить.

– Некогда мне разговаривать. Уезжаю я!

– Куда?

– На кудыкину гору.

Залепить бы ей пощечину, в целях сугубо воспитательных, но Далматов сдержался.

– Мамка у меня заболела! – взвизгнула Дашка и разревелась. – Совсем… заболела…

Оплакивала ли она заболевшую мать или свою, закончившуюся так бездарно городскую жизнь, Далматов так и не понял. Важно, что в его деле Дашка Кузнецова свою роль уже сыграла.
 Глава 2   Колесница Феба

Уже соглашаясь на эту авантюру, Саломея знала, что пожалеет она о своем решении.

Она не сможет работать рядом с Аполлоном.

И не найдет повода отказать ему.

– Я тебя устрою в Центр, – сказал он тогда, выводя Саломею из кафе. Безумное чаепитие закончилось безумной прогулкой, во время которой Аполлон вновь «сменил лицо» и теперь вел себя, как тот, другой, потерянный ею десять лет тому назад.

– Зачем?

– Чтобы ты осмотрелась, – он держал Саломею за руку. Часто останавливался. И от взгляда его все у нее внутри переворачивалось.

Разве можно врать – вот так?

– Я предложил Ирине работу. Она и проработала, неделю. А потом исчезла и вновь появилась… и чувствую я, что «Оракул» с этим связан.

Саломея кивала, пытаясь собрать мысли в кучу. Мысли разбредались, как глупые овцы, да она и сама – овца безмозглая.

– И с семьей тебя познакомлю… притворимся, что у нас роман.

– Что?!

– Случайная встреча с прошлым. Костер страсти вспыхнул, и все такое… не волнуйся, у нас с Ренатой дружеские отношения. Она – замечательная женщина. Думаю, вы понравитесь друг другу.

Об этом Саломея и думала, когда открывала дверь, отмеченную скромной табличкой «Аполлон К. Директор». За дверью была небольшая, но уютная приемная в сине-золотых тонах, где скучала наедине с пасьянсом девушка-секретарь. Саломею она встретила дружелюбно, попросив подождать несколько минут.

За эти минуты – ожидание и правда не затянулось надолго – Саломея трижды успела себя уговорить на побег – и трижды отменяла принятое решение. Она осталась – и была вознаграждена собственным кабинетом о девяти квадратных метрах, о трех окнах в пол и об одной чахлой герани.

– Располагайтесь. – Аполлон держался отстраненно, играя придуманную им самим роль, и, честно говоря, Саломея радовалась, что роль эта требовала соблюдения дистанции.

– Запись к вам начнется со следующей недели, – предупредил он ее, прежде чем откланяться. – А пока – осмотритесь. Познакомьтесь с коллективом. У нас очень дружный коллектив! Валечка вам поможет.

Валечкой звали ту самую девушку-секретаря, которая была рада возможности получить хоть какую-то свободу. Валечке недавно исполнилось семнадцать, была она не то чтобы глуповата, скорее легка на мысли и бесхитростна на желания, которые и не прятала от людей.

– Я тут уже месяц, – сказала она, помогая Саломее оттащить к стене массивный стол. Он стоял поперек кабинета, перегораживая его почти пополам. – И надолго не задержусь. Мне бы опыта только набраться. Я вообще директором стану. Потом.

– Директором чего?

– Чего-нибудь. – Валечка вытерла со лба несуществующий пот. Кажется, конкретика ее волновала мало, главное – должность, а к чему она будут «прикручена», вопрос третий, если и не десятый. – Я поступаю. На экономический. Мама хочет, чтобы я в учительницы пошла, чтобы как она, но я не пойду. Тоска смертная!

– И как тебе здесь?

Саломея, обнаружив за радиатором сухую ломкую тряпку, кое-как смахнула пыль с подоконника, с глиняного горшка и с печальной герани. Цветку досталась и вода, благо, бутылка стояла в углу.

– Здесь? Ничего так. Прикольненько. Шизики все! Ты вот на них не похожа… не обижайся, я верю! – поспешно воскликнула Валечка и руки вскинула, словно бы сдаваясь на милость Саломеи.

– Во что веришь?

– Ну… в то, что ты будущее видишь.

– Я не вижу будущее.

– Да? А то остальные… ой. – Она хихикнула и зажала рот ладошкой. – Значит, ты нормальная? А то этим слова не скажи… Вообще, дурка сплошная! Павличек наш – маг первостатейный. Ходит с бараньим черепом в обнимку! Дуська – та в хламиды рядится, браслетов понацепит – и ходит, звенит, как старое привидение. Но клиент к ней так и прет. А к Павлику – не очень. Вот они и цапаются постоянно. Анна Александровна очень милая. И Зиночка тоже, но она не из предсказалок, она карму чистит…

В консультационном центре предсказаний и белой магии «Оракул» работали, в общей сложности, дюжина колдунов и колдуний. Плюс обслуживающий персонал. Плюс косметологи и фармацевты, к слову, дипломированные, ибо, как выразилась Валечка, проблемы никому не нужны. Работал «Оракул» по скользящему расписанию, в основном отдавая предпочтение вечерам, когда, как известно, у людей появляется свободное время и возникают странные желания.

Но из всего этого списка работяг Аполлон выделил лишь троих, отмахнувшись от прочих: мол, эти мелкая шушера, не стоит и внимания на них обращать. И Валечка охотно подтвердила это мнение.

– …а тут у нас комната отдыха. Ну, и пообедать можно. – Валечка завершила экскурсию по первому этажу. – Тут микроволновка есть. И холодильник. И телик, только его никогда не включают.

– У бытовых приборов – очень негативная аура, – слабым голосом произнесла женщина странного вида.

Она лежала на белом диване в картинной позе, изображающей, как догадалась Саломея, высшую степень изможденности. Правда, поверить сему факту мешала изрядная упитанность дамы. Облачена она была в легкое льняное платье, вышитое спиралями, многочисленные браслеты украшали ее руки, а в складках пухлых пальчиков тонули перстни.

– Я – Евдокия, – представилась дама, слегка приподняв ручку, как бы для поцелуя. – Валечка, деточка, не будешь ли ты столь любезна изготовить мне чашечку чая? Я безумно устала! А ты новенькая?

Вопрос был задан иным тоном, жадным и требовательным.

– Да, – ответила Саломея. – Приятно познакомиться.

Валечка только хмыкнула и занялась чаем.

– Нет-нет, милая. Не просто зеленый! А мой зеленый. Тот, с жасмином. И аккуратнее, деточка! Не рассыпь! Ты себе и представить не можешь, во что он мне обходится! Господи, как в наше время тяжело!.. И на чем специализироваться станешь? Карты? Руны? Кости?

– Вещи. – Саломея присела в кресло, оказавшееся мягким и довольно-таки удобным.

– Ве-е-щи?.. Ты слишком молода! И аура у тебя… – Евдокия прищурилась. – Порченая!

– Саломея, а ты чай будешь? – громко поинтересовалась Валечка.

– Только не мой! Извини, дорогуша, но он слишком дорогой.

– Я не люблю жасмин. – Саломея огляделась и только сейчас заметила девушку, застывшую в самом дальнем, темном углу комнаты. Девушка словно бы дремала, но, ощутив взгляд Саломеи, встрепенулась и выставила вперед руки с зажатыми в кукиши пальцами:

– Чур меня!

– Это Ларка. Блажит. Не обращай внимания, – благодушно произнесла Евдокия и, протянув руку, приказала: – Помоги!

…Ох, и нелегкая это работа – из болота тащить бегемота! А уж поднимать Евдокию с дивана – ничуть не легче. Но Саломея справилась, за что была вознаграждена почти дружелюбным похлопыванием по плечу и словами:

– Держись меня, дорогуша. Не пропадешь!

Павлуша, предпочитавший откликаться на Паоло, оказался невзрачным тощим мужчинкой. Он сбривал брови и волосы, чтобы лоб казался выше, а оставшиеся с боков головы пряди стягивал в длинный, пегого окраса «хвост». Паоло чернил глаза и пудрил щеки и оттого неуловимо напоминал поистаскавшегося клоуна, в котором ни грамма не осталось веселья.

Саломею он удостоил беглого взгляда, холодного жесткого рукопожатия и фразы:

– У вас дурная карма.

Анна Александровна – женщина зрелого возраста – выделялась в компании своей обыкновенностью. Она не носила ни колец, ни перстней, только золотой крестик на вощеной нити. От нее пахло духами и пирогами, и эта уютность ее облика как-то настораживала.

– Ларочка, – ласково поинтересовалась она. – Ты, никак, опять нажралась?

– Отвянь, – огрызнулась Ларочка, съеживаясь. Она выставила вперед согнутые в локтях руки и заслонилась ими, точно пытаясь стать невидимой под колючим взглядом Анны Александровны.

– Нет, деточка, не отстану. Дыхни!

– Да пошла ты!

Анна и правда пошла, но не туда, куда ей указала Лара, а к ней и, вцепившись в ее, дернула и приказала:

– Отвечай!

Застонала Евдокия, нарочито громко жалуясь на боль в подреберье. Мрачный Паоло, оглаживая ладонями бараний череп с нарисованной на нем пентаграммой, пробурчал, что все ее боли – от пережора.

– Дрянь мелкая, – Анна Александровна силой развела руки девицы в стороны и принялась бить Лару по щекам, не сильно, но обидно. Голова девушки моталась из стороны в сторону, словно в ее шее не было костей. – Ты как нажрешься… так и начинаешь дурить!

– Бездарность, – прокомментировала Евдокия, и Паоло с черепом кивнули, соглашаясь – и правда, бездарность она. – Вечно Лара напьется, а потом начинает все путать! Несет клиентам чушь. А они потом жалуются. Репутация Центра страдает!

Это объяснение Саломее подарили, как дарят шубу с царского плеча – с небрежностью и ожиданием благодарности.

– Отвянь, дура старая! – Лара вдруг словно очнулась и перехватила в запястьях руки Анны Александровны. – Что ты ко мне вяжешься?! Задолбала!

– Анна Александровна – добрая, – прокомментировал Паоло, пристраивая череп на коленях так, что глазницы его уставилась на Саломею в упор. – Она взялась за Ларочкой присматривать.

Ларочка завизжала и оттолкнула нежеланную помощницу:

– Прочь иди! Прочь!

– Выгонят тебя! – Анна Александровна с трудом удержалась на ногах.

Несмотря на ее кажущуюся хрупкость, Лара оказалась неожиданно сильной. Она вскочила и медленно наступала на Анну, заставив пожилую гадалку пятиться все дальше, пока не загнала ее в угол.

– Выгонят, и поделом, – сказала Евдокия, разглядывая перстни на пальцах. – Давно пора!

– Твар-р-рь… – пророкотала Лара, готовясь вцепиться в лицо Анне Александровне. – Из-за тебя…

Раздался визг, скрежет ножек стола по полу и звон разбившейся чашки, которая полетела в Лару, но попала в стену. Анна упала на пол.

– Стой! – Саломея вцепилась в плечи Ларисы, не будучи уверена, хватит ли у нее сил остановить безумную девку. – Пойдем отсюда!

Лара вдруг разом обмякла вся и затряслась:

– Пойдем, пойдем… Из-за нее все! – пожаловалась она, указывая на Анну Александровну.

Гадалка поднялась с пола и поправила задравшуюся юбку. Жакет треснул и лишился крупной металлической пуговицы, бант на блузе развязался, но в целом Анна Александровна даже после потасовки с Ларой умудрялась выглядеть почти пристойно.

– Пить меньше надо! – крикнула Евдокия, потрясая браслетами. – От водки аура загнивает!..

– Твари, – Лара заговорила, лишь оказавшись на улице. – Зря ты сюда сунулась. Изведут!

– Как-нибудь…

– Я тоже думала, что как-нибудь… тем более, тетушка моя здесь работает. Родная. Любимая. – Она всхлипнула и, сунув руку куда-то в подмышку, вытащила плоскую флягу. – Что тут сложного, да? Сиди и впаривай людям про то, чего слышать хотят. Инфа-то на них собрана! Будешь?

Саломея покачала головой, раздумывая, как поступить: вернуться – или послушать Ларку? Лара явно расположена к беседе, более того, она жаждет поделиться своими обидами, реальными ли, надуманными – не так важно, главное, что именно удастся выловить в потоке ее слов.

Или не удастся.
 Глава 3   Пути неисповедимые

Лара всегда смотрела на тетку, как на существо высшего порядка. Тетка появлялась редко, принося с собой замечательную тишину, горячие котлеты и ношеные, но чистые наряды.

– Вот, – приговаривала она, доставая из аккуратного пакета – а у тетки даже пакеты были аккуратными! – плотный сверток с очередным платьем, юбкой или блузой. – Примерь.

Как правило, одежда оказывалась чересчур длинной, или широкой, или просто не подходящей по фигуре, но тетка всегда повторяла:

– Руки есть. Иголка в доме найдется. А все остальное – за тобой.

И Лара соглашалась, потому что не согласиться с теткой не имела характера. Мать Лары, тихая беззлобная пьяница, тоже характера не имела, и потому в теткино отсутствие квартиру заполоняли люди, большей частью незнакомые Ларе, но одинаково шумные и наглые.

Тетка мигом выставляла их всех прочь. Убиралась в кухне, в комнатах, пеняя Ларе за беспорядок. Потом она долго разговаривала с Ларкиной матерью, и этих разговоров хватало дня на три, а порою и дольше. Только финал все равно был предрешен – мать опять срывалась. Ее любовь к выпивке и мужчинам сплелась воедино, и она сама не могла бы сказать, что из этого для нее более ценно.

Когда Ларе исполнилось пятнадцать, мать зарезали из ревности, и снова не было понятно – приревновали ее к другому или же к бутылке?

– Смотри и запоминай, – приказала ей тетка на похоронах. – Вот что случается со слабыми людьми! Жизнь их ломает.

Она забрала Лару к себе, а квартиру, подремонтировав, «определила» под офис.

Довольно долго Лара не знала, чем именно занимается любезнейшая тетка ее, Анна Александровна. Она работала – это несомненно, но работа ее была странной. Она начиналась после полудня и заканчивалась около полуночи. Пожалуй, будь тетка помоложе, Лара сделала бы весьма однозначный вывод.

Все прояснилось само собой, когда Лара робко попросила тетеньку купить ей мобильник.

– Зачем? – спросила тетка, откладывая в сторону щетку для волос.

К прическе своей, равно как и к внешности, она относилась с величайшим вниманием, предпочитая скорее опоздать, нежели явиться на встречу в неприличном виде.

– У… у всех есть. А у меня – нет.

– И что?

Лара не знала, как ответить на этот вопрос. Действительно, как объяснить, что Лара, и без того ощущавшая себя неуверенно в новом классе – пришлось переводиться по настоянию тетки в другую школу, – вот-вот станет парией.

У всех ведь есть. А у Лары – нету!

– Допустим, тебе действительно нужна эта игрушка. – Анна Александровна повернулась к племяннице. – Но с какой стати я должна удовлетворять этот твой каприз?

– У… у меня день рождения…

– Через три месяца. Ну хорошо, я приобрету тебе аппарат. Что ты будешь с ним делать? Разговоры вести? И кто станет за них платить? Снова я?

Лара молчала. Она не знала, что ответить. Точнее, знала – ей ведь объясняли и про квартиру, и про опекунские деньги, и про то, что тетка вообще оборзела, – но как такое сказать, глядя Анне Александровне в глаза?

– Давай начистоту. – Тетя поняла все без слов и указала ей на стул. – Садись! Итак, ты полагаешь, что я бездарно трачу твои деньги? Те, которые государство выделяет на твое содержание? И те, которые ты могла бы получать, сдавая квартиру. Верно?

– Вы… ну…

По холеному теткиному лицу скользнула тень.

– Никогда не мычи. Или говори, или не говори. Но не мямли, как… как твоя мамаша!

– Да.

– Деньги… деньги. – Анна Александровна уселась в кресло, застланное домотканым пледом, купленным много лет назад, но не утратившим красок. В этом доме все было таким – старым, но аккуратным. Тетка умела обращаться с вещами, да и с людьми тоже.

– Я получаю деньги. И я же их трачу. Во-первых, ты живешь здесь…

Проходная комната. Тахта. Тумбочка и две полки в древнем шкафу.

– А я оплачиваю коммунальные услуги. Поверь, это немалая сумма. Во-вторых, питание.

Завтрак. Обед – с обязательным супом, который варится в большой кастрюле, на говяжьих мослах. Если на двоих варить, то кастрюли хватает на целую неделю. Ужин – не позже шести вечера.

– Ты не голодаешь. В-третьих, одежда.

Тетка не загибала пальцы – она была слишком хорошо воспитана для подобного жеста, но Ларе и без того становилось все хуже.

– Ты одета просто, но хорошо. Я уж не говорю о таких вещах, как нормальная школа и перспектива поступления в вуз.

Анна Александровна замолчала ненадолго, позволив Ларе обдумать услышанное.

– И если ты не дура – а ты, к счастью, не дура, – то должна понимать, что твои деньги тратятся на тебя же. Теперь – что касается мобильного телефона, который тебе так не терпится получить, косметики и прочей бесполезной ерунды. Я не могу ничего сделать с твоими желаниями, как не вижу и причин заниматься их исполнением. Однако могу подбросить тебе возможность заработать.

Так Лара оказалась в салоне «Третье око», в который превратилась прежняя ее квартира. Маленькую комнату тетка отвела под приемную, куда впихнула массивный стол, черный телефонный аппарат, имевший обыкновение по-старчески кряхтеть и стирать слова потоками шумов. Ларе вменялось в обязанности отвечать на звонки, записывать страждущих помощи на прием, желательно, выясняя, что же именно подвигло их на обращение к потомственной гадалке, принимать оплату, следить за порядком в очереди, а заодно уж и убираться…

Работа не была сложной, тетка честно платила деньги. И Лару такое положение дел устраивало. В целом. В частностях же, зарплата казалась ей маленькой, а работа – большой.

И тогда Анна Александровна предложила другой вариант.

– Небольшой любительский спектакль, милая. Главное – не переиграть. Представь, что ты рекомендуешь своего парикмахера… или мастера по маникюру.

У Лары не было своего парикмахера, а маникюр она делала сама.

– Но это нечестно, – попыталась было возразить Лара, уже понимая, что согласится.

– Зато эффективно.

Так Лара оказалась в женской консультации.

– Не пытайся заводить разговор сама, просто присоединись к чужому. И словно бы невзначай обмолвись, что…

Она надевала специальный пояс и просторное платье, в котором и правда выглядела беременной. Умелый макияж и черный парик прибавляли Ларе пару лет, а дорогая сумочка и золотые колечки, которые тетушка выдала ей под расписку, создавали иллюзию состоятельности.

Лара не делала ничего плохого. Она лишь хвасталась гороскопом, который составила для ее малыша замечательная предсказательница, гадалка и так далее… Анна Александровна, в свою очередь, старательно предсказывала людям только хорошее. Удачу, счастье, здоровье… все же знают, что для беременных очень важны положительные эмоции!

А деньги – пыль.

«Пыль» эта оседала в Лариных карманах, и жизнь становилась почти хорошей. Теперь Лара могла позволить себе всякие интересные вещи. Она покупала юбки, блузки, маечки, тратилась на косметику, но вот беда – времени на то, чтобы похвастаться перед кем-либо этими приобретениями, у нее не оставалось.

Да и вообще, времени ни на что не оставалось.

– Ничего страшного, – сказала тетка. – Деньги – не капуста. При хранении не портятся.

– Но я хочу…

– Всего и сразу? Так не бывает. Не волнуйся, милая, у тебя впереди вся жизнь. Успеешь еще потратиться. А пока что нам надо сменить план. Запомни: ни одну, самую удачную схему, нельзя использовать долго…

Из женских консультаций Лара переместилась в поликлиники. «Продавала» она уже не гороскопы, но графики совместимости зодиакального знака и прописанных человеку лекарств. Чушь, конечно, но – безобидная. Разве умная личность будет принимать таблетки «по звездам»?

Но находились и такие…

– Дураков на наш век хватит, – сказала тетка, подведя итоги этой «работы». – Главное – не упустить шанс. Запомни, деточка, чем старательнее ты работаешь, тем больше получишь.

Взяв в руки конверт, в котором прощупывалась плотная пачка купюр, Лара подумала, что, в общем-то, тетка права. К чему жалеть идиотов? Да и деньги нет нужды тратить. Лучше поднакопить и… приобрести машину.

Квартиру!

Неважно, что главное, главное, что Лара – сможет.

Очнулась она спустя год. Два? Три?.. Время пролетело незаметно. Лара закончила школу, получила аттестат и спрятала его в ящик теткиного серванта, среди иных, ненужных документов. Поступать куда-то? А зачем? Дураков ведь – тетка была права – хватает.

Главное – не упускать момент.

И деньги собирать. Деньги-денежки… счет в банке растет. Снежный ком, мысль о котором греет душу. Но вот Лара очнулась.

Она стояла в парке, слишком неряшливом, неухоженном, чтобы и правда быть… парком. За вереницей деревьев виднелось серое здание. Кустарник жался к железному забору, дорожки были усыпаны бурыми листьями. Лара вдруг осознала, что она понятия не имеет, какой сегодня день и где она находится.

– Она и правда поможет? Честно? – В Лариных ладонях трепетали чьи-то тонкие полупрозрачные руки. – Пожалуйста…

Кто она? Кто эта женщина и чего она хочет от Лары?

У нее прозрачное, как и руки, лицо, с огромными глазами. И кожа – дрянная. На щеках и переносице – испарина. А лоб высокий, безбровый. И волосы какие-то ненастоящие. Парик?

– Да, – Лара слышит собственный голос, но – словно со стороны. – Она вам поможет. Видите? Анна Александровна помогла мне. А врачи не давали ни одного шанса!

Какие врачи? Неужели Лара болела? Нет! Ложь! Она лжет. Кому и зачем?

Затем, что дураков хватает и они сами виноваты в том, что их обманывают.

– Вот, позвоните. – Лара вкладывает в дрожащие ладони картонку. – Расскажите ей о себе. Анна Александровна не откажет. Она – добрый человек.

Женщина прячет карточку в кошелек, бормоча слова благодарности. Каждое слово – камень, который летит в Лару. И надо бы остановить ее, эту странную дурочку, рассказать, что тетка ее лжет, но Лара говорит совсем другое:

– И она не мошенница. Она не возьмет с вас ни копейки…

У Лары получается дожить до вечера, продолжая двигаться по этой, уже чужой колее жизни. И только дома – это все та же квартира, в которой не появилось ни одной новой вещи, – Лару прорывает. Она кричит и плачет, а тетка, устроившись в кресле с клетчатой обивкой, смотрит на нее.

Курит.

– Ну надо же, – говорит она. – Я уж было подумала, что ты характером в меня пошла. А до тебя просто доходит долго. Сядь!

– Они же… они болеют!

– Болеют, – согласилась тетка, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. – Смертельно. Неизлечимо.

– И ты… ты…

– Ты, Лара! Это ты продаешь им надежду. Все хотят жить. И все верят, что уж их-то смерть обойдет стороной.

Их было много. Лара никогда не отличалась хорошей памятью и теперь рада была бы забыть их всех – имена, лица.

Диагнозы.

– Каждый из них – глубоко в душе – уверен, что поправится. Мы лишь помогаем этой вере.

– И убиваем…

– Глупости, – голос тетки – металл. – Их убивает болезнь! И врачи от них отвернулись. Так что мы, определенно, ни при чем. Что же до финансового вопроса, то все справедливо. Надежда стоит дорого.

– Я не хочу больше…

– Больше и не надо. Мы и так слишком долго занимались этим. – Тетка подала ей пепельницу, приказав: – Уберись.

И Лара подчинилась. Она четко осознала, что, при всем своем желании избавиться от тетки, у нее не хватит духу уйти.

– А если вдруг твоя очнувшаяся совесть приведет тебя в полицию, то учти, что сядешь за мошенничество ты. Я сумею договориться.

И это было правдой.

Тетка подошла, обняла Лару, прижала ее к себе и мягко произнесла:

– Успокойся, деточка. У нас с тобой все будет отлично. Я придумаю что-нибудь новенькое… ты же помнишь, дураков на наш век хватит.

Всю ночь Лара проплакала.

День она продержалась, выполняя какую-то муторную, ненужную работу. К вечеру напилась. Стало легче. Спокойнее. И все эти люди, больные, неизлечимые, ушли из памяти.

– По матушкиным стопам собралась? – Тетка не выразила ни малейшего удивления. И не возмутилась. – Ну-ну. Вспомни, куда матушку ее привычка завела.

– Я… я не хочу… как ты… людям врать…

– Да неужели? А жить как собираешься?

– Я… п-ду р-работать.

– Куда? – поинтересовалась Анна Александровна. – Ты же ничего не умеешь, деточка. Только, как ты выразилась, врать людям. А содержать тебя я не обязана.

И что Ларе оставалось делать? Нет, она попыталась уйти – совершила «побег» на старую квартиру. Квартире требовался ремонт, а Ларе – работа, но и с тем, и с другим оказалось сложно. Деньги таяли, а к заветному банковскому счету Лара не решалась прикоснуться.

Да и вообще, оказавшись наедине с собой, она осознала, насколько не приспособлена к этой жизни.

Ей нужна была помощь.

И – тетка.

Анна Александровна приняла блудное дитя обратно, не сказав ей ни одного дурного слова. Напротив, она была рада Ларискиному возвращению.

– Ты вовремя, милая, – промурлыкала она, обняв племянницу. – В нашей жизни грядут большие перемены. Мне удалось устроить нас обеих в приличное место. Больше никаких болезных…

В «Оракуле» Ларе понравилось. Она почти и не лгала, рассказывая клиентам о них же – информацию собирала служба безопасности. Еще Лара раскидывала карты, чистила ауру и сочиняла предсказания, туманные, но хорошие, ведь люди любят, когда звезды к ним благосклонны. Пожалуй, можно было сказать, что Лара нашла свое место в жизни. Вот только счастье это длилось недолго. Тетка ее обманула!

Нет, она не втягивала Лару ни во что такое, оставив ей маленький кабинет и поручая не самых важных клиентов. И если бы Лара не провела столько времени рядом с Анной Александровной, если бы она не знала, на что надо обращать внимание, в жизни бы не догадалась о происходящем.

Так было бы лучше. А теперь – что? Куда Ларе деваться?

Молчать?

Заговорить? И тогда ее посадят, как соучастницу… или убьют… или сделают еще что-то страшное, страшнее смерти! И Лара попыталась привыкнуть. Она уговаривала себя, что никак – лично – не связана с происходящим. Руки ее чисты, и совесть тоже. И если так, то зачем рисковать?

Легче не становилось. Только если немного выпить.

– Смотри, – предупредила ее Анна Александровна, когда Лара впервые явилась на работу с похмелья. – Здесь с тобой нянчиться не станут. Не будь дурой! Используй момент.

Лара не могла.

Что-то мешало ей переступить через эту, последнюю, черту. И сейчас, глядя в зеленющие кошачьи глаза новенькой, Лара попыталась предупредить ее.

– Ты… – Язык у нее заплетался. Лара столько сегодня говорила и, наверное, подошла к самому краю. И тетка разозлилась.

Что теперь будет? С теткой? С Ларой?

С этой рыжей, кучерявенькой, которая наверняка тоже считает, что небольшое вранье никому не причинит вреда…

– Ты… ты… уходи отсюда. – Мысли кружились, как стая черного воронья. И Лара выхватывала из этой стаи то одну, то другую птицу. – Ты уходи… пока не поздно. Пока руки чистые.

Она посмотрела на собственные руки, запущенные, по теткиному мнению. Белые пальцы, черные ногти. Грязь! Лара ее вычищает, выскребает каждый день, а грязь возвращается. И руки – грязные. Капает с них.

Кап-кап… на камень… красным. Кровь?

Лара не убивала! Она никого не убивала! И, хоть ей уже не спастись, но предупредить эту девушку она успеет.

– Видишь? – Лара растопырила пальцы, с которых стекали кровавые ручьи. – Это все они… она… жадность… уходи, пока… не соглашайся, если предложат… страшно.

Не получалось это – говорить. Распухший язык забил рот, и Лара задохнулась. Она почему-то сразу поняла, что сейчас умрет. И, падая, закрыла глаза. Ее уложило на камень, такой горячий и сухой.

Крови на нем не было. Чистый камень.

И если так, то, возможно, у Лары есть крохотный шанс на прощение. Она ведь действительно не хотела никого убивать.
 Глава 4   Чудеса и чудотворцы

Возможно, Ирина Николаевна Громытько и была предсказательницей, но счастья ей этот дар не принес. А Далматову и вовсе работы добавил. В полученном – по праву ли? – пакете лежала книга «Мифы Древней Греции», авторства Куна, рекламный проспект Центра и листочек бумаги, на котором корявым почерком было выведено:

«Двое стоят у ворот храма. Пифия держит чашу. Бог говорит ее устами. Бог ест ее душу».

С обратной стороны: «Аполлон имеет два лица».

Ясности все это не добавляло, зато усиливало – многократно – интерес к происходящему. И вряд ли Саломея одобрила бы этот интерес, но после непродолжительного раздумья Далматов решил, что ставить ее в известность вовсе не обязательно. В конце концов, ему было скучно. И Илья решил, что ввязывается он в эту историю не из-за Саломеи – она взрослая и сама о себе позаботится, – но ради Громытько с ее шарадами. Пропавшая Ирина была обнаружена в придорожной канаве, в состоянии бессознательном. Сперва Громытько приняли за путану, налетевшую на неудачного клиента, а может, на конкуренток, но позже установили – следов насилия нет. Ни переломов. Ни ушибов. Ни гематом.

Ни признаков отравления.

И была одета Ирина Николаевна в синюю домашнюю пижаму с короткими шортиками. При себе она имела сумочку – с документами, визиткой салона и ключами от квартиры.

На второй день пребывания в больнице Громытько отошла в мир иной, тихо, во сне. И была эта смерть не столь насильственна, – вскрытие как причину смерти определило субарахноидальное кровоизлияние вследствие прорыва аневризмы, – сколь любопытна. Далматов дважды перечитал и копию заключения, и историю болезни, но ничего криминального не обнаружил.

Разве что поразительное сходство с некоторыми иными случаями, каждый из которых по отдельности был вполне обыкновенным, но в сумме все это выглядело весьма занимательно.

Первой пропала Ольга Генриховна Пядь, сорока трех лет от роду, рунолог, гадалка и целительница божьей помощью. Трудиться она предпочитала самостоятельно и с душой, благодаря чему с годами собрала не богатую, но преданную клиентуру. Имела мужа, двоих детей и внука. Жизнь, судя по отчету, вела мирную, размеренную, пока однажды не ушла из дому в неизвестном направлении. Родственники подали заявление на третий день, возможно, они и раньше пытались это сделать, но… разыскные мероприятия результата не дали. Спустя полгода Ольга Генриховна нашлась, правда, не на обочине, а на лавочке у собственного подъезда. Она лежала, будто спала, – да и впрямь спала, вот только сон этот оказался началом вечного сна. Спустя неделю Пядь умерла, так и не придя в сознание.

А в течение этой недели – в совершенно другом районе города – случилось так, что ушла и не вернулась домой некая Марина Лаврентьевна Зайчик. Вообще-то заявление в полицию было подано спустя месяц после ее исчезновения, поскольку в отличие от Пядь Марина семьи не имела. Жила она с подругой, которая весьма некстати – или, наоборот, кстати? – укатила к родителям. Именно эта подруга, вернувшись, и подняла тревогу. Вернее, попыталась, с особым рвением Зайчик все же не искали. Сама обнаружилась.

На автобусной остановке.

Синдром спящей красавицы.

И – очередное исчезновение, вернее, находка. Девушке едва исполнилось девятнадцать, возраст свершений, единственным из которых стал ее побег из дому. Причины его остались неясны, а итог – плачевен. Женечку нашли за полторы сотни километров от родимого дома, благо хоть, документы были при ней…

А вот Ольга Белькова до больницы не дожила: скончалась прямо в кафе, при свидетелях, от которых, впрочем, было немного толку. Все утверждали, что женщина пришла в кафе самостоятельно, села за столик, открыла меню и долго его разглядывала. Потом она смежила веки и так и сидела, пока официантка не решилась-таки прикоснуться к руке странной посетительницы. Прикосновение это вызвало крик клиентки, а крик быстро перешел в хрипение.

Ольга потеряла сознание.

И скончалась до приезда «Скорой».

Все тот же диагноз – аневризма. Разрыв. Излитие крови в субарахноидальное пространство. Призрачная надежда на выздоровление – и смерть, как закономерный итог.

Бог выедает душу? Или – вещает устами пифии. Но божественную суть не каждый разум выдержит.

Вот и «сгорают» предсказательницы.

– Илья, ты тут? – Алиса вежливо постучала. В последнее время она изменилась, стала тихой и подозрительно задумчивой, что было весьма и весьма некстати. – Занят?

Грубить повода не было. Выставить Алиску прочь – тем более.

– А я в салон ходила… – она робко улыбнулась. – Там очень мило все. Только…

– Что?

Он совсем забыл, что отправил ее в «Оракул».

– Ну… не знаю. Как-то оно… не по-настоящему. Пойдем пить чай? Мне одной здесь тоскливо… и ты все время работаешь…

Упрек? Отнюдь нет. Алиска произносит слова ласково. Так говорят с больными, которых не следует волновать. Но Далматов себя не ощущает больным, и, значит, дело не в нем.

– Пойдем, – согласился он, закрывая ноутбук. – И правда, заработался я. Значит, не по-настоящему?

– Ну… я просто не верю.

Она расцвела, как майская роза, на бледных впалых щеках – надо бы ей сказать, чтоб завязывала с диетами, – вспыхнул румянец. Алиска хочет стать актрисой, но притворяться не умеет.

– Ну как это возможно – чтобы кто-то увидел мое будущее?! – воскликнула она, и стены дома отразил ее громкий голос.

Стол был накрыт в малой гостиной, которую звали Зеленой, хотя никакой зелени в ней не было. Зато имелись зеркала, крапчатые портьеры и рояль щегольского белого цвета.

– Я подумала, что нам надо больше времени проводить вместе.

Алиска лично разливала чай, не без труда управляясь с тяжелым фарфоровым чайником, вмещавшим около трех литров жидкости. Далматов наблюдал за ней, пытаясь угадать, как ему поступить дальше.

Пить или не пить?

Что там? Вряд ли яд, Алиска не такая дура, чтобы решиться на убийство, тем более что проку ей от этой смерти не будет.

Приворотное зелье?

Травяной сбор, призывающий – открыть чакры и очистить внутреннее «я» от темной энергии?

Чай имел запах чая, и это внушало подозрения.

– Значит, ничего интересного тебе не сказали? – Илья поставил чашку на стол.

– Нет. Ничего. А деньги дерут! Ну это же мошенничество! Почему их не закроют?

Действительно, почему?

– А еще, она сказала, что ты – страшный человек и держаться от тебя надо подальше: – Алиска уставилась на Далматова круглыми блестящими глазами, в которых не проблескивало ни искры разума. – Но это же ерунда!

– Конечно, милая.

Чай имел вкус чая, что внушало все большие подозрения.
 Глава 5   Странности

Лара замолчала на полуслове, покачнулась и медленно осела на порог. Ее глаза закатились, а рот открылся, и нить слюны побежала по подбородку.

Саломея закричала, подхватила тяжелое тело, пытаясь усадить Лару на ступеньке.

Выбежавший было охранник тотчас убрался обратно, вернулся спустя минуту, сказал, что вызвал «Скорую» и та вот-вот приедет, а пока что надо положить Лару на диванчик.

Зачем людей пугать?

Он поднял тело, перетащил девицу в комнатушку с белыми стенами, скрывавшуюся за неприметной дверцей, уложил ее на софу и, прощупав пульс, покачал головой.

– Допилась, – сказал он. – Надо тетке ее сообщить. Хорошая женщина!

Анна Александровна явилась тотчас, запыхавшаяся, раскрасневшаяся и обеспокоенная. Она хлопала Лару по плечам, звала ее по имени, уговаривая «вернуться» и не дурить. И лишь врач, который появился как-то незаметно и вдруг, оттеснил тетушку, велев:

– Оставьте ее в покое. И выйдите отсюда!

Врач считал пульс, заглядывал Ларисе в глаза, мял ее живот толстыми пальцами и ничего больше не говорил, только качал головой.

– В больницу ее надо, – наконец заявил он.

Анна Александровна шумно выдохнула, как показалось Саломее – с облегчением.

– Жива, – пробормотала она, смахивая невидимую слезинку. – Она ведь поправится?

– Время покажет.

И Саломея внутренним чутьем поняла – не поправится. Уйдет Лара – сегодня или завтра, тихо, во сне, не причиняя больше беспокойства дорогой своей тетушке, которая хоть и волнуется, да неясно, отчего – оттого ли, что дорогая племянница умрет, или оттого, что она выживет?

Анна Александровна уехала на машине «Скорой». И Евдокия, которая до сего момента вела себя тихо, как мышка, произнесла:

– Отмучилась. – Она широко перекрестилась, и браслеты печальным звоном сопроводили этот совсем не театральный жест.

– Глупая девчонка… как она Анечку изводила! А та все терпела, терпела. Мы же с Анечкой давно знакомы. Мамина подруга. Тебе Лара, небось, успела гадостей наговорить? – Евдокия внезапно оказалась рядом, пожалуй, чересчур даже близко. И взяла Саломею под руку, да так крепко, что захочешь – не вырвешься. – Поганка малолетняя… У Анечки, кроме нее, никого и нет. Сестрица единственная, родилась с больным сердцем, вот все вокруг нее и плясали, избаловали вконец. И чем все закончилось?

– Не знаю.

Евдокия мягко, но настойчиво уводила Саломею прочь от комнатушки охранников. Они поднялись на второй этаж, и дама с трудом преодолевала ступеньку за ступенькой.

– Спилась, дурочка! И Лара в мать пошла. Сердечко больное, а голова пустая. Придумает себе обиды и с ними носится. Анечка только слезы лила. Она ж любила ее, как собственную дочь, прости, Господи! Сил не жалела, поднимала девку. И где благодарность?! Учиться Ларка не желала. Работу тоже найти не могла. Сюда ее Анечка пристроила, так и здесь не все ладно пошло.

Это Саломея и сама чуяла. Более того, происходящее в «Оракуле» все меньше нравилось ей. А Евдокия продолжала бормотать:

– Напридумывала глупостей… и пила, безбожно пила. При больном-то сердце! Вот и расплата. Все мы под Богом ходим. Все мы волю Его творим. Но каждый – по-своему. Так чего тебе Ларка наплела?

– Ничего.

– Врешь. – Пальцы Евдокии крепче сдавили ее предплечье. – Не бойся. Уже слышали! Небось сказала, что Анечка клиентов травит? Или порчу на них наводит? Или еще что?

Только то, что руки ее в крови. И кровь эта льется на камни, а Лара, мол, никого не убивала.

– Анечка дает людям чаи травяные, и только. Там ромашечка, мелисса, чабрец… полынь или пустырник. Хорошие чаи, сама их употребляю. Нервы успокаивают и давление снижают… в травках ведь сила природная. А вреда – так и вовсе от них никакого. Ну ты же умная деточка, ты все понимаешь.

– Конечно.

– А Лара всегда и на всех обижалась. Вот и придумывала глупости.

– Наверное.

Евдокия разжала пальцы и, повернувшись, погладила Саломею по щеке. Прикосновение это – легкое – было на редкость неприятным. Саломея с трудом удержалась, чтобы не отшатнуться.

– Тебя же Полечка привел, верно?

Полечка? Она, похоже, имеет в виду Аполлона, вот только говорит о нем с легким презрением.

– Значит, ты наша девочка… ну, скоро сама во всем разберешься. Вечером увидимся. Только не опаздывай, ладно? Ренатка этого страсть как не любит. Тебе Полечка не сказал, нет? Она – моя мама. А Пашка, козел старый, – братец. Так что, деточка, добро пожаловать в семью!

Аполлон – сволочь!

Нет, не так: Аполлон, сволочь этакая, мог бы и предупредить!

Он ведь говорил о своей жене и о том, что у нее взрослые дети, но Саломея не предполагала, что они настолько взрослые. И что работают они в «Оракуле». Предсказательница и колдун. Смешно!

Но отчего-то и страшновато.

Холодно. Запределье крадется по ее следу. Мягкие лапы сумрака обнимают, дыхание скользит по шее, оставляя красный след ожога. Берегись, Саломея! Беги, Саломея… Чем дальше, тем лучше. Спрячься! И забудь обо всем. Иначе будет плохо…

Почему?

Запределье не ответит. Оно подсовывает картинки, которые слишком быстро сменяют друг друга, и невозможно понять, что же происходит. Запах дыма пропитал все вокруг. И еще – аромат жареного мяса. И чего-то сладкого, мерзкого, отчего Саломею вот-вот вывернет. Но она вдыхает этот смрад. Так надо.

Жесткие листья благословенного лавра раздирают ей рот.

Кровь – соленая.

И напиток, который ее заставляют глотать, прижигает раны. Немеют губы и язык. Они больше не принадлежат Саломее…

Схлынуло. Отпустило. И Саломея дышит, избавляясь от предательской слабости в теле. Запределье подобралось ближе обычного.

– С тобой все хорошо? – Ее берут за плечи, куда-то ведут, усаживают и суют в руки глиняную плошку. – Пей!

Саломея пьет. Глоток за глотком. Теплая, выдохшаяся, но удивительно вкусная минералка. И дрожь прекращается.

– Накатило? Бывает. Если хочешь – приляг. Я кабинет прикрою, – рядом на коленях стоял Паоло. Под мышкой он зажал бараний череп, а в руках держал двухлитровую бутылку минеральной воды. – Пледиком прикрою. Это тебя Дуська довела? Не слушай ее, стерва она!

– Все хорошо.

– Выходит, ты и вправду чего-то умеешь? – Паоло сел на пол и скрестил ноги. Безбровое лицо его исказила гримаса – лоб пошел складками, щеки обвисли, а губы изогнулись, словно он собирался расплакаться, но из последних сил сдерживался. – Не давай им на себе ездить. Мы-то тебя понимаем! – Паоло водрузил череп на острое колено. – С нами тоже такое случается. А Дуська – притворщица. Она людям врет. Мы же – правду говорим! Нам это тяжело дается. И Лара сгорела… она тоже почти пустой была, но жалко ее. Вечером не соглашайся маме гадать, хорошо?

Сказав это, Паоло поднялся.

– Стой! Я не умею гадать!

– Тем более – не соглашайся.

Он покинул комнату. Шел, сгорбившись, по-старушечьи шаркая ногами, и Саломея опять подумала, что все это более чем странно.

Аполлон появился в пять минут восьмого. Светлый костюм, светлые ботинки и травянисто-зеленый галстук с крупной булавкой, в которой посверкивал красивый камень.

– Это тебе, – Аполлон преподнес ей букет из синих и белых ирисов, изящный, аккуратный и наверняка дорогой. – Ты выглядишь очаровательно.

– Спасибо.

Она не знала, как себя вести. Проводив Саломею к белому «Бентли», Аполлон задал вопрос:

– Ты уже знаешь про Дусю и Пашку? Извини, что не предупредил. Хотелось, чтобы ты на них взглянула непредвзято.

– Что с Ларой?

Аполлон скривился, демонстрируя, насколько неприятен ему этот вопрос:

– Ничего. Девочка в коме, но, думаю, без шансов. Не следовало ее брать! Это все из-за Анны Александровны. Талантливейшая женщина! Клиенты ее обожают, и есть за что. Она очень многим помогла.

И кого-то убила, если верить Ларе.

Но можно ли верить Ларе?

– Она из настоящих. Талантливых.

Машину Аполлон оставил на подземной парковке и помог Саломее выбраться. Мысли ее еще пребывали в беспорядке, а сердце нервно колотилось, явно не желая знакомиться с нынешней супругой Аполлона, пусть и связывали ее с мужем лишь «дружеские отношения».

– Рената тебе понравится, – тихо сказал он, ощутив ее беспокойство. – Она замечательная женщина.

Королева. Определенно, королева, из тех, вдовствующих, которые умудряются стареть, не теряя ни капли прирожденной красоты. Напротив, время словно обтачивает ее лицо, выделяя те черты, которые говорят о породе. И вяловатый подбородок отлично сочетается с длинной шеей, украшенной равно и морщинами, и драгоценным ожерельем. Седые волосы подняты вверх, и прическа подчеркивает красивую линию лба.

– Рената, это – Саломея. – Аполлон целует протянутую руку с ловкостью опытного царедворца.

А он и есть царедворец. Лизоблюд! И хитрец, некогда сменявший Саломею на такую же древнюю, умудренную опытом и оттого – спокойную королеву.

– Очень приятно познакомиться, – Рената обладает глубоким контральто. – Я много о вас слышала. Вы и правда очаровательны.

Королева, как и положено особам царской крови, обитает в замке. И что за беда, если замок этот возведен всего пару лет тому назад и что он не возвышается среди окружающих его домов? Он выделялся тем изяществом линий и драгоценным равновесием между стеклом и камнем, которое одинаково радует взор и свидетельствует о хорошем вкусе архитектора.

Подземная парковка. Широкий светлый холл. Охрана. И очаровательный портье, готовый прийти на помощь дорогим гостям в любое время суток. Собственный ресторан. Бассейн и зимний сад на крыше. Спортивный зал. И маленький косметический салон…

Аполлон рассказывал о доме с гордостью, словно сам придумал и возвел это чудесное здание.

Или хотя бы заработал на квартиру в нем.

Саломея пыталась не думать о доме с завистью и даже не стала трогать кованое кружево, оплетавшее лифтовую шахту. А теперь вот, взглянув на Ренату, не удержалась от злой мысли – за все надо платить!

За королевские хоромы – любовью престарелой королевы.

– Пойдемте, дорогая. – Рената улыбалась уголками губ, словно опасаясь ненароком выдать чуть больше эмоций, чем то дозволено особе ее ранга и положения. – Мне сказали, что вы интересуетесь предметами старины? И я сгораю от желания продемонстрировать вам мою маленькую коллекцию.

Квартира казалась необъятной. Она не была разделена на комнаты в привычном их понимании, скорее, само пространство плавно так изменялось, и вот уже гостиная в желто-золотых тонах сменялась иным помещением, ярким, душным от обилия красок.

– Это мой дедушка привез из Индии. – Рената рассказывала о вещах с искренней теплотой, с любовью даже. – Он там частенько бывал, по делам торговым… мою бабушку это весьма злило. И ходили слухи, будто в Индии он не только торговал. Это тоже его…

Серебряные фигурки. Слоноголовый Ганеша пляшет на крысе. И мрачно взирает на него каменный Вишну.

– А это от прадедушки… он у нас был весьма романтичного склада характера. Очень интересовался поэтикой греческих войн. Случилось ему побывать и в экспедиции Шлимана. Вполне возможно, что эти вещицы – оттуда…

Вереница кубков. Золото. Серебро. Позеленевшая древняя медь. Стекло витрины защищает историю от любопытных рук, и Саломею тянет преодолеть этот барьер.

Если попросить, Рената разрешит ей взять кубки в руки.

Рената ведет ее дальше, к стене, увешанной оружием.

– Это уже отцовское. И дядюшкино. Они у меня из военных. О, вам, наверное, сложно представить себе, до чего тяжело быть дочерью военного. Постоянные переезды… никакой стабильности!

Изогнутые клинки и золоченые рукояти. Китайский шелк. Вязь дамаска на синей стали.

Сабли. Ятаганы. Ножи. Кинжалы. И резные уродливые маски-демоны, охраняющие клад.

– Где мы только не побывали… А это – матушкины ковры.

И вновь шелк, потускневший от возраста. Сложнейшие узоры, которые можно читать, как книгу, но Рената не позволяет ей долго глядеть на эти сокровища.

– Когда-то их попросту выбрасывали. Или выменивали на всякую ерунду…

В доме полно драгоценностей, от которых кругом идет голова. И Саломея забывает о том, зачем пришла сюда. Ее неудержимо тянет к этим вещам.

– Второй мой дед собирал картины. Он не любил масло, но вот акварель… бабушкина коллекция офортов. И прабабушкин фарфор. Знаете, я впервые показываю это кому-то, кому действительно все эти вещи интересны, – Рената говорит это с удивлением, словно ждала чего-то иного.

Разве возможно остаться равнодушным ко всему этому?

– Теперь вы видите, что я – из рода собирателей. Коллекционерами нас нельзя назвать, поскольку любая коллекция имеет какой-то принцип в своей основе, а мы просто берем то, что видим. И сохраняем это. Или, правильнее было бы сказать, – сохраняли. Вы-то должны меня понять! Вы сами из такой же семьи… мне доводилось встречаться с вашими родителями. И не только с вашими. У меня остались самые приятные воспоминания. Очень жаль, что все так вышло…

Она вывела Саломею в просторную комнату, обставленную на редкость скупо. Серые стены здесь плохо сочетались с синими шторами, белый прямоугольник стола притягивал взгляд. Ряд прямоугольных мониторов транслировал одну картинку – лепестки рыжего палящего огня, – создавая иллюзию многих каминов, вмонтированных прямо в стены.

Высокие барные стулья. И хромированные светильники, опускавшиеся к самой столешнице. Потолок зеркальный, и комната дробится в этих зеркалах.

– Мне здесь неуютно, – пожаловалась Рената, занимая кресло во главе стола. – Здесь все слишком… странное.

– Современное, дорогая. – Аполлон, потерявшийся было во время экскурсии, появился вновь. Он успел сменить рубашку и галстук, а вот булавка с камнем осталась прежней – яркий топазовый глаз, следивший за Саломеей.

– О да, пожалуй, я совершенно не вписываюсь в современную обстановку.

– Прекрати.

Милая дружеская перепалка в мягких тонах. Но почему Саломее видится во всем этом… спектакль?

– Как бы там ни было, – Рената повернулась к Саломее, которой отвели почетное место по левую руку от хозяйки дома, – но я не представляю, что со всем этим станет после моей смерти. Вещи живут дольше людей.

Повисла пауза, натужная и неприятная, как жесткий белый свет, который отражался в лакированной поверхности стола, в хромированных бокалах и столовых приборах, выполненных не то из стекла, не то из пластика. Рената, взяв вилку с неудобной вывернутой ручкой, поднесла ее к глазам.

– Вот разве это – искусство? – спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Ох, мамочка, прекрати. – Евдокия вошла в столовую неторопливым шагом. Колыхались просторные льняные одежды, звенели браслеты, и ожерелье в три ряда жемчужных бусин тускло мерцало на бледной коже. – Это тоже искусство. Просто другое. Вечер добрый. Полечка, мог бы и уделить даме внимание!

Дуся сама отодвинула стул и, усевшись, заерзала, рывками придвигая его к столу. Аполлон и не подумал ей помочь, не то не считал ее дамой, достойной внимания, не то просто привык к Дусиным выходкам.

– А братец наш где? Опять опаздывать изволят? Галка, вели подавать! А то просто невыносимо хочется есть. Я бы даже сказала, что – жрать.

– Евдокия, веди себя прилично! У нас гости.

Евдокия повернулась к Саломее, сощурилась, разглядывая ее пристально, внимательно, словно увидела впервые.

– Очередная Поленькина пассия? Вот скажи, мамуль, какого… он их сюда таскает? Что за извращение такое? Или ему и в койке твое одобрение нужно?

– Простите мою дочь, она сегодня груба.

Рената улыбалась. Уголками губ, морщинками, разбегавшимися от глаз. Тенью улыбки. И это извинение – тоже не более чем дань привычке.

А и действительно, зачем Саломея – здесь?

Подали ужин. Блюда – странных очертаний, словно вырванные из единой массы и скомканные кем-то куски пластика. И кролик с базиликом. Пироги с ягненком. Морковное пюре. Сельдерей. Артишоки. Эхо скрипки в спрятанных колонках. Ощущение нереальности происходящего, которое лишь усиливается, потому что люди, собравшиеся за столом, молчат. Они сосредоточенно поглощают пищу, к счастью, вполне съедобную и даже вкусную, не глядя друг на друга, не замечая друг друга. И лишь Павел, появившийся где-то в середине ужина, удостаивается неодобрительного взгляда Ренаты.

Скрипки сменяются альтом. Гулкий звук наполняет стены, и оцифрованное пламя растекается в рамках экранов.

– Спасибо, – говорит Рената, когда домработница приносит кофе. – Вы уж извините, но так сложилось, что за столом у нас не принято разговаривать.

Саломея кивнула: в каждом монастыре – свой устав. И вспомнилось, что у них дома всегда говорили. За столом. И возле стола. И на кухне, и потом – еще в саду, за чаем с пирогами. Обсуждали. Делились. Ругались, чтобы тут же помириться. И Саломея долго потом не могла привыкнуть к тому, что она – одна.

– Ох, кажется, я переела. – Евдокия провела по выпуклому животу ладонью.

– Тоже мне новость, – фыркнул Павел.

К счастью, к ужину он вышел без обычного черепа, да и макияж смыл, отчего лицо его стало еще более блеклым и невыразительным.

– Что ж, я предлагаю всем пройти в салон. Милая, вы играете в бридж?

– Нет, – ответила Саломея, которой стало стыдно, что она не играет в бридж. Вот в «Монополию» – это с удовольствием.

– Ничего. Думаю, мы найдем, чем развлечься.

Обещание? Или предупреждение? Павел сделал вид, что увлечен шоколадными трюфелями, которые и вправду были очень вкусными.

– …этот столик привезли из Франции моей бабушке в качестве свадебного подарка. А это – точная копия знаменитого гарнитура…

– Маменька, ты сейчас ее уморишь…

– …вот табакерка, по слухам, подаренная Екатериной Великой…

– …меня угнетают эти вещи. У них тяжелая аура!

– Ты как? – шепотом поинтересовался Аполлон. Верный страж, он держался возле Ренаты и оставил ее всего на мгновенье, лишь затем, чтобы предупредить Саломею. – Ты ей нравишься! Пожалуйста, подыграй ей.

– В чем?

– Подыграй! Ради меня.

Он вновь исчез, а Саломею закружило в хороводе слов. Вялый спор, привычный, с аргументами, которые проговаривались не раз и не два.

– …ты просто бесчувственная! И не слышишь, как они… – Евдокия вскидывала руки ко лбу, театральным жестом заслоняясь от тяжелой ауры древностей.

– …это твое искусство лишено души! – Рената нежно покачивала на руке фарфоровую куклу в пропыленном бархатном платьице. – А в твоем возрасте подобные фантазии, Дусенька, неуместны.

– Фантазии? Ты не веришь мне!

– Скорее, я верю, что ты склонна к преувеличениям.

– Если не веришь, – продолжила гнуть свою линию Дуся, – то проверь. Пусть тебе Саломея скажет!

– Что сказать? – Саломея вдруг оказалась под перекрестьем взглядов.

– Что-нибудь. Ты же у нас по вещам спец, верно? – Дуся помогла матушке усесться в низкое кресло с резными подлокотниками и когтистыми лапами – оно на них опиралось. – Вот и расскажи нам про… вещь.

– Я не уверена, что это удобно.

Отказаться не получится. Аполлон просил ее подыграть, а Павел предупредил, что эти игры опасны.

– Удобно, – поспешила отмести ее сомнения Рената. – Окажите нам любезность. Разрешите наш давний с Дусенькой спор… – Рената протянула ей крохотную шкатулку. – Венеция. Слоновая кость. Перламутр. И полудрагоценные камни. Очаровательная безделушка, не правда ли?

Шкатулка была прохладной на ощупь.

– По слухам, она принадлежала одной даме, которая…

Уже не прохлада – тепло, даже жар проникал сквозь кожу. Сладкий яд растворялся в крови…

…в кубке.

Тяжелый серебряный кубок. Темное вино – почти как кровь. Оно слишком сладкое, чтобы можно было уловить все оттенки вкуса. И белые песчинки яда падают в эту красноту…

– Вот, дорогой. – Женщина берет кубок – осторожно, не желая расплескать ни капли. И темная поверхность вина вздрагивает. – Ты сегодня устал.

Мужчина лежит на кровати. Ждет.

Хищник. И он заслужил смерть.

Все заслужили!

Женщину это радует, и она дарит возлюбленному – сейчас она и правда почти любит его – улыбку.

– Ты прекрасна, – говорит он, и его узкие губы касаются винной глади.

Яд действует не сразу. Он окрашивает его кожу в бледно-лиловые тона и разрывает ему легкие, в которых вдруг появляется вода. И человек тонет – вдали от моря, от канала, с которого несет вонью, – он тонет. Женщина любуется его смертью…

Саломею «отпускает». Запределье откатывается сразу, оставляя в теле гнетущую слабость и дрожь. Как же ей холодно! А на губах – сладкий вкус чужого вина.

– Вам дурно, милая? – Рената смотрит на нее с участием и любопытством.

– Это… плохая вещь, – сложно высказать все сразу, но Саломее хочется поскорее убраться из этого дома.

Шкатулка лежит на полу. Саломея выронила ее? Выронила, и пусть кто-нибудь другой поднимет ее, не она, не Саломея.

– Видишь, мамочка! А я что тебе говорила? У твоих вещей дурная аура.

– Глупости, – Рената смеется, и звук ее голоса, этот смех смутно знакомы девушке. – Моя прапрабабка была родом из Венеции.

Знаком не только голос, но и взгляд.

– В этой шкатулке она держала нюхательный табак. Дурная привычка, конечно, но вполне обычная для того времени. А вы, милая, слишком мнительны. Позвольте дать вам совет.

Саломея кивнула, понимая, что еще немного – и она просто сбежит из этого дома.

– Не принимайте ничего близко к сердцу. Иначе оно не выдержит.
 Глава 6   Любовь и жадность

Далматов спал чутко. Пожалуй, в этом заключалась самая большая Алискина проблема. Чай он, конечно, выпил, но Алиска маялась сомнениями: подействуют ли чудесные капельки? Анна Александровна уверяла ее, что капельки подействуют непременно, и главное – дозу соблюсти правильную.

Днем – пять капель.

Вечером – семь.

Запаха они не имеют, но слегка горчат, поэтому лучше подавать их с чаем, но только не с горячим. А вечернюю дозу обязательно с алкоголем смешать, он усиливает эффект.

Инструкции эти Алиска повторяла про себя, боясь упустить важную мелочь. И вроде бы у нее получилось – выполнить все, как надо.

Пять капель в чай – черный, терпкий, он хранился в стеклянной банке с плотно притертой крышкой. Тростниковый сахар. И бельгийский кусковой шоколад, который, по Алискиному мнению, был слишком горьким, но Далматову нравился.

Семь… ну ладно, восемь – на дно коньячного бокала. Но сначала – согреть пузырек. Содержимое его от тепла руки и дыхания становится тягучим. Капли расползаются по стеклу и с ним словно бы сливаются. Они застынут прозрачной пленкой, вторым слоем стекла, который – не разглядеть, как ни пытайся.

Далматов всегда сам наливает себе коньяк.

Самоуверенный!

Нет, он, в общем-то, неплохой, и где-то Алиске даже жаль его, но себя ей еще «жальче». Анна Александровна правильно сказала, такие, как Далматов, лишь себя любят и больше – никого. А если так, значит, Алиску вот-вот вышвырнут из этого дома, который ей не нравится, но собственная квартирка на окраине нравится еще меньше.

– О чем задумалась? – Илья наблюдает за ней сквозь емкость с коньяком, в бокале его – на два пальца. Илья имеет привычку коньяк греть в ладонях, и это тоже хорошо – пленка капель растворится в напитке.

– Ни о чем, – Алиска пожала плечами. – Просто думаю…

Анна Александровна обещала, что ему не будет от капель вреда. И если так, Алискина совесть спокойна. Она же не станет его мучить!

И даже изменять ему не станет.

Будет свадьба… Алиска уже присмотрела себе платье: узкое, длинное и со шлейфом. А к нему – перчатки, расшитые маленькими бабочками. Прическа – высокая, но без лишних завитков.

Машку она звать не станет. Или все-таки пригласить ее? Вроде бы в знак примирения, но на самом деле – чтобы посмотреть, как та от зависти корчиться станет. Вся на яд изойдет! Небось пожалеет тысячу раз, что к Владику в койку полезла. И Далматова соблазнить попробует, она такая, ее подруга-змея. Только с Ильей у нее это не получится. Анна Александровна гарантировала, что ни на кого, кроме Алиски, Далматов и не взглянет.

Разве это не чудесно?

– Ты – милая, – сказал он, поднимая бокал. – Иногда ты меня бесишь, но сегодня – милая.

Дом сначала отремонтировать придется. Или лучше его перестроить? Но это долго, Алиска не хотела ждать. Или – отремонтируют потом, а свадьбу и в ресторане сыграть можно. И путешествие – обязательно! Куда? На Гаити? Или на Бали? Или на Сейшелы?

На Мальдивы?

А может, лучше старая Европа с романтикой Парижа? Алиска еще не решила. Главное, что перед ней откроется весь мир. Надо только довести дело до конца.

Если Далматов уснет, все у нее получится.

Алиска скрестила пальцы за спиной и представила себя в том платье. Она читала, что если все четко себе представлять, то желание быстрее исполнится.

– Пожалуй, я пойду спать, – Далматов оставил бокал на столике.

Пустой.

Очень хорошо! Просто замечательно!

Он ушел, оставив Алиску наедине с камином, в котором догорало полено, с бутылкой коньяка, пустым бокалом и – домом. Признаться, место это Алиске не нравилось, она и переехала-то сюда лишь из чистого упрямства и желания похвастаться перед подругами. И первое время получала искреннее удовольствие, приводя сюда случайных подружек.

Те ахали, охали и вздыхали, с трудом скрывая зависть.

Потом они принимались обсуждать и дом, и Далматова, и саму Алиску, которой – вот надо же эдакому случиться! – так круто повезло. И уходили – раскрасневшиеся, злые.

Но они – уходили. А дом – оставался.

Древний, скрипучий, он следил за каждым Алискиным шагом, подсовывая ей под ноги треснувшие половицы, хлопая дверьми и норовя ударить ее тяжелыми ставнями окон. В этом доме всегда было холодно, а если жарко, как например, сейчас, то отовсюду сквозило. И Алиска постоянно боролась то с насморком, то с начинавшейся ангиной.

Вереницы пустых комнат, где собирается пыль и серые клубы ее катятся под ноги. Убирать тут некому, потому что обслуживает эту громадину лишь некий древний старик и приходящая кухарка. Алиска предлагала – нанять прислугу, ведь есть же агентства! И по рекомендации можно было бы… Но Илья отказался.

Сказал, что его все устраивает, а если это не устраивает Алиску – это ее личные проблемы.

Нет, она все здесь изменит!

Уже скоро… Анна Александровна заверила ее, что средство подействует если не моментально, то через неделю или две.

Неделю Алиска продержится.

Она выждала час, наблюдая за тем, как ползет по щербатой стене толстая муха. Ожидание почти не утомило ее – Алиска рисовала в воображении удивительные картины свадьбы… путешествия… и долгой счастливой жизни, за которую стоило побороться.

Огонь погас, и Алиска встала. Она разулась, потому что дом ненавидел каблуки и звук их разносился по всем этажам. А сейчас Алиске нужна была тишина.

– Давай поможем друг другу? – предложила она, смахнув со стены муху. – Ты – мне. Я – тебе.

Дом не ответил, но предложение принял. Он больше не скрипел и не вздыхал, но прочертил для Алиски лунную дорожку по паркету, прямо к двери далматовской спальни.

У Алиски имелась и собственная спальня – будуар в блекло-желтых тонах. Подружки ей завидовали. Алиске же было там страшно. Она просыпалась по ночам и лежала, натянув одеяло до самых глаз, вслушивалась в темноту, ловила скрипы, вздохи, шорохи.

Нет уж, после свадьбы никаких раздельных спален. Хватит с Алиски жути ночной!

Перекрестившись, она нажала на ручку. Дверь открылась беззвучно.

– Илья, ты спишь? – шепотом спросила Алиска.

Далматов не отозвался. Он и правда спал, очень крепко, подмяв под себя подушку. Алиска обошла кровать и остановилась в изголовье.

– Я смогу, – сказала она себе очень-очень тихо.

Крохотный сверток, выданный Анной Александровной с требованием – беречь содержимое пуще собственной жизни, Алиска спрятала в лифчик. За день сверток нагрелся, напитался Алискиным по́том и успел натереть нежную кожу груди. Анна Александровна предупредила ее, что на втором этапе следует быть крайне внимательной.

Алиска развернула сверток: две тонкие иглы со следами черной накипи, наконечник стрелы, сухой лавровый лист и лебединое перо. Иголки Алиска загнала в трещину, благо, кровать, как и вся прочая мебель в доме, изрядно рассохлась, лавровый лист перетерла пальцами и осторожно покрошила на волосы спящего, а перо подожгла и поднесла к носу Далматова.

Вонь пошла изрядная, но Илья не шелохнулся.

Слова заклинания, заученные наизусть, Алиска произносила четко, но тихо, не задумываясь над смыслом их.

– …и поразит стрела Феба…

Наконечник стрелы Алиска сунула под матрац.

Она ждала чего-то, какого-то знака – раската грома, вспышки молнии или просто холода, тянущего по ногам, – но она знала, что, получив подобный знак, перепугается до смерти. И все равно – перепугалась и без оного. Алиска вышла из комнаты на цыпочках. Оказавшись в будуаре, она заперла дверь и для надежности придвинула к ней столик.

Выдохнув с облегчением, Алиска обернулась и увидела в старом зеркале чье-то лицо с искаженными чертами, с белыми всклоченными волосами и черными промоинами глаз. Эта ужасная женщина ухмылялась и тянула к Алиске скрюченные руки.

И, уже готовая завопить от ужаса, Алиска вдруг поняла: это же она!

Разве это – она?!

Такая старая! Отвратительная!

Нет, это просто сумрак и тени играют в некую свою игру. Исчезла жуткая старуха. Осталась Алиска, слегка растрепанная, побелевшая от треволнений, но – вполне обыкновенная.

Включив свет, Алиска долго разглядывала собственное отражение, но из «нового» увидела лишь морщинку в уголке левого глаза. Время предупреждало ее, что молодость заканчивается и надо бы Алиске подумать о будущем. Вот она и подумала.

– Все будет хорошо, – сказала Алиска, закрывая глаза. И легкий запах прелости, пропитавший пуховые перины, в кои-то веки не раздражал ее.

Она сдержит слово – дом будет жить. И Далматов – тоже. Просто им обоим нужна крепкая женская рука. И Алискина вполне подойдет!

Иголки прочно засели в изголовье кровати, и Далматову пришлось расковыривать «рану» в дереве, чтобы добраться до стальных заноз. Перо сгорело, а лавровые крошки рассыпались по простыне, и только наконечник стрелы ему удалось достать без особых проблем.

Он-то и был по-настоящему древним: почерневшим, неровным, с первого взгляда похожим на окаменевшую землю. Наконечник сумел сохранить былую остроту и при случае с легкостью распорол бы кожу. Илья предполагал, что этой игрушке нравится кровь, поэтому запер ее вместе с иглами и крошками лаврового листа в шкатулке.

Странно, но злиться на Алиску он не мог.

Дура она, конечно, но…

Илья взял телефон и, набрав по памяти номер, сказал:

– Привет, рыжая. На прием запишешь? Надо поговорить.

А заодно – и взглянуть на пресловутый Центр собственными глазами.

Обычное офисное здание. Кондиционер. Сонный – по раннему времени суток – охранник. Лифт на шестерых человек. Холл и улыбчивая девушка-администратор, готовая всем помочь.

– Я подожду, – сказал Далматов, располагаясь на диванчике. Он приехал пораньше, специально, чтобы осмотреться, но выяснилось – смотреть здесь не на что. Сдержанные тона. Космические пейзажи. Музыка – на грани слухового восприятия. Что-то нежное, расслабляющее.

– Чай? – предлагает девушка. – У нас особый сбор, который поможет вам настроиться на определенный лад…

Надо полагать, на тот самый лад, который значительно облегчит работу предсказательнице!

Но чай ему уже подают, не в чашке – в высоком бокале темного стекла. Над ним поднимается пар, пахнущий чабрецом и ромашкой. Хорошее сочетание! Ромашка имеет достаточно сильные аромат и вкус, чтобы спрятать другие, менее известные травы.

Девушка внимательно наблюдает за посетителем.

– Спасибо. – Далматов отставляет бокал. – Но у меня аллергия на ромашку.

– Извините. Я приготовлю другой…

Администратор уносит чай. Она отсутствует недолго – минуты две, а в холле появляется новая посетительница. Она высока, но сутулится, стесняясь своего роста и по-мужски массивной фигуры. Одежда ее – костюм уныло-зеленого, болотного оттенка, – сидит плохо. Пиджак подчеркивает широкие плечи незнакомки, но скрывает талию. Брюки обрисовывают узкие мускулистые бедра и собираются складочками ниже колена. На голове женщины – шляпка с вуалью. И лицо ее кажется перечеркнутым надвое. Верхняя половина спрятана, нижняя – открыта. Узкие нервные губы и острый подбородок с родинкой.

Женщина озирается и, заметив Далматова, говорит:

– Вы зря сюда пришли. Они мошенники. И убийцы!

Голос ее, сдобренный характерной для курильщиков хрипотцой, оборвал музыку в холле.

– И кого же убили? – поинтересовался Далматов – поддержания беседы ради.

– Лешеньку!

Женщина сняла шляпку. Короткие ее волосы пребывали в беспорядке и цвет имели неопределенный, свидетельствовавший о том, что парикмахера дама посещала давно. Узкое лицо с выраженными скулами и тяжелыми бровями было выразительным.

– Лешеньку убили! Моего Лешеньку!

– Фамилия у Лешеньки имеется?

– Ломов, – неожиданно спокойно ответила дама. – Я – Ксюша Ломова.

– Жена?

– Бывшая.

И в этот момент появилась администратор с новой порцией обязательного травяного чая, из которого, надо полагать, удалили «аллергенную» ромашку, заменив ее чем-нибудь иным, столь же пахучим, к примеру, мятой. Увидев даму, администратор поспешно отставила поднос в сторонку.

– Что вы здесь делаете?! – Голос ее утратил профессиональное дружелюбие.

– А что хочу, то и делаю! – прошипела дама.

– Немедленно уходите!

– И не подумаю!

– Я вызову охрану…

Далматов наблюдал за тем, как менялось лицо девушки-администратора, наливаясь «нарядным» багрянцем.

– А вызывайте, кого хотите! – Дама рухнула на диванчик и взмахнула рукой. – Вызывайте! Я всем расскажу о вас правду! Вы моего Лешеньку убили! Сначала свели его с этой тварью, а потом на тот свет отправили! И главное, что он завещание переписать успел…

Ксения повернулась к Далматову и заговорила, быстро, не без причин опасаясь, что охрана прервет ее словесный поток.

Супругом Ксения обзавелась рано, в том возрасте, когда большинство юных дам еще и не мыслят о замужестве. Но Ксения не относилась к большинству, да и матушка ее, женщина весьма добрая, но к дочери настроенная критично, часто повторяла: нельзя упускать свой шанс!

Ксения и не упустила. Алексей был старше ее на пять лет, ниже на полголовы, зато имел квартиру и должность, которую, впрочем, он в скором времени оставил. Он создал собственную фирму, и Ксения поспешила стать супругу надежным тылом, а заодно уж – и флангами. Работала Ксения с душой, да и Алексей имел в характере предпринимательскую жилку, и крохотная фирма выжила.

Потом – встала на ноги.

Пустилась в рост. И росла до тех пор, пока однажды Ксения не осознала, что ее финансовые возможности значительно превышают желания.

Дом задумал купить Алексей. Он же и выбрал роскошный особняк о трех этажах, с мраморной отделкой, фонтанами и суровой домоправительницей, которой хозяйка побаивалась. Она и не чувствовала себя владелицей этого слишком большого и слишком роскошного дома.

У домоправительницы же имелась племянница… Роман ее с Алексеем был стремительным, как весенняя гроза. Грянул развод, и во время процесса выяснилось, что Ксения ни на фирму, ни на дом, ни на иные вложения прав никаких не имеет. Но Алексей, не желая, чтобы дело затягивалось, милостиво подарил бывшей супруге старую квартиру и даже содержание назначил.

Он женился и был счастлив в новом браке ровно две недели, а затем скоропостижно скончался, надо полагать, от избытка счастья, завещав все движимое и недвижимое имущество молодой жене.

Сценарий, в общем-то, обыкновенный, и нельзя сказать, чтобы криминальный – вскрытие причиной смерти указало стандартнейший инсульт, – но осадочек у Ксении остался. Она провела собственное независимое расследование и вышла на «Оракул».

Появление охранника, который явно не спешил исполнить свой долг, прервало повествование Ксении.

– Женщина, пройдемте, – все же велел ей охранник, и Ксюша поднялась. Она была выше и шире его в плечах и, самое главное – чувствовала свою правоту.

– Они со мной не хотят разговаривать! – пожаловалась Ксения Далматову, от охранника она отмахнулась шляпкой. – Я сюда в третий раз прихожу!

– Скандалистка! – Администраторша взвизгнула и попятилась, предвидя грядущую баталию. – Мы ее знать не знаем! И никакого Ломова не знаем тоже!

– Да неужели?!

Охранник топтался на одном месте, то протягивая руки к Ксюше, то убирая их за спину.

– Тогда почему Надька вам сто тысяч перевела, а?! – Ксюша двинулась на администраторшу. – За какие такие заслуги?!

– Женщина, пройдемте, – заунывно бубнил охранник.

– Мы принимаем пожертвования!

– Сто штук! – Ксюша воздела руку к потолку. – Пожертвование?! Да это же грабеж!

– …женщина…

Ксения схватила бокал и выплеснула горячий еще чай в лицо администраторше. Та истошно завизжала и, растеряв остатки прежнего спокойствия, кинулась в драку. Охранник проявил благоразумие и отступил.

– Что здесь происходит?!

Далматов пропустил появление Саломеи, которая явно не ожидала угодить в самый разгар скандала.

– Женщины, прекратите! Ну прекратите, пожалуйста… – ныл охранник, не решаясь, впрочем, вклиниться в драку.

– Да ничего особенного. – Далматов поднялся. – Похоже, местный сервис удовлетворяет далеко не всех клиентов. Пойдем!

– Но…

– Пойдем, они сами разберутся.

Саломея была отвратительно хороша в этом длинном светлом платье с широкими лямками и шнуровкой. Далматова так и подмывало потянуть за тесьму, но он подозревал, что вряд ли Саломея это одобрит.

– Пойдем, пойдем, пока все заняты… к слову сказать: ты со мной знакома, но не сказать чтобы близко. Ясно? Кабинет твой где?

– Там.

– …и если тебя о чем-то попросят – соглашайся.

– О чем попросят? – Она остановилась у двери без таблички и принялась копаться в сумочке. Сумочка была крохотной, но ключи Саломея искала долго.

– О чем-нибудь. Не знаю пока что. Но они попросят, будь уверена!

Далматов и сам не мог бы сказать, на чем основывалась его уверенность. Но он точно знал – в самом скором времени к Саломее обратятся с маленькой просьбой. Принести пару иголок – взамен вытащенных им? Или напоить его травяным чаем? Или сделать еще что-то, довольно-таки безобидное, но имеющее неприятные отдаленные последствия.

В ее кабинете стоял резкий запах хлорки и лимона.

– Садись куда-нибудь. – Саломея кинула сумочку на стол и попыталась открыть окно. – И рассказывай.

Окно не поддавалось. Ручка свободно проворачивалась, а рама оставалась неподвижной.

– Черт! – Саломея стукнула по раме. – Еще вчера все было нормально…

– А сегодня – уже сегодня.

Дверь открылась без стука, и в кабинет вошла администратор. Выглядела она слегка растрепанной, на щеке ее алела свежая царапина, наскоро замазанная пудрой.

– Ваш чай. – Администраторша уставилась на Саломею большими глазами. – Не надо открывать окно! Разве вас не предупредили?! Окна не открываются! Это нарушает атмосферу места!

– Но здесь воняет, – заметил Далматов.

Он не ошибся. Чай имел резкий мятный запах.

– Одну минуту. Извините. – Администраторша оттеснила Саломею и извлекла откуда-то упаковку ароматических палочек. – Надеюсь, у вас нет аллергии на сандал? Он очень хорошо расслабляет.

Она задернула шторы, расставила палочки по углам кабинета, зажгла их и лишь после этого удалилась.

– Ненавижу сандал, – сказала Саломея после секундной паузы. Чай для Долматова она вылила в горшок с заморенным чахлым растением, которое вряд ли обрадовалось подобной «подкормке».

Далматов прижал палец к губам и указал на стены, которым просто жизненно необходимы были уши. Саломея поняла его правильно.

Умница она.

– И чем я могу тебе помочь? – Она села за стол, сумочку убрала, но достала колоду карт, видимо, входившую в стандартную «комплектацию» хозяйства кабинета. Листы их были старательно потерты и выглядели если уж не древними, то хотя бы старыми. Интересно, если поискать хорошо, найдется ли хрустальный шар в шкафу? А столик для вызова духов? Или воск для лепки куколок? Потрепанный талмуд с заклинаниями…

– Есть у меня одна вещь… от деда досталась. Мне кажется, что у нее на редкость поганая аура. Гнилая, понимаешь?

Саломея кивнула.

– Вот и хотелось бы, чтоб ты взглянула на нее. Если у тебя найдется время.

Сандаловая вонь становилась нестерпимой. И пульс стучал в вискиах.

– И где эта вещь?

Туман плывет, и Саломея – тоже. Рыжая-бесстыжая. Кто надевает на работу такие сарафаны? И со шнуровкой еще! Мысли привычно плавятся, предсказывая скорый приступ мигрени.

Пора уходить.

– Дома, – Далматову удалось зацепиться за осколок сознания. – Это статуя. Тяжело… принести… сюда. Вот если бы ты приехала…

– Полагаю, это возможно, но – будет стоить дороже.

Не проблема. Деньги – никогда не проблема. Только пусть этот чертов сандал останется здесь!

– Сегодня, – вцепившись в ее протянутую руку, потребовал Илья. – Сейчас!

Он в коридор не вышел – вывалился, кашляя, пытаясь как-то отделаться от мерзкой вони. Молоточки пульса играли марш в голове, и Далматов почти лишился способности соображать.

На воздух надо!

Только чтобы без солнца. Где летом найти «воздух» без солнца?

– С вами все хорошо? – Администраторша выныривает из коридора. Лицо ее – желтое пятно, яркое, как само солнце. И Далматов заслоняется от этого света рукой. – Вам надо присесть… врача…

– Пошла к черту!

Она не обижается на грубость. Они здесь все до отвращения внимательны к клиентам.

Почему?

Потому что хотят убить. Кого?.. Когда?..

Невозможно сосредоточиться, когда солнца – столько. Оно – снаружи, но – и внутри тоже. Горячее. Испепеляющее. Дрожит стрела на тетиве из света, готова сорваться, полететь вниз. Аполлон – меткий лучник, грозный воин, от него невозможно спрятаться.

Боль уходит – отливом волны, оставляя гулкие отголоски в раскаленных видениями извилинах мозга. Далматов стоит в коридоре, согнувшись, упираясь обеими руками в стену в нелепой попытке удержаться от падения на колени. Солнце требует от людей покорности.

Иначе – смерть.

Рядом хлопочет администраторша, суетливая и бесполезная. Она причитает визгливым голоском, норовя прикоснуться к нему, но, к счастью для нее, не делает этого. И «Скорую» она вызывать не станет. Побоится. Решит, что отравила дяденьку. Как знать, какие травы были в том «натуральном» замечательном чае?

Саломея рядом. Держит… Поддерживает его. Помогает тем, что – рядом.

Нельзя ее отпускать. И надо сказать, чтобы уходила из этого места! Она принадлежит солнцу. Солнце ревниво, куда более ревниво, чем люди. Далматов собирается открыть рот, но вновь накатывает волна холодной липкой тошноты и затыкает ему рот. Стоит разжать зубы, и его вывернет прямо на этот щегольской, стального оттенка ковер.

– Вам следует присесть. – Какая-то круглолицая женщина берет Далматова за руку, а у него нет сил оттолкнуть ее. – Присесть и отдышаться. Пульс у вас совершенно безумный. Сердце шалит?

Он не знаком с этой женщиной, но позволяет себя увести.

Саломея – рядом.

– Вы прилягте. – Его усаживают на диванчик.

Администраторша исчезает, а женщина оттесняет Саломею. Нет! Нельзя, чтобы она ушла. Конечно, не уйдет, но лучше, чтобы она держалась еще ближе.

– Скоро пройдет. Вы принимаете какие-нибудь лекарства?

– Нет. – Тошнота отползает. Это предупреждение: Далматов, не переходи дорогу солнцу!

– Вам следует показаться врачу. – У женщины мягкие голос и руки, а запах от нее исходит странный – свежескошенная трава и еще что-то… дым? – Многие люди крайне небрежно относятся к своему здоровью, а это… чревато.

– Порекомендуете врача? Из местных.

Округлое обыкновенное лицо, уютное в своей обыкновенности. Так выглядят сказочные старушки, еще далекие от настоящей старости, и ласковые нянюшки, готовые простить ребенку любую шалость…

– Молодой человек. – Она даже сердится мягко, и Далматов перестает ей верить. – Я имею в виду нормального врача! Кардиолога. И давать рекомендации в данном вопросе я не решусь.

– Извините.

Извиняет. Но – не уходит.

– Анна Александровна, спасибо. – Саломея присаживается рядом с ним. – Ты на машине?

Далматов кивнул. Неосторожное движение породило фейерверк из разноцветных пятен перед глазами.

– Я отвезу тебя домой. Хорошо?

– Да…

– Встать сможешь?

– Сейчас. Еще минуту.

Руки у Анны Александровны не старушечьи – ухоженные ладони, белая кожа. Маникюр хороший. И золотое колечко, которое – на первый взгляд – выглядит скромным, но такое стоит весьма и весьма прилично. Тонкая работа… знакомая… смутно.

– Милая, вы уверены, что справитесь? – Анна Александровна прячет руки за спину. Случайный жест или она так… внимательна?

– Справлюсь, – обещает Саломея.

До машины Далматов добирается сам. Снаружи – пекло. Полдень еще не наступил, а город уже расплавился. И серый бетон побелел, и дома кажутся костяными, а деревья с поникшей листвой – пластиковыми. И вообще, весь мир – большая декорация к чужой пьесе в стиле древнегреческих трагедий. Далматову тоже отведена в ней некая роль, осталось выяснить – какая именно.

– Садись, – Саломея помогает ему забраться в машину.

Горячая машина. Душная. Почему не справляется система климат-контроля? Потому что солнце – сильнее.

– Ты сейчас притворяешься или как? – поинтересовалась Саломея, мягко трогая с места.

– Нет.

– Может, все-таки к врачу?

– Нет!

Мотор – громкий. И дорога неровная. Свет проникает сквозь тонированные стекла, и Далматову становится хуже. Некоторое время он борется с дурнотой. Саломея молчит.

Хорошо… Не отвлекает его.

– Ненавижу сандал. – Далматову удается сесть. Голову «отпускает», неприятная слабость тоже скоро уйдет, если, конечно, не накроет повторно. – Я и не знал, до чего ненавижу сандал!

– Зачем ты вообще пришел?

В зеркале заднего вида отражаются ее глаза и рыжая прядка волос, выбившаяся из прически. Она падает на лоб и мешает Саломее.

– Ты мог бы позвонить. Или ко мне домой заглянуть. А ты цирк устроил!

Саломея закладывает прядь за ухо, но она явно не удержится, снова выскользнет.

– И тебе меня не жаль?

Дежавю, но – приятное. У Далматова не так уж много приятных воспоминаний.

– Не жаль! Сам виноват… – Она все-таки оборачивается, вздыхает и просит: – Не делай так больше, хорошо?

Илья обещает. «Обещается» легко, тем более что в ближайшем будущем слово он не нарушит. А большего – следует ли ждать?

– Знаешь, – Саломея в сотый раз заправляет непослушную прядь за ухо. – Вчера у меня был странный вечер…

Не у нее одной.
 Глава 7   Дом за дорогой

С Далматовым легко говорить. Он умеет слушать, не удивляется странностям, не спешит уверять, будто Саломее все привиделось, что она переутомилась и вообще излишне впечатлительна. Он поверит в этот дом, заполненный странными вещами, которые сделали странными людей, в этом доме обитающих. В табакерку, где никогда не хранился табак, но скрывался яд.

В милую Ренату, которая за маской светского любопытства скрывала свой истинный интерес к Саломее.

И в Аполлона, переставшего быть солнцем.

– Ты его еще любишь? – Далматов вытянулся на заднем сиденье и сунул руки под голову. Выглядел он уже почти нормально. А Саломея испугалась.

Но произошедшее с ним еще не дает ему право лезть к ней с такими вопросами.

– Это важно? – она не хотела говорить на эту тему, потому что сама еще не до конца во всем разобралась.

– Ничуть. Интересно просто.

– Тогда – это не твое дело.

– Не злись. – Он поймал прядь ее волос, опять выпавшую из-за уха. – Когда ты злишься, у тебя веснушки пропадают.

И пусть бы себе пропали совсем, но вряд ли Саломея способна разозлиться так сильно. А вот к парикмахеру заглянуть ей следовало бы или хотя бы подстричь волосы, которые летом растут как-то совсем уж быстро и беспорядочно.

Как пузыреплодник в тени тополей. Старая аллея расступилась, впуская в себя серую ленту дороги. Саломея помнит это место. И деревья – тоже. У первого ствол расколот, а под корнями второго она устраивала «секрет». Ямка в земле. Трава. Несколько сорванных цветков и яркая конфетная обертка. А сверху – стеклышко. И – засыпать песком. Потом – смести песок и любоваться созданной картинкой.

Вот только цветы быстро погибали…

Далматов предложил – надо ставить их в воду, и принес тогда рюмку из столовой. Рюмку приходилось закапывать, но цветы и правда жили дольше. Правда, потом они умирали все равно. В оранжерее – другое дело, там все всегда цвело, и было жарко, солнечно.

Саломее нельзя было находиться там одной. Илье же не нравилось быть окруженным цветами.

Ему вообще нигде не нравилось, только в собственной комнате или в библиотеке. Но там, на взгляд Саломеи, было слишком скучно и темно.

А дом постарел… Он выглядит уже не таким огромным, как в детстве. Тогда ей казалось, что сама тень его давит на землю.

– Ну и как тебе? – Далматов смотрел на дом через затемненные стекла очков, но Саломея готова была поклясться, что во взгляде его нет ни капли любви к этому месту.

– Нормально…

– Я думаю продать его.

– Нет!

Ступеньки растрескались. И газон облысел. Его больше не стригут и не поливают, как прежде. Сквозь стебли травы пробились беспородные ромашки, одуванчики с жесткими корнями и высокая сизая лебеда. Далматов не заботится о доме. Почему? Не понимает, что место это, существующее сейчас, в эти минуты, способно прекратить свое существование? Исчезнуть – вместе с комнатами, вещами, воспоминаниями. И поздно будет сожалеть об утрате…

В холле ничего не изменилось. Пол. Потолок. Стены. Краски потускнели, вещи постарели, но все – на прежних местах.

– Ты здесь совсем не убираешься? – Саломее стало обидно за дом, который совершенно не заслужил подобного обращения.

– Идем, – Далматов тянет ее за собой, мимо мраморной Венеры, посеревшей от стыда и тоски, мимо яшмовых ваз, в которых некогда стояли живые цветы.

Лестница стонет под их весом. Перила утратили прежнюю гладкость, так и норовят засадить занозу в руку, будто они обижены и на Саломею тоже.

– Ты же здесь не бывала, верно? Долго не бывала. – Илья распахивает дверь и шутливо кланяется. – Прошу! Заходи. Чувствуй себя… как-нибудь.

Она и вправду здесь не бывала. Иные запреты обходят легко, забывая о них, Саломея помнила об этом – не заходить в кабинет.

Дважды она подбиралась к двери, влекомая любопытством, но всякий раз останавливалась, разглядывала темный лоснящийся дуб, тяжелую ручку и бронзовые петли, столь мощные, что выдержали бы и каменную плиту.

В первый раз у нее не хватило решимости. Во второй – ее остановил Илья. Он ударил ее по руке, которую она уже протянула к двери, схватил Саломею в охапку и поволок прочь. Она так удивилась, что даже не воспротивилась. Илья же, запихнув Саломею в свою комнату, отвесил ей подзатыльник:

– Не смей подходить к двери!

Он был каким-то белым и страшным; подзатыльник – обидным. И Саломея расплакалась от обиды. Она ведь только посмотреть хотела…

…ковер на полу, со сложным замысловатым узором. Плотные портьеры. Стол выделяется в сумраке, этакая темная громада, за которой и потеряться недолго. Книжные полки.

Бумажные корешки.

Запах табака, хотя Далматов, кажется, не курит.

Он включает свет, но тяжелая пятирожковая люстра в хрустальном наряде не справляется с сумраком.

– Садись, – Илья подводит ее к креслу, слишком массивному, чтобы сидеть в нем было удобно. Да и, судя по слою пыли, посетителей этот кабинет давненько не видел.

– Или не садись. – Стол слишком большой для Далматова. Он выглядит подростком, забравшимся на отцовское место. – Ты когда-нибудь слышала об Ирине Николаевне Громытько?

– Нет.

– Пядь Ольга Генриховна? Или Зайчик Марина Лаврентьевна? Евгения Алексаш? Ольга Белькова? Эти люди тебе знакомы?

Пустые имена. Саломея пытается отыскать хоть что-то: эхо, тень, ощущение случайного знакомства, но – нет. Она уверена – ни с кем из перечисленных Далматовым людей она не знакома.

Но за этими именами… стоит холод.

– И они друг друга не знали, – сказал Далматов, подпирая подбородок кулаком. – Они разные. По возрасту. По семейному положению. По достатку.

– Они умерли?

– Да.

– Их убили?

– Да. Но доказать это не удастся. – Далматов откинулся в кресле и почти потерялся на фоне темной спинки. – Аневризма аорты уголовно не наказуема.

Четверо. Нет, пятеро – вместе с Ириной, о которой Далматов упомянул вначале.

– Они все были талантливы, по-настоящему, если ты понимаешь.

Саломея понимает.

– Из-за таланта и погибли. Их… забирали, где-то держали, прятали, использовали «на износ», а потом – выбрасывали. Еще живых, но – уже на грани. Перед самым исчезновением Ирине предложили работу в Центре. И она согласилась. А вот Ольга Пядь отказалась, только это было неважно… В «Оракуле» хватает предсказательниц, и прогнозы они дают поразительно точные. Конечно, не всегда и не всем. Возникает закономерный вопрос…

Он думает, что Аполлон связан со всем этим?!

Он, конечно, совсем не такой, каким Саломея его запомнила. И вообще, если подумать, Саломея плохо его знала. Но ведь это еще не причина, чтобы подозревать его в чем-то подобном… и он сам попросил ее о помощи.

– Думаю, ты – следующая, – спокойно сказал Далматов. – И я очень хотел бы ошибиться! Поэтому я и не поехал к тебе. За твоей квартирой наблюдают. И мое появление было бы… неуместно.

– А там, значит, появиться было уместно?

Саломея злилась, на себя и еще – на Далматова, который опять полез не в свое дело! И то, что он предлагает ей свою помощь, ничуть не извиняет это непрошеное любопытство.

– Уместно. Что не спрятано, то не вызывает подозрений. Мы – старые знакомые. Не друзья, скорее, приятели, да и то пребываем в отношениях… несколько натянутых. Но это не помешает мне обратиться к тебе за помощью… а им – воспользоваться счастливым случаем.

– Не понимаю.

– Алиска… ты не знакома с Алиской? Надо это исправить, но – позже.

У Саломеи нет желания знакомиться с Алиской.

– Алиска была в Центре. И пришла оттуда с намерением меня приворожить. Ну, это я так подумал сначала…

Приворожить? Далматова?! Неведомая ей Алиска определенно не понравилась Саломее, и если раньше неприязнь эта была безосновательной, существовавшей как бы сама по себе, то сейчас она обрела твердую причину.

Привороты – зло.

Бабушка так говорила, а уж она-то знала толк в любовной магии.

И Саломее когда-то она отказалась помочь.

– Сначала – чай. Потом – коньяк… ни вкуса, ни запаха непонятного я не заметил. Скорее всего – обыкновенная водопроводная вода, которую продали, как эликсир.

– Ты что, выпил… это?!

Далматов пожал плечами:

– Мне было интересно. Да и вряд ли Алиска стала бы меня травить… сейчас – не стала бы…

Он повернулся, и старое кресло громко заскрипело. Звук этот был неприятным, да и сама комната – большая, но какая-то тесная, заваленная старьем и пропыленная от темного потолка до древнего ковра, – вызывала отвращение.

– А Лешеньку ведь убили, – задумчиво произнес Далматов.

– Какого Лешеньку?

Далматов словно не услышал, он сидел с закрытыми глазами, вполоборота к окну, и тусклый свет стирал черты его лица.

– Время. Мне нужно время, – Далматов все-таки очнулся. – Погуляй пока, ладно?

Безумное утро перерастало в безумный же день. Саломея вышла из кабинета, прикрыла дверь и поняла, что осталась наедине с домом.

Второй этаж.

И первый.

Галерея с французскими окнами. Стекла заросли грязью и плющом, который пытался спрятать эту грязь, но вместе с нею скрывал и солнце. В полумраке ведь почти не остается цветов и красок. И ковровая дорожка, которую Саломея помнит бордовой, нарядной, теперь имеет бурый неопрятный цвет. В складках портьер, подобранных золотыми шнурами, сидит паук. Он хорошо потрудился: затянул кружевом мелкие трещины на побелке. И Саломея убирает руку – не ей тревожить этого паука, да и само это место… Библиотека. Здесь лишь одно окно, и луч света разрезает помещение пополам. Обе половины – отражение друг друга. Высокие полки, многочисленные тома…

О книгах тут заботятся. Ну, хотя бы о книгах… бумаги брошены на столе, словно их забыли, пожелтевшие страницы выдают, что забыты они уже очень давно – год или два или – сто лет.

Это место словно погрузилось в сон.

– Здравствуй, деточка, – скрипучий голос заставил ее обернуться. Саломея не сразу различила фигуру, скрывавшуюся в тени полок. – Совсем выросла!

Она узнала этого человека сразу, хотя прежде совсем не помнила о нем.

– Степан?! – имя ей удалось «поймать» не сразу. – Степан Игнатьевич!

Он и прежде выглядел старым и даже древним. Ходил, опираясь на трость. Прихрамывал сразу на обе ноги, но притом – умудрялся быть сразу и везде.

В саду, попивая кофе с нелюдимым садовником.

В кухне, отпуская шуточки, и толстолицая повариха краснела от этих шуток, смысл которых стал понятен Саломее лишь сейчас.

В гараже… в бильярдной… в библиотеке… везде, где возникала какая-нибудь проблема. А проблемы Степан Игнатьевич улаживал легко. Он улыбался щербатой своей улыбкой, приглаживал седые усы и говорил что-то – не важно, что именно, но самая страшная беда вдруг переставала быть бедой.

– Степан Игнатьевич! Как же я рада вас видеть!

– А я уж до чего рад!

Он мало изменился. Не постарел, скорее, стал тоньше, суше. И трость та же, полированная, с металлическим набалдашником в виде растопыренной птичьей лапы.

Черный пиджак кажется слишком большим для него. Высокий воротник рубашки прикрывает морщинистую шею. Седые усы истончились. И глаза поблекли.

– Красавицей стала, – сказал Степан Игнатьевич. – Я же обещал, что так и будет. Ты присаживайся, не бойся, тут еще можно обитать. На библиотеку меня хватает.

Кресла и правда были чистыми, и даже обивка их – полосатый шелк – выглядела почти новой. Саломея тайком провела пальцем по ткани. Гладкая и холодная, как раньше.

– Не думала, что вы все еще работаете.

– Ну как работаю. Скорее, живу здесь. Приглядываю.

Уточнять, за кем и чем он приглядывает, Степан Игнатьевич не стал. А Саломея не спросила его, куда подевались все остальные – кухарка, садовник, мрачностью и обликом своим напоминавший сказочного людоеда; горничные и щеголоватый улыбчивый шофер. Да мало ли было в доме людей?

Много. Но Саломея о них забыла, и люди исчезли.

А с исчезновением Степана Игнатьевича погибнет и дом.

– Шиповник нынче одолел, – пожаловался он, накрыв ладонями навершие трости. – Его руки, полупрозрачные, тонкие, походили теперь на эту птичью лапу. – Розы-то Лидии Анатольевны погибли, за хозяйкой следом, а шиповнику – что сделается? Растет и растет. Совсем спасу не стало! Я уж предлагал его выкорчевать, но Илья Федорович не разрешили. Астры, помните, ваша матушка передавала? Тоже живы и цветут… Хотите взглянуть?

Саломея хотела.

Она не помнила, чтобы матушка «передавала» астры или вообще хоть что-то, да и сомневалась, что в оранжерее сыщется место для столь простых цветов. А они есть – и живы.

Степан Игнатьевич шел медленно, хромота его за эти годы усилилась, и Саломее стало стыдно, что она потревожила покой старого человека.

– Помните, вы вон там, в кустах, прятались? – Он вывел ее на террасу, за которой начинался сад. Некогда ухоженный, сейчас он разросся и одичал. Поникли ветви деревьев, набросив влажную вуаль тени на кусты, лужайки и развалины клумб. – А наш Борис делал вид, что сердится.

Делал вид? Саломее помнится иное…

– Он был добрейшей души человеком. Четверых дочерей имел…

– И что с ним случилось?

– Ушел, – Степан Игнатьевич открыл стеклянную дверь. – Давно. Когда Федор Степанович с Ильей Федоровичем поругались. Тогда многих уволили.

Сад подобрался вплотную к дому. Неряшливый, дикий, он забросил на участок сети из плетей винограда и пустил вьюнок по каменному парапету.

– Норов у Федора Степановича больно горячий был. Долго они потом помириться не могли! Перед самым несчастьем только, когда Лидия Анатольевна занемогла.

Узкая тропинка вела в глубь сада, туда, где драгоценным камнем в зелени древесной оправы стояла оранжерея.

– И теперь вот… запустеваем.

– Степка! – крик донесся со стороны оранжереи. – Степка, ты кого притащил?!

Голос был женским и каким-то неприятным.

– Степка, иди сюда немедленно!

– Простите уж, – Степан Игнатьевич церемонно поклонился, – но Алиса Сергеевна не любят ждать.

– И ты иди сюда! Не вздумай от меня бегать!

«Бегать» Саломея и не думала. Она сошла с тропы и, наклонившись, с удовольствием коснулась высокой влажной травы. Мягкие колоски скользнули по ладони, и ромашка оставила на коже россыпь желтой пыльцы.

– Что ты там делаешь?! Степка, кто это?

– Саломея, – представилась Саломея, избавляя Степана Игнатьевича от необходимости объясняться. – Меня Илья пригласил.

– Элис.

На вид ей было чуть за двадцать. Высокая, но не настолько, чтобы выделяться в толпе. Стройная, но не до истощенности. С идеальной формы бюстом, с идеальной же формы ногами. Белоснежное бикини подчеркивало золотистый оттенок ее кожи.

И никаких веснушек…

– А вы ему кто? – Она внимательно разглядывала Саломею, явно не зная, стоит ли воспринимать ее появление как угрозу или же следует проявить дружелюбие и заручиться ее поддержкой – на всякий случай.

– Друг.

Элис фыркнула, похоже, не верила она в такую дружбу.

– А я – невеста, – она решила обозначить правила игры. – Отдыхаю вот… медитирую!

Судя по расстеленному на земле покрывалу, крему для загара и свежему номеру «Вог», Элис банально загорала, но постеснялась в этом признаться.

– И тут – вы! – добавила она.

– Извините, Алиса Сергеевна. Мы не думали причинить вам беспокойство.

– Ты вообще думать не умеешь, – огрызнулась Элис. – Чаю нам принеси. И не сюда, а в… в голубую гостиную! Ясно? Ничего не может! Старый уже. На пенсию пора… чего тащишься еле-еле? Рысью побег!

Она покраснела – не то от злости, не то от жары, и Саломея испытала острое желание влепить этой дурочке пощечину. Степан Игнатьевич удалялся неторопливым шагом и почти не хромал.

Элис замолчала. Саломее тоже было нечего сказать.

– Если вы не возражаете, я прогуляюсь по саду, – произнесла она, когда молчание стало уж и вовсе неприличным. – Здесь где-то есть цветы, которые посадила моя мама…

– Цветочки – там, – Элис с готовностью указала на оранжерею. – Которые остались. А я пойду переоденусь. К чаю!

Она подхватила покрывало, крем и белое теннисное платьице, брошенное на траву. После ухода Элис в саду стало тихо. Жужжали пчелы, тучками вилась мошкара. Пахло травой, землей и розами, огромный куст их приник к стеклу оранжереи, словно заглядывал внутрь.

Пусто. Темно. На стеклах – испарина, и надо бы открыть люки, проветрить, только кто будет этим заниматься? В проходе стоят горшки – пустые и наполненные землей. Хозяйка ушла надолго…

Навсегда.

Рассада мертва. Почернела лиана, свесила пожухлые листья. Разросся декоративный плющ. И некое неизвестное растение раскинуло алые флаги цветов. Они качнулись от невидимого ветра, как если бы кто-то потревожил вязкий воздух оранжереи.

Кто?

Саломея не успела обернуться. Удар обрушился на нее сзади. И цветы коснулись ее лица, впились в кожу тонкими иглами колючек. Саломея хотела закричать, но второй удар погасил и крик, и свет.

В этой влажной темноте было спокойно…
 Глава 8   Предчувствие

Дверь кабинета ударилась о стену. Громкий звук спугнул мысль, весьма важную и на редкость неподатливую.

– Илья! – Алискин голос эту мысль «добил». И Далматов понял, что сейчас будет скандал. – Будь добр, объясни, кто эта женщина и что она делает в нашем доме?!

Женщина? В доме?..

Саломея! Он привез сюда Саломею, потому что им нужно было поговорить в тихом и спокойном месте, а еще потому, что… просто захотелось показать ей дом.

– Я хочу, чтобы она ушла! Немедленно!

– Хоти.

Саломея. «Оракул». Аполлон. Солнце и чаша. Она рассказала о чаше, вернее, чашах, шкатулках и прочих замечательных вещах, хранившихся в доме Ренаты Сергеевны.

Рената Сергеевна «поддерживает» Центр.

«Вливает» в него деньги. Зачем? Он не верит в сверхъестественное. Сейчас Центр приносит доход, но – только в последние месяцы. А до того… почему до того она тратилась на это предприятие, заведомо провальное?

– Илья, ты опять меня не слушаешь!

Он думает. Нельзя мешать ему думать! Тишина должна быть в библиотеке, даже если библиотека спрятана в его голове.

– Детка, скройся, – почти вежливо попросил Далматов, впрочем, не особо надеясь, что просьба его будет исполнена. Алиска обладала чудесным талантом закатывать скандалы именно тогда, когда они менее всего были уместны. И сейчас ресницы ее задрожали, глаза налились слезами, по щекам поползли мокрые дорожки.

– Ты совсем меня не любишь!

– Именно, – согласился Далматов. Похоже, этого разговора избежать ему не удастся. И если так, надо завершить его быстро и без потерь. – Я тебя не люблю. И ты меня не любишь. У нас с тобой сделка, и сейчас ты хочешь пересмотреть ее условия. Тебе кажется, что так будет лучше. Не будет!

– Ты… ты… лжешь…

Она разрыдалась.

– Сейчас ты похожа на мокрую ворону. И вызываешь не любовь, а жалость. Но я не намерен тебя жалеть, поскольку в определенных обстоятельствах ты тоже меня не пожалеешь. Поэтому – будь добра, уйди куда-нибудь. А лучше – собери свои вещи.

– Вещи?! – Алиска взвизгнула.

– Именно. Ты что-то слишком здесь задержалась. Чуть позже я отвезу тебя в город.

Она побелела, покраснела, губы ее приобрели лиловый оттенок, глаза налились кровью.

– Ты об этом пожалеешь, Далматов, – совершенно спокойным голосом произнесла Алиса. – Ты не представляешься себе, как сильно ты об этом пожалеешь!

Вышла она с гордо поднятой головой и даже дверью не хлопнула. Видно, действительно разозлилась. Спустя секунду из коридора донесся крик:

– Степка! Где тебя носит! Долго я чай ждать буду?!

Вот дура!

Но отпускать ее нельзя, во всяком случае, пока Далматов не разберется с Центром, с наконечником стрелы и с неизвестным ему Алексеем Ломовым, дважды женатым, единожды разведенным и ныне покойным владельцем фирмы «Бристоль».

В общем-то, Ксения изложила всю эту историю хоть и сумбурно, но верно. Вот только упустила один момент. Новоявленная госпожа Ломова не только пожертвовала крупную сумму денег на развитие Центра, но и фирму покойного мужа продала Павлу Платонову, родному сыну Ренаты Сергеевны Платоновой, ныне – Кукурузиной!

Фирму он сразу и перепродал, выручив едва ли не втрое большую сумму.

А незадолго до того точно так же он «подзаработал» на перепродаже симпатичного особняка на Лазурном Берегу, доставшегося ему за бесценок от безутешной молодой вдовы…

…и небольшой заводик…

…и коллекцию офортов…

Павел Платонов весьма преуспел, помогая юным вдовам избавляться от ненужного имущества.

Алиса была вне себя от бешенства. Ее прогоняют?! Нет! Ее вышвыривают, как нашкодившего котенка, взятого в дом забавы ради! А она – не котенок!

Но что же делать?!

Единственный человек, способный дать ей толковый совет, ответил сразу:

– Да, милая, слушаю?

Анна Александровна говорила так мягко, что Алиса сразу успокоилась.

– Он меня выгнал! Представляете?! Он меня выгнал! Притащил какую-то рыжую девку и…

– Успокойся, – попросила Анна Александровна. – И расскажи. Что за девушка?

Девушка?! Девица! Долговязая, рыжая и вся рябая, ладони – и те в веснушках! А держится хозяйкой! Цветы она пришла посмотреть… мама ее их посадила… а раньше Далматов не говорил, что у него такие вот подруги имеются! Если бы сказал, Алиса постаралась бы узнать подробности, а так – она ничегошеньки знать не знает, только то, что ей велено собирать вещи!

И, конечно, все из-за этой девицы!

А из-за кого же еще?!

Анна Александровна слушала внимательно, участливо, поддакивая в нужных местах, отчего душа Алиски наполнялась уверенностью – все будет хорошо!

– А теперь, милая, слушай меня внимательно. Ты должна сделать все в точности, как я скажу, иначе ничего не получится.

Алиска сделает! Да она на голову станет, только бы…

– Оставь свои вещи, как они есть. Возьми только сумочку, телефон и паспорт. Включи музыку…

– Громко? – уточнила Алиска.

– Очень громко.

О! Это Алиска – с удовольствием! Далматов вечно на нее ворчал, что она музыку громко слушает. А что за интерес слушать тихо?

– Сама же, – продолжила наставлять Анна Александровна, – выйди из дому. Только так, чтобы тебя не заметили.

Кто заметит? Степка? Он глухой и слепой старик, который вечно все портит и прячется потом в библиотеке! Далматов – у себя, и завис там явно надолго. А рыжая – в саду, цветочками любуется.

– Машина будет ждать тебя за воротами. Скажешь, что ты Алиса. От Анны Александровны.

– И меня отвезут в город?

– Не в город, милая. В одно тайное место, где мы закончим обряд. И ты вернешься в дом – хозяйкой!..

Машина ждала за воротами, невзрачная иномарка с тонированными стеклами и номерами, заросшими грязью.

– Я – Алиса. От Анны Александровны, – сказала Алиса водителю, разглядеть которого не сумела, как ни пыталась. Он молча открыл дверцу…

Далматов закрыл ноутбук и поднялся из-за стола. Переступив через брошенное на пол покрывало, он поднял банку крема для загара и, повертев, швырнул ее в мусорное ведро.

Дом содрогался от музыки, барабаны, скрипки и сладкий голосок неизвестного Далматову исполнителя с легкостью проникали сквозь стены. Алиска спешила выказать ему свое недовольство.

Далматов остановился перед зеркалом и долго, пристально вглядывался в свое отражение, пытаясь обнаружить признаки грядущей смерти. Отражение было самым обыкновенным. Да и чувствовал себя Илья неплохо, и в нынешнем его состоянии сама мысль о женитьбе на Алиске выглядела парадоксальной.

Но пить всякую дрянь Далматов уж точно теперь поостережется!

Степана он нашел, как и ожидалось, в библиотеке, пожалуй, единственном месте в доме, которое ему хотелось сохранить как есть, в неприкосновенности.

– Саломея в саду. – Степан закрыл книгу и сделал попытку встать, но Далматов махнул рукой, показывая, что и сам найдет дорогу.

Музыка выбивалась за пределы дома. Она расползалась по саду, тревожа пчел и птиц. Яблони расправляли листья, защищаясь от непривычных им звуков. Но чем дальше Далматов отходил от дома, тем тише становилось. В саду царил влажноватый сумрак, характерный для мест заброшенных и дичающих. Крапива разрослась, пробившись сквозь колючие лозы дикого шиповника.

И лишь стекла оранжереи блестели по-прежнему ярко.

– Эй, ты где? – Далматов осмотрелся.

Тихо. Пусто и даже пустынно. Слабый ветер шевелит листья. И травы клонятся под собственной тяжестью.

– Эй…

Саломея в саду?

Кусты астр заполонили клумбу, оттеснив хрупкие примулы и маргаритки. Вьюнок вскарабкался на ржавые опоры и свесил к земле синие колокольчики цветов.

– Саломея!

Далматов заглянув в оранжерею, куда не заходил уже год, если не больше.

Пусто.

Уехала? На чем?

Такси вызвала и уехала. Ждала слишком долго. Или ей позвонили, потребовали «срочно быть». Вроде бы логично, но… Далматов зажмурился, пытаясь поймать выскользнувшее из цепи рассуждений звено.

Степан уверен, что Саломея в саду.

Саломея не уехала бы, не попрощавшись со Степаном. Не в ее характере это… и, значит, она в саду. Или, во всяком случае, была в саду.

Далматов набрал знакомый номер, опасаясь услышать, что абонент находится вне зоны действия сети. Но гудки пошли длинные, и почти сразу же заиграла мелодия.

Телефон лежал в объятиях разросшейся акации. Сухие стебли ее переплелись, надежно охраняя трубку, и Далматову пришлось потрудиться, чтобы извлечь аппарат из этой ловушки. Острые крючковатые иглы вспороли ему кожу на руке, и яркая кровь закапала на камни.

Капля – поверх капли.

Бурой. Подсыхающей, но все-таки – еще достаточно свежей.

Далматов сунул оба телефона в карман и присел. Крови на дорожке было немного. А вот на глиняном горшке, расколотом пополам, – больше. А к его днищу прилипли длинные рыжие волоски…
 Эпизод 2   Стрелы Ниобы

Царица Ниоба проснулась затемно. Тело ее было сковано уже привычной неподвижностью. Пот стекал по шее, по бокам, по животу. Придется рабыням вновь растирать царицу драгоценными мазями, чтобы вывести красные пятна, которыми пестрела ее смуглая кожа. Сколь бы ни были дороги средства, сколь бы ни были мудры лекари, их составлявшие, но ни один не сумел спасти Ниобу от такой напасти.

Просто лекари не знали истинных причин.

Пот… страх… ночь и сон – как наказание.

Вот и сейчас – хриплое дыхание с трудом прорывается сквозь стиснутые зубы. Не закричать бы…

Спокоен сон Амфиона, дорогого супруга, который – двадцать лет минуло! – все глядит на нее прежним, влюбленным взором. Надежен Амфион, как камень, из которого возведены Фивы. И любовь его не знает хода времени. Сама Ниоба, глядя в такие родные глаза, становится моложе.

И сил у нее прибавляется…

О боги! Знали бы вы, сколько сил ей требуется, чтобы не закричать!

Кладет Ниоба ладонь – ледяную, непослушную – на грудь Амфиона, слушает сердце его и улыбается – вопреки всему.

Ночь еще. Всегда – ночь. И дремлют рабыни, спеша урвать редкие мгновенья отдыха. Склонила голову кормилица над колыбелью. Дочь – последнее, четырнадцатое дитя – сопит, сунув палец в рот. Год, как родилась, а тело Ниобы все еще пусто.

Сдержала она слово.

Семеро сыновей у Амфиона. Исмен и Сипил – близнецы. Файдим и Тантал… разница всего в год. Альпенор… появился на свет таким слабым, что все наперебой говорили – не жилец. А он выжил. Пронесла Ниоба сына над огнем, разбудила кровь Кадма, и очнулся Альпенор, начал расти так, что поднялся выше прочих. И силен на удивление. Да только норовом тихий. Дамасихтон, напротив, горяч. Чуть тронь его, и пылает он гневом, норовит обидчику отомстить, не глядя, что тот выше, сильней… и юный Илионей.

Семеро дочерей у Амфиона.

Этодайя, родившаяся ночью, и оттого – с черными глазами и волосами, до того похожая на мать, что Ниобе порою делалось страшно. Но главным не одарили боги Этодайю – характером. Была она тиха, скромна и пуглива. Клеодокса – иная. Холодная гордячка, упрямая и порою жестокая, но все равно любимая. Астиоха пришла вместе с Фтией, так с той поры и не расставались они. Пелопия – копия отца, только чуть более нежная, однако все равно, не девичий у нее облик. Астикратия – лучик солнца медвяноглазый.

И кроха Огигия.

Где-то далеко закричала птица. Каждую ночь она плачет о ком-то, и чудится Ниобе, что нет никакой птицы. Это самой царицы голос, тайны ее, проявления сна – жуткого и правдивого.

Стоит сомкнуть веки, и тонет Ниоба в ярких лучах солнца. Катится золотая колесница по небосводу, дарит тепло, и скрывает Гелиос Солнценосный за полою плаща молодого лучника. Гудит тетива, летят стрелы…

Падают сыновья.

Рыдают дочери. И кроха Огигия мертвыми глазами на мать глядит.

Сон, лишь сон – лживый, которому не сбыться, никогда! Многие годы, из ночи в ночь, преследует он Ниобу, выматывая ее, пробуя на прочность. Но не сломить ему царицу!

Гипподамия не выдержала.

На сколько ее хватило? На год? Два? Пять лет? Пришла во дворец седовласой грязной старухой. Кричала, драла лицо когтями и плевалась, проклиная Ниобу.

А разве Ниоба в чем-то виновата?

Она пожалела старуху, велела дать ей вина с маковым молоком. Заснула Гипподамия – и не проснулась больше. Видела ли в тот, последний раз она колесницу, к пропасти летящую? Слышала ли отчаянный крик Хрисиппа? Или, может, звук, с которым скалы разрывали бедное тело его?

Не желает знать Ниоба. У нее – свой бой, и силы ее не иссякнут!

Доживет Ниоба до старости, зная, что мертва Лето, и ребенок ее тоже мертв, и, значит, снам этим никогда не стать явью. Ошибся вещий старец!

Села Ниоба перед зеркалом, не видя отражения, провела ладонью по волосам, утратившим черноту. Ну и что? Амфион не видит ни ее седины, ни морщин… и если так, Ниоба по-прежнему – юна.

Шел по дороге путник. Был он молод и легок на ногу, беспечен, как не надлежит быть страннику, если желает он достичь конечной цели своего пути. Мало ли кто ждет тебя за поворотом? Трещина глубиною с Тартар, человек лихой, или зверь дикий, или же чудовище, одолеть которое под силу лишь герою… и останавливались разумные люди, разводили костры, дожидаясь рассвета.

Но не таков был этот юноша. Он летел по дороге, словно видел ее даже в кромешной тьме – так же ясно, как и днем. За плечом его висел лук, а в руках держал юноша кифару.

Шел он издалека, но горевший внутри него пламень не давал покоя ни душе, ни телу, особенно теперь, когда до цели оставалось всего ничего. Вот и рассвет. Ринулись тени прочь, страшась солнца. Запела земля, отдалились горы. Увидел юноша долину, зеленую, как драгоценный камень, и город, к которому спешил. И только теперь он позволил себе недолгий отдых. Остановившись у ручья, он снял запыленные одежды и умылся. Исчезла дорожная грязь, и коже вернулась утраченная белизна. Волосы юноши были цвета спелой пшеницы, а глаза – как аквамарин. Черты его лица соединяли в себе и мужскую силу, и женскую красоту. Пожалуй, любой согласился бы – прекрасен юноша, как молодой бог!

Взяв в руки кифару, заиграл он. Мелодия полетела к городу, предупреждая жителей. Гроза звучала в ней, и ласковый шепот волн, и пение птиц, и свирепый крик стрел. Долго играл юноша, а доиграв, оделся и продолжил путь. Музыка успокоила его, развеяв все сомнения.

Никогда прежде не видел юноша Писатиды, но не покидало его ощущение, что когда-то бывал он в этом городе. С легкостью нашел он нужный дом и, обратившись к рабыне – она замерла, завороженная красотой незнакомца, – спросил, здесь ли проживает Лай Фиванский.

– Господин дома, – ответила рабыня, когда смогла заговорить.

– Тогда скажи ему, что гость появился в его доме.

Юноша улыбнулся, и улыбка его была странной. Опрометью бросилась рабыня исполнять поручение. Вышел к гостю Лай. Пощадили его годы. Не старца, но зрелого мужа увидал юноша: крепкого телом, бодрого духом.

– Ты ли будешь Лай, родом из Фив, сын Ладбака? – так обратился к нему юноша, говоря весьма вежливо.

– Я. А ты кто?

– Ты ли посылал дары на остров Делос, в святилище нового бога, чтобы открыл он тебе твое будущее и через мудрую пифию дал ответ на твои вопросы?

– Я. Отправил я туда золотой треножник. И еще тельца. Дюжину голубей.

– Что ж, я принес тебе ответы, Лай. Сам решай, готов ли ты услышать их.

Юноша заглянул в глаза Лая – будто отразился в собственном взгляде.

– Будь гостем в доме моем, – сказал Лай и сам повел гостя в покои. Угощал его, подливал хмельное вино, и уже не из страха, что вести тот принес дурные, но из желания угодить.

– Спрашивал ты, суждено ли тебе стать царем Фив? Ответ дан такой: ты станешь царем, когда стрелы солнца поразят сыновей и дочерей твоего брата. В столп соляной обратится его жена. А сам он умрет от тоски. Доволен ли ты таким пророчеством?

– Доволен.

– И еще ты спрашивал, стоит ли тебе жениться на Иокасте. Ответ дан такой: женись, но не входи к жене как муж. Родится дитя, от руки которого примешь ты смерть. Опозорит это дитя весь род твой, вызовет гнев богов небывалый и принесет в Фивы мор. А теперь доволен ли ты пророчеством?

Молча поклонился Лай гостю. Тот не стал ночевать в его доме, неугомонный, спешил он туда, куда вела его серебряная чаша. Скоро, скоро встретят его белокаменные Фивы…

– Стой, – окликнул его Лай. – Скажи хоть имя свое!

Не обернулся юноша, чьи мысли бежали впереди него, ответил через плечо:

– Аполлон.

Долго думал Лай, стоит ли верить незнакомцу, назвавшемуся именем нового бога. Смятенное его сердце не желало смиряться с предсказанием, а разум твердил, что каждое слово – правда.

Много разного говорили люди.

О том, что вдруг возник у берегов Эллады остров, которого прежде там не было. Что этот остров – целиком из камня, и только на самой вершине его бьет родник с водой, столь чистой, что исцеляет она любые недуги. А женщина, увидевшая в нем свое отражение, навеки сохраняет свою красоту. Что родник питает корни чудесных деревьев, вырастающих едва ли не до самых небес. А в тени их роятся пчелы.

Медом их питалась титанида Лето и сын ее – Аполлон.

Новый бог сказал о себе: вот он я, приходите, если желаете узнать свою судьбу. Спрашивайте, коль не боитесь услышать ответ. И многие люди пришли – и уходили, смеясь от счастья, а другие – слезами умываясь, говоря себе, что еще не исполнилось предсказанное. Но исполнялось оно, и год от года крепла слава великого Аполлона.

Пригнал он к острову ладью, и моряки воздвигли храм. Пчелы помогали им, скрепляя камни воском. Избрал он женщину, которая говорила от его имени и его словами. Понесли к ногам пифии богатые дары, золотом пытаясь от судьбы откупиться.

Никому еще это не удалось.

– Гость ли у нас был? – спросила Иокаста.

Вошла она тихо, не желая беспокоить мужа. Была Иокаста юна – только-только исполнилось ей четырнадцать – и прекрасна, как всякая юная женщина. Жизнь, в ней кипевшая, подобно горячему роднику, разбудила сердце Лая. Не желал отец Иокасты подобного союза. Говорил дочери, что иного жениха для нее найдет, такого, у которого будет что дать царевне, помимо скромного домика в чужом городе. Ведь не взойдет Лай на трон фиванский! Четырнадцать детей у брата его. Найдется кому править городом после смерти Амфиона. А ведь он еще могуч, в силе он, так что жить будет долго. К чему связывать жизнь свою с неудачником?

Но не послушала отца Иокаста. Полюбился ей Лай. Отличался от прочих женихов – был молчалив, суров даже, не спешил говорить о подвигах своих, но лишь смотрел на нее с такой невыразимой печалью, что душа Иокасты наполнялась слезами. Слышала она страшную историю про женщину, имя которой было предано забвению, рассорившую Лая с братьями. Жалела Иокаста царевича – и сама не заметила, как полюбила.

– Был гость, – отвечал Лай жене, глядя на нее с нежностью. – Ушел уже.

– И кто же это?

– Помнишь, отправлял я гонца на остров Делос?

Нахмурилась Иокаста, не по нраву ей было то, что собрался Лай богам вопросы задавать. Больно уж высокую цену брали они за ответы.

– И прислали мне ответ, – обнял Лай Иокасту, вдохнул запах ее волос, и льняного масла, и аромат драгоценного сандала, который источала ее кожа. – Сказали, что скоро взойду я на трон. Не станет моего брата. И жены его. И детей…

Страшно стало Иокасте. Неужто мор идет в Фивы?

– И ты, моя царица, получишь то, чего заслуживаешь по праву рождения.

Сдавил ее в объятиях Лай, словно испугался, что покинет его Иокаста. И поняла она, что это – еще не все, предсказанное гонцом. И он представился ей ужасным человеком – кривым стариком или даже женщиной, чью красоту съела страшная болезнь, – кто еще способен был принести вести столь ужасные?

– Что? Что он еще сказал?!

– Прости, драгоценная моя…

– Отвечай!

Глянул Лай в глаза Иокасты – камни драгоценные на белом алебастровом лице.

– Сказал, что наше дитя… наше дитя родится мертвым.

В ужасе замерла Иокаста, накрыла руками живот и хотела убежать, но не позволил ей Лай.

– Сказал, что это – плата моя за то, что увез я тебя от отца. Но будут дети другие… будет у нас множество детей. И выживут они!

Так уверял ее Лай. Иокаста же не знала, плакать ей или кричать от ужаса, молить богов о пощаде, но… кого? Разве способен человек свою судьбу изменить?

– Оттого не желал я ничего говорить тебе, – Лай сделался мрачен, как Аид. – Однако не посмел солгать.

Долго оплакивала Иокаста свое нерожденное дитя. И говорила она ему, что еще, быть может, не сбудется страшное предсказание, что новый бог – бог жестокий – не посылал в ее дом гонца, но то был случайный человек, бессердечный шутник… И, утешившись, расцветала на миг Иокаста, чтобы тут же вновь погаснуть. Разве осмелится какой-либо забавник шутить с богами?

Лай ждал. Он боялся и поверить, и не поверить судьбе. Каждый день выходил он на дорогу, высматривая гонца с новостями из Фив. Но пуста была дорога. И, значит, ошиблась пифия?

Шли дни. Живот Иокасты рос. Она отяжелела, становилась то раздражительной, то слезливой. Словно дитя, сидевшее в ее чреве, высасывало все ее силы. Лай уже ненавидел его, уродовавшего прекрасную жену, а заодно – заставлявшего Лая решать, делать выбор.

Жить или не жить…

Роды начались ночью. Кричала Иокаста, и старая рабыня, единственная, кому позволил Лай остаться в доме, еще не зная, как он поступит с младенцем – и правда, пусть бы мертвым вышел он! – помогала царевне. Была рабыня умела, но слишком уж молодой оказалась Иокаста, слишком узкие были у нее бедра. Долго не шел младенец, измучил мать вконец, и, когда все же покинул он истерзанное болью тело, уснула Иокаста беспробудным сном. Омыв младенца, подала его рабыня царю. Крепок был ребенок. Хорош собой. Глядел он на отца глазами Иокасты, улыбался, будто знал – не причинят ему вреда эти крепкие руки.

– Ложь, – сказал сыну Лай. – Все – ложь, от первого до последнего слова…

Вынес сына из дому, чтобы показать ему мир: небо многозвездное, и тени дерев, молчаливых стражей дома, и дорогу… а вот – бежал по дороге человек. Приближается… И холодело сердце Лая в предчувствии новостей.

Гонец упал у ворот и долго дышал. А когда сумел заговорить, сказал:

– Друг твой, царь, говорит – возрадуйся! Умерли Исмен и Сипил…

Заплакал младенец на руках царя. Заплакал и Лай, поняв, что сбудется предсказание и что надобно решать. Оставить сына жить?

Убить?

Как поднимется рука… нет, не сумеет Лай совершить подобное злодеяние! Не Кронос он ужасный, что пожирал собственных детей, а лишь слабый человек.

Положил он младенца в корзину и отнес в горы, положил на краю глубокого ущелья и, взглянув в последний раз на лицо сына, поспешил прочь.

– Дитя! – закричала Иокаста, очнувшись от тяжелого сна. – Где мое дитя?!

Принялась утешать царевну рабыня, но Иокаста не желала слушать ее.

– Где мое дитя?! Оно живо! Живо! Я знаю, что оно было живо.

И тогда Лай опустился на колени перед ложем жены. Взял ее руки, целовал нежно и говорил так:

– Был жив наш сын, когда родился, но прожил он лишь мгновенье, успел открыть глаза и взглянуть на тебя, дорогая моя.

– Дайте мне его, пусть и мертвого! – умоляла Иокаста.

– Нет, любимая, нет, – Лай знал уже, что скажет. – Я не желал рассказывать тебе, да и хоть бы кому, но родилось дитя ужасным. Было оно наполовину человеком, наполовину рыбиной. Срослись ноги его и руки приросли к телу. А кожа – не кожей, а чешуей была.

Не жалея красок, описал он уродство странного ребенка, сказал – не желал он, чтобы говорили о его жене, будто не способна она родить здорового сына. И тайно отнес новорожденного в горы, где и схоронил, отправив бедную душу его в Аид.

– Вот пепел погребального костра, – развязал Лай ткань, вытряхнул из ее складок серый пепел, который взял на старом кострище пастухов. – И прости меня, что не позволил я тебе проститься с сыном.

Плакал он, и рыдала Иокаста, но слезы приносили ей успокоение. Ведь знала она, что это – предсказание, и долго готовилась к ужасным вестям. И если дитя забрали боги, то так тому и быть. Родит Иокаста других.

Ведь обещал это посланник Аполлона…

Зеленели поля перед стенами Фив. Ярко светило солнце, и в лучах его грелся юноша. Был он путником, пришел издалека, лучшим свидетельством чему были его запыленные одежды. Сейчас же, утомленный, глядел он издали на город, думал о чем-то. Но вот донесся издалека грохот копыт. И ржание лошадей разрушило очарование момента.

Летели по дороге две колесницы, вровень держались, хоть возницы всячески понукали коней, желая показать свою удаль. Равны были братья во всем. Слились в их облике материнская красота и отцовская сила. Статны. Широкоплечи. Могучи. Веселы норовом и готовы сразиться со всем миром, вот только тот не желал сражений, зная, что не устоит перед сыновьями Амфиона. Вот и оставалось им друг друга вызывать на бой и всякий раз убеждаться – равны они…

– Эй! – воскликнул Исмен, завидев путника. И натянул поводья так, что остановили разгоряченные кони бег. – Здравствуй, гость!

– И тебе здоровья. – Юноша отложил кифару и поднялся.

– Откуда идешь? – спросил Сипил. Встал он рядом с братом, и чудилось – один это человек, на два тела разделенный.

– С острова Делос. Из святилища Аполлона.

– И что несешь?

– Правду несу. – Юноша улыбнулся им радостной, открытой улыбкой. – Только люди почему-то бегут от меня. Видно, не по вкусу им моя правда.

Рассмеялись братья – уж они-то точно не отступят! Да и чего правды бояться? Ложь – вот что точит души.

– Говори нам свою правду, – попросили хором. – Уж мы-то не побежим.

– Что ж, воля ваша. Только правда горькой бывает. На самом ли деле вы услышать ее хотите?

– Да! – Братья никогда не отступали ни перед чем.

– Вас двое. Рождены вы были от одной матери и одного отца, в одну и ту же ночь, с разницей невеликой. Птица не слетела бы на землю с ветки за этот краткий миг, лист бы не коснулся земли. Что – время? Пустота. Только одному повязали на руку красную нить и к материнской груди приложили, а другого – кормилице отдали. Во всем вы росли равными. И порою только мать умела отличить Исмена от Сипила. Но был один царем будущим, а второй – всегда царевичем. Двоим не сесть на один трон. И брат будет вовеки брату служить, хоть бы и равен был ему. Вот моя правда. Берите ее!

Засмеялись братья:

– Уж не рассорить ли ты желаешь нас, надменный путник?

– А разве возможно такое? – удивился Аполлон, трогая струны кифары. – Каждый ведь знает, что крепка дружба Исмена и Сипила, как стены Фив. И слова – не камни, стену эту не разрушат.

– Верно! Верно!

– И если так, то отчего боитесь вы слов?

– Не боимся! – Исмен обнял брата, и брат ответил ему объятием. – Мы покажем тебе, что правда твоя ничего не стоит. Ветру она подобна, который рисует будущее на волнах. Миг один живет рисунок, меньше, чем тень крыла чайки на воинском щите.

Говорил Исмен, и молча стоял Сипил, слушая каждое слово. Билось сердце в груди медленно, отравленное ядом слов незнакомца. А если все – так, как говорит незнакомец? Звенят струны кифары, тревожат сон… Если завидует брат ему – втайне? Не оттого ли и спешит победить его в любом состязании? Чтобы каждый увидел: вот – герой! Вот – достойный правитель!

Мрачнее тучи вернулся домой Сипил. И всю ночь ворочался в постели. Утром покинул он дворец. Нарядившись в простые одежды, шел Сипил по улицам Фив, слушал, что говорят люди.

Восславляли они богов, и Амфиона – мудрого правителя, и царицу его, и всех детей, никого особо не выделяя. Однако впервые похвала подобная была горька Сипилу.

Юношу он нашел на прежнем месте. Тот развел костер и жарил на огне пойманных им перепелок.

– Здравствуй, – сказал он Сипилу приветливо. – Садись к огню. Возьми хлеб и перепелку. Жирные они здесь. Там, где я рос, перепелки были тощими и жесткими.

– А где ты рос?

– Далеко. – Аполлон улыбнулся, и улыбка его была подобна свету солнца. – Но разве за тем ты пришел ко мне, Сипил, чтобы узнать, откуда я родом?

– Нет.

– И тогда – к чему вопросы? Ешь перепелку. Радуйся.

– Чему?

Пожал Аполлон плечами, прищурился:

– Дню новому. Жизни. Солнцу! Что за беда, Сипил, что не быть тебе первым? Или – что быть тебе первым? Царем ли, царевичем… не станешь ведь ты бедняком, который, открывая глаза, думает лишь о том, где бы взять хлеба для себя и семьи. Не будешь ты нищим бродягой. Или одним из тех гордецов, над которыми довлеет проклятье. У тебя есть дом, и семья, и дева, которой ты готов отдать свое сердце. Она его примет, не сомневайся, хотя…

Замолк Аполлон, впившись белыми крепкими зубами в перепелку. Брызнул горячий сок, потек по его подбородку.

– Договаривай, – черное подозрение шевельнулось в душе Сипила.

– …она предпочла бы твоего брата. Для всех вы равны, кроме нее. Но брату твоему быть вторым. А тебе – первым. Так рассудили боги. Так что – возрадуйся, Сипил!

– Ложь! – Сипил вскочил на ноги, отбросив хлеб и птицу, к которым не прикоснулся, готовый обрушиться с кулаками на говорливого наглеца. И уж точно убил бы его за эту клевету.

Но Аполлон спокойно отложил еду и, заглянув в глаза, ответил:

– Ты же сам знаешь, что это – правда. Я никогда не лгу.

– Тогда ответь: зачем ты пришел сюда? Зачем говоришь со мной?

– Затем, что дорога меня сюда привела. А что говорю – это ведь ты пришел за ответами, я лишь даю тебе искомое. Загляни в свое сердце. Для той, которой улыбаетесь вы оба, ты всегда будешь вторым. Возьми ее в жены, и… как знать, будут ли твои дети – действительно твоими.

Едва не обезумел Сипил от гнева, но странная сила удерживала его, не позволяя причинить вреда Аполлону. Тот же вытер пальцы травой и извлек откуда-то серебряный кубок.

– Ты мне не веришь, Сипил. Ну и правильно. На каждого говоруна веры не хватит. Вот чаша Нерея, вещего старца морского. Выпей из нее – и сам все увидишь.

– Отравишь?

– Тебя? Зачем мне это? Возьми чашу. Вот родник. Его воды чисты. Зачерпни сам. Отпей глоток. Этого хватит. Только смотри хорошенько, Сипил!

Вода стала красной. И горька была, горше яда, но – выпил Сипил. Желал он знать, что задумал его брат.

…Солнце сияет. Блестит на спицах колесницы, на конской упряжи, на золотых фибулах и золотых браслетах, которые украшают руки Архелаи. Смотрит она вдаль, хмурится, но вот улыбка озаряет прекрасное лицо ее. И смех радостно звенит.

– Исмен, Исмен! – зовет она. – Я уж испугалась, что ты забыл…

– Как мог бы я забыть тебя, сердце мое!

Он целует пальцы ее и глядит на Архелаю с такой тоской, что сердце рвется пополам.

– Уедем, – шепчет он. – Позволь мне увезти тебя, похитить, как Зевс похитил Европу. Что Фивы? Мир велик! Найдется пристанище для нас!

– Нет, Исмен, не найдется. Не пойду я против отцовской воли, пусть бы и ранила она меня, как ранят стрелы. Желает он, чтобы дочь его стала царицей.

– А ты? Ты желаешь?..

Не услышал Сипил: отбросил чашу, как змею ядовитую. Убежал, проклиная себя за то, что пришел сюда. А смех путника догонял его.

Долго гуляли по рынку дочери Ниобы, придирчиво выбирали они товары – сладкие финики и зрелые фиги, масло оливковое в высоких кувшинах, свежую рыбу и многое другое, что должна уметь выбрать хорошая хозяйка, пусть бы и самых благородных кровей. А исполнив все, заданное им матушкой, гуляли они. Смотрели ткани чудесные, которые свозили в Фивы со всех сторон земли, золотые и серебряные украшения, гребни для волос, драгоценные масла и бронзовые зеркала, все то, от чего быстрее бьется девичье сердце.

Первой заметила юношу Этодайя. Сидел он на пустой бочке и перебирал струны кифары. Музыка тонула в гуле рынка, но сам юноша был прекрасен. И замерла царственная Этодайя.

– Сестра, сестра, – позвали ее. – Идем, сестра, а то поздно уже, матушка заругает.

– Я скоро. – Этодайя вдруг испугалась, что сестры тоже увидят прекрасного музыканта.

Вечно они желали забрать себе то, что принадлежало ей! И пусть бы юноша пока был сам по себе, но Этодайя не сомневалась – предназначен он ей.

– Как звать тебя? – спросила она, сумев преодолеть обычную свою робость.

– Аполлон. А тебя, прекраснейшая?

– Этодайя.

Его глаза – бездонное синее небо, сокрытое за опахалами ресниц. Лишь раз взглянул, и поняла Этодайя – не жить ей без него. Душу, сердце – все отдаст за второй его взгляд.

– Уж не та ли Этодайя, дочь Амфиона и Ниобы, царевна, о которой говорят, что красота ее достойна Олимпа?

Никогда такого не говорили о ней. О сестрах ее – да. А Этодайя же… она просто была. Одна из многих. И до сегодняшнего дня она даже радовалась, что живет в тени. Солнце – обжигает.

– Это я.

– Ты еще прекраснее, чем о тебе говорят, – сказал Аполлон. – И был бы я героем, немедля схватил бы тебя, увез бы от отца, от матери… на край мира, в страну, где живут безголовые люди. Или к антиподам. Или к огненным островам… туда, где никто не отнял бы у меня твою любовь.

Вспыхнула Этодайя и убежала, не будучи в силах вынести жар, который объял вдруг все ее тело.

– Возвращайся! – крикнул ей вслед Аполлон. – Я буду ждать.

Он и вправду ждал, но вернулась не Этодайя, робкая лань, но Клеодокса.

– О чем беседовал ты с моей сестрой? Она глупа и пуста. – Клеодокса обозлилась, ведь прежде только на ней останавливались мужские взгляды. – А я – красива. Или нет?

– Отчего ж. Ты прекрасна. Как змея, когда солнечный луч падает на ее чешую. Ведь и гидра под рукой мастера становится чудеснейшим творением, которое не оскорбляет, но радует глаз смотрящего.

– Значит, я гидра?! – Клеодокса замахнулась, желая влепить наглецу пощечину, но тот увернулся и сжал ее запястье:

– Осторожней, змея! Ты можешь жалить, но можешь и лишиться своего ядовитого зуба.

– Уж не ты ли выдернешь его?

– Я? О нет… кто я такой?

– А кто ты такой?

– Всего лишь странник. Хожу по городам. Играю людям на кифаре. Рассказываю правду. Вот только слушать они не желают. Говорят, что яд в моих словах.

– Говори, – милостиво разрешила Клеодокса, решив, что не будет беды от слов.

– Ты дочь Амфиона и Ниобы. Ты пошла в мать не обликом, но сердцем. Каменное, не любит оно никого и ничего, пока не найдется тот, кто сумеет камень этот разбить. Ты холодна, прекрасная Клеодокса, как холодна змея. И жалишь так же больно. Но ты долго училась скрывать свой яд ото всех. Мать, отец? О нет, ты их не любишь. И братьев своих. И, конечно же, сестер. Их слишком много, верно? И всегда приходится с ними делиться. Твой дом богат, но Ниоба желает, чтобы дочери ее были равны… ты же думаешь, что лучше прочих. Продолжить ли мне?

– Продолжай.

– Еще ты мечтаешь о невозможном. Зная, что судьба твоя – стать женой царевича ли, просто ли знатного человека, которого пожелает наградить Амфион за верную службу, – ты думаешь, что достойна большего. И видишь себя на троне Фив. Правда, занят он. Есть родители… есть братья… и даже старшие сестры – и те стоят на твоем пути, Клеодокса. Хочешь узнать, как все будет?

– Нет… Да! Скажи мне!

Этот человек, уродливый в совершенной своей красоте, которая возможна лишь, если в ком-то течет божественная кровь, прочел самые потаенные желания Клеодоксы. Она сама не решалась признаться себе, что мечтает о чем-то подобном.

Аполлон склонился к самому уху Клеодоксы.

– Скоро один твой брат, обезумев, убьет другого.

– Нет!

– Тише, – он вновь перехватил ее руку и с упреком произнес. – Не стоит бить меня. Это же твои мысли и твои желания. Себя лучше ударь!

– Ты… ты лжешь…

Он вытащил откуда-то из-за спины серебряную чашу и наполнил ее вином.

– Выпей, – сказал. – И посмотри. Я не умею лгать.

Словно зачарованная, подчинилась Клеодокса его совету. Пригубила она вино и увидела, как дрожит воздух, рассеченный стрелой. И вонзается острый наконечник в тело, пробивая его до самого сердца. Падает в пыль могучий Исмен. Удивление видит Клеодокса в глазах его. И доносится до ушей его безумный крик:

– Не отберешь! Не отберешь!..

Со смехом скачет вокруг упавшего брата Сипил, потрясая оружием. И вдруг смех его переходит в рыдания.

– Брат мой! – словно пелена спадает с глаз Сипила. Он обнимает брата, воя и скуля: – Брат… прости, прости…

Вырвав стрелу, вонзает Сипил ее в собственную грудь, не желая жить дальше. И кровь одного брата смешивается с кровью другого…

Покачнулась Клеодокса, но не позволили ей упасть сильные руки юноши. Забрали у нее чашу.

– Ты… ты остановишь все это? – спросила Клеодокса непослушными губами.

– Мне-то это зачем? Я лишь произношу слова. Иногда – показываю картинки. Если хочешь – сама их останови… У тебя впереди целая ночь.

Ушла Клеодокса, задумчивая и тихая. Всю ночь она думала и почти решилась уже пойти к отцу, но не пошла. Хотела рассказать обо всем матери – не рассказала.

Ждала Клеодокса. И дождалась.

В полдень прибежал во дворец раб, с воем и слезами пал он нищ пред царицей, чтобы произнести страшное слово:

– Мертвы!..

Файдим и Тантал боролись друг с другом. Каждый был силен, и сила эта искала выхода. Смеялись братья, радуясь ей, и молодости своей, и миру, расцветавшему всеми красками. Даже сама смерть, подобравшаяся так к ним близко, дохнувшая в затылок которому холодом, лишь на краткий миг прервала их радость.

Умер Исмен?

Обезумел и убил себя Сипил?

Что ж, такова судьба. От нее разве уйдешь? А Файдим и Тантал – живы. Вновь и вновь сходятся они друг с другом. Вновь и вновь падает Тантал, пусть он и старше брата. Гудит земля, хрустят кости. И юный Илионей, хохоча, хлопает в ладоши:

– Еще! Еще!

Ему тоже весело глядеть на эту игру.

– Хороши, правда? – Золотоволосый юноша появляется словно из ниоткуда. Он присаживается на траву рядом с Илионеем, и тот кивает – хороши.

– Мои братья! – говорит он с гордостью.

– Любишь их?

– Люблю.

– А кого больше?

Возятся в траве Файдим и Тантал, не замечая незнакомца. И хмурится Илионей. Обоих братьев он любит. Но кого больше? Файдим всегда хмур и злится часто. А Тантал – веселый. Он берет Илионея с собой на прогулки и сажает его себе на плечи, отчего Илионей становится выше прочих.

Файдим ворчит и ругается.

Тантал смеется над проказами Илионея. А еще, он сам предложил младшему брату пойти ловить лягух в пруду и, наловив целую корзину, помог ее отнести. Сказал:

– Хочешь, чтобы Клеодокса завизжала? Подкинь ей жабу!

Илионей так и сделал. Весело было! Правда, потом Илионея поймали и выпороть хотели, но тут Тантал сказал, что это он все придумал и подговорил младшего. Выпороть-то Илионея выпороли, но когда брат за тебя, когда вы вдвоем – это не так обидно. Ловил Илионей лукавый взгляд брата, и радостно становилось на сердце.

– Его, – указал он незнакомцу на Тантала, который барахтался, пойманный сетями Файдимовых рук. Бугрились мышцы, звенели, как тетива от натуги, только не вырваться Танталу.

Нет отныне в Фивах борца более могучего, нежели Файдим.

– Слабого любишь… это достойно.

Незнакомец провел по волосам Илионея. Теплой была его ладонь.

– Он не слабый! Он тоже сильный! Сильнее всех… ну, кроме Файдима. Файдим – самый сильный. Но Тантал – старше! И он теперь царем будет!

– Думаешь?

– Знаю!

– А если поборет его Файдим? И прогонит из города? Вдруг он сам захочет царем стать? – так спросил незнакомец и, поднявшись, добавил: – Что тогда ты делать станешь?

Гнев вспыхнул в сердце Илионея. Разве способен Файдим на подобную подлость? Нет!

А если способен?

Вон как он крепко держит Тантала, не спешит отпускать, пусть бы и сдался брат на его милость. Вздулись жилы на его лбу, исказилось лицо, сделавшись страшным. Покрасневшие глаза глядят на мир исподлобья.

– Я… я убью его! – Илионей сжал кулаки. – Вызову на бой – и убью.

– Ты же маленький. Слабый. Он тебя одной рукой поборет…

Незнакомец ушел, оставив Илионея в задумчивости. И чем больше думал он, тем яснее понимал – прав золотоволосый странник. Разве управиться Илионею с могучим Файдимом?

– Отчего ты хмурый такой? – спросил Тантал, обнимая брата. Подбросил его высоко, прямо к яркому полуденному солнцу. – Улыбнись, малыш!

Улыбнулся Илионей, но горько было у него на сердце.

– Хватит уже с ним нянчиться, – Файдим бурчал и глядел исподлобья, словно догадывался о мыслях Илионея. – Он взрослый уже.

– Успеет еще вырасти.

Тантал посадил брата на плечи и понес его к городу. Легко он ступал, словно не было веса в Илионее. И песню еще запел веселую. Илионей почти уже успокоился, но вдруг что-то заставило его обернуться. Увидел он злой, неприязненный взгляд Файдима, устремленный вслед Танталу. Словно нож в спину…

Что же делать?

Этодайя нашла своего нового знакомца там же, где и оставила. Сидел он, перебирая струны кифары, и хоть простенькая мелодия рождалась под пальцами его, но была она прекрасна. И заслушалась Этодайя, не смея подойти. Робость, обычная для нее, вызывавшая насмешки сестер и удивленное легкое презрение со стороны матери, сковала ее ноги. Еще немного, и убежит Этодайя, спеша скрыться под надежной крышей отцовского дома.

Но держит ее музыка.

Обрывается она, и незнакомец поднимает глаза. Он смотрит на нее так, как ни один мужчина прежде не глядел.

– Ты пришла.

– Я пришла.

– Я ждал.

– Меня ли?

Знала Этодайя, что выскользнула из дворца Клеодокса, завистливая младшая сестра. Она была красива, и умна, и свирепа, как молодая волчица. Мать не единожды повторяла, что вот она достойная царица и что Этодайе надо бы пример с нее брать.

– Тебя, конечно, тебя! Твоя сестра здесь была. – Он отложил кифару и протянул ей руку. Нежна она была, словно женская, но сильна, как мужская. И, трепет преодолев, коснулась Этодайя его пальцев. – Желала она знать, кто я… Она злая. В злом сердце нет красоты.

– А во мне?

– В тебе – есть.

– Ложь!

– Правда, – возразил он, касаясь ее пальцев губами. – Я не умею лгать. Но ты печальна. Я слышал о горе, постигшем вашу семью. Мне жаль твоих братьев.

– И мне… они были добрыми. Веселыми. Они никогда меня не обижали.

Печаль была ей к лицу, и Аполлон залюбовался ею, на мгновенье забыв, кто он такой и почему не может позволить себе отдаться любви.

– Я не знаю, какое зло они совершили, чтобы… – Этодайя закрыла лицо руками, и сердце Аполлона, которое он искренне считал сделанным из камня, вдруг пронзила острая боль. – За что их покарали боги?!

– Их ли? – Он решился обнять ее, и Этодайя прильнула к нему, как ветвь плюща к холодной скале.

– А кого?

Он знал ответ и кусал губы, страшась его выдать. Что сделает она, узнав истину? Убежит в гневе? В ужасе? Проклянет его? Но разве виновна стрела в том, что летит в цель? Что рука, отпустившая тетиву, уже решила все и сразу? И теперь, каковы бы ни были желания стрелы, путь-то ее предначертан.

Молча целовал Аполлон волосы своей возлюбленной, руки ее дрожащие, глаза, полные слез. Росла трещина, расширялась, по каменному сердцу проходила.

– Ты останешься здесь? – спросила Этодайя.

– Останусь. Пока не прогонишь…

– Никогда не прогоню.

Она ушла, оглядываясь, словно опасаясь, что исчезнет он, чужак, укравший ее душу. Отчего не желает Аполлон прийти во дворец? Преклонить колени перед Амфионом и Ниобой? Нашлось бы там место для него. Уж, верно, не стали бы противиться отец и мать их браку. У них еще шесть дочерей, помимо Этодайи, будет кому стать женой царя или героя. А Этодайя желала одного – быть с Аполлоном.

Он же, глядя ей вслед, сдерживал крик, готовый исторгнуться из его горла. Клекотала боль в груди, и немели руки. Вытащив чашу, наполнил ее Аполлон водой и выпил до дна, не морщась. Вгляделся он в лицо прадеда, долго смотрел на него, пока не поплыло серебро, становясь зеркалом.

Вот лежит его Этодайя, бледная. И сомкнуты губы ее, неподвижны ресницы. Не бьется синяя жилка на шее, и лишь ослабевшие руки обнимают рукоять ножа. Улыбается Этодайя счастливо, как будто в радость ей – умереть.

– Нет… нет… не надо, – шепчет Аполлон, ощущая, как невыносимая боль сковывает его. Не вдохнуть. Не выдохнуть.

И, преодолевая ее, он протягивает руку. Касается ледяной ладони, прощаясь.

– Нет, – говорит он пустой чаше. – Ты ошибся! Ошибся!

– Кто ошибся? – спрашивает Клеодокса. Давно пришла она и, скрывшись от людских глаз, смотрела, как обнимает Аполлон неудачницу Этодайю, как говорит с ней ласково, целует нежно. А после, выпив из чаши, меняется в лице.

Что увидел он в ней, в этой чаше, золотоволосый чужак, обещавший возвести на трон Клеодоксу?

Предсказал он верно гибель братьев, и все случилось именно так, как видела она. Обезумевший Сипил убил Исмена. А после пронзил себе грудь стрелой, не желая жить без брата.

И чему же суждено случиться дальше?

– О, здравствуй, змея, – Аполлон улыбался – прежней злой улыбкой. – Приползла ко мне пополнить запасы яда?

– Отчего же, у меня и собственного в достатке. Не то что у дорогой моей сестрицы, которая оказалась так глупа, чтобы полюбить проходимца. Но она всех любит, Аполлон.

– Значит, у нее большое сердце.

– Большое – не значит, что крепкое.

– Чего тебе надобно?

– Узнать, что за чудесная у тебя чаша. Уж не та ли это чаша, о которой матушка не велела нам упоминать? Не ее ли украл коварный Лай? И не из нее ли отравила лошадей Хрисиппа ревнивая Лето? Не эта ли чаша показывает грядущее, взамен отбирая разум? Сколько раз пил из нее мой брат?

– Единожды.

– Ему хватило. Слабый он какой… а ты силен… и бесстрашен… или же кровь твоя служит тебе защитой от безумия?

Коснулась Клеодокса руки Аполлона, и холодными были ее пальцы.

– А если и так, то что?

– Мести желаешь, сын Лето? И что помешает мне остановить тебя?

– Быть может, это? – Острый нож прижался к ее белой шее. Но лишь рассмеялась Клеодокса:

– О, неужели сам меня убьешь? Тогда все бросятся искать убийцу. И найдут тебя, не сомневайся. А еще, я могу закричать, и воины отца положат конец твоей бессмысленной жизни.

– Ты и правда змея!

– Мы стоим друг друга. Хочу я предложить тебе сделку. Ты обещал мне, что стану я царицей, что Фивы будут моими, так сдержи слово. Я не стану мешать твоей мести, помогу даже.

Молчал Аполлон, пораженный ее коварством, и решила Клеодокса, что обдумывает он ее предложение.

– Ты не справишься один. А вдвоем мы сумеем. И если захочешь, то сам взойдешь на трон! Ты силен. И бесстрашен, если не побоялся явиться сюда один. Умен. Коварен. Из тебя выйдет хороший царь. А я буду славной царицей.

– Я не люблю тебя, – отстранил Аполлон ее ледяную руку.

– А кого же любишь? Неужто эту глупышку, Этодайю? Хорошо, забирай ее и увози. Пусть она станет твоей наградой, если иной ты не желаешь. Так что, сын Лето, примешь ли ты мою помощь?

На другой день вновь боролись братья, и вновь побеждал Файдим. Но теперь не доставляла их борьба Илионею приятных ощущений. Видел он не схватку на радость богам, когда силой своей человек восславляет их, но злость, сокрытую в могучем теле Файдима. Вот заламывает он руку брату сильнее, чем надо бы. Вот выкручивает ее, так что мышцы стонут и трещат кости. Вот спина борца натягивается, словно древесный ствол под ветром, того и гляди хрустнет.

– Здравствуй, царевич. – Вчерашний незнакомец уселся рядом с Илиопеем: – Как твои братья?

– Я… я поборю его! Вырасту сильным и поборю.

– Так когда это будет… и разве вернет это брата? Месть ничего не меняет, юный Илионей. Месть лишь дает увидеть призрак справедливости.

– Тогда что мне делать?

– Помочь.

– Как?

– Хочешь, чтобы завтра Тантал поборол Файдима?

– Хочу.

– Он сильный, но очень добрый. Надо, чтобы Тантал стал злым, ненадолго, этого хватит. Когда поймет Файдим, что способен брат его одолеть, тогда и перестанет метить на его место. Вот, возьми.

Незнакомец протянул ему стеклянный фиал, в которых матери обычно хранят драгоценные масла для своих чад.

– Добавь в воду одну каплю. Всего лишь каплю! Смотри, не ошибись! И дай Танталу выпить. Достаточно будет, даже если просто пригубит он. Сила войдет в его тело. Вот, гляди.

Из сумки возникли серебряная чаша и обыкновенная фляга. Налил незнакомец в чашу воды, капнул каплю из фиала, всего одну. И – выпил воду. Ничего с ним не случилось.

Поднялся незнакомец, подхватил на руки Илионея и подбросил его, так высоко, как ни один из братьев не подбрасывал.

– Видишь, каким сильным я стал? – спросил он. – Сам решай, помогать ли брату. Но, чур – не рассказывать ему об этом! Он у тебя очень честный. Не захочет побеждать такой ценой. А не победит – погибнет.

И этим же вечером вновь обнимал Аполлон возлюбленную, пел ей, лишь только ей, улыбался, хотя страшная боль разъедала его душу. Он бы отдал ей и сердце, и саму жизнь, лишь бы переменить все. И слушала его пение Этодайя, прижималась к нему нежно, готовая идти за милым хоть на край света, хоть за край его.

Кусала губы ревнивая Клеодокса: впервые обошла ее сестра!

Но она заплатит за это. И этот золотоволосый, тоже считающий, что он – почти бог. Пусть поможет он исполнить Клеодоксе ее желание, а там уже получит то, что заслужил.

Утро наступило.

Всю ночь проворочался без сна Илионей. И так он думал, и иначе. Вдруг яд дал ему незнакомец? Но нет: испил он из чаши и остался жив, силен только сделался… и не желает Илионей дурного. Только брату хочет он помочь. Каплю, всего-навсего каплю… одна победа Тантала – и перестанет Файдим брата мучить.

Рано-рано побежал Илионей к роднику, принес воды холодной и, наполнив чашу – самую обыкновенную, не такую красивую, как у незнакомца, – влил в нее одну каплю снадобья.

Но хватит ли одной? Файдим силен… и Тантал выше и крепче того незнакомца.

И дрогнула его рука, выпуская из фиал еще одну каплю. Две…

– Вот, – поднес Илионей чашу брату, зная, что не откажется Тантал выпить. – Я для тебя к роднику бегал. Кто выпьет это, сильным становится! Люди так говорят.

– Ну, если люди говорят, надо их слушать.

Принял чашу Тантал, выпил половину содержимого, а вторую часть – Файдиму отдал:

– Возьми, брат. Если уж сильными быть, то вдвоем.

Хотел закричать Илионей, предупредить Тантала, но не успел. Глотком одним осушил Файдим чашу и отбросил ее в сторону за ненадобностью. Вновь сошлись в бою братья. Содрогнулась земля. Затрещали кости, как корни деревьев, из земли выворачиваемых. Согнулись спины, и вздулись мышцы на руках Файдима. И на руках Тантала. И руки их переплелись в борьбе – как змеи огромные.

– Прекратите! – закричал Илионей.

Но кто его слышал? Ломали братья друг друга. Сила невиданная бурлила в их крови. Туманила она разум, и уже не знали братья, где они и кто они.

– Прекратите!..

Видели лишь один другого и желали смерти друг другу. Закричал Тантал, ломая спину Файдиму. И захрипел Файдим, сжимая руки на горле брата. Рухнули оба на землю.

– Видишь, что ты наделал? – Незнакомец возник, как и в прошлый раз, из ниоткуда. – Зачем ты две капли добавил? Лекарство и яд – две стороны одного клинка. В умелой руке он ранит. Неумелую – кусает.

– Я не хотел…

Дышал еще Тантал, пена кровавая лилась с губ его.

– Брату скажи, – велел незнакомец.

И подошел Илионей к Танталу на непослушных ногах, обнял брата.

– Прости, прости меня…

Только не узнал Тантал младшего брата: по-прежнему видел он перед собою врага. И рука его сомкнулась на детском горле. Быстро умер Илионей. А незнакомец ушел.

Нет, не шел он – бежал, бежал прочь от белокаменных Фив, желая лишь одного: очутиться там, где нет людей. Обессиленный, упал он на дорогу, закричал, и лишь солнце слышало этот крик:

– Пожалуйста! Я не хочу больше!

Дополз Аполлон до края дороги, свернулся в клубок в пыли. Плакал, и пыль поглощала его слезы. Уснул он нервным зыбким сном, и пронеслись перед внутренним взором его все иные дороги, пройденные им. И моря безбрежная равнина. И остров, подобный зеленому драгоценному камню. Услышал он знакомые с детства голоса. Волны разбивались об острый каменистый берег. Кружились чайки. Ветер напевал колыбельную, но нет, это не ветер – мамин ласковый голос.

– Расти, расти, мой сын, – шептала Лето, склоняясь над колыбелью. – Сильным расти. Смелым расти. Пусть твое сердце станет камнем… таким же камнем, как и сердце Лая. Пусть душа твоя будет черна, как душа Ниобы. Пусть не знаешь ты радости иной, чем горе врагов своих… расти, мой сын. Болью ответь на боль, которую мне причинили… я знаю, что будет так. Я видела. Видела!

С серебряной чашей играл Аполлон – не было иных игрушек на острове. И не рисунки на волнах видел он, но людей, далеких, которым предстояло умереть. Там, дома, все это казалось забавой.

Люди сделали больно маме?

Аполлон отомстит им. Он ведь для этого только и рожден.

В нем кровь моря, и кровь бога, и сам он, наверное, бог, ведь люди в это верят. Они нашли путь к острову и желают знать, что будет с ними. Они слушают мать, называя ее пророчицей. Лето же говорит, что она – лишь голос нового бога. Всегда исполнялось то, что видела Лето. И тем мать укрепляла славу Аполлона. Но отдал бы он все, лишь бы переменить свою судьбу.

– Не хочу, – молил он, обращаясь к небесам. – Не хочу! Избавьте меня от этого, боги!

Не избавят. И старец Нерей глядит на правнука строго: как смеет он бежать от судьбы?

Утром вернется Аполлон в Фивы.

Горе пришло в дом Амфиона. Погибли сыновья его. Семеро их было, и вот лишь двое остались. И – нема Ниоба. Словно орлица вьется она над детьми, желая защитить их. Руки-крылья норовят обнять каждого, и страх точит ее сердце.

Сон, проклятый сон видеться ей перестал. Неужто оттого, что сбываться начал? Нет! Не допустит Ниоба этого! Отошлет она прочь последних сыновей, укроет, спрячет их… И Амфион согласен.

Покидают Альпенор и Дамасихтон отцовский кров. Одеты они просто, и велено им никому не открывать имен своих. Жрецы же приносят богам жертвы. Ничего не жалеет Амфион, желая сохранить сыновей. И кровь льется на камни. Падают под ножами жрецов быки, овцы и прекрасный белый конь царя.

Но судьба уже вышла им всем навстречу…

…Юноша сидел в пыли на дороге и горько рыдал.

– Эй, ты! Поднимись! – велел ему Дамасихтон. Недоволен он был, что предстоит ему жить вдали от дворца, притворяясь простым человеком, хоть и был он царской крови и наследником трона.

Юноша не шелохнулся.

– Встань!

– Замолчала моя кифара, – ответил он, поднимая на царевичей полные тоски глаза. – И сердце разбито. Как склеить его? Возвращайтесь! И спасены будете.

– Да как смеет он говорить с нами так?! – Дамасихтон возмутился, поскольку показались ему эти речи неучтивыми.

– Смерть ждет вас. Возвращайтесь – и избегнете ее.

– Не ты ли – та самая смерть?

Не выглядел юноша бойцом, напротив, слабым он казался, изможденным, словно источенным страшной болезнью.

– Я, – ответил он. – Я – та самая смерть, которая принесла безумие твоему брату и его рукой убила брата другого. Я – та самая смерть, что забрала еще троих ваших братьев. И я заберу вас, если вы не вернетесь…

Закричал Дамасихтон от гнева и ярости. Вот он, враг! Не бог! Не герой! Но – всего лишь человек. Кинулся он на незнакомца, желая поразить его мечом, и, верно, поразил бы, поскольку не шелохнулся Аполлон. Но земля подставила корень под ноги царевичу. Споткнувшись, рухнул он на дорогу – на собственный меч.

– Говорил же я – возвращайтесь!

Поднялся тогда юноша, и решил Альпенор, что и за ним смерть идет, и с криком бросился он прочь. Бежал быстро, не разбирая дороги. И вывернулась дорога из-под его ног. В пропасть рухнул царевич.

Семеро сыновей было у Ниобы. Ни одного не осталось.

Семеро дочерей есть у Амфиона.

Горе истончило черты лица Этодайи. И смотрится в него Аполлон, как в собственное отражение. Желал бы он убрать ранние морщинки с высокого лба, вернуть ее глазам утраченное сияние, прикосновением стереть мертвенную белизну с ее губ.

Пусть бы улыбались они, как прежде.

Но разве смел он?

Обнял, ее прижал к себе крепко, запоминая этот миг. Сколько еще им осталось? Чаша не говорит о ходе времени и сроках, но лишь о том, чему суждено случиться.

Умрет Этодайя. И с нею – сердце Аполлона.

– Убежим, – шепчет он ей на ухо. – Давай убежим! На край света, туда, где солнце ныряет в кипящее море. Или туда, где оно из моря выныривает. Где свет поднимается из земли до самого неба.

– Не могу, – отвечает Этодайя. – Хотела бы бежать с тобой, но как оставить мать? Отца? Сестер? Боги прогневались на нас. И стоит ли искать иную судьбу?

– А если боги уже взяли то, что должны были взять? Пойдешь тогда со мной?

– Пойду…

Обещала она, желая всем сердцем своим – рядом с ним быть. И слышала эти слова Клеодокса, не отходившая от сестры. Притворялась, что волнуется за нее.

Нет больше у нее братьев, но сестры – остались.

Кто – старше. Кто красивее, нежели Клеодокса. Кто – больше любим отцом. Или же матерью… нет, не должно остаться у Ниобы и Амфиона иных детей! Ждет вечера Клеодокса и выскальзывает из дома. Спешит к условленному месту, и душа ее полна справедливого гнева.

– Думаешь ты, что позволю я тебе отступить?

– И как же ты мне помешаешь? – Аполлон увернулся от пощечины. – Змея… только где твой яд? Или только и способна ты мои руки использовать? Желаешь трона – сама его и добывай. С меня хватит!

– Яд, говоришь, слаб? Нет, сын Лето, крепок мой яд. Не станешь помогать мне – расскажу я матери, кто – убийца их детей. И отцу! И твоей прекрасной возлюбленной. Выдержит ли ее сердце эту боль? Хватит ли сил любовь сохранить?

– Не посмеешь!

– Что? – увернулась Клеодокса, не позволив ему схватить себя. – Убьешь меня? Да ты слишком слаб, чтобы убить своей рукой. Судьба… от нее ведь не уйти, верно?

– Молчи, проклятая!

– Молчать? А с чего мне молчать? Эй, боги, слушайте!..

– Молчи! Молю! Я сделаю… я помогу тебе… желаешь избавиться от сестер? Есть у меня средство. – Аполлон вытащил из сумки сверток. – Это платок из солнечного желтого шелка. Нет платка прекраснее. Любая, кто хоть единожды взглянет на него, захочет его примерить.

Держал он сверток бережно, как держат опасный предмет.

– Носила его царица, которой вздумалось сказать, что нет женщины, прекраснее ее, даже среди богов. И наслала тогда оскорбленная Гера на ее тело немочь. Афина лишила ее разума. Афродита же изуродовала лицо несчастной царицы. Стало оно черным-черно, все распухло и покрылось язвами. Но по-прежнему считала она себя прекрасной и спешила к людям с вопросом – правда ли она красивее всех?.. Возьми платок.

Задрожала Клеодокса от ужаса, захотела отказаться от страшного подарка, но руки сами протянулись к нему.

– Повесь его в саду, куда вы ходите гулять с сестрами. И каждая захочет его примерить. Никому не мешай, и сама прикоснись к нему, но прежде – выпей вот это. – Аполлон протянул ей склянку: – И Этодайю напои. Это защитит тебя и ее от проклятья. Но не обмани меня!

– Не обману.

– Смотри, – Аполлон схватил-таки ее за руку. – Обещала ты! Если не сдержишь слово, то и для тебя в моем колчане стрела найдется. Не убью, но сделаю так, что сама смерти своей пожелаешь!

Страшен он был, как эринния, и поняла Клеодокса, что лучше ей сдержать слово.

Раскрыла она сверток, и ветер подхватил шелк, понес по воздуху и набросил его на ветви мирта. Золотым стягом затрепетал на ветру. И так ярки были переливы ткани, что залюбовалась платком Клеодокса, протянула руку, ведомая одним лишь желанием – снять платок, примерить его. Но – опомнилась.

Хороша была ловушка!

И сестры, глупые ее сестры, попались в нее.

О, как бережно снимали они с ветки злосчастную ткань, как накидывали ее на свои волосы, позволяли ей скользить по своим рукам; как передавали ее друг другу и ревниво глядели, чтобы ни одна не владела платком дольше, нежели прочие! Ткань была легка и тепла. И звезды, вплетенные меж ее нитей, сияли, делая каждую девушку прекрасной.

Жаль было расставаться с этим чудом, и замирало у Клеодоксы сердце – а ну, как обманул ее сын Лето? И нет для нее спасения от чар платка в темном горьковатом напитке? Но тогда и Этодайя умрет. Ее первую и напоила Клеодокса, уверяя, будто чудесное зелье полезно для кожи и волос.

– Смотри, мама! – воскликнула Клеодокса, увидев мать, которая вышла в сад с младшей дочерью. Засмеялась Огигия, протянула ручонки к золотому платку, желая ухватить это ожившее солнце. И со смехом укутали сестры ее чудесной тканью.

Улыбалась Ниоба. И горе разжимало тиски на сердце ее. Нет сыновей, но дочери, дочери живы…

Только сон все равно больше не снится. И судьба – совсем рядом.

Страх вдруг острой стрелой пронзил Ниобу. Откуда взялся тут платок? Кто подбросил его?

Враг!

Враг рядом. Надо спасать дочерей. Глупые, глупые, что же натворили они!

– Отдайте! – выхватила Ниоба у них ткань и бросила в огонь. Вспыхнул тонкий платок, пламени не коснувшись, рассыпался золой.

– Мама! Что ты делаешь?

Ушла Ниоба, ничего не ответив дочерям. Надеялась она, что еще не поздно, что…

К вечеру слегла Астиоха. Смеялась она громко, громче всех, и даже когда смех ее стал хриплым, не смолкла. И, звеня браслетами, пустилась в пляс Фтия. Танцевала до упаду, и, упав на пол, обессилевшая изгибалась и извивалась всем телом, желая продолжить танец. Страшные язвы раскрылись на ее ладонях, поползли вверх по рукам и ногам…

Лекари, все, кого только сумел найти Амфион, лишь печально качали головами: не знали они средства, которое спасло бы царевен. Умирала Пелопия, кричала Астикратия…

Голоса жрецов заглушали их крики. Всем богам велел Амфион принести богатые жертвы. Обещал и дворец свой в жертву отдать, но уходили дочери к Аиду – одна за другой.

Завыла, прижав к груди мертвую Огигию, Ниоба.

– Проклятая! Проклятая Лето! – кричала она в небеса. – Пусть и твой сын, если сумела ты его родить, пусть никогда не знает он радости! Пусть сердце его будет мертво, как мертвы мои дети… – И тут же падала, простиралась ниц. – О Зевс, могучий Зевс! Молю о защите! И тебя, Гера! Ты сама мать, ты и только ты способна понять глубину моего горя… защити!

Ворочались тучи, заслоняя солнце. Громыхал гром отголоском божественного гнева. И умирали дочери. Лишь двое осталось у Ниобы. Кроткая Этодайя и яркая, словно огонь, Клеодокса. Неужели в этом – милосердие богов? Пусть так, готова была Ниоба славить всех и каждого из их сомна, но боялась слова произнести, которые могли бы спугнуть удачу.

Тихо стало в огромном дворце. Сделался тенью некогда могучий Амфион, иссушило его горе. И красота Ниобы поблекла. Разом превратилась она в старуху, и лишь при виде оставшихся дочерей вспыхивали глаза ее безумной радостью.

Но недолго дано было этой радости длиться.

– Матушка, я хочу поговорить с тобой. – Клеодокса вошла к матери и остановилась у колыбели. Опустевшая, была она свидетельницей страшной беды, постигшей их. И лишь ветер качал ее колыбель. – Матушка… не знаю я, что делать. Боюсь я за сестру. Переменилась она сильно.

– Горе к нам пришло. – Ниоба обняла дочь. – Горе людей меняет.

– Верно. Твоя красота поблекла. И отец ослабел. Она же поет, словно птичка. Посмотри, как сияют ее глаза. И улыбка, то и дело улыбка играет на губах. Что такое уж радостное знает она?

– Тебе кажется, милая.

– Нет! Я… я пошла вчера за ней. Она уходит из дому, ночью, когда все спят.

– Куда?

Холод змеей пополз по ногам Ниобы.

– У нее есть любовник. Я видела его, и… он прекрасен, матушка! Волосы у него словно из золота. Кожа – белая. А на плече его – лук и стрелы. Она желает привести его в наш дом и сделать царем. И поэтому умерли мои братья! Поэтому погибли сестры!

Зарыдала Клеодокса горько, и Ниоба, застыв, пыталась уговорить себя, что привиделось все дочери. Не могла Этодайя, нежная, слабая Этодайя сотворить подобное зло!

– Не веришь мне, матушка? Сегодня ночью не ложись спать, но пойди за нею. Увидишь, что говорю я правду! Любила я сестру, но как могла она?..

С трудом дождалась ночи Ниоба. Выскользнула она из покоев своих – тень от тени. И, увидев робкий огонек лампы в руках Этодайи, замерла. Уже поняла Ниоба – правду сказала младшая дочь, но все еще не желала верить.

Пошла Ниоба, видя лишь этот робкий свет во тьме.

Двое стояли под старым деревом. И любовалась ими луна. Ветер играл на струнах ветвей, и листья падали к их ногам. Обнимал юноша девушку, и она так и льнула к возлюбленному.

Само время остановилось для этих двоих.

И лишь на краткий миг озарило пламя лицо юноши. Узнала его Ниоба. Как не узнать, хоть и видела она его лишь единожды – в страшном видении, чашей ей навеянном. А после каждую ночь – во сне.

Лето, проклятая Лето…

Ушла Ниоба.

Плакала она, хоть оставались сухими ее глаза. Гнев душил, теснил ее сердце. Убить! Обоих! Немедля! Кликнуть стражу, рассказать все Амфиону… нельзя, слабым стало сердце его после многих этих ударов. Не вынесет он такого предательства. Тогда… пусть уходят!

Нет больше у Ниобы сил, чтобы сражаться с призраками.

Ждала она рассвета и дочери своей у ворот дома.

– Матушка? – вспыхнули огнем щеки Этодайи. – Что делаешь ты, матушка?

– Тебя жду.

Подошла Ниоба к дочери и, заглянув в глаза, ударила ее. По щеке пунцовой, по губам, которые еще хранили след прикосновения других губ.

– Уходи, – сказала она. – Нет у меня больше дочери. Будь проклят тот миг, когда вышла ты из моего чрева! Пусть бы сожрали тебя бродячие псы! Пусть бы змеи удушили тебя в колыбели!

– За что, матушка?!

– Тогда бы остались живы мои сыновья! И мои дочери…

– Матушка, ты безумна…

– Как зовут того, кто стал тебе дороже братьев и сестер? Как его имя?!

– Аполлон… но, матушка, ты…

– Молчи! Молчи, проклятая! Пусть душу твою берут себе эриннии. Он, сын Лето и Лая, который запятнал себя пролитой им кровью брата, пришел, чтобы забрать себе трон. Он убивал, а ты… ты желала царицей стать? Не бывать такому! Проклинаю тебя! Слышите, боги?! Я проклинаю ее!

– Неправда…

Покачнулась Этодайя, словно само небо рухнуло на плечи ее, раздавив, но оставив живой.

– Неправда… – отвернулась она от матери, обезумевшей так внезапно. Бросилась туда, где ждал ее Аполлон, желая одного – спросить! Узнала! Глаза его не врут, и губы тоже. Они дарили ей поцелуи, руки нежность давали. И разве эти руки могли… ложь, ложь!

Правда.

Она по взгляду его поняла. По тому, как побледнело его лицо. По рукам, что протянулись, желая обнять ее, но – не смея сделать это.

– Это ты? – отступала Этодайя. – Ты убил моих братьев?!

– Я, – тише шелеста волн был голос Аполлона.

– И сестер?

– Я дал им способ.

– А меня? Меня почему ты пощадил?

– Ты знаешь ответ.

И лучше бы правда была таковой, как сказала ей мать. Трон? Что ему этот трон, что город этот? Меньше значит он, чем песчинка на ладони Этодайи. И летит она, мешаясь с другими песчинками.

– Я люблю тебя, – сказал Аполлон, обнимая ее, дрожащую, слабую. – Я лишь стрела, которая…

– Стрела… и нож… нож…

Она со всхлипом прижалась к Аполлону, обвила за шею, коснувшись волос, так нежно – прощаясь. И прежде, чем успел Аполлон остановить ее, выхватила нож и вонзила себе в сердце.

– Прости, – сказала она.

Аполлон позволил бы ей убить себя. Он и ждал этого удара, готовясь уйти в страну теней, где не будет ничего, даже боли. Но, словно мягкий лист, опустилась Этодайя к его ногам.

Она была прекрасна. Бледна. И драгоценный наряд ее украшали алые капли крови. Упал на колени Аполлон, не находя в себе сил, чтобы закричать. То касался он рукояти ножа, то убирал руки, не смея вырвать эту занозу из ее груди. Остановилось ее сердце.

И пусть умелым был лекарем Аполлон, но мертвое оставалось мертвым.

Поднял он тогда возлюбленную на руки. Легкой показалась она ему, легче пушинки. Понес он ее к отцовскому дому, уже не боясь ни стрел, ни копий, ни даже молнии Зевса, случись ей поразить Аполлона. В радость ему было бы умереть. Но никто не осмелился заступить путь чужаку.

– Здравствуй, Амфион, – сказал он, обращаясь к царю. – И ты, жестокая царица.

– Кто ты?! – Амфион глядел лишь на мертвую дочь. – За что убил ты моих детей?!

– Не твоих – ее! Молчишь, царица? Сбылось твое проклятье. Нет у меня больше сердца. Она украла его. Унесла с собой в Аид. И если вспыхнет в этом сердце хоть искра света, то… я буду рад…

– За что?! – прошептала Ниоба.

– За что? Не знаю. Я был рожден на безымянном острове, который до моего рождения служил пристанищем лишь чайкам. Я слышал с детства птичьи голоса и еще – историю о том, что должен отомстить. Тебе, царица! Ты убила моего деда. И гнала мою мать, как охотник гонит лань, желая, чтобы упала она без сил. За что? Не знаю. Ответь, царица. Молчишь?

Слезы текли по щекам Ниобы. И Аполлон, лаская волосы мертвой Этодайи, продолжил:

– Я ненавидел тебя, тебя не зная. И месть готовил. Славной вышла она, правда?

– Мои дети… – Амфион схватился за грудь.

– Твои дети сами убили себя. Такова их судьба. Я лишь шел ее дорогой. И только однажды попытался свернуть с нее. Твои сыновья… не желал я смерти последних. И думал оставить Фивы, не тронув твоих дочерей, лишь ее забрав с собою. – Он поцеловал холодный лоб возлюбленной. – Только – не позволили мне сделать это. Правильно ты прокляла свою дочь, царица! Вот только дочерью… ошиблась. Оглянись! Видишь – себя? Видишь! Она завистлива и ревнива, прямо как ты. И у нее холодное сердце. Это она потребовала у меня средство, чтобы извести всех сестер своих, обещая, что потом отпустит нас. Я дал ей это средство. Кто я такой, чтобы судить тебя? А вот она – судила. Но только нарушила слово.

Бережно положил Аполлон Этодайю к ногам ее отца.

– Ты лжешь! Он лжет, матушка! Лжет!

– Нет. Я не умею лгать. Узнаешь эту стрелу, Амфион?

Золоченая, легла она на тетиву.

– Скажи хоть слово, царь! И отступлюсь я. Будет жить твоя дочь. Станет царицей. Родит тебе внуков…

Молчал Амфион, схватившись за грудь. Не выдержало боли его сердце. Молчала Ниоба, глядя на мертвую дочь. И не оставалось у нее слез, чтобы оплакать ее.

– Тогда – пусть будет так.

Стрела впилась в горло Клеодоксы.

– Прости, змея, но о тебе печалиться я не стану…

И вновь не нашлось никого, кто осмелился бы заступить путь золотоволосому юноше. Уходил он из Фив и нес на плече лук, а в руках – кифару с одной оборванной струной.
 Часть 3   Дети полудня
 Глава 1   Пробуждение

Саломее снилось солнце. Яркое, желтое, оно падало прямо ей в руки, и Саломея боялась и уронить этот шар света, и обжечься о него.

– Что ты делаешь? – спросила Саломея у солнца. – Зачем ты привязываешь меня?

– Чтобы ты не убежала.

– Но мне больно!

– Пей, – приказывают ей.

– Не хочу!

– Пей, – нос ее зажимают, и в этот миг Саломея четко понимает – она не спит.

Солнце исчезло, точнее, оно есть, но далеко, за окном, отделенное от нее стеклопакетом и узорчатой решеткой. Свет режет глаза, и Саломея не может рассмотреть человека, склонившегося над нею. Она пытается оттолкнуть его, но руки ее по-прежнему неподвижны.

– Тише, – шепчет человек. – Только не кричи. Я тебе помогу… я тебе сейчас… пей же! Ну, пей!

Его мокрые пальцы лезут в рот Саломеи и пытаются раскрыть его. Ватные челюсти не способны оказать сопротивление, и горькая жидкость льется в ее горло. Чтобы не захлебнуться, Саломее приходится глотать.

– Вот так… сейчас…

Голову Саломеи наклоняют, и весьма вовремя. Выпитое выливается из ее горла, вымывая и содержимое желудка.

– Станет легче, сейчас. Погоди…

Солнце по-прежнему жжет глаза. И Саломея слабо скулит, а человек, оказавшийся рядом с ней, возится, трогает ее руки. Освобождает.

– Вставай, – требует он и тянет куда-то Саломею.

Как встать? Тело не слушается. Руки, ноги – как из сырого теста. А кости словно растворились.

– Давай, пока они не вернулись. – Саломею все-таки поднимают. – Ну же, если жить хочешь… ты же хочешь жить?

Хочет. И, преодолевая слабость, она делает шаг. А потом второй. Если бы не этот человек – скорее, он друг, нежели враг, – она бы упала. А с его помощью Саломея добралась до двери, за которой начинался бесконечно длинный коридор. Но ее потянули не к выходу, а куда-то вбок.

Беззвучно отворилась крохотная дверца, и Саломея оказалась в темной комнатушке, где пахло хлоркой, лимоном, мятой и еще каким-то едким дезинфицирующим средством. Ей удалось разглядеть полки и коробки, стоявшие на полках.

– Сюда. – Саломею втолкнули в этот закуток и набросили на нее пыльное покрывало. – Сиди тихо!

На покрывало упала еще какая-то ткань. Дышать стало нечем.

– Если тебя найдут, – пригрозил неведомый «друг», – ты умрешь!

Умирать Саломее не хотелось. Она сжалась в комок, пытаясь сдержать нервную дрожь и слезы, поползшие по щекам. Как она здесь оказалась?

Как?

Она приехала к Далматову. Ему стало плохо, а еще – он полез в дела Центра. Был у них разговор. И просьба – погулять. Степан Игнатьевич с его астрами… библиотека… сад… оранжерея и девица в бикини. Красивая. Далматов ее не любит, а девица хочет его приворожить.

Дура. Нашла принца на свою голову!

И Саломея тоже дура. Влипла – опять. Во что? Гадалки умирают… Саломея следующая… так Далматов сказал. Он ее станет искать. Или нет? А если он решит, что Саломея просто уехала домой?

С Элис не сошлась характерами – и уехала.

Он ей позвонит! И услышит, что абонент временно недоступен?

Решит, что Саломея обиделась.

А ее ударили по голове. Вот так-то.

Она потрогала затылок. Гематома четко прощупывалась, и ссохшаяся кровь в волосах тоже явно была. И прикосновение к макушке рождало пульсирующую боль, так что Саломее пришлось сжать зубы, чтобы не застонать.

Но зачем? Кому это было надо?

Бить ее по голове, увозить… куда?

Комнату она не разглядела. Много солнца – и нежданный спаситель, который и не захотел ее спасать, совсем, а только спрятал. Надо сидеть тихо.

Надо сидеть очень-очень тихо…

Взвыла сигнализация. Резко, громко, оглушающе. И Саломея сжалась, ожидая, что вот сейчас ее обнаружат. Загрохотали чьи-то шаги. Хлопнула дверь, совсем рядом.

Тише, мыши, кот на крыше… Сигнализация смолкла, голоса – тоже. Но чужое присутствие ощущалось очень остро. Поплыли стены, дрогнул сумрак, скорчив ей рожу. Что, глупая, попалась?

Нет пока что. Не сейчас. Не попалась еще.

Но ее ищут. В доме – обшаривая каждую комнату, заглядывая в ванную и в туалет, в кладовую и в подвал… тут дверь распахнулась – беззвучно и резко. Желтый луч света скользнул по полкам, выхватывая то одну, то другую коробку. Упав на пол, луч пополз к углу, тому самому, в котором сидела Саломея. И замер, не дойдя до нее какой-то сантиметр. Несколько секунд без воздуха, и сердце перестает биться от страха.

И луч отступает. Щелкает выключатель – загорается свет.

Ее обнаружат!

Запределье обнимает ее пыльными лапами. Оно – единственный шанс Саломеи, но что оно потребует от нее за помощь? За все ведь приходится платить.

Человек приближается. Его шаги – скрипучие, тяжелые, словно ботинки подбиты старой резиной, – заполняют подсобку. Саломея слышит, как двигаются коробки, плещется содержимое банок. Шелестит, разворачиваясь, клеенка.

Человек не торопится уходить. Он что-то чувствует, но не способен понять, что именно. И медлит, надеясь на удачу. Но сегодня – не его день. И запределье создает плотную завесу. Свет гаснет. Закрывается дверь. И Саломея вновь может дышать. Но она по-прежнему сидит тихо.

Ждет.

Она не знает, как долго длится это ожидание. Ее голова болит с каждой минутой все сильнее. В черепе словно солнце поселилось, оно все ярче разгорается и выжигает разум. Эта боль почти невыносима, но Саломея заставляет себя терпеть.

И ждать.

Руки, ноги, спину сводит судорогой. Холод, проникающий в ее кости, идущий от стены, отупляет ее. И в какой-то момент приходит понимание, что еще немного – и она умрет, прямо в этой подсобке неизвестного дома, так и не дождавшись своего спасителя.

Если он был вообще.

Наверное, она проваливается в дрему, потому что не слышит ни шагов, ни скрипа двери, но просыпается от прикосновения. Темно. Холодно.

– Идем, – шепчет кто-то, склонившийся над Саломеей. – Только тихо! Подожди…

На голову ей надевают вязаную шапочку, и Саломея не сопротивляется. Она согласна – завязанные глаза, пусть. Надо бежать! На цыпочках и – быстро. Но встать ей удается далеко не с первой попытки. И Саломея минуты две просто стоит, держась за стену. Дышит сквозь стиснутые зубы.

– Идем. Времени мало.

Мало. Надо спешить, но – тихо.

– Я тебя вывезу. Телефон оставлю. Есть кому позвонить? – Ее спаситель говорит шепотом, и по голосу узнать его – это у нее тоже не выходит. Он сильный и высокий, но больше ей о нем сказать нечего.

– Аполлон? – тихо спрашивает Саломея, но не получает ответа.

Они идут через дом, ползут вдоль стены. Коридор заканчивается дверью, за которой еще не свобода, но уже – почти она. Ночь по-летнему тепла. Стрекочут сверчки. И где-то, совсем рядом, заливается соловей. Трава сырая, и Саломея только сейчас понимает, что она босиком.

– Недалеко… тут… иди по дорожке.

Дорожка усыпана мелким щебнем. Лучше бы это была трава, но следы на траве остались бы. Каждый шаг причиняет ей невыносимую боль. И Саломея, как никогда прежде, понимает несчастную Русалочку из сказки Андерсена. Но та хотя бы из-за любви страдала!.. Машина стоит далеко за воротами. Старая. Пропахла соляркой. Сиденья потрескались, испачканы чем-то, и давно – грязь засохла, но это уже не имеет значения. Саломея скрещивает пальцы: хоть бы машина завелась!.. Рокот мотора разносится по окрестностям. Машина выползает на дорогу. Под колесами шелестит гравий, дорога поворачивает то влево, то вправо.

Саломея уверена, что можно ехать быстрее, но ее спаситель нарочно петляет. Она пытается запомнить путь и сбивается после третьего поворота.

Тяжело. И голова все еще болит.

– Зачем вы мне помогли? – трудно это – озвучить вопрос, потому что рот и губы ее еще как чужие.

– Пора остановиться.

– Кому?

– Всем.

– Я могу снять… – Она тянется к шапочке, но получает удар по руке.

– Сиди! Не лезь! Уезжай отсюда.

– Я не выдам вас. Я могу помочь.

Второй удар пришелся по губам, не сильный, но обидный.

– Сиди! Молчи!

Совету этому Саломея последовала, тем паче, что машина выбралась на шоссе и, судя по усилившейся тряске, прибавила скорости.

Ехали они недолго. Автомобиль остановился. Открылась дверь, и Саломею вытащили на улицу.

– Держи. – В руки ей сунули кусок пластика. – Звони! Уезжай отсюда подальше.

Ее спаситель сел в машину. Саломея не сразу избавилась от шапочки, закрывавшей глаза, но успела разглядеть серый силуэт «Волги».

Никого. Ничего. Тишина…

Старая автобусная остановка, облюбованная собачьей стаей. И псы рычат, не желая пускать Саломею под крышу. Им и самим тесно здесь.

Воняет псиной и мочой.

Вдали виднеется город – сонный зверь на розовых простынях рассвета. И поднимающееся солнце уже распустило золотые косы. Но – холодно. Как же холодно!

Саломея сделала шаг по направлению к городу и поняла, что не дойдет. Она не знала, ни где находится, ни куда ей идти. Металлическая табличка расписания автобусных рейсов с полустертыми буквами была единственной подсказкой.

Не с первого раза, но Саломея прочла-таки название того места, где она вдруг оказалась. Номер телефона она вспомнила быстрее. И набрала его, надеясь, что Далматов возьмет трубку. Он все не брал ее и не брал. А когда Саломея уже почти смирилась с тем, что идти ей придется пешком, он все-таки ответил.

– Слушаю, – голос его был сонным и злым.

– Илья…

Она точно знала, о чем хотела попросить, и даже придумала слова, которые надо произнести, но вместо этого просто расплакалась.

– Ты где?! – спросил Далматов. – Ты цела? Я сейчас буду. Совсем скоро приеду, только скажи, ты где?

– Не знаю…

Нельзя расклеиваться. Не сейчас! Потом, оказавшись в безопасности, Саломея поплачет вволю. А теперь – надо собраться.

– Остановка какая-то. Старая. Город – рядом.

Название остановки ничего не говорило Саломее, но Далматов понял:

– Найду. Жди меня!

– Не отключайся. Пожалуйста!

– Я приеду. Я уже еду. Уйди с дороги от этой остановки. Спрячься где-нибудь, ладно?

Он все-таки отключился. И Саломея слушала пустоту в трубке и злилась на Далматова. Но вскоре ее злость прошла. Он правильно поступил – связь следует беречь. Саломея не знает, надолго ли хватит батареи, и сколько денег на карточке, и что вообще произойдет с ней в ближайшем будущем. А если первым сюда явится не Далматов?

Спрятаться… а где?

За развалинами остановки – грязь и битое стекло, чуть дальше – овраг, поросший ивняком. Трава высокая, и крапивы там полно. Осот, опять же. И все то же чертово стекло! Но боль – это даже хорошо сейчас – хорошо. От боли появляется злость, и эта злость поможет ей выжить.

Саломея садится на мокрую траву. Ее одежда, вернее, чужая одежда – майка на бретелях и короткие пижамные шорты, – все промокает. И Саломея дрожит от холода.

Снова – ожидание, томительное, пугающее. Приливные волны страха. А если Далматов задержится? А если ее спасителю не удастся вернуться в дом тихо и незаметно? И его поймают, будут задавать вопросы… Вряд ли он станет долго отпираться. Он выдаст им Саломею.

А если они просто догадаются, где надо ее искать?

Вряд ли ее увезли далеко. Спасителю ведь нужно вернуться, значит, дом где-то совсем рядом.

А Далматов все не едет…

Позвонить?

Нельзя. Телефон старенький, «одноразовый». И связь ее еще пригодится, если вдруг… нет, не стоит думать о плохом.

Шум мотора Саломея услышала издалека и сжалась в комок, опасаясь, что ее увидят.

Визг тормозов ударил по нервам, прижимая ее к земле. И густая трава показалась не такой густой. А мобильный, зажатый в руке, – ненадежной защитой. Камень, который ей удалось нашарить, немногим лучше.

Если это не Далматов…

– Саломея!

Илья. Он опять появился очень вовремя. И Саломея выронила камень, поднялась, неловко взмахнула рукой. Она вновь утратила способность говорить, только икала и поскуливала, стыдясь такого глупого поведения. Идти она тоже не могла – ослабевшие ноги ее не слушались. И Далматову пришлось втащить ее в машину.

Он и втащил, молча, сердито сопя.

– Только не отключайся, хорошо? Спать нельзя!

Почему?

Потому, что Далматов боится – если Саломея заснет, то уже навсегда. Те, другие женщины, они тоже засыпали, а потом умирали. Сосуд где-то там у них лопался…

– Я в порядке. – Она поглубже зарылась в складки теплого пледа, который отыскался в багажнике. Плед крепко пропах бензином, но этот запах показался ей чудесным. – Я домой хочу.

Далматов кивнул, но сказал:

– Сначала – в больницу.

Перечить ему было бесполезно, и Саломея, чтобы не уснуть, стала рассказывать. Говорила она обо всем и сразу. Про Степана Игнатовича, которого была безумна рада увидеть, про сад и запустение в доме и про то, что Далматову должно быть стыдно. Разве можно обращаться так с домом?

Про оранжерею и Алису.

Она совсем не понравилась Саломее.

Про боль и темноту… Пробуждение. И «побег» до подсобки. Запределье, которое откликнулось на зов и помогло ей спрятаться. Ожидание и страх. Спасение. Остановку, собак, мокрый склон оврага, колючий ивняк.

– Все закончилось, – сказал Далматов, припарковав автомобиль на пустынной по утреннему времени стоянке. – Все уже закончилось. Я никому не позволю тебя обидеть.

Это признание дорогого стоило, но сил у Саломеи осталось лишь на кивок:

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста. Идти можешь? Хотя бы до лавочки? – Он помог ей выбраться.

На асфальте оставались красные следы – кровь ее. И разодранные ступни обожгло новой болью. На лавочку Саломея просто рухнула и вцепилась обеими руками в деревянный край ее, надеясь, что не упадет.

Она смутно слышала шум, доносившийся, казалось, со всех сторон сразу. И ощущала запах нашатыря, резкий и неприятный. Он заставил ее открыть глаза, но веки были слишком тяжелы, чтобы удерживать их долго в открытом положении.

– Не спи, – просил ее Далматов. – Нельзя засыпать!

Саломея и не собирается. Она в сознании. Она слышит и понимает почти все. Вот ее везут… перевозят… перебрасывают. Что-то колют, и ощущение иглы, вошедшей в тело – это мерзко. Кладут. Просят лежать неподвижно – нет ничего проще. Лежать ей приходится долго… и потом снова укол.

Мягко.

Спокойно.

И боль, вся ее боль, наконец уходит.
 Глава 2   Воплощение мечты

Алиска не знала, куда ее везут. В машине было темно, за стеклом мелькали улицы, дома, деревья какие-то, но Алиска совсем не знала города. Она спросила у водителя, но тот не ответил.

Тогда ей стало не по себе.

А если ее сейчас похитят? И продадут в рабство?!

Алиска читала про такое, но никогда не думала, что это случится с ней. И вот случилось… или почти случилось. Она уже собралась было закричать, но тут машина остановилась возле неприметного зеленого забора. Из калитки вышла Анна Александровна, и ее появление разом развеяло все Алискины страхи.

– Дорогая! Ты в порядке? Девочка моя, как я за тебя волновалась! – Анна Александровна обняла Алиску. – Пойдем в дом, милая. Поживешь несколько дней на даче, отдохнешь…

Машина отъехала, и Алиска сообразила, что не посмотрела на ее номер.

Хотя, какая разница! Главное, что теперь все наладится.

За забором скрывался невысокий домик под плоской крышей, окруженный обширным зеленым газоном. В центре газона стоял пластиковый стол, какие обычно используют в уличных кафешках.

– Я здесь бываю только на выходных, – пояснила Анна Александровна. – Мешать тебе не стану.

Она проводила Алиску в дом, оказавшийся тесным, но довольно-таки уютным. Зеленые стены, желтый пол. На скрипучей кровати возвышалась гора подушек. В углу единственной комнатушки ютились крохотный холодильник, электрическая плита и старенький телевизор.

– Конечно, это не то, к чему ты привыкла, но надо потерпеть, дорогая.

Алиска кивнула, она была согласна потерпеть.

– Ты же все сделала правильно, – Анна Александровна усадила гостью на шаткий табурет. – И надо лишь подождать. Скоро приворот сработает. Он захочет тебя увидеть… Чайку попьем? Конечно, попьем. Травяного. Тебе надо нервы успокоить. Переволновалась ты, девочка моя. Но ничего… бросится он тебя искать, а тебя-то и нет. И чем дольше нет, тем сильнее он страдать будет.

Она говорила ласково, совсем как бабушка, которую Алиска очень любила. И этот воркующий голос развеял ее последние опасения. Анна Александровна – хорошая, замечательная просто! И говорит все правильно. Пусть Далматов пострадает! Пусть помечется в поисках Алиски.

А потом он ее найдет, и… Алиска его простит.

Она – добрая.

– Вот, милая, – Анна Александровна протянула ей чашу, совсем не похожую на привычные фарфоровые чашки. – Выпей.

Напиток был холодным. И еще – горьким.

– Надо обязательно выпить! До дна. И смотри хорошенько… видишь себя? Свадьбу свою… ты в белом платье…

Со дна чаши на Алиску смотрело солнце, круглое, лохматое, похожее на разъяренного льва. Оно скалило желтые клыки, и, когда Алиска попыталась оттолкнуть это чудовище, оно дохнуло на нее жаром.

– Фата… шампанское… смотри. Ты должна увидеть!

Не получается!

– Сейчас ты поспишь, а проснешься и…

Алиса подчинилась ее голосу. Она больше не была собой, хотя прекрасно осознавала, что происходит. В теле ее словно поселился кто-то другой, он потеснил Алису и стал ею управлять. Этот кто-то знал, как поступить, чтобы все получилось правильно.

Когда Саломея пропала, Далматов растерялся.

Он смотрел на цветочный горшок, на кровь и волосы и уговаривал себя, что крови не так уж много. И что, если тела ее нигде нет, остается надежда. А когда уговоры эти перестали помогать, он отставил горшок и двинулся в дом. Ярость ослепляла его.

Пожалуй, будь Алиска у себя – он убил бы ее.

Но ее не было. Гремела музыка. Шевелились шторы на открытом окне. И кукла Барби, сидевшая на подоконнике, опасно накренилась, угрожая совершить кукольный суицид. Алискины вещи висели в шкафу, частично – валялись на кровати. Запах ее духов еще не выветрился, складывалось такое ощущение, что Алиса просто ненадолго вышла.

Сбежала!

Далматов выключил музыку и осмотрел дом от крыши до подвала, и в подвал тоже заглянул.

Никого.

Спохватившись, он набрал ее номер, но абонент был недоступен.

Сама ушла? Увели? Дура! Ну, дура же! И он – идиот, если позволил кому-то войти в свой дом. Осознание неудачи привело его в бешенство.

Он должен был это все предвидеть!

И Далматов отправился туда, где имелись если не ответы, то подсказки относительно интересовавших его вопросов – в Центр.

Аполлона Кукурузина Илья застал уже на выходе. Тот явно спешил и нервничал, озирался по сторонам и долго не мог завести машину. Когда же машина наконец тронулась, то он поехал нервно, и держаться Долматову приходилось в отдалении от него. Злость его обрела выход, и Далматов сосредоточился на одном – не потерять цель из виду. Машина Аполлона дважды пересекла центр города, словно водитель ее желал убедиться в отсутствии слежки, затем остановилась около супермаркета. Аполлон ненадолго вышел и вернулся с букетом белых роз, коробкой бельгийского шоколада и бутылкой вина в руках.

Дама сердца обитала в массивной новостройке-двенадцатиэтажке. И, видимо, отношения с нею зашли у него достаточно далеко, потому что железную дверь подъезда Аполлон открыл собственным ключом.

– Стоять! – приказал ему Далматов, появляясь за его спиной и резко перехватывая дверь.

Пахло стройкой – краской, растворителем, меловой пылью; ее дорожка усыпала край ступенек. Аполлон вздрогнул, едва не выпустив бутылку.

– Обернись!

Аполлон подчинился и, увидев Далматова, выдохнул с явным облегчением:

– Это вы!

– Это я, – ответил Далматов.

– Какое совпадение! А… вы здесь живете?

– Нет.

– В гости, пришли, значит?

– Нет.

Аполлон сник, помолчал и спросил:

– Чего вам надо?

– Поговорить. – Далматов отобрал у него букет и положил его на ступеньки. – Где Саломея?

Он отчетливо понял, что разговор этот окажется бесполезным, потому что Аполлон, «солнечный бог», на самом деле – пустышка. Кукла, которую кто-то дергает за веревочки, заставляя ее исполнять причудливые «па».

– Мы… мы просто старые знакомые! Ничего больше! Вы, наверное, подумали… та встреча – случайность! Ей нужна была работа!

– Врешь!

Далматов мог бы его ударить – человек, стоявший напротив, не оказал бы сопротивления, несмотря на то что был выше, тяжелее его и в форме был неплохой. Но бить его Илье было противно.

И бессмысленно.

– Пойдем. – Далматов крепко взял Аполлона за локоть. – Познакомь меня с твоей любовницей. Или лучше Ренате позвонить? У вас ведь добрые дружеские отношения, правда? Знаю, Саломея рассказывала… видишь ли, в отличие от тебя она врать не любит. И мне на твои похождения плевать, я даже рад за тебя. Но Саломея пропала.

– Совсем пропала?

– Частично! – сказал Далматов – и все-таки ударил его, несильно, лишь желая продемонстрировать силу. Эффект оказался неожиданным – Аполлон расплакался.

«Любовь» его обитала на седьмом этаже. Звалась она Оксаной и лет имела от роду девятнадцать. Помимо юного возраста и собственной однакомнатной квартиры, к несомненным достоинствам Оксаны следовало отнести изящную фигуру, длинные светлые волосы и очаровательное личико, в меру глуповатое. Если Оксану и удивило появление Далматова, то виду она не подала.

А вот плачущий Аполлон ее расстроил.

Оксана принялась над ним порхать, норовя вытереть ему слезы кухонным полотенцем, и Далматову не оставалось ничего другого, кроме как ждать и тихо материться.

– Вы расстроили Полечку! – сердито произнесла Оксана.

– Я расстрою Полечку еще больше, если он не возьмет себя в руки. Дай ему воды. И сгинь!

Воду Оксана Аполлону подала, но исчезнуть не исчезла. Она села рядом с ним, взяла его ладонь в свои руки и нежно ее поцеловала.

– Я не хотел, – Аполлон произнес это, слегка заикаясь. – Я не хотел, чтобы ее… я не думал, что они посмеют…

Он воззрился на Далматова – растерянно и печально, словно вымаливая прощение. Но Далматов был не священник, чтобы грехи кому-то отпускать. В данный конкретный момент времени ему была нужна лишь информация.

Информация полилась рекой.

Консультационный центр предсказаний и белой магии «Оракул» был идеей первой супруги Аполлона. Он до последнего не знал, чем занимается Татьяна, да и, честно говоря, не слишком-то интересовался ее делами.

Главное, что дела эти явно шли в гору.

Татьяне везло. Везло, как никогда прежде. Бизнес ее, «пребывавший» не столько в кризисе, сколько в преддверии оного, вдруг воспрянул. Несколько удачных сделок – и денежный приток усилился. Самое странное, что Татьяна, прежде отличавшаяся бережливостью, если не сказать – скупостью, вдруг словно утратила всякий интерес к деньгам. Она не то чтобы принялась их тратить, скорее, просто забыла об их существовании.

В отличие от Аполлона.

Сперва он тратил деньги с оглядкой, готовый начать оправдываться в любой момент, но очень быстро сообразил – Татьяне больше нет дела до него. Это было несколько оскорбительно.

Первая любовница появилась случайно. Приятное знакомство, легкий флирт, и территория чужой квартиры. Приключение это оставило приятные воспоминания, и Аполлон с готовностью повторил опыт. Романы его длились недолго, как-то сами собой иссякая – к обоюдному удовлетворению сторон. Инстинктивно ли, но Аполлон выбирал дам, которые не предъявляли к нему претензий и не горели желанием окрутить своего случайного друга, а желали лишь приятно провести время.

Когда Татьяна умерла, Аполлон огорчился.

Во-первых, эта смерть нарушила установившийся жизненный порядок. Во-вторых, ему самому теперь придется заниматься делами, а деловой хваткой Аполлон отнюдь не обладал. В этом отношении он был достаточно самокритичен.

Сперва дела шли своим чередом, не требуя его участия, и он в какой-то момент понадеялся, что так будет всегда. Но проблемы, поначалу скрытые, разрастались, деньги иссякали, а предприятие превращалось в обузу. Еще и этот Центр, который, по-хорошему, закрыть бы надо, но Аполлон привязался к этому чужому детищу. Ему понравилось помогать людям.

А он ведь помогал!

Выслушивал их. Утешал. Давал им советы и принимал искренние, такие сердечные слова благодарности. С некоторыми, особо благодарными клиентками у него завязывались отношения. И отношения эти разоряли его.

Аполлон был щедрым кавалером.

В некоторых пределах.

Но его банковский счет иссякал, и Аполлону пришлось принять решение. С Эммой его познакомил университетский друг. Какой? Ну, обыкновенный. Даже не друг, если разобраться, просто приятель, с которым Аполлон некогда делил съемную квартиру. Это же не запрещено!

Как его звали, этого друга?

Пашкой. Павлом. Сейчас он предпочитает именоваться Паоло. Вообще-то он происходил из состоятельной семьи. Отец – генерал. Мать – генеральша. Она и сейчас сохранила манеру командовать, этакая железная рука в бархатной перчатке. Кому, как не Аполлону, знать характер Ренаты – его очередной дорогой супруги! И – да, этот брак – тоже был идеей Паоло.

Если вернуться к Эмме, то Аполлон отнюдь не загорался от счастья при мысли о возвращении в клетку брака, но выбор у него был невелик – или расстаться с Центром, или жениться на состоятельной, пожилой и, в общем-то, весьма неглупой даме. Она некрасива? Ну, Аполлон найдет, где ему утолить свою эстетическую жажду.

Все получилось как нельзя лучше. Короткое ухаживание, принятое весьма благосклонно. И свадьба, на которой Пашка выступал свидетелем. Свадебное путешествие – никакой Греции, но – облагороженная Турция, где все «включено» настолько, что выходить из отеля вовсе нет надобности.

Возвращение.

И жизнь в почти прежней колее. Несколько огорчала лишь явная неприязнь Эммы к Центру, она считала его бесполезной игрушкой и слушать Аполлона не желала. Нет, Эмма не требовала немедленно закрыть Центр. Она лишь не давала денег на него.

И на любовниц – тоже.

Аполлон всерьез начал подумывать о разводе, но тот же Пашка упросил его погодить. Он был умный парень, хотя ум этот порою как-то странно проявлялся. Однако в нынешнем случае Пашка оказался прав – Эмма передумала. Она появилась в Центре без предупреждения, прошлась по комнатушкам – а их у Аполлона осталось всего две, собственный кабинет и приемная, где велась запись, – и сказала:

– Здесь нужно сделать ремонт.

Об этом Аполлон твердил ей уже давно. Ну как ему работать в месте, где потолок треснул, а на стенах проступают темные пятна плесени? Но прежде Эмма и слушать его не желала. А тут вдруг сама…

– И расшириться. Не можешь же ты один заниматься всем! Найми кого-нибудь.

– Кого?

Эмма пожала плечами, выглядела она растерянной, как будто заблудившейся.

– Кого-нибудь…

Аполлон не умел нанимать персонал. И первую гадалку, разбитную женщину цыганистого вида, привел к нему Пашка. Женщина умела раскидывать карты, сочинять и озвучивать громким голосом будущие ужасы, от которых и «избавляла» клиентов на месте. В необъятной сумке ее нашлось место для тоненьких церковных свечей, ароматических масел, бумажных иконок и костяного Будды, который несколько выбивался из общего православного ряда.

Второй сотрудницей стала тонкокостная изможденная девица-спиритуалист, общавшаяся с усопшими…

Третьим – Пашка.

– Зачем это тебе? – его решение удивило Аполлона. Ну, не походил Пашка в его нынешнем рафинированном обличье на мага!

– Я чувствую в себе силу! – ответил Пашка и, проведя по волосам, которых за последние годы изрядно убавилось, произнес: – Лоа проснулся во мне.

Почему бы и нет? Место для старого друга в Центре тоже нашлось.

И жизнь его чудесным образом наладилась.

Ее не портили даже такие мелочи, как досадное исчезновение цыганки, напротив, Аполлон воспринял это, скорее, с облегчением – уж больно непростой характер имела дамочка. Следом ушла, не сказав ни слова, прозрачная спиритуалистка. Ее исчезновение Аполлон заметил лишь потому, что рассчитывал на роман с нею и даже предпринял некие шаги относительно развития их отношений, которые девой были приняты благосклонно.

Замена ушедшим сотрудницам – благодаря Пашке – нашлась быстро.

Анна Александровна была весьма благообразна на вид, вежлива и походила, скорее, на библиотекаршу, нежели на гадалку. Впрочем, с работой она справлялась, а большего Аполлон и не требовал.

Проблемы пришли оттуда, откуда он и не ждал.

Эмма… его спокойная, уравновешенная Эмма вдруг начала закатывать ему скандалы. О нет, это не были припадки ревности, которые еще можно было бы счесть вполне обоснованными. Эмма плевать хотела на романы мужа. Ее беспокоило… солнце.

– Он за мной подглядывает, – жаловалась она, тыча пальцем в небо, и поспешно задергивала шторы. – Это из-за тебя… все… из-за тебя…

Истерики ее становились все более частыми. Эмма то требовала дать ей чашу – как только она узнала о ее существовании? – то, напротив, получив желаемое, впадала в меланхолию и часами сидела, разглядывая рисунок на почерневшем от времени дне сосуда. Потом вдруг вздрагивала и ударялась в крик, требуя свободы.

– Он мне сказал… он мне велел… всю правду, как есть! Надо платить… надо… спрашивай – отвечу! – Эмма хватала Аполлона за руки, требуя задать ей вопрос.

Однажды, не выдержав, он спросил:

– Что будет со мной?

– В третий раз ты женишься по расчету, – спокойно ответила Эмма. – Но рассчитывать будешь не ты. Ее душа покрыта язвами. Тебя погубит жадность. Берегись, Аполлон! Ты – совсем не бог.

Психиатр, благообразный старичок, которого посоветовал пригласить Павел, сказал, что скрытая фаза, на которой болезнь еще можно было остановить, уже упущена. И теперь Эмма окончательно ушла в собственный фантастический мир. Что было делать Аполлону?

Ничего.

Требовалась организовать за Эммой круглосуточный уход, но он с этим точно не справится. Образования нужного не имеет.

Новость Аполлон воспринял с изрядным облегчением. Отсутствие образования освобождало его из ловушки морали. Действительно, разве не лучше отдать Эмму в специализированное заведение, где за ней будет обеспечен должный уход и предоставлено вполне комфортное существование?

Павел помог ему такое заведение найти.

И – оформить развод.

Относительно последнего мероприятия Аполлон долго колебался, но затем все-таки решился. Не столько из желания получить свободу, сколько по необходимости.

– Центр долго не протянет, – когда Пашка сбрасывал личину мага, которая с каждым днем «прирастала» к нему все более прочно и крепко, он мыслил на редкость здраво. – Нам надо расширяться. И клиентуру нормальную привлекать, а не этих чокнутых.

Иногда у Аполлона складывалось впечатление, что друг его совершенно искренне презирает всех клиентов – без исключения.

– Я не могу растрачивать свой дар понапрасну, – объяснил ему Пашка. – Лоа мне этого не простит.

– Денег нет. – Аполлон на всякий случай обозначил свою позицию. Нет, деньги-то еще имелись, не сказать чтобы много, но на безбедную жизнь в течение года-двух Аполлону хватило бы. И рисковать этой своей жизнью ради мифических Пашкиных «предков» он вовсе не собирался.

– Деньги есть. Если у тебя хватит духу.

И Пашка познакомил Аполлона с матерью.

– Она – собирательница, – предупредил Пашка. – На тебя она вряд ли клюнет, потому что умная. У нас в роду все умные, кроме Дуськи. Если ты мамашу зацепишь, она тебе предложит сделку. Торговаться и не думай, это с ней не пройдет.

Рената и вправду отличалась от всех других дам, которых знал Аполлон. Она не скрывала свой возраст, предпочитая найти ему достойную оправу. И выглядела тоже весьма достойно.

Очаровательно!

Аполлон и сам не понял, как рассказал ей обо всем – о своей жизни, о женах, о Центре, являвшемся единственной вещью, к которой он действительно испытывал привязанность. О чаше и… сумасшествии. О собственном потаенном страхе перед этим старинным предметом.

Рената слушала его внимательно. А выслушав, предложила Аполлону… руку и сердце.

– Мне интересен ваш Центр, – сказала она. – И я готова вложить деньги в его развитие. Но тут есть одна сложность. Мы, наша семья – так сложилась исторически, – вкладываемся лишь в то, что принадлежит нам. Вы же вряд ли отдадите Центр Павлу?

Отдать?! Нет, на это Аполлон был не готов.

– В таком случае, вам придется стать частью нашей семьи. Вас это не смутит?

Аполлона это не смутило. Еще одна сделка, уже не с совестью, скорее с данью привычки. Тем более что обернулась она сплошной выгодой. Аполлон переехал из собственной квартиры, которая уже не казалась ему такой роскошной, как никогда, в жилище Ренаты. Женился он не на Евдокии, хотя поначалу планировалось сделать именно так. В последний момент Дуся закапризничала.

– Он – подлый бабник, – сказала она, по-девичьи оттопыривая губки.

– И что? – Рената удивилась. – Все мужчины гуляют. Главное, чтобы они возвращались на место.

Аполлон даже ощутил легкую обиду – о нем говорили, как о прирученном звереныше, глуповатом, но, в общем-то, милом. Впрочем, вскоре обиду свою он забыл.

Да и с чего обижаться-то?

Центр переехал в новое здание, которое можно было бы назвать роскошным. Рената лично подобрала персонал, начиная от гадалок, заканчивая фармацевтами, присутствие которых поначалу изрядно смутило Аполлона.

– Косметика – тоже бизнес, – ответили ему. – И бизнес выгодный, при грамотном подходе. Омолаживающих кремов много, а вот ниша магических средств пока свободна. Главное, чтобы бренд заработал.

Рената оказалась бабой умной, хитрой и жесткой. Аполлон весьма скоро осознал, что он больше не хозяин в собственном доме, а, скорее, удобная фигура, которой легко управлять. О нет, его не шантажировали, не угрожали ему, но просто как-то так получалось, что все более или менее важные решения принимала Рената.

Или Пашка.

Тот по-прежнему строил из себя колдуна, причем куда более старательно, чем прежде. Сказывалась конкуренция с сестрицей, в которой вдруг тоже «проснулся» дар предков. И Евдокия оказалась более талантливой мошенницей – в дар ее Аполлон не верил совершенно. Люди потянулись к ней, а Пашка оказался забыт. Пожалуй, если бы не Рената, он и вовсе ушел бы из Центра. К чему держать колдуна, у которого нет собственной клиентуры?

– Люди – сороки, – ворчал Пашка, кривясь от тайной обиды. – Падки на все яркое. Дуська лжет! А у меня – дар…

Аполлон соглашался с ним, понимая, что ничего уже не изменит. Развод? И брачный договор, отбирающий ту иллюзию обладания собственностью, которая еще у него осталось.

Лучше уж оставить все, как есть…

Тем более что в личную жизнь Аполлона никто не вмешивался.

– А потом они начали пропадать. – Аполлон безостановочно потирал руки и растер наконец кожу докрасна. – Я хотел устроить туда Оленьку… она умела хорошо с рунами обращаться. Но она вдруг пропала. И Женечка тоже. А с Мариночкой вообще непонятно получилось. Я к ней пришел, а дверь – открыта. Я подумал, что Мариночка дома, но там было пусто. И, главное, сумочка-то на месте! Сумочку эту Мариночке я подарил. Хорошую. Дорогую. Ренате ее из Австрии привезли, но – не подошла. Рената была не против, чтобы я Мариночке ее отдал! И Мариночке так понравилась сумка… она с ней не расставалась. А тут вдруг – сумочка есть, а Мариночки – нет.

– И ты ушел? – Далматов понял, что больше не будет бить этого человека. Что человека-то и вовсе нет, оболочка только. Дышит она, оболочка эта. Ест. Гадит.

Оправдывает себя.

И неужели женщина, сидящая рядом с ним, держащая его под локоток – так поддерживают больных и ослабевших людей – не видит, сколько мерзости в ее Полечке?

– А потом я вновь пришел, и сумочки уже не было тоже. Я подумал, что Мариночка уехала. Она была такой легкой на подъем…

Уехала. Только недалеко. Скорее всего, туда, куда «уехала» Саломея.

– Я начала подозревать плохое, когда и Иринка пропала. Она-то была не такой, она бы не бросила меня без предупреждения!

Оксаночка ласково погладила Аполлона по плечам, приобняла, всем своим видом показывая, что в отличие от Мариночки, Женечки и Иринки она точно уж не бросит своего «принца».

– Она мне звонила накануне, – со вздохом признался Аполлон. – Просила, чтобы я приехал. А я не мог! У Ренаты был званый ужин. Люди пришли. Это было бы неучтиво – бросить в такой момент Ренату. Ира же кричать начала вдруг… никогда не кричала, а тут… Сказала, что я виноват, что я оставил чашу без присмотра, и теперь ее используют. Но я не оставлял чашу! Я Ренате ее отдал, в коллекцию. У Ренаты замечательная коллекция!

Саломея рассказывала об этом Илье.

Она тоже всерьез любила вот эту… ласковую сволочь?

– А Иринка вернулась такой… такой страшной… совсем сумасшедшей! Мне пришлось… увезти ее.

Вышвырнуть на улицу – беспомощную, бессознательную.

– Это все Дуська. Или Пашка. Они берут чашу! Я к ней и пальцем не прикасался! – Аполлон теперь почти кричал. – Пашка магом себя мнит! А Дуська мне завидует! И мамочку вечно поддевает, что она за меня замуж вышла! Дуська боится, что Рената помрет и все завещает мне! А она, дура жирная, останется ни с чем! Вот и мстит.

Только страдают от этой мести совершенно посторонние люди.

Саломея…

– Ты у них спроси о Саломее, – завершил свой рассказ Аполлон. – Они точно знают, где она… а я – так… я подумал, что она во всем разберется. Я хочу, чтобы кто-нибудь с этим всем разобрался! Чтобы все стало, как раньше.

– А ты?

– Я… я не умею, – тихо ответил Аполлон.
 Глава 3   Солнце в голове

Во сне Саломею преследовало солнце. Она бежала, скрываясь в тени шелестящего лавра, но тень эта была слишком ненадежной защитой. И жар, накатывая волна за волной, испепелял беззащитную зелень.

– Отстань! – потребовала Саломея.

И солнце остановилось. Оно было рядом: руку протяни – и коснешься раскаленного шара, который и не шар вовсе, но лишь круг с выбитым на нем рисунком.

– Спрашивай, – солнце говорило, не разжимая губ.

– Иди к черту!

Саломея вырвалась из объятий своего сна. Она лежала в кровати, у стены, покрытой старыми, слегка подпревшими обоями. Некогда они имели богатый оттенок старого золота, на котором выделялись белые опахала павлиньих перьев, но теперь обои выцвели, а тисненый рисунок слился с их фоном.

Коснувшись стены, Саломея с облегчением убедилась, что она на самом деле существует.

Подушка. Одеяло, которым ее укрыли до подбородка. Простыня – синяя, в цветочек.

И люстра – в виде раскрывающегося цветка лилии.

Саломея была не дома, но – почти. Она вдруг отчетливо вспомнила эту комнату. Окно с французскими шторами. Изящный столик и несколько шкатулок. Не с косметикой, но с колечками, цепочками, браслетиками и прочими девичьими пустяками. Кровать, когда-то слишком большая – Саломее это мешало засыпать – теперь была слишком мала.

И столик выглядел почти кукольным. Шкатулки – и вовсе были игрушками. А комод – нет, не такой огромный, каким был. Платьев внутри нет, лишь белый халат, купленный недавно, судя по запаху. Этикетку – и ту не оторвали.

Халат пришелся ей впору, как и розовые тапочки с помпонами.

Зеркало отразило некую особу: взъерошенную, вида то ли болезненного, то ли безумного. Щеки ее пылали румянцем, а веснушки усыпали кожу так обильно, что она казалась смуглой, коричневой.

– Черт, – сказала Саломея и обрадовалась тому, что способна говорить.

На столике у кровати лежал телефон и записка.

«Проснешься – позвони. Д.»

– Краткость – сестра таланта, – Саломея спрятала телефон в карман халата и, опираясь о стену – скорее, для собственного успокоения, нежели по реальной надобности, – вышла в коридор.

Если память ее не подводит, идти следовало прямо, до статуи полуобнаженной девы всполошенного вида – Саломея теперь знала, что это та самая «испуганная нимфа», цвет бедра которой столь старательно воспроизводили французские ткачи. Миновав статую – повернуть налево, в коридорчик, очень узкий и тесный, да и прежде ей казалось, что стены его вот-вот сомкнутся.

Почему-то Саломея была совершенно уверена, что Далматов обитает в своей старой комнате. Конечно, его могло там и не быть, и пришлось бы ей искать кабинет или все-таки звонить ему, но Саломея надеялась на удачу.

– Привет, есть кто дома? – спросила она и – вежливости ради – постучала. – Можно?

Решив, что можно, Саломея вошла.

Ремонт обошел и это помещение стороной, правда, выглядело оно более жилым, чем все предыдущие, включая и старую комнату Саломеи.

Далматов лежал на диване и дремал над книгой. «Мифы Древней Греции»? Оригинальный выбор у него. И вид – тоже ничего себе. Очки съехали на кончик носа, волосы растрепались, а в щеку уперлась твердая обложка книги. Отпечаток останется.

Саломея знает – сама не раз так засыпала, над книгой.

– Эй. – Она убрала книгу и подумала, что, возможно, не стоит Далматова будить.

Но за окном стоял день, и солнце пробивалось сквозь шторы. Саломея солнце любила, но сейчас его иллюзорное присутствие ей было неприятно.

Далматов открыл глаза и пробормотал:

– Тебе нельзя вставать.

– Почему?

– Потому.

Содержательная беседа! Ну и ладно. Саломея забралась в кресло с ногами, как прежде, и, открыв книгу наугад, прочла вслух:

– «Бог света, златокудрый Аполлон, родился на острове Делос. Мать его Летона, или Лето, гонимая гневом богини Геры, нигде не могла найти себе приюта… – Она помнила этот миф и саму книгу – когда-то новое издание с обложкой в бежево-коричневых тонах. – …родился бог света Аполлон, и повсюду разлились потоки яркого света. Словно золото, залили они скалы Делоса. Все кругом зацвело, засверкало: и прибрежные скалы, и гора Кинт, и долина, и море».

Далматов потянулся и, зевнув, спросил:

– Ты как?

– Нормально… – Саломея закрыла книгу – и вновь раскрыла, чтобы прочесть первый абзац, который попадется на глаза. – «Натянул далекоразящий бог свой серебряный лук; словно искры пламени, сверкнули в воздухе его золотые стрелы, и пали люди, пронзенные стрелами…»

– Золотые стрелы, значит?

– «…Его мольба тронула грозного Аполлона. Но поздно! Уже слетела с тетивы золотая стрела, нельзя вернуть ее…»

Книга издевалась над Саломеей? Или солнце подобралось к ней слишком близко? Желтые пятна света расплывались по страницам, стирая ненужные им буквы.

И снова – шелест страниц.

Другой миф. Другие герои. Но знакомое имя режет глаза.

– «…Тогда разгневанный Аполлон наслал на все владения Лаомедонта ужасный мор…»

Далматов сел – рывком – и потер глаза.

– Ты это нарочно? – спросил он.

– Нет. Получается… так…

– Лучше бы нарочно! Голова кружится? Болит?

– Только здесь, – запустив пальцы в волосы, Саломея нащупала припухлость на макушке.

– Не трогай руками! Зашивать пришлось. И вообще, дай сюда книгу. – Далматов отобрал книгу и безо всякого почтения к греческим богам швырнул ее на пол. – Пойдем. Тебе нельзя вставать. И читать нельзя. И телевизор смотреть тоже нельзя. И вообще ничего нельзя, понятно?!

– Илья, я не собираюсь умирать.

А ведь приятно осознавать, что он за нее так волнуется.

– У тебя сотрясение мозга. Хотя я сейчас уже не так уверен в диагнозе, как прежде. Мозг-то быть должен у человека, чтобы сотрясение случилось.

Ворчал он беззлобно и, скорее, порядка ради.

– Далматов, – Саломея не стала поднимать книгу, – ты же все равно от меня не отделаешься. Рассказывай!

Сначала был зеленый чай в высоком чайнике и булочки с маслом. Апельсиновый джем и ароматная дыня. Хрустящие хлебцы и прочие мелочи, способные скрасить собой это утро. Хотя, как Саломея вскоре поняла, дело, скорее, близилось к вечеру.

– Когда человек встал, тогда и завтракает, – философски заметил Илья.

Он был поразительно спокоен и даже как-то умиротворен, словно жизнь в этом полумертвом доме не нарушили все недавние события. А если и нарушили, то остались уже далеко позади и точно не повторятся. Спокойствие это передалось и Саломее. В какой-то момент она даже усомнилась в том, что с ней и правда случилось это похищение, уж больно фантастичным оно выглядело сейчас.

– Твой дружок – мелкая мразь. – Далматов ничего не ел, но, подперев кулаком подбородок, наблюдал за Саломеей. – Он регулярно заводил себе любовниц.

Неприятная тема, но почему бы и нет? Саломея не чувствует ни боли, ни обиды, напротив, лишь радость, что эхо старых эмоций затихло.

– А когда очередная дама сердца вдруг исчезала, он просто находил новую. Конечно, исчезали не все, это было бы уж слишком… Некоторые. Но – хватило их, чтобы Полечка испугался. А тут – ты. И любовь, и шанс разобраться. Ты же у нас парапсихолог, специалист по проклятиям!

Хорошо, что Далматов не смеется. Аполлон – в тот единственный раз, когда Саломея заговорила с ним о запределье, – очень веселился. Еще сказал, что только трепетным девам подобает верить в подобные сказки. Но тогда его смех не был обидным, Саломее даже хотелось стать трепетной девой ради него.

К счастью, она уже повзрослела.

– Есть две стороны дела. – Далматов вытащил пятикопеечную монетку и пустил ее катиться по столу. – Пропавшие гадалки. И молодые вдовы, которые жертвуют Центру неприлично большие суммы. А еще – имуществом с ним делятся.

Монетка докатилась до края стола и упала на пол.

– В обоих случаях смерти их выглядят естественнее некуда. Но одна – плата за другую. Он показывал тебе чашу?

– Нет. Не помню. Я его не просила.

– Почему?

Действительно, почему? Это же естественная просьба, более того, Саломея обязана была взглянуть на предмет, настолько подозрительный. А она словно забыла про него.

Или ослепла.

– Тот, кто пьет из чаши, получает силу бога. Остается лишь направить ее в нужное русло. Но есть нюанс. Как я полагаю, божественную силу не всякий выдержит. Татьяна нашла чашу – и «сгорела». Эмма стала пользоваться чашей – и сошла с ума. Знающий догадается. И найдет альтернативное решение. Использовать кого-то в собственных целях…

Жизнь за жизнь? Достойная плата. Божественная.

– Ты думаешь, что это Аполлон?

Саломее не хочется верить в такое.

– Не знаю, – честно ответил Далматов. – Он – мразь, но мелкая. И вряд ли рискнул бы играть с такими ставками.

– Рената рискнула бы. – Саломея вспомнила эту женщину с иссушенным строгим лицом, по морщинам которого читался ее характер. – У нее есть сила воли.

– Павел? Я хотел с ним поговорить, уж больно однозначно твой дружок на него всю вину валил. Только собственноручно подписанного признания и не хватало.

– И поговорил?

Далматов пожал плечами:

– Не вышло. Его не было дома. Его не было в Центре. И телефон его не отвечал.

– Он предупреждал меня. – Саломея закрыла глаза, возвращаясь в темноту. Память отказывалась ей помогать, все было мутным, туманным. Но Саломее были нужны детали.

Голос? Принадлежал ли он Павлу?

И вообще – мужчине?

Да, но то был не голос ее спасителя, а другой, напугавший ее до дрожи.

– Он предупреждал, чтобы я не соглашалась гадать. А я – согласилась. Взяла табакерку…

А вот эти картины в памяти – яркие, как будто Саломея все еще держит неприятный предмет в руке. Она ощущает запах вина и слышит звук, с которым песчинки яда ударяются о дно бокала.

– Тебя проверяли. – Далматов рядом, и хорошо, что он – рядом. – И проверку ты прошла. Интересно, остальных девиц он тоже домой приводил? И чья это была идея?

Евдокия. Рената. Спор, потребовавший логичного разрешения. И Саломея – в роли третейского судьи. Представление, разыгранное специально для нее.

– Они все замешаны. – Саломея легла на диванчик и подтянула колени к груди.

– Плохо тебе?

– Нет. Нормально. Просто… тошно, понимаешь? Это не предательство, но… хуже. Встреча эта. Прогулка. Воспоминания… а потом – просьба о помощи. Почему? Он мог бы оставить все, как есть. Продолжить игру.

– А ты бы согласилась – продолжить?

– Не знаю. – Лежать было хорошо и удобно, но Саломея не стала протестовать, когда Далматов накрыл ее пледом. – Сначала… я как будто в прошлое вернулась. Безумие какое-то! Честно, если бы он попросил, я бы побежала за ним без оглядки. Сумасшествие?

– Ничуть.

– А утром… вдруг отпустило – и все. Наверное, я поняла, что он – другой. Не такой, как раньше. И я уже другая. И вряд ли у нас с ним что-то вышло бы.

Саломея не собиралась тогда прощаться с Аполлоном. В тот момент она еще не до конца осознала эту простую мысль, да и прошлое дышало ей в спину.

– В помощи ты бы ему не отказала. Ты же никому не отказывала в помощи, особенно если хорошенько тебя попросить. Ради тебя забросили столько «крючков», Лисенок! И старая любовь. И загадка. И крик – о помощи, о спасении. Зачем?

У Саломеи имелась одна догадка, но она была настолько проста, что Далматов не прошел бы мимо нее.

– Сперва я подумал, что тебя используют, как и остальных. Но не слишком ли все это сложно? Есть же старые схемы, они вполне удачно срабатывали. И продолжали бы работать. Аннушка разлила масло… то есть Алиска подбросила мне стрелу. Пометила новую мишень? И я – теоретически – должен был в нее влюбиться, жениться, а потом тихо помереть, завещав ей все свое движимое и недвижимое… но почему вдруг все пошло не так?

Он думал вслух, Саломея лежала, слушая эти мысли.

– И с твоим похищением не все понятно. Почему – отсюда?

– Ну… – У Саломеи имелась собственная теория на сей счет. – Потому что здесь тихо и безлюдно. Здесь тише и более безлюдно, чем в городском переулке. Случись там, в городе, резня бензопилой, вряд ли ты услышал бы ее.

Она испугалась, что Далматов воспримет сказанное ею, как упрек, но он лишь кивнул:

– Все равно странно. Бить по голове! А если бы ты не отключилась? И потом – волочь тело через парк… неудобно. Грязно. Импровизация отнюдь не из самых удачных. Куда проще было бы накачать тебя прямо в Центре, а потом тихо вывезти куда-нибудь. Ни самого насилия, ни его следов. А все это… скорее, похоже на инсценировку. Тебя крадут. Тебя спасают. Ты отделываешься разбитой головой.

В чем-то Далматов прав. Наверное, даже во всем прав, но похищали-то не его! А Саломее собственная голова дорога.

Инсценировка?

Но для чего?

– Алиска опять же пропала очень уж вовремя. Как будто знала, что… или… – Далматов замолчал. Он сидел, разминая переносицу трехпалой рукой, точно пытался выловить, выудить из сознания нужную мысль. – Или это она сказала им, что ты – здесь? Нет, не сходится, слишком уж быстро они обернулись…

– А если все наоборот? Если ей приказали уйти, потому что я была здесь?

– Возможно. Тогда… к кому она пошла?

– Я могу это выяснить.

Саломее не слишком-то хотелось возвращаться в Центр, но ради дела она бы это сделала.

– Нет! – Далматов был категоричен. – Пока все не закончится, ты сидишь здесь. Ясно? Если дело не в Алиске, то ты… и я… о, та женщина! Ты говорила, что ее племянница попала в больницу? Ее зовут Анна Александровна?

– Да.

– Анна Александровна видела тебя и меня – вместе. Ей что-то очень не понравилось в увиденном. Мне не следовало приезжать! Определенно, мне не следовало приезжать. Итак, Алиска… если допустить, что Алиска обращалась именно к ней, то… да, информацию они собирают. И Алиска принесла бы ей мое фото. Гадают всегда по фото. Меня узнали. Аполлон нас видел, но если он действительно не при делах, то не стал бы им рассказывать. Следовательно, наше с тобой знакомство – новость для них. Черт!

Далматов пнул ногой столик, опрокидывая и его, и поднос, и кофейник. С жалобным звоном покатилась чашка, и сахарница хрустнула, треснув пополам.

– Черт! Ненавижу, когда… вот так! Все есть, все части картинки, но что-то не складывается… почему не складывается?!
 Глава 4   Слушай голос бога

Алиска горела. Изнутри. Огонь «сидел» в животе и оттуда расползался вверх и вниз. От огня этого Алискины пальцы становились тяжелыми, а губы – и вовсе чужими. Они были плотно сомкнуты и не позволяли ее крику вырваться наружу. Алиска бы закричала… Иначе…

Она бы попросила кого-нибудь помочь ей.

Например, эту женщину в красном сарафане, слишком тесном для нее. Женщина несла сумки и постоянно останавливалась, чтобы отдышаться. А дышала она ртом…

Или мужчину, вырядившегося, несмотря на жару, в костюм.

Или вот ту парочку, остановившуюся на переходе, позабыв обо всем, они целовалась.

Кого-нибудь… ей так нужна помощь! Но люди шли мимо. Люди не видели Алиску, потому что были слишком заняты собой. У людей хватает своих забот, и что им до девушки, которая просто стоит в тени тополя? Дерево – и то подняло ветви, не желая прикасаться к ней. Небось боится, что внутренний Алискин огонь перекинется на него.

Деревья тоже боятся солнца.

В руках Алиска держала свернутую газету, сквозь которую прощупывалось нечто твердое, некой характерной формы. И Алиска разжала бы пальцы, позволив свертку упасть на землю, но солнце держало ее.

Оно же подтолкнуло ее вперед, к зданию, которое было Алиске знакомо. Солнце точно выбрало момент – двери из темного стекла распахнулись, выпуская наружу даму в белом балахоне. Оказавшись на солнце, женщина скривилась, поспешно нацепила очки с большими стеклами, а из сумочки достала веер.

– Извините, – окликнуло женщину солнце Алискиным голосом. – Вы ведь Евдокия?

– И что?

– Мне очень нужна ваша помощь.

Сверток распался.

– Меня… я…

Ребристая рукоять пистолета легла в руку. И пальцы девушки нащупали спусковой крючок. Алиска кричала – беззвучно, но солнце вылепило из ее губ улыбку. А толстуха все медлила.

Ей бы бежать подальше!

А она медлила. Смотрела, как поднимается пистолет. И слышала, кажется, как щелкает боек, соприкасаясь с пяткой гильзы.

Когда грянул выстрел, Алиска все-таки закричала.

Ее задержали – сразу. Алиса не сопротивлялась. Она смотрела на пистолет, на женщину, которая продолжала кричать, хотя кричать ей было тяжело. Лицо женщины покраснело, щеки ее надулись, как красные переспелые помидоры, которые вот-вот лопнут от крика.

А потом женщина выбила пистолет из руки Алисы.

И подоспевшая охрана сбила ее с ног. Асфальт больно обжег ей руки и колени.

– Полицию! Полицию вызывай!..

В ее поясницу уперлось чье-то колено. Зачем? Алиса ведь не сопротивляется. И ей охота спать… ей безумно хочется спать. Она даже смежила веки, но – ей не позволили.

Вой сирены. Голоса. Тяжелые ботинки с тупыми носами. Алиску дергают и пихают. Кто-то лезет пальцами ей в глаза, но четкой картинки нет – все плывет…

– Ишь, наширялась, дура!

Толкают. Тащат. Запихивают куда-то. А на руках ее смыкаются металлические клещи браслетов. Но в машине Алису укачивает. Ее рвет – прямо на пол, и сидящий рядом человек матерится.

Ударит?..

Нет. Нельзя бить женщин.

– Врача вызови, – говорят кому-то. – Передоз, по ходу. Еще окочурится!

Алиса не наркоманка! Она за здоровый образ жизни и фэн-шуй. Ей просто плохо… очень плохо…

– …да, стреляла, но промахнулась. Тетка та в рубашке родилась, если пуля прошла по касательной. Руки, небось, у девки тряслись.

Нет. Просто Алиса никогда никого не убивала. И не убьет. Это неправильно!

Она лишь замуж хотела.

– За кого? – деловито спрашивают, подхватывая нить разговора. И Алиска понимает, что она уже не в машине. Кабинет. Солнца много! Пусть уберут солнце – оно следит за Алисой. Оно злится, что Алиса не исполнила свое предназначение. И теперь ей точно замуж не выйти.

– Какое предназначение? – ласково спрашивают Алису, и она видит человека. Он не молод и не стар. Он обыкновенный и в то же время замечательный, ведь он разговаривает с ней. – Давай, милая. Сосредоточься. Какое предназначение?

– Убить.

– Кого? Ту женщину? Гражданку Якименко?

Алиса не знает имени. Ей просто показали фото.

– Кто показал?

Алиса не помнит. Но – надо ее убить. А потом – Илью. Он плохо поступил с Алисой. Несправедливо. Он думает, что Алиса – это вещь. А она – живая! И ей было больно. За боль нужно мстить. Так ей сказали. И дали пистолет. Это же просто – берешь пистолет, снимаешь с предохранителя, целишься – и нажимаешь на спусковой крючок. Только надо подойти ближе, чтобы не промахнуться…

Но Алиса не справилась. И солнце злится. Оно бывает очень-очень злым.

– И кто же тебя, дурочка, такому научил? – Человек оказывается рядом. Он берет Алису за запястье, сжимает его и хмурится. – Где, черт побери, врач?

Алиса не слышит его. Ей все еще очень хочется спать.

– Солнце злое. – Она слышит себя словно со стороны и держится лишь на его прикосновении. Если человек уберет руку, Алиса погибнет. – Скажите ему, что солнце – очень злое!

– Кому?

– Илье.

– А фамилия у него имеется?

Да. Алиса назовет ее. Только вспомнит… она же помнит! Она примеряла эту фамилию к собственному имени – не раз и не два.

– Д… Далматов! Нельзя пить из чаши. – Это предупреждение, этот человек – добрый, он передаст. – Нельзя пить из чаши! Солнце сожжет.

– Да где же врач?!

Алиса проваливается в сон. Во сне – хорошо. Не больно. И солнце уже не ранит, но обнимает ее, баюкая в золотой колыбели света.

О появлении чужака дом известил его скрипом двери, стоном половиц и громким голосом:

– Есть тут кто живой? Эй!

Далматов вышел навстречу незваному гостю, подумав, что все-таки следует нанять прислугу, хотя бы затем, чтобы стереть мокрые следы, которые гость оставил на паркете.

– Дождь начался, – сказал человек, словно оправдываясь, и стряхнул с рубашки капли воды. Был гость высоким, широкоплечим и вид имел весьма богатырский, хотя и простоватый. – Полиция. В смысле я – полиция. Младший оперуполномоченный Добрыня Муромцев.

Сказал – и покраснел: видимо, крепко ему доставалось за подобное сочетание имени и фамилии.

– Илья, – ответил Илья, прикидывая, где он успел напортачить настолько, чтобы заинтересовать своей персоной полицию. – Далматов. Чем обязан?

По-хорошему следовало бы пригласить Муромцева в гостиную, велеть, чтобы подали чай, а лучше – и не только чай, и проявить максимальное дружелюбие вкупе с готовностью сотрудничать. Но у Далматова иным голова занята была.

– Я вас другим себе представлял, – признался Муромцев. – Скажите, кем вам приходится Алиса Белова?

– Никем.

– Совсем никем?

– Совсем.

Какой-то бессмысленный получается разговор, хотя одно понятно совершенно точно – Алиска нашлась.

– А вот она говорит, что вы пожениться собирались. Но потом передумали. – Муромцев смотрел на него исподлобья, с явным неодобрением. В его «парадигме» мира намерения, высказанные вслух, обретали силу клятвы. И если уж собирались, то должны были пожениться.

– Она собиралась выйти за меня замуж. А я на ней жениться – нет. И если разговор наш лишь начинается, пойдемте в кухню. Чай будете?

– Буду.

Кухня пустовала. Некогда здесь всегда было жарко. Суетились люди. Горел огонь. Что-то кипело, шипело, жарилось. Кухню наполняли ароматы жареного лука, копченостей, кофе и свежего хлеба…

– Ого, сколько тут места. – Муромцев огляделся и ткнул пальцем в потолок. – А лампочки перегорели!

Ну да. Перегорели. И проводка шалит. Ремонт все-таки нужен, но Илья еще не решил: будет ли делать его сам или все-таки расстанется с домом?

– И пыли много… следить за домом некому?

– Некому, – согласился Илья. – Что она натворила?

– Гражданка Белова? Покушение на убийство.

– Чье?!

Кофейный аппарат кряхтел, как старик, но все-таки выдал порцию вполне приличного эспрессо. Где-то в дебрях холодильника скрывалась некая еда. Холодная курица. Какой-то салат в пластиковом контейнере. Колбаски. Желе. И мясной рулет с оливками.

Далматов достал все.

– Она принимала наркотики? – Муромцев не стал отказываться от еды.

– Насколько я знаю, нет.

– Насколько хорошо знаете?

– Я не слишком интересовался тем, что она делает.

– Как же так? – Ел Муромцев жадно, но аккуратно, только хлеб ломал и скатывал в шарики. – Вы с девушкой живете – и не интересуетесь, что она делает?

– Дом большой. Здесь легко… не мешать друг другу. И мне, честно говоря, было плевать. От нее мне нужно было одно, и я это получал. Она рассчитывала на большее? Ее проблемы.

Нельзя было говорить этого. Людей пугает правда. Но Далматов слишком устал, чтобы придумывать вежливое правдоподобное вранье о праве личности на свободу.

Муромцев хмыкнул и, отхлебнув глоток кофе, скривился:

– Кислый. А чаю можно? Я чай больше люблю. И чтобы в большой кружке…

Надо же, какая полиция капризная пошла! С другой стороны, Далматову нетяжело приготовить и чай. Глядишь, и разговор у них пойдет веселее.

– Нельзя так наплевательски к людям относиться, Илья… как вас по батюшке?

– Без батюшки. Тем более что вы наверняка уже «пробили» мои данные.

Чайник… чайник был старым, древним – даже по сравнению с бронзовыми сковородками. Весил он килограммов пять, но не потемнел от возраста, напротив, обрел приятный равномерный лоск, который появляется после многих лет регулярной полировки.

Далматову даже было немного неудобно ставить его на огонь.

– Пробил. Странная вы птица!

– Какая уж есть.

– Денег много имеете… откуда?

– Папа завещал.

– А у него откуда?

– Я не интересовался.

Муромцев умудрялся говорить, не прекращая жевать. Но при этом он не выглядел смешно или нелепо.

– Живете наособицу. В высшее общество, – он сказал это как-то так, что сразу стало понятно: сам Добрыня не считает это общество высшим и вообще обществом, – носу не кажете…

– Берегу нос.

– …по курортам не ездите. В шоу-бизнес не лезете. В бизнес – тоже. И от политики держитесь в стороне. Дом этот ваш… жутковатое место, я так скажу. Зачарованный какой-то!

– Я нарушил закон?

Далматов знал, что нарушил и что сделал это не единожды, но вряд ли у Муромцева есть на него что-то серьезное.

– Думаю, да, – ответил Добрыня, глядя ему прямо в глаза. – Но доказать это у меня не получится. И вообще, я тут по другому делу. Хочу просто понять, что вы за человек такой. Чем дышите…

– Воздухом в основном.

– …о чем думаете… и почему ваша несостоявшаяся невеста вдруг решила вас убить? То есть сначала гражданку Якименко, а потом уже – вас?

– Про гражданку Якименко… – Илья говорил медленно, пытаясь поймать ускользавшую мысль. – Я о ней ничего не знаю. Не знаком. Что же до меня, то причина проста. Мы поссорились. Вернее, она закатила скандал, а мне надоели скандалы. И я велел Алиске собирать вещи.

– И что потом?

– Потом… потом она исчезла. Ушла из дома.

– С вещами? – уточнил Добрыня.

– Без. Вещи здесь остались. Если вам интересно, проведу вас в ее комнату. Хотя у вас ордера нет.

– Нет, – Добрыня не стал спорить. – Но вы же откажете полиции в сотрудничестве?

Илья откажет. Ему надо понять, почему обычная схема была нарушена?

Чайник загудел, выпуская пышный хвост пара. И струя кипятка подхватила сухие чайные листья. Прежде чай заваривали в керамическом кувшине, глазурованном снаружи и сухом, жестком изнутри. Кухарка объясняла, что глина – пористая и «набирает вкус», не зная ничего о способности поверхностей абсорбировать вещества.

Илье это было интересно. И однажды он, не выдержав, расколол кувшин. Глина и вправду была изнутри черной – на две трети. Но стоило ли это знание целостности кувшина? Нынешний чай имел совсем иной вкус.

– А знаете, что странно? – Добрыня обнял чашку ладонями и склонился над ней, вдыхая пар. – Вы не спросили, как она.

– Жива, полагаю?

– Жива, – согласился Муромцев. – В больнице. Кома.

– Биохимию крови делали?

– Делали. Надо же, какой вы образованный человек!

– Стараюсь. И что с анализом?

– Остаточные следы неизвестного вещества. Предположительно растительного происхождения. Предположительно оказывающего наркотический эффект. Предположительно через несколько часов эти следы исчезнут из ее крови…

Плохо. Сказать все? И тогда Муромцев уж точно от него не отвяжется. Промолчать? Алиска умрет. Не то чтобы эта смерть так уж отяготила бы совесть Далматова – совесть у него ко всему привычная, – но Илье будет неприятно.

– Томографию пусть сделают. Возможно кровоизлияние. Аневризма.

Добрыня посмотрел на него поверх чашки с чаем, которую держал обеими руками.

– Неизвестные препараты неизвестным же образом на мозг действуют. – Далматов подозревал, что это объяснение не будет достаточным, но надеялся, что оно хотя бы временно удовлетворит Муромцева. – И лучше уж перестраховаться. Если встанет финансовый вопрос, я все оплачу. Уход, там, обследования…

– А вы не совсем сволочь.

– Это заблуждение.

– Не скажете, откуда у вас такие подозрения?

– Да разве ж это подозрения? Так, пальцем в небо.

Не поверил он Долматову.

– Но если у меня будет возможность взглянуть на отчет… – Далматов потер подбородок, пытаясь сформулировать свою просьбу таким образом, чтобы она не выглядела подозрительной. – Я мог бы посодействовать. У меня есть друзья, увлекающиеся химией…

– Да и сами вы, говорят, неплохо в ней разбираетесь. А друзей вот не нажили.

– Характер у меня скверный.

– Илья, вы знаете, что именно ей дали? – Муромцеву надоела игра в вопросы, а может, чай закончился слишком быстро.

– Понятия не имею.

– Мы сейчас беседуем без протокола. Но все может измениться. Поэтому давайте поговорим серьезно.

Угрозы – скучные.

– Давайте, – согласился Илья. – Если говорить серьезно, то вы пришли ко мне как частное лицо, потому что официально вам нечего мне предъявить. А если вдруг и появится что-то неким чудом, то денег на адвоката у меня хватит. Это первое. Второе. Я не стремлюсь наживать новых врагов, мне бы со старыми разобраться. Поэтому я буду с вами сотрудничать, но так, как сам сочту нужным. Третье. Что именно «влили» в Алиску, я понятия не имею. Однако имею основания считать, что состав этот далеко не безвреден. Вы сказали, что Алиска в кого-то стреляла? Это нонсенс. У нее не тот склад личности, чтобы пойти на убийство. Следовательно, этот состав подавил ее личность, сделал ее внушаемой, как…

Ускользнувшая было мысль встала на место.

– Внушаемой… Такие составы очень сложны в приготовлении. И ошибиться легко. Отсюда – сбой.

– Как вы интересно рассказываете…

– Четвертое. Жертва! Сотрудница «Оракула». Хорошее заведение. Интересное! Попробуйте копнуть там. Среди клиентов много богатых молодых вдов, чьи мужья дружно и быстро преставились от инсульта. Вам все еще интересно?

– Очень!

– Алиса тоже обращалась в Центр. Но, полагаю, что у них случился какой-то сбой.

Коньяк. И подброшенный ему мусор вкупе с глупым заклинанием. Отсутствие эффекта. И попытка… чего?

– У вас ведь имеется завещание? – Муромцев отставил в сторону пустую кружку.

Черт! И как Илья сам не подумал об этом?!
 Глава 5   Чаша судьбы

Саломея честно хотела сдержать данное ею слово. Она вернулась в комнату, в кровать, которая стала ей немного тесна. Она закрыла глаза, представляя саму себя, но – другой. Ребенком, попавшим в чужой дом.

Здесь много людей, но все равно – пусто здесь. Каждый сам по себе, и никто не желает с ней играть.

Заняты.

Отец тоже всегда был занят, но находил же время!

А Илья – мрачный.

И сейчас тоже, хотя он научился это скрывать. Прятки… для двоих… это было весело.

Телефонный звонок разорвал нить воспоминаний. Входящий номер не был ей известен. И не стоит брать трубку. Но Саломея отвечает на вызов.

– Да?

– Ты можешь уйти? – Этот скрипучий голос явно не принадлежит человеку.

– Кто это?

– Твой друг.

– Как твое имя, друг?

– Ты должна уйти. Записывай адрес. Я буду ждать!

– Нет.

Только идиотки оставляют безопасное убежище, спеша найти приключения на свою задницу. У Саломеи она еще от прошлого приключения не отошла.

– Тогда кто-то умрет.

– Кто?

– Илья.

– Ты лжешь!

– Мне незачем. Стрелы Аполлона всегда в цель попадают. Хочешь их остановить, записывай адрес. Я буду ждать.

Нельзя ехать! Надо… Илья погибнет и… и нет, еще не факт, что он погибнет. А если все-таки? Саломея не имеет права так подставить его. Рассказать ему? Он запретит ей выходить из дому. Или вообще запрёт, в доме хватает комнат с решетками на окнах и прочными дверьми. Он сам полетит по указанному адресу и наткнется на… что?

На незнакомца, который не пожелает разговаривать с Далматовым.

На пулю?

На… запределье?

Еще что-то?

Саломея считала гудки, как будто они могли подсказать ей верное решение. Это глупо, ехать по звонку… глупо, конечно. Безумно даже! И угроза эта не имеет смысла. Что может приключиться с Ильей?

Что угодно.

У запределья – тысяча дверей. И за каждой – особый демон. Надо лишь приоткрыть нужную дверь. А Далматов уже давно по грани ходит.

Надо решаться. Тот, кто ей звонил… он же спас Саломею! Да, это он. Следовательно, он не желает ей зла. Тогда – желает добра? Добро какое-то… под дулом пистолета получается.

Саломее даже переодеться не во что. Спасать мир в пижаме? Да запросто! Ночи летом теплые, а пистолет и в пакетик положить можно. Ах да, пистолета у нее нет. И вообще, ничего нет, кроме телефона, который хоть и тяжелый, но вряд ли может послужить оружием.

Из дома она вышла на цыпочках, умоляя его – не скрипеть. И дом отозвался на ее просьбу. Промолчал.

Только один раз Саломея застыла на месте, боясь привлечь к себе внимание: внизу Далматов разговаривал с каким-то человеком, который не был Саломее знаком, но определенно являлся ее союзником, поскольку отвлекал Илью. Разговаривали они недолго – минуту или две, – после чего куда-то ушли, открывая для нее путь к бегству. Или все-таки догнать Илью, попросить его о помощи… нет, нельзя.

Илья сунется по некоему адресу – и пострадает.

А Саломею загрызет совесть.

Ключи от машины – в конфетнице. Дверь открыта. Далматов отвратительно беспечен, как будто знает, что ему ничего не грозит. И вот когда-нибудь эта беспечность вылезет ему боком.

А на улице шел дождь. Радостно лил. Иссушенная летней жарой земля жадко глотала воду, но она не в состоянии была выпить все небо. Черные грязевые ручьи разбегались по газонам.

И что ей делать? Не за зонтиком же возвращаться?

Машина стоит недалеко…

И если аккуратненько, между струями… или хотя бы – галопом по лужам! Вообще, спасая мир, надо быть готовым к погодным неурядицам. И Саломея, вздохнув – остатки ее героизма таяли, как кусок сахара в горячем чае, – кинулась к автомобилю. К счастью, тот и правда стоял недалеко и завелся с полуоборота.

– Вот и все, – сказала Саломея, стряхивая с волос и пижамной курточки воду. – Сейчас быстренько съездим и назад… ну и дура я! А что тут поделаешь?

Она включила печку – мир миром, а простуда – простудой, – и вырулила на дорогу. На заднем сиденье нашлась далматовская ветровка, она была ей коротковата, но все лучше, чем то, что сейчас на ней надето. И пистолет в карман сунуть можно.

Ах да, пистолета нет. В машине тоже его не было.

Ее пригласили пройти не в подвал и не на заброшенную фабрику, мрачные цеха которой готовы были бы стать свидетелями нового злодеяния. По указанному адресу находился двухэтажный домик с кокетливой алой крышей. Из широких труб водостока вытекали пенистые водопады дождя, уносившие в коллекторы мелкий мусор. Кусты гортензии возвышались над флангами бархатцев, и робкий жасмин омывал в дожде белые звезды цветов.

Наличники на окнах сияли свежей краской.

Ступеньки были целыми, а стены в подъезде – лишеннными надписей.

На лестнице – темно. Это очень старая лестница, с деревянными ступеньками, пусть и обновленными. Высокие. Узкие. Опасные. На таких удобно устраивать несчастные случаи со свернутой шеей. С другой стороны, разве Саломею не могли бы убить в другом тихом месте? К чему такие сложности?

И Далматову следовало бы позвонить. Хотя бы на подъезде в дому. Он бы наорал на нее… а потом поехал бы за Саломеей, и, случись что-нибудь, у Саломеи был бы шанс его спасти.

Второй этаж. И нужная дверь открывается беззвучно. В прихожей светло. Старое трюмо. Шкаф. Вешалка в виде оленьих рогов. Вязаный половичок, о который Саломея вытирает ноги – долго. Ей подают тапочки и приглашают пройти в кухню.

– Промокла, дорогая моя? – Анна Александровна в домашнем платье выглядит совсем молодой. – Пойдем, чаю попьем. Горячий час с малиновым вареньем – вот то, что нужно при простуде.

Дверь закрывается, и громко поворачивается ключ в замке. Но Саломее уже не страшно. С Анной Александровной она как-нибудь управится.

Кухонька крохотная, старая. Стены – серый глянец с рисунком «утиная лапка». Плита на две конфорки. Холодильник «Минск». И стол – под кружевной скатертью. Ее вязали вручную, вот и корзинка здесь же – спицы, клубки белых ниток и начатый узор.

– Присаживайся. Давай я тебе халатик дам? Он чистый, не сомневайся, а то в мокрой одежде и простудиться недолго. Если хочешь кому-то позвонить – звони, но я бы не рекомендовала. Обреченных лучше не трогать.

Она ушла, оставив Саломею наедине с телефоном.

– Илья…

– Я тебя выпорю, рыжая! – пообещал Далматов голосом, который не оставлял сомнений, что обещание свое он сдержит. – Ты где?!

– Со мной все хорошо. Мы тут… разговаривать будем.

– Где ты?

Саломея продиктовала ему адрес и попросила:

– Дай мне время. И… будь осторожен, пожалуйста!

– Чья бы корова мычала!

– А вот и халатик. Так, накинь. Но лучше сперва сними это. Не стесняешься? И правильно, женщина женщину поймет. И поможет.

Саломея стянула куртенку, промокшую насквозь, а вот штаны оставила, как-то неловко было ей со штанами расставаться. Халат был не новым, но чистым и теплым. Анна Александровна тем временем чай приготовила, душистый, травяной.

Не следует пить чай в чужом доме!

Даже если под окнами цветет гортензия, а стол покрыт кружевной скатертью. Ведьмы тоже свои хобби имеют.

– Не бойся, милая, травить тебя я не стану. Ты уже и так потравленная. Вот вареньице. Малинку сама собирала и – не варила. Малину нельзя варить, а вот перетереть с сахарочком…

Саломея поняла, что еще немного, и ее унесет куда-то течением этого журчащего, доброго голоса.

– Анна Александровна, – она решительно отодвинула чашку и варенье, которое пахло совершенно волшебным образом, – прекратите притворяться! Чего вы от меня хотите?

– Остановить.

– Кого?

– Судьбу. – Анна Александровна держала чашку двумя пальчиками, поддерживая блюдечко на ладони. – Твой мальчик скоро приедет? Не надо было ему звонить. Нервничает. Торопится. А сейчас ночь. Дождь. Дорога скользкая…

– Вы… угрожаете?

Дорога и правда скользкая. И не надо было ему звонить. Далматов полетит на помощь, которая ей не нужна. А если и правда случится что-то?

– Нет, я жду. Думаю, минут десять еще… не пугайся, на этот раз не до смерти. На этот раз. Пей чаек.

Запределье качнулось навстречу малиновым ароматом. Летним, легким… Саломея ведь помнит колючие заросли у забора и плети, норовившие занять все больше места. Они тянулись к грядкам и ложились на газон, скрывая в траве свои змеевидные побеги.

– Загляни в карман, – посоветовала Анна Александровна. – Не стесняйся, милая. Здесь все свои.

Одинокий мужской носок. Вроде бы ношеный, но чистый. Довольно странный выбор. Алиса ничего другого не нашла?

– Ты знаешь, что делать. – Анна Александровна не мешает ей.

Закрыть глаза, позволив малиновому аромату окутать ее холодом. Или – жаром? Жар идет от пальцев и выше, перекрывая дыхание. Качается мир, и приходится опереться о стену.

Часы оглушительно тикают.

Быстро и быстрее. Еще быстрее, пока тиканье не сливается в ровный гул. Это не тиканье – рокот двигателя. Темно. Дождь тарабанит в лобовое стекло. Дорога плывет. И узкие пучки света мечутся по ней – от края до края. Вспышка. Встречное авто ослепляет. На секунду всего, но этого хватит…

Визжат тормоза.

Тикают часы.

Запределье отступает, удовлетворенное увиденным.

Саломея онемевшими пальцами набирает номер.

– Илья! – она кричит в трубку, хотя кричать нет нужды. – Дорога! Будь осторожен, слышишь?

– Я…

Визг тормозов. Грохот.

Обрыв связи.

«Абонент временно недоступен. Абонент…»

– Не волнуйся, милая. Жив он. – Анна Александровна по-прежнему пьет чай. И Саломее очень хочется придушить эту спокойную женщину.

Телефон оживает.

– Лисенок, мы тут немного кувыркнулись, – голос Далматова нарочито весел. – Но сейчас выберемся и приедем.

– Ты цел?! – Ей хочется кричать и плакать.

– Ни царапины.

Анна Александровна забирает у нее трубку и нажимает на «отбой».

– Что вы…

– Послушай, милая, времени у нас не так уж много. Я хотела тебе показать, как работает судьба. Ты пытаешься ее предотвратить, но это невозможно. Все твои поступки ведут к одному – предсказанное исполняется. Если бы ты не позвонила, он не отвлекся бы на разговор и справился бы с управлением. Всего доля секунды, но каков эффект… и в следующий раз стрела ударит не рядом, а точно по цели.

– А если я… если бы я… не стала звонить?

– Он бы все равно кинулся тебя искать. И сам стал бы тебе названивать. И отвлекся бы… или третий вариант. Четвертый. У судьбы их – множество.

«Пункт назначения» какой-то! Как ни вертись, но смерть тебя настигнет.

– Рената так говорит, – продолжила Анна Александровна, отставляя чашку. – И думает, что права. В чем-то, конечно, она права, но… как же получается, что люди видят именно то, чего и желали бы увидеть? Слышала выражение – «накликать беду»?

Саломея кивнула и спрятала дрожащие руки в подмышки. Далматов мог умереть. Из-за нее!

– А судьба чем лучше? Ее тоже можно… накликать. Вернее, увидеть.

– В той чаше? – спрашивает Саломея.

– Да. Видишь, как мы друг друга хорошо понимаем.

– И вы…

– Я хочу тебе помочь. И себе тоже.

– Слабо верится! Ваша племянница говорила…

– Она много чего говорила. Глупая девчонка! Я желала ей добра и… но, наверное, следует начать сначала, уж если у нас пошел такой доверительный разговор.

Анна Александровна всегда знала, что отличается от прочих. Поначалу это знание оставалось словно бы отстраненным, не имеющим практического выхода. Но однажды Аннушка раскинула карты соседке, предсказав ей скорую встречу с червовым королем, и соседка одарила Аннушку конфетой.

А через день она, соседка эта, встретила в гастрономе симпатичного капитана, который предложил помочь ей сумки донести… свадьбу играли всей улицей. И соседка, расцветшая от счастья, всем говорила, что только благодаря Аннушке все и случилось.

Увы, родителей подобная слава дочки отнюдь не обрадовала. Они были приземленными материалистами, полагавшими, что профессия швеи куда как надежнее стези гадалки.

Аннушка подчинилась им, уже ощущая, что набрела на собственный путь. Она училась и шить, и гадать. Сама нарисовала первую свою колоду Таро, толкуя ее по собственному пониманию. Всегда – с удачей для клиента. Клиентов становилось все больше…

Аннушкины предсказания сбывались.

Ради чего – все? Ради денег, которых им раньше всегда не хватало. А ведь Анна была молода, ей хотелось иметь красивые вещи. Блузку шифоновую или платье цветастое, китайского шелка, туфельки, пудру, тени… пирожные и кофе в кафетерии. Не за стипендию же было их покупать! Маленький бизнес Анны, который к окончанию ее учебы стал-таки настоящим бизнесом – у нее и офис появился в комнатушке, которую сдавала молчаливая равнодушная старуха, – кормил не только Анну. Родители брали ее деньги, кривясь и отворачиваясь, словно эти деньги были им вовсе не нужны, это они милость дочери оказывают.

Не ради Анны, ради сестры ее, «настоящей», «правильной» дочери.

И еще – Ренатка была.

Ренатка жила по соседству, тихая и застенчивая, она отличалась какой-то особенной некрасивостью, которая вызывает агрессию у подростков. Анна Ренату защищала. Рената Анне помогала с учебой. Сложившийся союз их с годами окреп. Пожалуй, Рената – единственная – относилась к новому увлечению Анны с пониманием. И деньги если и брала у нее, то в долг, отдавала всегда аккуратно, в срок.

А потом случилась беда.

Пустынная дорога – и переход, неудобный, пешеходный, в ста метрах, казавшихся по зимнему гололеду далекими. Удобная тропа, проложенная многих людей ногами. И автомобиль, вылетевший со двора. Визг тормозов. Удар, который Анна ощутила всем телом. Боль…

Переломы. Разрывы связок. Сотрясение мозга и угроза слепоты. Мир, сделавшийся серым, размытым. Неподвижность – в гипсовом коконе. И сводящий с ума страх, что это – навсегда.

– Это тебя Бог покарал, – сказала мать, появившись в больнице спустя три недели после аварии. Она прежде не отличалась набожностью, напротив, всячески высмеивала веру, а тут вдруг – платок на волосах и оловянный крест в пальцах. – За твое гадание он тебя и покарал! Ворожеи Богу противны. Покайся!

Мать оставила ей бутылку освященной воды и дешевенькую иконку, которую самолично запихала под подушку дочке. Подушка была серой, больничной. Одеяло – тонким. И простыни там меняли редко. За Анну ведь не платили… выходит, она никому не нужна?

Рената появилась спустя месяц.

– Извини, подруга. – Она поставила тяжелый пакет на подоконник. – Я уезжала. Замуж выхожу, и – вот…

И она тоже бросит Анну.

– Он – хороший человек. Бизнесом занимается. Вот выздоровеешь – и нагадаешь ему удачу, ладно?

Рената выложила из пакета свежее белье, термос с домашним бульоном. Она нашла медсестру и санитарку, и врача тоже, и как-то быстро договорилась, чтобы Анну перевели в отдельную палату. И чтобы за ней присматривали.

Сама заправила чистые простыни. Помогала Анне умыться, не брезгуя прикасаться к ее осклизлой коже.

– Выздоровеешь, – повторяла Рената и ложку за ложкой вливала в нее бульон. – Конечно, ты же упрямая, Анька! Тебе море по колено… вот встанешь на ноги – и все эти сволочи еще поплачут.

Эта присказка вертелась в голове Анны. Плачут… пусть рыдают – все они! Мать с ее Богом. И отец. И сестрица, которая только и умела, что деньги у нее клянчить. И хорошо даже, что Анна в больницу попала, зато она теперь точно знает, кто чем дышит.

Злость придала ей сил. Раны вдруг стали быстро затягиваться. И эта серость отступила, развеялась. Душа вот только хоть и зажила, но окостенела в шрамах. Жалость? Не осталось у нее жалости. Хватит. Нажалелась!

Из больницы Анну забрала снова Рената. Отвезла ее в свою бывшую квартирку, сказав:

– Живи, сколько захочешь. Я все равно с мужем уезжаю… возможно, насовсем.

– Ты меня спасла.

– Потом сочтемся, – ответила Рената. И в этих ее словах не было ни грамма шутки. Она всегда возвращала долги, значит, и Анне следует поступить так же.

Как ни странно, но бизнесу эта авария пошла на пользу. Слух о том, что Анна чудом выжила, а способностей у нее, постоявшей над пропастью смерти, прибавилось, быстро разлетелся по городу.

К Анне шли люди. И Анна им гадала. Уже не на счастье, но на горе, сторицей возвращая им собственную боль. Беды, горести, поражения… не верите? Ваше право. Идите, еще вернетесь!

Люди уходили. Беды случались, доказывая правоту Анны, и клиент поворачивал оглобли обратно, шел к ней – с мольбой о спасении. Анна спасала. За отдельную плату. Свечи, травы, амулеты, заговоры и иконы, что угодно – в зависимости от толщины кошелька клиента. Главное – не продешевить. И деньги Анна больше не тратила, понимая, что, кроме себя, рассчитывать ей не на кого.

Вот только Рената… но и она исчезла с горизонта ее жизни.

– Мы не то чтобы потеряли друг друга из виду, хотя и жила она тогда на Гаити. Созванивались. Поздравляли друг друга с праздниками, но точно знали, что отныне у каждой – своя жизнь. У нее – дети. У меня – не сложилось, хотя было время, когда я их хотела, и очень сильно. Потом Лара появилась… Мы с сестрой не слишком-то ладили. Она меня сквалыгой считала, я же ей больницу простить не могла. Мне ведь не надо было от нее ничего, только чтобы пришла, посидела со мной… а нет, так и нет. Она спилась, наша хорошая, примерная девочка!

Анна Александровна достала пахитоски. Курила она в кухне, не заботясь о том, что дымом пропахнут и стены, и скатерть.

– Я могла бы отправить девчонку в детский дом, но взяла ее себе. Учила. Могла бы она чему другому научиться – я бы с радостью. У гадалки тоже не самый легкий хлеб. Но у Ларки был лишь один талант – вызывать к себе жалость.

Саломея слушала, не перебивая, пытаясь сосредоточиться на этом рассказе, но мысли ее вновь и вновь возвращались к Далматову. Он цел!

Ни царапины.

Но визг тормозов стоял в ее ушах. И грохот, когда металл сталкивается с металлом. Если Илья погибнет, Саломея, и только Саломея, будет виновата в его смерти.

– И – да, я обманывала людей. С каждым разом все более цинично. Даже не из-за денег. Мне было интересно: неужели они все и правда настолько глупы? Неужели в упор не видят ничего, кроме собственных желаний? А желания… порчу на подругу наслать. Или на любовницу мужа. Или сглазить свекровь. Приворотить, отворотить… гнилье одно! Я – нечистая, но я хотя бы честна перед самой собой. И за свое перед Богом отвечу, но – чужого тянуть к себе не желаю.

Рената объявилась внезапно. Она не стала звонить, предупреждая Анну о визите, просто однажды вдруг появилась на пороге.

– Здравствуй, дорогая, – сказала она, протягивая ей торт и цветы. – Прекрасно выглядишь!

– Ты тоже. – Анна Александровна сразу поняла, что пришло время платить по долгам. Этого дня она ждала долго, не столько боясь, сколько желая, чтобы он поскорее наступил. Анна не любила ходить в должниках. И вот теперь все сложится.

Рената прошла в квартиру.

Немолода уже, но красива – той особой красотой мумифицированной розы, что свойственна лишь некоторым женщинам на склоне лет. Дорогие туфли. Дорогое платье. Несколько колец, с виду простых, но это была лишь кажущаяся простота. Рената определенно сумела устроить свою жизнь. И Анна видела свою квартиру ее взглядом: сборище старых дешевых вещей.

– Хочу предложить тебе работу, – сказала Рената. – Конечно, у тебя имеется своя практика, круг клиентов… но я слышала о кое-каких проблемах. Люди неблагодарны.

Проблемы и правда существовали, впрочем, они существовали всегда, сколько Анна себя помнила. Ей довелось хлебнуть угроз, встречаться с разгневанными родственниками клиентов или с родственниками, сломленными горем, получить свою долю проклятий…

Но какая же работа без проблем?

– Мой сын открывает Центр предсказаний. – Рената села в кресло, смотрела она на Анну так, словно была выше и сильнее ее. – Вернее, этот Центр работает уже… «Оракул». Слышала?

Анна слышала. Пустая контора, от нее много шума, но мало толку.

– Я собираюсь его реорганизовать. Не сразу, конечно, в течение года. У Центра будет хорошая репутация. Клиенты высокого уровня. Соответствующая оплата труда.

– Рената, ты не представляешь, с чем связываешься.

– Представляю, милая моя подруга. Как раз я – очень хорошо представляю! Сфера предсказаний и магии – ненадежный бизнес, это ты хочешь сказать? Ты по-прежнему честна, Анна. Во всяком случае, со мной. И я ценю это. Я пришла к тебе, чтобы ты помогла Павлуше. Это мой сын. У тебя ведь нет детей?

– Племянница.

– Помирилась все-таки?

– С сестрой? Нет. Она умерла. Девочка осталась. Вот, помогает мне…

– Что помогает – это хорошо. – Рената щелкнула замочком сумки – кожа, позолота и скромный ярлычок внутри. – Твой опыт не должен пропадать зря. Возьми и девочку с собой. Нам пригодятся свои люди. Или у тебя на нее другие планы?

– Да какие… совсем она бестолковая.

– Не переживай. – Улыбка Ренаты была холодной, профессиональной. – Воспитаем. Или – перевоспитаем.

Рекламный проспект. Консультационный Центр предсказаний и белой магии «Оракул».

Серебряная чаша меж двух колонн с характерным греческим портиком.

– Визитки сделаем в том же стиле, – деловито продолжила Рената. – К концу осени окончательно сформируем коллектив. Как раз и ремонт закончится. Переедем поближе к центру… Центр в центре – это забавно!

– Рената. – Анна разглядывала рекламку, испытывая какое-то очень уж недоброе предчувствие. – Скажи прямо, чего ты от меня хочешь? Я для тебя сделаю все.

– Даже если то, о чем я попрошу, будет сомнительным с точки зрения морали?

– Да.

Анна делала множество сомнительных с точки зрения морали вещей.

– Что ж, тогда… время от времени к тебе будут приходить особые клиентки. Женщины с личными проблемами. Такие, которые хотят стать новой женой при старом муже. И ты будешь им помогать.

– Как?

– Колдовством, Аннушка, – рассмеялась Рената. – Конечно, колдовством! Как же иначе? Ты ведь не растеряла своей способности предсказывать?

И самое странное, что Рената ее не обманула.

– Сначала все было, как всегда. Салон и салон, пара комнатушек, приемная… клиент – обыкновенный. – Пепел от пахитоски падает на скатерть, марая кружево, которое берегли многие годы. – Потом мы переехали – и завертелось… И вроде бы ничего нового. Не поверишь, у дамочек в соболях – те же проблемы, что и у теток в болоньевых пальто. Зависть. Ненависть. Жадность. Три кита, на которых стоит бизнес.

Нервная улыбка искажает черты ее лица. И запределье отползает, позволяя Саломее разглядеть ее неестественно белую кожу, она словно прилипла к черепу, обтягивая его, как маска.

Эта женщина уже мертва. И она знает об этом.

– Однажды появилась девушка, которая спала со своим хозяином. Она хотела развести его с женой. Обыкновенное такое желание. Никакой любви, так, голый расчет. И все бы ничего, но девочка пришла от Ренаты. За чудом пришла. И я предоставила ей чудо.

– Как?

– Позволила ей увидеть ее судьбу.

– Чаша?!

– Она самая. Ренатина удачная находка. Она у нас любит редкости. Ты же была у нее в гостях, верно? Видела коллекцию. Рената сходила с ума по вещам с историей. И – все-таки сошла. Во всяком случае, сначала я подумала именно так. Но сделала все, о чем попросила Рената. Несколько этапов было. Первый – разговор, чтобы клиент начал думать над своей проблемой. Второй – предложить ее решение.

– Приворотное зелье? То, которое вы дали Алисе?

– Именно. Люди суеверны. – Анна Александровна не стала ничего отрицать. – До того суеверны, что это суеверие проще простого преобразить в веру. Главное, заставить их что-то сделать своими руками.

– Что… в составе зелья?

– Ромашка. Мята. Мелисса. Пустырник. Немного спирта. Так что не волнуйся, твоего дружка никто не собирался травить. Поначалу… Та девочка просто получила бы чашу и, выпив из нее, увидела бы себя его женой. А потом – и вдовой. Они все видели себя богатыми и свободными. Все сбывалось. Так мы и жили… до недавнего момента.

– Что же изменилось?

Анна Александровна поднялась и вышла из кухни. Она отсутствовала несколько минут, вернулась с тяжелой чашей, отлитой из старой бронзы.

– Появилась ты. – Анна Александровна поставила чашу перед Саломеей. – Тихая одинокая девочка с очень большими деньгами, которые ты прятала, думая, что никто про эти деньги не знает. У Ренаты много знакомых. И некоторые помнят твоих родителей. А еще – родителей Далматова.

– И?

– Говорят, престранная это была компания. Беспринципная даже.

Бутылка вина. Две свечи, самые обыкновенные, «родом» из хозяйственного магазина. Белая и розовая, с блестками. Пакетик с лавровым листом – из супермаркета.

– И дружок твой вполне удачно в бизнес пошел. А ты вот – слабенькая, тихая. Грех было такую не тронуть.

Саломея вовсе не слабая!

– Вы не знаете, о чем говорите.

Анна Александровна рассмеялась:

– Я знаю. А вот ты – вряд ли. Или ты думаешь, девочка, что все твое добро честным трудом нажито? Ты же не настолько наивна. Или – настолько?

Она разорвала пакет, высыпав листья лавра в блюдце.

– Ходит слух, что другу твоему очень надоело наследства ждать. Вот он и поторопил время. Хотя такую сволочь, каким был его отец, не грех и убрать.

Вино налилось в кубок.

– Но самое интересное в другом. Завещание, милая! В нем все дело. Ты – единственная его наследница.

Сюрприз, однако.

– И вот ведь получается так, что одним выстрелом двоих зайцев снять можно. Она любит такие игры.

Анна Александровна зажгла свечи и, раскрошив лавровый лист, высыпала его в вино.

– Пей. – Она подала кубок Саломее. – Хочешь, чтобы он выжил – пей. И меняй судьбу! Не позволяй себе отпустить то, что увидишь. Я свой долг вернула. А ты – смотри сама.
 Глава 6   Непредвиденные итоги

Машины проносились мимо. Размытые силуэты в струях дождя. Свет фар на мгновение разрывал пелену воды, ослепляя его резкой вспышкой боли. И Далматов, утомленно закрывая глаза, опускал руку.

Шел дождь. Тяжелый. Сильный, какой бывает летом после затяжной засухи. В кювет стекала вода, смешанная с землей. Промокла рубашка. Промокли ноги. И по шее текла не то уже вода, не то – еще кровь.

Ерунда. Еще один шрам в «коллекцию». И Далматов, сняв рубашку, прижимал ее, мокрую, к шее, надеясь, что кровь перестанет идти. И что кто-нибудь да остановится.

Время шло.

Телефон молчал. И злость на глупую девчонку, которой не сиделось дома, но потянуло на поиски приключений, сменялась страхом. Вдруг он опоздает?

Могла бы поднять трубку… или уже не могла?

И остановится ли кто-нибудь?

Мимо, мимо… спешат все. Когда же очередной автомобиль затормозил, Далматов сперва не поверил в удачу. Но дверца открылась, и Добрыня Муромцев не без труда выбрался из слишком маленького для его габаритов «Форда».

– Снова здравствуйте, гражданин Далматов, – сказал он, поднимая воротник куртки: жест совершенно бесполезный в нынешних дождливых обстоятельствах. – Смотрю, вы и правда сильно спешили. Теперь-то скажете, куда?

– Скажу. Довезешь?

– А машинка как же? Вдруг мародеры? И кровью, вон, как заляпались.

– Черт с ней!

И с мародерами. И с кровью тоже.

– Поехали, – Далматов подумал, что еще минута, и он сам сядет за руль. Конечно, решение это чревато непредвиденными осложнениями с законом, совершенно лишними в данных обстоятельствах, но выбор-то невелик. Он должен успеть!

И Муромцев, осознав решительный настрой не то еще свидетеля, не то уже подозреваемого, махнул рукой:

– Садитесь! Там где-то полотенце валяется. И аптечка есть.

У Далматова имелась своя аптечка, куда более эффективная, но признаваться в ее наличии не следовало. К чему ему дополнительные вопросы?

Муромцев вел автомобиль аккуратно, скорость не превышал и любопытства не проявлял.

– А из вашего рассказа интересная картина вырисовывается, – он нарушил молчание, лишь въехав во двор. – Главное, что смысл в нем есть, но какой-то он… неполный, что ли… Кого спасать-то будем?

– Девушку.

– Ну, девушку спасать – это занятие благородное, – согласился Муромцев, паркуясь. – Хорошая, наверное, девушка, если вас так с места сорвало-то?

– Хорошая.

Только упрямая, как ослица. И безголовая слегка.

– Значит, не все в сделки упирается, а? Квартира какая?

Далматов назвал номер.

Было все спокойно вокруг. Подозрительно даже спокойно. Машина во дворе. Зелень. Клумбы. Милый старый дом. Белье, кем-то неосмотрительно оставленное на балконе.

– Подкрепление вызывать? – Муромцев разблокировал замок на дверце. – Или сами справимся?

– Понятия не имею.

Далматов привык справляться сам, но сейчас – другое дело.

Поднимались они по лестнице бегом, и массивная фигура Муромцева заполнила собою проем. Нужная дверь была приоткрыта.

– Стоять! – рявкнул Муромцев, протискиваясь в слишком узкую для него щель. – Эй, есть кто дома?

Не ответили.

Квартира не выглядела заброшенной, напротив, здесь жили и прочно проросли корнями вещей в пространство, бережно сохраняя саму историю дома в строках кружевных салфеток, вязаных половичков, в копеечных сувенирах.

Комнаты – две. Одна заперта. Вторая – открыта.

– Не лезь! – окрик Далматова не останавливает его.

Шторы сомкнуты. Ночник горит над изголовьем кровати. В кровати лежит женщина, чье лицо Далматову знакомо. Анна. Ее зовут Анна. И она – из тех, кто работает в «Оракуле».

– Да чтоб тебя! – Муромцев вынимает из рук Анны газету и прижимает пальцы к ее шее. Бесполезно. Анна мертва, и умерла она не так давно. На сгибе локтя – характерная отметина. Жгут и шприц – тут же, рядом.

Самоубийство.

Но Далматова не волнует эта чужая женщина, выбравшая свою дорогу. Ему нужна Саломея.

Туалет… Никого.

Ванная комната, сомкнутые непрозрачные шторки… они заставляют сердце биться в ускоренном ритме. Но за шторками – ничего, кроме старой ванны с потрескавшимся покрытием.

Кухня.

Саломея сидит, склонившись над чашей, сжимает ее обеими руками. Далматов видит ее рыжую макушку, и шею, и линию позвоночника, которая уходит под старый халат. Бледные костяшки пальцев.

– Эй, ты как?!

Она жива. Бьется пульс, как конь на привязи. И от его прикосновения Саломея оживает. Она отшвыривает чашу, будто ядовитую змею. Остатки вина расплескиваются по полу кухни. Падают свечи, капая воском на скатерть.

– Т-ты…

Она вскакивает, пытаясь оттолкнуть Илью.

– Ты… убил!

Глаза – совершенно безумные.

– И кого же он убил? – Муромцев держит трубку, прижимая ее к уху плечом.

– Меня!

– Понятно. А твоя подружка, по ходу, хорошую дозу себе вкатила.

– Она не наркоманка. Просто дурочка. – Далматов разжимает стиснутые пальцы Саломеи, растирает ее ладони, на которых отпечатались ручки чаши. Саломея больше не сопротивляется. Она дрожит, и за этот страх Далматов готов кого-то убить, но та женщина уже мертва. Она успела разминуться с Муромцевым и, должно быть, очень веселилась. Если на том свете кому и выпадает веселье, то только такого рода.

Муромцев дозвонился и скучным тоном вызвал бригаду. И попросил прихватить аптечку, явно не собираясь так просто расставаться с Далматовым.

– Илья, – Саломея очнулась и словно впервые его увидела, – ты приехал!

– Приехал. Я тебя запру!

Она кивнула.

– В подвале запру. Или в бункере!

– Ты меня убьешь. И у тебя нет бункера.

– Построю. Специально для тебя. С металлической дверью и двумя десятками замков. Спать тянет? Голова болит? Кружится?

– Нет…

– Вы, дамочка, присели бы, а то отходняк – это дело такое… – встрял Муромцев. – Доктор сейчас приедет.

– У тебя кровь идет. – Саломея дотронулась до шеи Ильи. – А говорил, что ни царапины.

Далматов заставил ее присесть. На ней был чужой халат, слишком маленький и тесный, он расходился на ее груди, было видно, что под ним ничего нет. На ногах Саломеи – поношеные тапочки и мокрые носки. И волосы у нее еще влажные.

– Давай вернемся домой, – попросила она, обнимая себя обеими руками.

– Не выйдет. Сначала показания, а потом – домой. Ну-ка, расскажите, как вы сюда попали? – Муромцев подвинул стул так, чтобы сесть напротив Саломеи.

– Она позвала. Я не знала, что это – она. Просто голос…

– То есть позвонил неизвестный, который попросил вас сюда приехать? И вы с готовностью откликнулись на просьбу? – Светлые Добрынины брови сошлись над переносицей. – Это у вас в привычках или как?

– Он… голос… сказал, что, если я не приеду, то ты умрешь. – Саломея произнесла это, глядя на Далматова таким беспомощным взглядом, что у него возникло единственное желание – забрать ее отсюда побыстрее.

– То есть друг друга спасаете? Занятное хобби.

– Добрыня, я ведь могу и адвокатов пригласить!

– А я могу вас обоих запереть, – с готовностью парировал Муромцев. – До выяснения обстоятельств. Заодно, глядишь, и общий язык нашли бы. А то недоговариваете вы что-то. Нехорошо, гражданин Далматов!

Держали их в отделении недолго.

Очевидность суицида, подкрепленная запиской, которую нашли в руке умершей.

«От судьбы не уйдешь.

За свое я отвечу. Чужого мне не надо.

Верните чашу Ренате».

Чашу изъяли. И вино. И свечи, хотя особой надобности в этом не было. Если все обстояло так, как говорила Саломея, то в вине ничего не найдут, равно как и в чаше. Сверхъестественное логическому объяснению не поддается. И Муромцев, похоже, прекрасно это осознает…

Он лично проводит опрос.

Стандартные вопросы. Стандартные ответы, которые принимались, как понял Далматов, сугубо из доброго расположения к ним Муромцева, выступали этаким авансом доверия с его стороны. И Добрыня был так любезен, что предложил их подвезти домой.

– Уж больно вы рисково водите, – сказал он Илье. – А вам, гражданочка, я бы порекомендовал не спешить убегать из дома по первому же звонку.

Отказаться от этой любезности было бы неразумно, но Илья отказался.

– Если хочешь поговорить, – ответил он, понимая, что разговор неизбежен: любая помощь требует ответной услуги, – тогда поехали. Но за руль сяду я.

Муромцев, как ни странно, согласился. Только сел он в собственный «фордик». И Саломее предложил сесть в свою машину:

– А то мало ли…

– Аварий не будет. – Саломея ответила так, как будто знала это наверняка. – Мы умрем иначе.

– Гражданочка, вы меня пугаете! Может, все-таки к врачу?

– Домой.

Она не уточнила, к кому именно домой. Забравшись в машину, Саломея пристегнула ремень безопасности и села, скрестив руки на груди.

– Ругать меня будешь? – спросила, поглядывая искоса.

– Буду. И запру. Говорил же…

– Ты оставил завещание, так она сказала. И, если ты умрешь, то все твое станет моим. Ты об этом не говорил.

– Я не намеревался умирать. И не собираюсь.

Муромцев держался сзади. Не то почетный караул, не то – конвой. Ему нечего было им обоим предъявить. Далматов – пострадавшая сторона, и Саломея – тоже.

– Но завещание ты составил?

– Да.

– Почему?

– Я предусмотрительный.

И в жизни случается всякое. Даже если у тебя нет планов на собственную смерть, это еще не значит, что у нее нет планов на тебя.

– И почему я?

Для нее и правда важен этот вопрос.

– А кто же еще? Больше как-то и некому оставить все… что она еще сказала?

Эта женщина, весьма своевременно сбежавшая на тот свет… Далматов не отказался бы побеседовать с ней. Желательно – наедине и в каком-нибудь тихом месте.

– Что еще она сказала?

– Что наших родителей знали… что они не совсем честные дела вели.

– Тоже мне новость!

А для нее и правда – новость. Теперь она расстроится. Далматову это не нравилось – видеть ее расстроенной.

– И что, возможно, ты… избавился от своего отца.

Выжидающий взгляд, закушенная губа.

– Я собирался, но… потом передумал. Не стоило оно того. И мама погибла тоже. Ее бы я точно не тронул.

– Я тебе верю.

– Спасибо.

Странно, раньше Илье было плевать, что о нем думают, однако сейчас он искренне был ей благодарен.

– Кто знал о твоем завещании? – Саломея сунула мизинец в рот. – Ты же вряд ли о нем распространялся?

– Нотариус. Два свидетеля.

Далматов примерно представлял себе, где искать «крысу». Но с ней он разберется позже. В конечном итоге, завещание – это лишь элемент, который занял свое место в общей картине игры. Сейчас его интересовало кое-что другое.

– Что ты увидела в чаше?
 Глава 7   Промежуточные итоги

Больше, чем хотела бы видеть. Стрелы Аполлона не знают промаха?

Машина кувыркается, брызжет стекло. Но водитель жив. И правда, ни царапины, вернее, они не представляют угрозы для жизни. А остальное – переживется.

Водитель взбешен. И испуган, но не из-за аварии. Он спешит.

Эта линия судьбы уже проложена. Она уже состоялась, вплетенная в ткань мироздания, и Саломее не под силу что-то изменить. Но нить тянется дальше.

Холл в доме. Черные траурные ленты.

Гроб с тяжелыми ручками. Приглашенный священник скучным голосом читает заупокойную молитву.

Кладбище.

Склеп, в нем темно и сыро. Замурованные ячейки. Таблички… буквы плывут перед газами. И Саломея с трудом читает то, что читать не должна бы.

Далматов Илья Федорович…

Этого не должно быть! Она ведь все изменила… все…

Позолота вспыхивает. Ярко – и еще ярче.

Огонь. Много огня. От жара трещали стены, лопался пол. Треснуло окно, впуская воздух, и пламя взвилось на дыбы.

Саломея стояла. Она еще не сгорела, но – уже почти. И время замедлилось настолько, что Саломея могла разглядеть тончайшие нити огня. Страх парализовал ее. Сейчас она умрет…

Если не убежит прочь.

Она сама рисует будущее. Надо только найти силы.

И шагнуть к окну.

За окно.

Обожженные руки отзываются болью…

Надо. Открыть. Дорогу прочь. Это все – ненастоящее, и Саломея раздвигает огненные плети, выбираясь за пределы комнаты. Она бежит и падает…

…ветер приподнимает фату, и булавки в волосах больно царапают кожу. Саломея просила, чтобы фата держалась крепко, хотя не очень-то понимала, зачем она вообще нужна. Но ее просьбу исполнили. Фату теперь если и отодрать, то лишь с волосами.

Солнце слепит.

…улыбаемся…

Фотограф ловит их в прицел камеры. И Саломея послушно улыбается. Подносит цветы к лицу, вдыхая аромат увядающих роз.

Она выходит замуж? Определенно. Плохая ли это судьба?

Еще бы понять, кто жених! Саломея оборачивается, но разглядеть его не успевает. Трещит все пространство. Голуби взлетают с чьих-то ладоней.

И сигналят машины.

Долгой жизни!

Шампанское стреляет… или не шампанское? Вода вокруг. Саломею тянет на дно, но она пытается выплыть, цепляется за чьи-то руки, стучит по ним, умоляя кого-то о помощи. Руки держат ее под водой. Зеленая, тухлая, она заливается в рот и нос, в глотку, хочет наполнить ее легкие.

И Саломея в отчаянном порыве отталкивается ногами от илистого дна. Наверх. На секунду!

Ей позволяют вдохнуть, а заодно – разглядеть того, кто топит ее. И снова – вниз.

Она рассказывает об увиденном подробно, пытаясь сейчас, вне этого винно-пророческого сна, понять, что именно она увидела. Обрывочные эпизоды. Один – состоявшийся, три – ведущие в будущее. Близкое? Далекое? Чаша не была столь любезна, чтобы проставить даты.

– То есть, – уточнил Далматов, который как-то слишком уж спокойно воспринял новость о своем грядущем преступлении, – меня похоронят? Потом ты едва не сгоришь, но останешься жива. Выйдешь замуж, но не знаешь, за кого. И я тебя утоплю. Предварительно воскреснув?

– Да, примерно так.

В его исполнении все это звучало как-то несерьезно. Но Далматов же не пил из чаши! Он не представляет, насколько все было реально.

– Анна считала, что чаша не показывает будущее – она воплощает его в жизнь. То есть, если кто-то мечтает о богатстве, он увидит себя богатым. Кто хочет выйти замуж – выйдет.

– Только за желания придется платить?

– Да.

И к богатству «добавкой» идет смертельная болезнь. К замужеству – развод. Гнилой подарок, который Саломея приняла. Она видела будущее, но не представляет, что с ним делать.

– Она готовила девушек к тому, что они должны были увидеть. Ритуалы нужны были, чтобы клиент сосредоточился на своем заветном желании. И Алиска твоя – тоже. В этом приворотном зелье не было ничего опасного. Оно не для тебя – оно для Алисы! И Анна дала ей выпить из чаши, а потом «передала» ее другу, который должен был просто отвезти Алису назад.

– Имя его она назвала?

– Нет. Только сказала, что хочет все это прекратить.

Саломея кляла себя за их несостоявшийся разговор. Чаша, свечи… вопросы надо было задавать, а не в грядущее заглядывать! Теперь Анна мертва, а Саломея знает то, чего знать не желала бы, и не знает того, что могла бы узнать.

– Видишь ли, Лисенок, все это, конечно, хорошо…

Далматов – ее друг. Пока что, во всяком случае. Он не станет убивать Саломею. По какой причине? Или все видения связаны между собой, и, распутав ниточку, тянущуюся в будущее, можно это будущее как-то предотвратить? Но Анна предупреждала ее: каждый шаг – навстречу судьбе. Безопаснее стоять на месте?

Саломея не умеет этого.

– …но это ничуть не объясняет тот факт, почему мужья чьи-то умирали? И не надо говорить, что богатая вдова – это вершина эволюции в представлении нынешней малолетки! Это я и сам понимаю.

– Не веришь?

– В судьбу? Ничуть. А в то, что ее и подтолкнуть можно – да, вполне. Не судьба тебя утащила. И не судьба тебя вернула назад. Не она заставила Алиску выстрелить…

– Алиса стреляла?! В тебя?!

Саломея попыталась представить белокурое очаровательное существо в роли зловещего убийцы. Картинка и правда не складывалась.

– В Евдокию, и это совсем уж непонятно! Хотя – «недострелила». Меня она тоже собиралась убить, но позже… Я думаю, что все куда проще. И – сложнее. Но мы разберемся.

Старый дом ждал хозяев. Гостя он также был готов принять, если тот удосужится вытереть ноги. И Муромцев долго топтался в прихожей, пытаясь обнаружить хоть что-то, напоминающее коврик. Ему явно было неудобно за прошлые свои следы, выделявшиеся на каменном полу, и он совершенно точно не желал оставлять следы новые.

– Мне бы тапочки, – попросил он.

Тапочки были у каждого свои. И носить их следовало в пределах собственной комнаты, а вот если нужно было выглянуть за пределы оной, то тапочки сменялись на домашние туфли. Или – просто на туфли. Старое правило, но Саломея нисколько не сомневалась – оно еще действует.

– А мне бы одежду. – Она все еще была в чужом халате, который чем дольше, тем более неприятным каким-то становился. Но во что переодеться? – И тебе бы тоже. И еще – врача. Для тебя. А я в порядке.

Далматов потрогал царапины, которые вроде бы перестали кровоточить. Ясно, что к врачу он обращаться не станет. Поднимется к себе, поколдует над волшебными пузырьками, сварит очередное чудо-зелье – и сам себя вылечит.

– В маминой комнате посмотри. Там платья оставались какие-то, – сказал он и, переведя взгляд на Муромцева, велел ему: – В гостиной поговорим, проходи. Чай будешь?

– Да вроде уже пили. Я бы съел чего-нибудь… если уж вы настолько гостеприимны.

Саломея, убегая, пропустила как-то появление этого человека и теперь разглядывала его, надеясь, что ее любопытство не сочтут излишне навязчивым. Он был высоким, массивным и каким-то слишком уж спокойным.

Он из полиции.

Полиция нашла Алису, потому что Алиса стреляла в человека и призналась, что хочет убить Далматова. И если бы все шло по плану, Алисе следовало бы убить именно Далматова. Она же стреляла в Евдокию.

Зачем?

И что именно знает Муромцев? Вряд ли много. Далматов не любит делиться информацией.

В комнате Лидии Саломея никогда не была. Ее пугала эта холодная, как фруктовый лед, женщина, которая мало и редко разговаривала, пребывая в каком-то собственном, недоступном для всех прочих мире.

Сизые обои с серебристым рисунком в викторианском стиле. Деревья. Птицы. Цветы.

Штора чуть сдвинута, и виден угол подоконника – широкая старая доска. На подоконнике – приоткрытая книга и пустая чашка, на дне которой закаменел кофе.

Туалетный столик на витых ножках. Шкатулка с пыльными украшениями, дорогими, но не раритетными. Комната словно замерла в ожидании хозяйки. И Саломее неудобно лезть в чужую гардеробную. Одежда имеет характерный запах, который появляется после долгого хранения в шкафу, даже когда вещи заботливо упакованы в чехлы и переложены подушечками с лавандой.

Платья… платья… Длинные, строгие, с жесткими воротниками и глухими лифами. Такие одинаково подходят и для старых дев, окостеневших в своем девичестве, и для гувернанток, и для компаньонок. Вот только Саломее жуть как не хотелось надевать что-то подобное!

А выбор есть?

Надо ехать домой…

Только Далматов вряд ли с этим согласится. Еще под замок ее посадит. С него станется.

Жемчужно-серое шелковое платье висело в самом дальнем углу, прячась за широкими чехлами. Кокетливый воротничок и завышенная талия. Мягкие складки юбки и крохотный бантик на лифе… пуговица оборвана. И на рукаве – бурые пятнышки. Но платье чистое, и пятнышки не так уж заметны. В конце концов, Саломее просто нужно одеться.

Судьба у нее такая – вечно чужую одежду примерять.

Платье село хорошо. Даже чересчур хорошо.

Илья и Муромцев устроились в кухне. На огромном столе, предназначенном для готовки, но вряд ли когда-то служившем в качестве обеденного, хватило места и для хлеба, и для холодной курицы, и для салата, который не стали перекладывать из контейнера, для копченой семги, икры, сыра, масла, рулета, и вообще, казалось бы, всего, что хранилось в холодильнике.

– Будешь? – Далматов протянул ей кусок хлеба с маслом. Масло он нарезал крупными кусками, а сверху прикрыл его сыром с плесенью. – Или лучше мясо?

– И мясо тоже.

– Значит, вы за привидениями охотитесь? – поинтересовался Муромцев, вытирая пальцы кухонным полотенцем. На его тарелке возвышалась гора снеди, составленная из компонентов, весьма сомнительно сочетавшихся друг с другом.

– Приведений не существует. – Саломея забралась на стул.

– Это ты просто их не встречала.

Безумное чаепитие какое-то! Только без чая. И Шляпника не хватает. Но Далматов легко впишется в эту роль. Муромцев ел руками, Далматов тоже ел руками, и поскольку покидать насиженное – ну, почти насиженное место – для поисков приборов Саломее было лень, она тоже стала есть руками.

В этом была своя прелесть.

Во взрослом возрасте приятно делать то, что тебе запрещали в детстве.

– Заявление о похищении подавать не станете? – Муромцев разговаривал с набитым ртом, но речь его была вполне понятна.

Далматов ему все рассказал? И что именно он – с его паранойей – счел нужным рассказать?

– Не стану.

– Зря. Нет заявления, нет и дела.

– А мне поверят?

– Ну… – он переглянулся с Далматовым и вынужден был признать: – Вряд ли.

А черный хлеб с маслом, сыром рокфор и икрой вполне себе неплох!

– Что ты помнишь о том месте? – Муромцев не собирался отступать. – Звуки? Запахи? Хоть что-то…

– Дачный поселок. И дом большой. Два этажа – как минимум. Возможно, больше. В кладовой много всего стояло. – Саломее неприятно вспоминать, но она понимает: Муромцев прав. Если дом найдут, то… то ничего не будет. Ведь нет заявления, нет похищения, а есть претензии странной девицы, очень похожей на сумасшедшую. – Благоустроенная территория. Мы шли иногда по траве, иногда – по дорожкам. Они… покатые. Каменные? Скорее всего. Не плитка, точно. Соловьи пели. И сыро было. Словно дом стоит у реки.

Муромцев не смеется, он слушает внимательно, хотя и не перестает поглощать еду. Ему, наверное, много есть надо.

– У потерпевшей была дача.

– У Анны?

– Да. Старый кооператив. Советский еще. Но там крошечный домик на одну комнату.

– Тогда это не он.

– Знаете, – Муромцев с сожалением посмотрел на опустевшую тарелку, – вас бы посадить… для вашей же безопасности, только у вас же адвокаты есть. И самодеятельность свою вы вряд ли бросите.

– Совершенно верно.

Илья выглядит почти нормально, если к нему вообще применимо понятие нормальности.

– Да и картина вырисовывается занятная. Трупы есть, а убийства – нет. И как быть?

Действительно, затруднение.

– По факту покушения я могу открыть дело. По факту самоубийства – тоже. А по факту сверхъестественной смерти – вряд ли. Если, конечно, не смогу доказать, что смерть – не сверхъестественная вовсе. А с покушением как? Девицу же заставили…

– Тетрадоксин, – сказал Далматов. – Буфотеин. И буфотоксины. Возможно, скополамин.

– Что?!

– Неизвестные вещества, обнаруженые в Алискиной крови. Как из человека сделать зомби?

Разговор стремительно терял подобие легкости, зато становился очаровательно безумным. Саломея потянулась за мандаринкой.

– Вы меня пугаете, гражданин Далматов! Если что, я всем сказал, куда направляюсь, поэтому спрятать меня в подвале этого… домика у вас не получится.

– Гаити. Вуду. – Илья словно не услышал Муромцева. – Он пытался приворожить ее. Я решил, что он в Интернете вычитал об этом обряде. Там много интересного…

– Ты не говорил! – Это уже неправильно. Саломея должна была бы знать, что ее пытаются приворожить, пусть и по обряду, из Интернета вытащенному.

– Я просто не подумал, что он и правда что-то знает. Наверное, любовная магия не слишком хорошо ему давалась. Но да, это – женская стезя. Колдун-бокот забирает душу умершего и воскрешает тело. Получается зомби. Ритуал очень сложный, и центральное место в нем занимает некий порошок, который колдун подсыпает жертве. Жертва умирает. Вернее, все думают, что она мертва. Противоядие возвращает уснувшего к жизни. Но он уже не тот человек, которым был прежде. Полное подавление воли! Зомби.

– И?..

– Тот, кто знает состав зелья, вполне способен его… доработать.

– Например, вы?

Далматов пожал плечами. Он не отрицает… Он бывал на Гаити и делал из людей зомби? Нет, Саломея, это просто воображение у тебя разыгралось. Далматов, скорее, теоретик… хотелось бы так думать.

– Мне незачем. Но кто-то другой – мог бы. И получил бы легко внушаемую личность. Почти никакой магии, химия одна.

– И эта химия…

– Позволяла хорошеньким девочкам удачно выходить замуж. А потом отправляла их мужей на тот свет. И смерть их выглядела естественно, потому что и была естественной! Побочный эффект. Вы принимаете антибиотики – и «сажаете» печень. Принимаете колдовское зелье – и получаете инсульт. – Далматов подпер сцепленными в замок руками подбородок. – С Алиской это не сработало. Или он ошибся с дозой…

– Или что?

– Она чай травяной пила. Я туда кое-что добавил. Успокоительное.

Надо же, какой он добрый! Саломея покосилась на чайник, вспоминая, пила ли она что-нибудь в этом доме? Пила. Ела. И пора бы уже ко всему привыкнуть.

– Не хотел сорваться, по глупости, – признался Илья.

– Так сами бы и пили!

Муромцев определенно не одобряет подобных шуточек. И тоже на чайник глядит.

– Я и пил. Не помогало. А ей – вполне. Там не было ничего, что повредило бы здоровью. Зато у вас теперь – не убийство, а лишь покушение. И я – живой, что меня очень даже радует.

А вот Муромцев радостным вовсе не выглядел. Отложив недоеденный бутерброд – впрочем, недалеко, с явным намерением доесть его позже, – он произнес:

– За это и сесть можно!

– Чай – там. – Далматов указал на шкафчик. – Бери на экспертизу. Доказывай – в чем заключается вред, нанесенный пустырником организму подозреваемой? Только вряд ли твое начальство обрадуется подобным изысканиям.

– А гадалки тут при чем? – Саломея не желала ссоры, которая явно готова была вспыхнуть на пустом месте.

Далматов – это Далматов, у него собственные представления о правильности мироустройства.

Алиса – жива.

И она не убила… благодаря ли чаю, вопреки ли ему – это пусть Илья сам со своей совестью разбирается.

– Два варианта, – нехотя произнес Илья. – Первый – экспериментальный материал. На ком-то нужно было методику обкатывать.

– Почему гадалки? – Муромцев тоже оставил прежнюю тему. Она еще всплывет, но – не сейчас.

– Они, как правило, обладают способностью к внушению. И, следовательно, сами к нему устойчивы. Если сломать волю такого человека, то и с обыкновенным получится.

Аргумент, но не самый удачный. И Далматов понимает это.

– Или – затянувшаяся мистификация. Кто-то затеял игру с дальним прицелом. Но Алиса не убила Евдокию…

Молчание было не то чтобы тягостным, скорее уж задумчивым.

– И я – жив…

– Хотите это исправить? – Лоб Муромцева прорезали глубокие морщины, вероятно, свидетельствовавшие о тяжелом мыслительном процессе, протекавшем в его большой голове.

– Хочу, – ответил Далматов. – Я вот думаю, господа: а не устроить ли нам похороны?

И Саломея поняла, что эти двое окончательно свихнулись.
 Эпизод 3   Змея Эдипа

Пастух был пьян и потому благостен. Вино шумело в его крови виноградным прибоем, и ему хотелось плясать, смеяться или просто сделать что-то хорошее. И Бахус берег верного своего слугу, прокладывая для него путь меж семи скал. Вилась узкая тропинка по краю ущелья, плутала, прямо как ноги пастуха. И вывела его к старому кострищу.

Упал было пастух наземь, закрыл глаза, готовый отдать себя всего в объятия Морфея, но шум в ушах вдруг перестал быть таковым лишь в ушах. Услышал пастух чей-то плач.

Тонкий. Слабый.

Он открыл левый глаз, взмахнул рукой, отгоняя наваждение, но оно и не подумало исчезнуть. Плач зазвучал жалостливее. И пастух перевернулся на живот.

Ребенок, завернутый в грязную тряпку, сучил ножками, силясь высвободиться из пут.

– Чтоб тебя! – воскликнул пастух, раздумывая над тем, как ему поступить.

Ребенок замолчал, когда пастух взял его на руки.

Крепенький. И хорошенький. Светлые волосики, голубые глаза… но куда ему еще одного сына, когда и своих прокормить не получается? И оставить его тут тоже не по-людски…

– Кто ж тебя бросил здесь? – спросил пастух, и ответом докатился до него отголосок грома.

Не боги ли подбросили малыша? И не держит ли пастух в руках будущего великого героя? Или царя? Или и вовсе – юного Олимпийца?

– Эк же… – Пастух поскреб макушку. – И как оно теперь?

Так ничего и не придумав, забрал он младенца домой. Тот вел себя тихо, словно осознавая всю важность принятого пастухом решения.

– Царю отнеси, – велела ему жена, которой и со своими-то сыновьями не больно хотелось возиться. А тут еще и пришлый. Муженьку-то что, выпьет чуток – и пляшет, как безумный фавн, голоса чудесные в голове слышит. А ей – носи, рожай, расти…

Пастух лишь крякнул. Не смел он спорить с супругой, которая из года в год становилась все толще и сварливее. Да и то дело, царь пусть сам с подкидышем разбирается. Царь – умный!

И, выслушав сбивчивый рассказ пастуха, в котором появились рыдающая дриада, божественный свет и отблеск молнии в руке Громовержца, царь Полиба сказал:

– Отдай дитя моей жене. И пусть радуются люди: откликнулись боги на молитвы наши. Объявите, что сын появился у царя Полиба!

Назвали ребенка Эдипом – ножки у него оказались подвернутыми, оттого и опухали часто. И беспокоилась царица – а ну как останется Эдип хромым на всю жизнь? Но и тут сжалились над младенцем высшие силы – излечился царевич. Был он крепок и силен, рос быстро, радуя приемных родителей, которые уже и забыли, что сын им – неродной.

Годы летели, на годы меняясь. Весна, лето, осень – единый водоворот дней.

Шел однажды по дороге путник. Был он еще молод, но седина блестела в его волосах, как соль проступает на золоте, морем обласканном. Улыбался путник, а глаза оставались мертвыми, словно слепыми, видели они то, что сокрыто было от других. Остановился он у обочины и, разложив костерок, заиграл на кифаре. Печалью звенели струны. И плакала какая-то птица горестным голосом.

– Где ты, где ты… – звала она.

Не дозвалась. Смолкла песня, и путник протянул руки к костру. Ночь близилась, многоглазый Аргус выпустил на небо первые звезды.

– Играй! – Юноша, гибкий, как лоза, вдруг вынырнул из-за камней. – Играй, потому что понравилась мне твоя песня.

– Не хочу, – ответил путник.

Юноша замер. Никто и никогда не смел отказывать ему. И вовсе не в том было дело, что боялись люди гнева царя Полиба, а в том, что желали они угодить царевичу.

– Почему не хочешь?

– Душа у меня пустая.

– А чем наполнить ее?

Глянул путник на него снизу вверх с насмешкой:

– Уже ничем. Сломанный меч можно починить, соединить обломки воедино, но будет ли в нем прежняя крепость?

– Меч можно перековать, – возразил Эдип, присаживаясь к огню. – У меня есть жирный заяц. Если его зажарить, будет вкусно. Матушка моя говорит, что голодному и горести горше, а страх – страшнее.

– Мудра твоя матушка.

Путник помог царевичу освежевать зайца. И огонь зашипел, опаляя свежее мясо.

– Куда ты идешь? – продолжил допытываться царевич.

– Куда глаза глядят.

– А куда они глядят?

– На дорогу… на людей.

– И часто встречаешь ты людей?

– Часто.

– К отцу приходят всякие. Рассказывают. О том, кто с кем воевать ходил. И кто победил. И какую взял добычу. И еще, куда кто плавал. Про чужие обычаи. Они иногда такие странные! Еще рассказывают о таких землях, которых, наверное и вовсе, нет. Про гарпий. Или про псоглавцев!

– Врут, – сухо ответил путник.

– Наверное. Но интересно же!

Улыбался Эдип, радостно ему было сидеть у костра, пусть случайный знакомец его был мрачен, но Эдип верил – вскоре эта мрачность исчезнет. Да и разве способен человек долго пребывать в печали? Сердце более к радости склонность имеет. Оттого и смеется Эдип – легко, заразительно. Все в отцовском дворце улыбками на его улыбки отвечали, смехом на смех. Не было тьмы в Эдиповом мире, разве что ночная, недолгая, готовая отступить перед рассветом.

– Как зовут тебя? – спросил он путника.

– Аполлон.

– Я – Эдип. Сын царя Полиба.

– Эдип… – Аполлон склонил голову. – Сын царя… да не того царя, которого ты отцом называешь!

– Что такое говоришь ты?!

– Правду. Всегда говорю правду. Проклят я, а за что – не знаю. Сломали, склеили – и вновь отпустили меня правду людям нести. Вот и тебе досталось. Зря ты вышел к моему костру, царевич Эдип!

– Странные речи. Злые слова. Но я прощаю тебя, несчастный человек. Видимо, сердце твое было ранено.

– Мертво.

– Мне жаль.

Он и правда испытывал жалость, этот светловолосый мальчик, так похожий на самого Аполлона. Брат ведь! Неужто поднимется у него рука на брата? Никогда. Пусть шепчет мать, как змея, пусть наполняет ядом пустоту, образовавшуюся под сердцем. Шли годы, накладывали швы на нее, но не заживала рана, только горше ему становилось.

Закрывал Аполлон глаза и видел лицо возлюбленной, улыбку ее счастливую. Слышал голос ее, ощущал прикосновение нежных рук. И, просыпаясь, вновь и вновь осознавал утрату.

Умереть бы! Броситься на меч, остановив все, прервав эти страдания.

Нет, Аполлон продолжит жить. Таково его наказание – не в мире ином, где судят боги, – но на дорогах Эллады. Ходить ему и ходить по миру, не зная покоя, встречаться с людьми и говорить то, чего люди не желают слышать. Принимать проклятия, камни, редко – благодарность, которая тоже проклятьем обернется.

Много ли в том радости – знать судьбу свою наперед?

И не желал Аполлон заходить во владения Полиба, он просто шел, глядя лишь на дорогу, беседуя в мыслях с той, с которой желал бы говорить наяву. И вот что получилось.

– Не спрашивай меня ни о чем, – взмолился Аполлон, глядя в синие глаза брата. – Уходи! И забудь об этой встрече.

– Если просишь ты… но ты не прав. Я знаю, кто мой отец!

Вскочил на ноги Эдип и бросился прочь. Скрылся он во тьме и не увидел, как Аполлон рыдает, уронив голову на ослабевшие руки.

Проклятый дар!

– Я не хочу ему зла! – шептал он, и тень, вставшая за его спиной, не видимая ему, ласково гладила его, утешая. – Не желаю…

Но ворота уже открылись. И яд его слов уже проник в уши молодого царевича. Вихрем ворвался он во дворец, упал к ногам Полиба, взмолившись:

– Скажи, отец, правду! Ты ведь отец мне? Ты?! И мать – та мать, которую я знаю, родила меня?

– Конечно, – ответила мать, обнимая того, кого она называла сыном. – Как же иначе?

– Как иначе? – Полиба взглянул на жену, соглашаясь, что надобно молчать.

Он и сам уже забыл тот день, когда пьяненький пастух принес во дворец младенца, а тут вдруг вспомнил и испугался.

– Поклянись! – потребовал Эдип.

– Клянусь. Наш ты сын. И – лишь наш.

Успокоенный, уснул Эдип. Но во сне увидел он незнакомца, назвавшегося Аполлоном, горькую его усмешку, и взгляд – строгий.

– Ложь, – сказал Аполлон. – Ты же знаешь сам.

Нет! Неправда! Что знает Эдип? Он не помнил другой матери и другого отца, и все – рабы, слуги, друзья – уверяли его, что здесь, во дворце Полиба, впервые увидел он свет.

Но отчего тогда столь светел обликом Эдип? Волосы его – цвета янтаря, а кожа и вовсе по-девичьи бела. Отец же с матерью – смуглые, оба… случается такое, случается!

Ложь.

Правда.

Где искать истину? У кого спросить?

У того, кто всегда говорит правду. Тайно отправил Эдип гонца к Дельфийскому Оракулу. Отправил он и золотой браслет, и три стрелы, исполненных из серебра, во славу бога.

Аполлон. Этого бога звали, как его случайного знакомца, игравшего печально на кифаре. И не могло ли статься так, что Олимпиец бродит по земле? Тогда оскорбится он, что не поверил Эдип его слову. Но Эдип верил… или нет?

Долго ждал он возвращения гонца и уже отчаялся дождаться, убедив себя – неважно, где и когда появился он на свет, ведь помнит он лишь дворец Полиба.

– Ты – мой отец, – сказал Эдип, обняв царя. – Ты, и только ты. И матерью не назову я другую женщину.

Ненадолго мир поселился в душе Эдипа. Ведь гонец – стрела, которую не поймать в полете и силой желания не вернуть в колчан. Сам он объявился.

– Вот, царевич, – протянул гонец послание, перевязанное красной лентой. И печать была цела. – Пифия сразу приняла меня. И, выслушав вопрос, не сказала ни слова. Но вынула это послание, словно ждало оно тебя.

Ждало? Пифии ведомо будущее. Она – голос бога, глаза его, воля… и что же решил бог для Эдипа? Нет, не станет царевич ломать печать. Страшно! Так страшно, как не бывало никогда прежде.

Или открыть?

Боги его предупреждают. Лишь глупец и гордец откажется слушать их предупреждение. А Эдип – не таков… Ведь, зная судьбу, сможет он устроить так, что предначертанное не случится! Конечно же.

Три дня промучился царевич, а на четвертый взломал печать.

«Беги от своего отца, – было начертано в послании уверенной рукой, – ибо если ты встретишься с ним, то убьешь его и женишься на своей матери».

В ужасе выронил Эдип послание. Он?! Убьет отца?! Того, которого любит сильнее, чем себя самого? Нет! Невозможно! И мать родную – в жены… прочь, прочь!

Беги, Эдип!

И ветер хохочет. А чудится – и не ветер это вовсе, но незнакомец, оставшийся у костра. Горька его правда, а сердце давным-давно умерло. Стоит ли верить подобным людям?

Объятый ужасом, покинул Эдип отцовский дворец, тайно ушел, не желая вновь видеть Полиба, взглядом одним боясь причинить ему вред. Дорога сама легла ему под ноги, и была она легка, вела в казавшуюся прежде далекой Беотию.

Он шел пустынной узкой тропинкой между Дельфами и Даулией, как вдруг на повороте встретил колесницу, в которой сидел старец важного вида. Седой и всклоченной была его борода. Грязны волосы, а взгляд – и вовсе безумный.

– Прочь! – закричал старец, замахнувшись на него палкой. – Прочь, грязный оборванец!

И удар обрушился на плечи Эдипа. Горе, которое столько дней туманило ему разум, переродилось в ярость. Выхватил Эдип палку из рук старца и обрушил на его страшную облысевшую голову. Хрустнула кость, и кровь полилась. Страшно закричал возница, хватаясь за копье, но Эдип был быстрее.

Впервые убил он человека и, испугавшись содеянного, бросился прочь, не разбирая дороги.

– За что? – кричал он небесам. Те молчали.

Горе, горе случилось в Фивах. Убит царь Лай! Мертв и верный возница его. И плачет царица. Но знают многие – слезы эти от радости.

Свободна Иокаста! Свободна…

Избавилась она от своего мучителя. И ведь любим он был ею, хорош был для нее всем, а потом – словно переменилось нечто. Свирепым стал Лай. Подозрительным. В Фивах воссел на трон царский, радуясь своей победе, но нет-нет – радость эта сменялась страхом. Погиб могучий Амфион, не вынеся смерти всех своих детей. Мертва Ниоба. И не вышло ли так, что судьба уже идет за самим Лаем?

Чудились ему в шепоте ветра голоса. Напоминали они о прошлом. И бежал царь из дворца, но тут же, томимый ревностью, спешил обратно.

Молода Иокаста. А если приглянулся ей кто-нибудь и вместе вздумали они избавиться от Лая? Не позволит он! Все – дрожите! Все тряситесь перед Лаем. Он – царь!

Но смерти все равно.

Взяла – и не заметила.

Богатую тризну справили по царю, и огонь погребального костра поднялся до самых небес. Издали показался он Эдипу звездой, сиявшей в белокаменной оправе чужого города. Свет манил его.

– Иди, – будто прошептал кто-то ему на ухо. – Иди туда…

У городских ворот сидел путник с кифарой. Сразу узнал его Эдип и кинулся к нему, желая наказать его за правду, сказанную у костра. Но путник поднял взгляд, полный такой муки, что руки Эдипа опустились сами собою.

– Здравствуй, – сказал он.

– Возвращайся домой. – Путник накрыл ладонью струны, словно желал, чтобы они замолчали. – Не ходи в Фивы.

– Почему?

– Не спрашивай, но – возвращайся!

– Мне нельзя. Оракул…

– Оракул лжет!

– Да как смеешь ты обвинять во лжи пифию! Она говорит устами бога.

– Бога? – рассмеялся спутник и вскочил на ноги. Он был еще не стар, напротив, пребывал в расцвете мужской силы. – Я – тот самый бог, от имени которого она говорит! Похож я на бога?

– Ничуть.

Пропыленный хитон. Истертые в кровь ноги. И глаза, в которых плескалось безумие. Губы иссечены ветром, кожа – смуглая, хотя прежде наверняка была белой, мягкой. Седина в волосах, тяжелая резьба морщин на щеках, которые складываются в уродливую маску.

– Ты говоришь о правде, но для нее правда – это то, что она видит в серебряной чаше. Вернув ее однажды, я спрашивал: правда ли это? Будущее ли? Или же то, что она желает видеть в будущем? Или не желает, но – боится? Не может ли быть такого, что именно она… или любой, кто заглянет в эту мутную воду, сам и предопределит жизненный свой путь?

Он был страшен, этот человек, и Эдип попятился, желая обойти его стороной.

– Нет, постой! Не уходи. – Аполлон протянул руки к брату. – Пожалуйста! Я видел смерть моей Этодайи. Она умерла на моих руках. Дорогу видел… и дорога – со мной. А я устал.

– Чего же ты хочешь от меня?

– Вернись во дворец Полиба. Он – твой отец.

– Ты же говорил…

– Говорил.

Ложь причиняла ему боль. Мертвое сердце трещало, готовое разорваться, но Аполлон прижал к груди кулак, уговаривая себя потерпеть. Ради брата. Вдруг удастся его спасти? Он ведь невиновен! Он знать не знает о мятежной Лето, что жила лишь надеждой на мщение. И о царе, убитом его же рукой. И о том, что случилось давно и забыто…

Тень положила руки на плечи Аполлона, облегчая его боль.

– Вернись, – прошептал он, чувствуя, как силы оставляют его тело. – И тогда обманешь судьбу… он – твой отец. Я… солгал.

Он упал на серые от пыли камни, и кифара раскололась от удара.

– Помогите! – Эдип рухнул на колени, прижался ухом к груди путника. В ней медленно, тяжело переваливалось, стучало сердце. И руки Аполлона были теплыми, травинка, поднесенная к губам, зашевелилась.

– Помогите!

Он был тяжелым, этот странный человек, желавший добра Эдипу. Он раскаялся во лжи, сказанной им тогда, у костра, и тем заслужил прощение. Но он не знал о пророчестве пифии, и теперь Эдип понимал лучше, чем прежде, – нельзя ему возвращаться.

Он любит своего отца. И мать, которая, наверное, клянет беспутного сына. Эта любовь не позволит ему переступить порог их дома. Суждено ли Эдипу скитаться вечно? Пусть так. Но отец его останется жив. И мать избежит позора. Цена неважна.

– Вашему брату плохо? – Мягкий женский голос окликнул Эдипа. – Ему нужна помощь?

– Брату?

А ведь и правда – они похожи. Светловолосы оба, синеглазы, и черты лица путника оттого знакомы ему, что видел Эдип это лицо прежде – в зеркале металлическом. Должно быть, веселились боги, даруя разным людям подобное сходство.

– Он не брат мне. Просто – человек.

– И вы жалеете незнакомого человека? – Женщина вышла из круга своих подруг. Драгоценный камень в богатой оправе. Она выделялась среди прочих, как выделяется Луна среди звезд и звезда на розовой щеке зари. Стройная, темноволосая, она уже перешла пору хрупкой молодости, но и до старости ей было еще далеко.

– Он – хороший человек. И… простите, госпожа, но мне надо найти врача.

– В моем доме есть врач. Эй, пусть подадут носилки для раненого! Как зовут тебя, добрый юноша?

– Эдип. Смею ли я узнать ваше имя?

– Иокаста.

Царица Фив. Прекраснейшая из прекрасных, чья кожа мягка, как лебединое перо. И в темных волосах ее еще нет седины. Стан ее тонок. Руки – легки. И, глядя ей в глаза, пьянел Эдип. Его переполняли странные желания – смеяться хотелось, плясать и петь, говорить всем и каждому, что нет под солнцем Эллады женщины более прекрасной, чем царица Иокаста.

Она же, остановившаяся на дороге из жалости к заболевшему незнакомцу, теперь не в силах была справиться с собственным сердцем. Быстрее билось оно при взгляде на юного Эдипа. И эта новая любовь отличалась от прежней.

Крепкой она будет!

– Откуда ты родом, Эдип? – спросила царица.

– Я – сын царя Полиба. Но вынужден был покинуть родной дом, потому что, если я вернусь, постигнут мой город страшные несчастья. И теперь – скитаюсь, ищу приюта.

– Что ж, ты нашел его… пусть дом мой станет твоим домом…

Боль плавила сердце Аполлона, заставляя его истекать кровью, и она наполняла руки его и ноги. Пылали жаром пальцы, прежде такие легкие. И грудь вздымалась тяжело, борясь за каждый вдох. Денно и нощно рабыни сидели у неподвижного тела, вытирая пот с его лба, жалея несчастного, прогневившего богов. А иначе – разве бывает такое с человеком, что он просто падает и остается недвижимым?

За ним ходили, как ходят за младенцем.

Он ничего не слышал. Он кричал от боли, не разжимая губ. И лишь в краткий миг между ночью и днем легкая тень возникала из сумрака. Садилась она у изголовья, ладонями обнимала его горячую голову и напевала что-то ласковое. Тогда боль отступала.

– Забери меня, – умолял Аполлон тень, зная, что она его услышит. – Забери меня в Аид! Дай испить горьких вод Леты. Пусть лишат они меня памяти… и я забуду боль, которую причинял другим. И слезы маленького Илионея. И то, как хрустнул меч, входя в тело Дамасихтона… и то, как плакала ты… нет, не хочу забывать! Тебя – не хочу. Каждый день, каждую нашу общую минуту – оставь мне. Ты же помнишь! Простишь меня ли? Я отомстил… и сломанный меч еще способен на удар. Я успел. Предупредил его. Брата предупредил. Он спасется. Он дома уже? Дома. Пусть будет счастлив… я так хочу, чтобы хоть кто-то был счастлив.

Гладила тень влажные от пота волосы, и затихал Аполлон.

– Скажи моей матушке – я простил ее. Она ненавидит. Она… она меня отправила… отомстить… И вот лишился я сердца. За что?! Не знаю. Говорят, я – бог. А я не хочу… останься со мной. Если я бог – отпустят меня. Скажи Аиду, что ты – моя невеста. Уходишь? Не уходи…

И вновь стонал Аполлон, а рабыни затихали, боясь прикосновением причинить ему новые муки. Уж лучше бы умер этот человек, чем так страдать! Но не спешили подарить ему эту милость боги, а царица не позволяла дать ему выпить маковый отвар. Умрет Аполлон – и тогда не останется у Эдипа причины и дальше жить в царском дворце. Как Иокаста перенесет разлуку с ним?

Эдип же, не смея желать большего, ловил минуты пребывания рядом со своей царицей…

Свадьбу сыграли.

Фивы славили нового царя – за молодость, силу и красоту. Надо ли им большего? Никому не надо.

Аполлон очнулся ночью. Он понял, что болел, и долго, потому что ослабел и не в состоянии был даже руку поднять. Он захрипел, и слабая тень качнулась ему навстречу. Та самая? Нет. Другая.

Темноволосая девочка склонилась над ним, вытирая пот со лба, и отшатнулась в ужасе.

– Господин! – воскликнула она. – Господин смотрит!

– Где… где… я?

Слова давались ему с трудом. Разодранное ложью горло саднило. И вода не принесла ему облегчения.

– Во дворце царицы Иокасты, господин. И царя Эдипа, – с гордостью добавила рабыня. Она не поняла, почему это радостное известие – а все в городе рады были за царицу, которая отличалась великой добротой к людям, – заставило Аполлона закричать. Слезы покатились из его полуослепших глаз.

– Уйти… он должен был уйти… прочь…

– Не надо, господин. – Рабыня удержала Аполлона, готового подняться с постели. Сил его не хватило на то, чтобы даже сесть. – Вы долго болели, господин. И царица дала приют вам и вашему другу. А теперь вы поправитесь.

Он болел… болел, и снова – во всем виновен.

– Видишь, мама, твоя месть исполняется! Но если она исполнится – я умру.

Шепотом он это произнес, но показалось – она его слышит.

Эдип рано утром навестил больного, потому что ему сказали – очнулся от беспамятства несчастный Аполлон. И поспешил к нему Эдип, желая сказать, что не держит на него зла, но, напротив, благодарен ему за правду, которую Аполлон сказал у Фиванских ворот. Ведь, благодаря этой правде, Эдип сумел избежать своей судьбы. И нашел любовь, которая случается с человеком лишь раз в жизни. Счастлив он.

– Глупец, – сказал Аполлон, выслушав Эдипа. – Почему ты не вернулся?

– Ты болен, оттого и дерзок. Я не вернусь. Отныне здесь мой дом. И моя жена. Здесь появится на свет наше дитя.

– Дитя… – Аполлон закрыл глаза, сдерживая горькие слезы.

– Здесь найдется место и для тебя, странник, кем бы ты ни был. Оставайся! Все говорят, что я схож с тобой лицом, словно мы братья, пусть же так и будет. Твоя кифара привела меня сюда. Она сломалась, но, если желаешь, у тебя появится новая. Только не позволяй ей петь печальные песни.

– Хорошо. Я сделаю так, как хочешь ты.

Когда Эдип ушел, Аполлон отвернулся к стене. Дитя… у них появится дитя… самое время для мести! Сказать Эдипу правду? Он так счастлив. Счастье больно терять, но… чего ради?

Что изменится от этой правды?

Больше будет боли? Нет, Аполлон не желал боли. Хватит с него!

– Нет, матушка, нет, – говорил он, не зная, будет ли услышан. – Исполнилось то, чего ты желала. Он убил своего отца. Он взял в жены мать! И та родит ему сына. Но я скорее умру, чем раскрою ему эту тайну. Он счастлив. Пусть же будет счастлив и дальше. Хватит войны! Умоляю тебя… пощади его. Пощади меня.

Молчание было ему ответом.

Шли годы.

Чужое счастье – как горький мед. Но зависть не мучила Аполлона. Он медленно оправлялся от своей странной болезни. Сделавшись молчаливым, Аполлон избегал людей – всех, кроме Эдипа. Тот же чувствовал к Аполлону странную приязнь, словно существовала между ними невидимая связь.

Эдип был хорошим царем.

А Иокаста – царицей.

Родился ребенок, названный Полиником… а затем и второй.

– Я счастлив, друг мой, – признался как-то Эдип Аполлону. – И мне хочется поделиться этим счастьем со всем миром! Пойдем на пир. Хватит тебе прятаться от людей.

– Ты счастлив, – Аполлон больше не играл, хотя порою тревожил струны инструмента, но мелодии рождались какие-то разорванные, одичавшие, – так береги свое счастье! Каждый день! Каждый вдох. Как знать, сколь долго ему длиться?

– Снова ты говоришь странные вещи. Порою они пугают меня.

– Что может испугать бесстрашного Эдипа?

Не ответил Эдип, потому что сам не мог бы выразить словами суть своего страха. Страх этот порою пробирался во дворец, просачиваясь мимо стражи, мимо слуг, мимо чутких псов. Страх касался затылка, и Эдип весь леденел, прерывался стук его сердца, и кровь остывала в жилах.

Но страх его отпускал, и снова Эдип становился собой.

– Пойдем, друг. Отчего сторонишься ты моей жены? И меня? И дома нашего? Неужели плохо тебе здесь живется? Или кто-то задел тебя дерзким словом? Радость у меня сегодня – сын родился. А ты прячешься, как будто задумал недоброе.

– Я завидую, – отвечал Аполлон. – Некогда здесь жила женщина.

– Красивая?

– Для меня она была прекраснее Елены Троянской, Европы, Данаи… да хоть бы и самой Афродиты! Тебе ли не знать, что красота живет в глазах смотрящего? И я готов был любоваться ею целую вечность. Она подарила бы мне сыновей. Или дочерей. И я бы, как ты, звал на пир любого, чтобы поделиться счастьем.

– Она умерла?

– Я убил ее. Слишком много правды… поэтому – не спрашивай, мой друг. Я не хочу причинить зло и тебе. А потому мне лучше молчать и держаться вдали от твоего счастья.

Честен был Аполлон. И за эту честность был Эдип ему благодарен.

Шли годы. Седины прибывало в волосах Иокасты, но и только. Не старела царица, грела ее любовь Эдипа. И он, любя ее, оставался молодым. Аполлон же, издали наблюдая за братом, говорил себе, что миновала гроза. Смилостивились боги. И, значит, надо молчать.

Даже когда правда выжигает сердце.

Уйти?

Не позволят ему. Да и не сумеет Аполлон покинуть чужой очаг. Хоть бы крохи тепла…

Чума прокралась в Фивы через дальние ворота. Старуха с клочковатыми волосами, с пеплом на одеждах, она коснулась морщинистой рукою пастушка, и тот умер. А следом – и отец его… сгорели братья. Ушли сестры. Хихикала старуха, бредя сквозь толпу, и ощущали люди холод прикосновенья ее руки.

Чума поселилась в Фивах.

Пылали костры. Рыдали плакальщицы. И жрецы приносили богам жертвы, умоляя их о снисхождении. Дым летел к небесам, застилая солнце. И Аполлон, отложив кифару, спустился в город. В сумке его нашлось место и редким травам, и дорогим маслам, которые привозили из страны Кемет, и черным камням, добытым из желчи, и многим иным предметам, которые используют лекари.

– Ты смел, мой друг, – сказал Эдип. – Все лекари бежали из Фив. Лишь ты остался. Не боишься, что болезнь заберет и тебя?

– Я буду рад, если она заберет меня. – Аполлон улыбался – впервые за долгие годы. И лицо его вдруг помолодело. Рабыня, которой случилось увидеть царя и его дальнего родича – а все во дворце полагали, будто Аполлон приходится родичем Эдипу, – поразилась удивительному их сходству.

– Я не боюсь чумы, друг. Она – мой враг. И с этим врагом я буду сражаться. Прежде сам я выпускал болезнь на волю, сейчас же я могу остановить ее.

Хихикнула старуха, стоявшая за спиной Аполлона, потянула было руку, но отпрянула. Вспыхнули огнем ее сморщенные пальцы. Закричала чума, но никто не слышал ее крика. Горел Аполлон ярким солнечным светом, от которого слезились ее бельмастые глаза.

Прочь! Бежать!

Остаться! В Фивах – множество людей. Всех он не спасет. Не остановит болезнь. Из дома в дом полетела чума, пробираясь в двери, трясла пепельными одеждами, седыми волосами. Кашляла над колодцами, отравляя воду.

Не спасешь людей, лекарь!

Аполлон шел по ее следу. Он умылся водой из колодца, и вода очистилась.

Он входил в дома, и сгорали оброненные старухой волосы, исчезал пепел, и сам воздух становился легче, очищаясь от чумной вони. Умирающие легко покидали эту землю, стоило лишь Аполлону коснуться измученного человека. А больные обретали прежние силы. И многие выздоравливали.

Полетела по городу слава: берегись, чума, Аполлон идет!

Беги. К воротам. И от ворот. По опустевшей дороге. Уводи с собою крыс. Казни рабов, хоть и не виновны они. Радуйтесь, Фивы, оставила вас болезнь!

И, покинув запертый дворец – боялся Эдип, что поразит болезнь любимую жену и детей, ею рожденных, – вышел царь на площадь. Обнял он Аполлона, которого люди славили, как славят героев.

– Может, теперь тьма покинет твое сердце? – спросил он.

– Не знаю.

Аполлон все еще не научился лгать. Он глядел на людей, но видел лишь одно лицо. И светлая тень за плечом его улыбалась.

– Скажи…

Аполлон не позволил Эдипу задать вопрос.

– Не спрашивай меня, – взмолился он. – Не спрашивай ни о чем! Ложь причиняет мне боль. А правда – причинит боль тебе. Оставь все, как оно есть.

И эту его просьбу исполнил Эдип.

– Что ж, жил ты гостем в моем доме. Теперь живи родичем. И навек забудь о скитаниях. Отныне здесь – твой дом.

Известие о чудесном излечении Фив несли на крыльях чайки. Слушали их быстрые корабли и пересказывали волнам. И с каждым пересказом становилась эта история все более удивительной. Уже не лекарь ходил из дома в дом, но молодой бог, прекрасный, как утро, облаченный в белые одежды. Золотую кифару держал он, извлекая из струн ее звуки неописуемой красоты. И музыка заставляла болезнь отступать.

Звали бога – Аполлон.

Уж не тот ли это Аполлон, что одарил пифию пророческим даром?

Не в его ли честь возвели в Дельфах храм?

Не ему ли шлют дары, прося правдивого ответа на свои вопросы?

И устремились многие корабли к острову, желая приветствовать нового бога.

– Радуйся! – кричали люди. И несли к алтарям ветки благородного лавра, оливки и вино. Дарили богу ткани и украшения. – Радуйся!

Но не было места для радости в сердце Лето. Она словно спала, пробуждаясь лишь тогда, когда видела пред собою серебряную чашу. Лицо на дне ее изменялось. Вот Нерей, дед, которого никогда не видела Лето. Вот – Лай… его она помнила. Золотые волосы, синие глаза. Голос – ласковый, от которого трепетало ее сердце. И – предательство! Предательство разве можно простить?

Вот Ниоба извивается черной змеей, тянет руки, то проклиная, то прощение выпрашивая. Нет ей прощенья! Всех сгубит солнцерожденный Аполлон.

Бог он! И в самой Лето течет кровь титанов. Верила в это она и крепче сжимала чашу, желая увидеть будущее. Видела, но – чужое. Мелкие людские тревоги. Скучно… но надо отвечать на их вопросы. Не ради себя – ради сына. Люди любят чудеса, пусть же получат их.

А будущего на всех хватит. Бездонна чаша…

Очнулась Лето ото сна, увидев вдруг изможденное лицо сына. Он не кричал, но крик застыл в его глазах. Какая боль, ужасная боль… кто посмел его ранить?!

А он постарел… мир жесток даже к богам. Слишком долго бродил Аполлон вдалеке от стен дома родного. Пора ему возвратиться, пора испить вина из чаши и взойти на гору, с которой шагнет он на Олимп. Почему? Потому что он бог. Боги живут на Олимпе. А на земле они – стареют.

И эти ее мысли казались Лето правильными.

Но Аполлон не желал возвращаться. Уж не из-за этого ли человека, так болезненно похожего на Лая? Царь мертв, пал он от руки того, кто сейчас сидит на троне.

Не сидит – восседает! Указывает на Аполлона, говорит что-то гневное, оскорбительное. И женщина, лежащая у ног его, мертва. Она некрасива, стара, но – знакома. Она снилась Лето прежде, когда сны ее еще отличались чем-то от яви. И вот – опять.

Уж не она ли виновница той боли, которую испытывает милый ее Аполлон?

Мелькнуло имя – Эдип…

Эдип?

Он жив еще?! Он должен был умереть, от стыда ли, от гнева ли богов. Месть не свершилась? Силы оставили Аполлона?

Гнев обуял Лето, но одолела она его, позвала жреца. Жрецы не мешали Лето, берегли они ее и сына, служа ему верно, доказывая тем самым божественную суть Аполлона.

Они не пытались отнять у нее чашу, довольствуясь золотом и иными дарами.

Многие спешили одарить свою судьбу. Или – откупиться от нее?

– Скажи, – спросила Лето, глядя на жреца белыми глазами. И тот, не будучи в силах вынести этот взгляд, упал ниц. – Скажи, жрец, где теперь мой сын? Верно ли, что живет он в Фивах?

– Да, госпожа.

– И что служит он Эдипу?

– Да, госпожа. Нет у Эдипа друга вернее, чем ваш сын. Нет у Фив защитника иного, кроме сына вашего. Чтят его не как бога, но как человека, который сумел одолеть чуму.

– А он что?

– Он называет царя братом.

Братом… они и есть братья – по половине своей крови. Но вторая половина – иная. Пролитая, растеклась она рекою между Аполлоном и Эдипом. Глупец! Предатель! Как мог он обойтись с родной матерью так жестоко?! Она кормила его молоком, и оно было горьким от ненависти. Она пела ему колыбельные, жалуясь на судьбу. Она шептала ему страшные сказки о том, как сгубили коварный Лай и подлая Ниоба благородного отца ее, о том, как жестоко обошлись с нею самой, о том, что месть – вот единственное, ради чего стоит жить.

А он? Он, клинок разящий, сломался! И, убив детей Ниобы – очень ей помогла ее гордыня! – пощадил брата. Сел псом цепным у ворот дворца. И стережет, стережет Фивы.

Молчит – о кровосмешении.

Но Лето знает, как разрубить этот узел.

– Готовьте корабль, – велела она жрецу. – Настало время мне свидеться с сыном. Пусть возвращается домой…

Вновь пела кифара о любви, пусть чужой, но радостно было Аполлону слышать смех людей. Сквозь кружево листвы он глядел на влюбленных. Они, утомленные жарой, присели отдохнуть. И руки сплетенные их – как ветви виноградной лозы. Не разорвать, не разрушить эту связь.

Для них играл Аполлон.

И для детей, которым жара была нипочем. Смех их доносился издали, украшая его песню.

Счастье. Но продлится ли оно долго?

– Друг мой! – Эдип нашел Аполлона в саду, где он проводил почти все время, говоря, что только среди молчаливых деревьев спокойно ему. – Друг мой, принес я радостную новость. В дом мой пришла женщина, называющая себя Лето. И говорит, что она – твоя мать. И вижу я ваше сходство.

Разорвалась струна, поранив палец певца.

– Долго она искала тебя, желая вернуть сына. И вот – нашла. Так поспеши же! Что может быть радостнее, чем встреча с матерью?

– Не слушай ее, – взмолился Аполлон. – Что бы она ни говорила – не слушай…

Прекрасная Лето.

Ужасная Лето.

Старуха в черных одеждах стояла перед царицей, глядя на нее с такой ненавистью, что сердце Иокасты заледенело. Где и когда успела она причинить боль этой женщине? Не пересекались их пути, но тогда за что ее так ненавидеть? И улыбалась царица страшной гостье, говорила с ней ласково, но не слышала Лето ее слов.

– Здравствуй, сын, – сказала она Аполлону. – Неужто не рад ты видеть меня?

Белоглазая, седовласая, была она ужасна, как бывает ужасна эринния, занесшая меч над безумцем, дерзнувшим перечить воле богов.

– Рад, матушка.

Аполлон поклонился ей, не смея обнять.

– Тебе пора возвращаться домой. – Она нежно коснулась щеки сына, желая стереть с нее морщины. Разве стареют боги? Нет! Это люди виноваты, люди причинили зло ее Аполлону. Так пусть же поплатятся они!

– Я вернусь, матушка. Пойдем. Сейчас.

– Нет, дорогой, еще рано.

– Пойдем! – Он схватил мать, готовый зажать ей рот, если вздумает она сказать хоть слово.

– Рано, дорогой. Рано. – Она с легкостью змеи вывернулась из его объятий. – Разве не желаешь ты проститься с братом? Рассказать ему правду?

– Уходи отсюда, Эдип!

– Не гони его, Аполлон. С братьями так не поступают. Ты называл моего сына братом, царь Эдип, не зная, что и в самом деле – брат ему. От одного отца вы были рождены.

– Молчи! – закричал Аполлон.

– Ты тоже прикажешь мне молчать, царь? Неужто не желаешь узнать его имя?

И бледное семя болезни, до сих пор дремавшее в теле Аполлона, распустилось, сковав его руки и ноги, связав язык. Стучала кровь в висках, грохотало сердце. Но ничего не в силах был сделать он, чтобы остановить Лето.

– Его звали Лай, сын Ладбака, брат Амфиона… мой презренный муж. И твой тоже, царица!

– Нет…

– Да. Не вам ли было предсказано, что сын, тобою рожденный, убьет отца? И что станет он позором вашего рода, таким позором, который не смоют века…

– Ребенок мой родился мертвым, – прошептала Иокаста. – Мертвым родился!

– Это тебе так сказали, царица! Он жив и был живым, когда наш трусливый муж оставил его в горах, надеясь, что дитя сожрут лисицы или волки. Но судьбе было угодно, чтобы пастух отнес младенца царю Полиба… твоему отцу, добрый Эдип! Тому самому, чьей смерти ты не желал. Видишь, исполнилось мое предсказание. Ты убил своего настоящего отца и взял в жены мать! И нажил с ней детей…

– Ты знал?! – обратился Эдип к Аполлону, по лицу его пытаясь прочесть своей приговор. – Знал… ты умолял меня вернуться домой. Ты солгал мне… солгал!

– Всего лишь раз. – Аполлон сумел-таки заговорить, преодолевая боль. Он слышал шаги близкой смерти и ощущал теплые руки на плечах своих. Тень давала ему силы. – Я хотел, чтобы ты вернулся. Хотел… а потом было уже поздно.

– И ты смолчал! Из зависти, да?

– Он смолчал, – продолжила Лето. Пила она чужой страх и боль – и не могла насытиться. Собственные ее раны пылали. – Он смолчал, позволив вашим детям появиться на свет, а с ними – и проклятью богов. Чума пришла в Фивы! Она – ваша кара. А ты славил моего сына, как избавителя.

Закричала Иокаста. Громко, как раненая птица. Безумием вскипела ее кровь. И острый нож вошел меж ребер, остановив ее сердце. Эта легкая быстрая боль погасила другую.

– Почему?! – Эдип смотрел на того, кого уже привык считать другом. И, выходит, братом… и в мертвеющих его глазах видел лишь себя самого.

– Я… я потерял ту, которую любил. И не хотел, чтобы ты тоже… но все свершилось… кому нужна была правда?! Кому?! Жаль, что проклятье Ниобы сбылось не до конца. Каменное сердце… без боли… без боли, каменное…

– Идем, мой дорогой сын. – Лето взяла Аполлона за руку, как когда-то, в далеком детстве, когда он и шагу не умел ступить без поддержки матери. – Идем домой. Теперь уже все…

И, зачарованный голосом Лето, Аполлон сделал шаг.

Второй.

Он рухнул на третьем, потому что легкие руки, лежавшие на его плечах, вдруг стали невыносимо тяжелыми.

– Вставай! – крикнула Лето. – Ты же бог! Боги не умирают. Немедленно вставай… корабль ждет! Он отвезет тебя домой. Помнишь скалы и крики чаек, мой сын? Помнишь, как пусто нам было там? Теперь на острове множество людей. Они славят твое имя. Они желают видеть бога.

Сердце замирало, останавливалось…

Медленно. Тяжело. И Аполлон сквозь сомкнутые веки видел лицо женщины, склонившейся над ним. Это лицо теряло года, а голос – хрипоту.

– Мама…

– Конечно, дорогой. Я здесь. Дома ты поправишься…

– Я прощаю тебя. – Аполлон улыбнулся. – Я прощаю…

Пощечины ее он уже не ощутил. Умер, будучи почти счастливым, потому что тень бесплотная вдруг обняла его, как обнимала дорогая Этодайя.

– Ты дождалась меня? – только и спросил Аполлон.

– Конечно. Как я могла не дождаться бога…

Корабль под ярким белым парусом приблизился к острову Делос. Мерно работали гребцы, и корабль летел с волны на волну, подобный стреле, слетевшей с тетивы тугого лука. И люди, множество людей, собравшихся на берегу, приветствовали корабль криками. Выпустили в небо голубей и перепелок, славя Аполлона и мать его, прекрасную Лето.

Жрецы помогли ей спуститься на берег – фигура в плотных покрывалах, спасающих прекраснейшую от оскорбительного взгляда смертных.

– Радуйтесь! – сказала Лето, и многие голоса подхватили это слово. – Мой сын, могучий Аполлон, взошел на Олимп! Он занял место, причитавшееся ему от рождения!

И раскололись тучи, пропуская с небес яркий солнечный свет.

– Славьте Аполлона! – закричали жрецы. – Не знают промаха стрелы его, как не знает ошибок та, которой открыто будущее…

Лишь оказавшись в пещере, в которой Лето жила все эти годы, скинула она тяжелые покрывала. Села на стул, склонилась над жаровней, куда жрец бросил сухие лавровые листья. Второй наполнил чашу до краев и поднес ее пророчице.

– Пей, – велел он.

И Лето выпила.

Ей это было привычно.

На дне она увидела лик сына, и был он счастлив. Золотое сияние исходило от кожи его. Бежал он по небесному пути, легконогий, вечно молодой, как и подобает богу. А что за тень там, рядом с ним? Женщина…

Ревность кольнула сердце Лето, но тут же отпустила.

Женщина. Сестра. Конечно, у ее бога была сестра, которую он любил больше, чем себя самого. Просто Лето забыла о ней, а теперь – вспомнила. Стара она стала, вот память и подводит ее.

Любовалась Лето видением и, когда жрец, коснувшись ее плеча, задал вопрос, ответила она, не думая ни о чем, лишь бы отстали все от нее. Ей хотелось смотреть на сына.

Не каждой женщине удается родить бога!
 Часть 4   Навстречу судьбе
 Глава 1   Соломенная вдова

Гроб выбрали солидный, дубовый, какого-то абсолютно роскошного багряного оттенка, с атласной обивкой и кружавчиками. Далматов был против кружавчиков, но, поскольку формально он умер, Саломея не стала его слушать. В конце концов, это – ее мелкая месть за его нынешнюю авантюру.

Странно, что Муромцев ее поддержал.

– Меня выгонят, – сказал он вечером и потер ладонью небритый подбородок. – Определенно, выгонят. И что тогда?

– Пойдешь привидения ловить.

– Тоже дело.

На этом обсуждение авантюры и закончилось. Слабые протесты Саломеи были подавлены в зародыше. Ей вообще отныне протестовать не полагалось, но надобно было делать вид женщины, исполненной скорби. Ну, или хотя бы печали.

А еще и гроб выбирать… Цветы…

«Покойный» оказался на редкость привередливым.

Похороны проходили в тесном, почти семейном кругу. Строгий Степан Игнатьевич – в черном костюме, с черным галстуком. Муромцев, присутствовавший вроде как по делу. Саломея.

Рената. Евдокия. Павел. Скорбящее семейство воронов.

– Дорогая, – сказала Рената, протянув Саломее букет роскошных лилий. – Я услышала о случившемся и решила, что тебе нужна поддержка семьи. Конечно, мы тебе чужие люди, но и одной оставаться в такой день не стоит.

– Спасибо.

Лилии воняли смертью.

Аполлон появился последним. Строгий костюм был ему к лицу. Он стоял рядом, бережно поддерживая ее под локоток, уговаривая не плакать – с таким искренним сочувствием, что у Саломеи моментально слезы на глаза навернулись.

– Не волнуйся, милая. Я помогу тебе справиться с этой потерей.

«Потеря» сидела этажом выше. В гробу лежать она отказалась, аргументировав, что если, по легенде, вид ее после автокатастрофы настолько ужасен, что и крышку открыть невозможно, то гроб вполне себе может постоять пустым. Ну, или наполненным кирпичами – по весу.

Церемония похорон оставила у Саломеи ощущение полнейшего сюрреализма. Приглашенный священник. Распорядитель. Молитвы. Прощание.

Она видела это!

Торжественный вынос тела – под звучавший из динамиков похоронный марш. И близкое к истерике состояние. Хотелось и плакать, и смеяться одновременно.

Кладбище и семейный склеп. Массивное сооружение: морские коньки на своих макушках удерживают портик. Кованые ворота. Амбарный замок. И еще один, сейфовый почти – на дверях. Запах сырости. И как-то сразу становится не смешно.

Не надо им было затевать эту игру.

– Такая интересная семья была, – сказала Рената. В руках она держала платочек, не потому, что собиралась плакать, но как-то соответствовал этот платочек ее нынешнему образу. – И вот что получилось…

Саломея кивнула.

– Я и с вашими родителями знакома была. Вы, пожалуй, меня не помните. А я вас – очень хорошо. Вас, милая, трудно не запомнить. Выросли вы. Похорошели… Аполлон на вас засматривается.

Ага. Самое подходящее место и время, чтобы засмотреться!

Гроб устанавливают в ячейке. Замуровывают. Кажется, правильно Далматов воздержался от поездки на кладбище. Предусмотрительно, весьма.

Крепят табличку.

Судьба пришла на зов. И, значит, все остальное тоже исполнится.

– Вы не подумайте, что я буду против. Он мне – как сын. Пожалуй, даже больше сын, чем Павел. Встречается ведь родство душ.

Евдокия, опершись всем телом на какой-то памятник, обмахивается ярко-красным веером. В этом наряде с пышной юбкой она похожа на постаревшую цыганку. Ей не нравятся кладбища, но матери нельзя перечить. Павел застыл на месте. Кургузый пиджачок поверх водолазки. Короткие рукава, и длинные руки, спрятанные в карманы.

– Он рассказал о том, что между вами случилось. – Рената осматривает склеп. Она жадная. И опасная. И нет доказательств, что Рената причастна к этим убийствам.

Что вообще убийства «имели место быть».

Муромцев прав – им нечего предъявить следствию.

– Не думаю, что здесь подходящее место, чтобы обсуждать старые дела. – В склепе тесно. И жутко. Саломея не желала бы лежать в подобном месте.

– О, вы ошибаетесь. Здесь – лишь самое подходящее место. Здесь похоронено множество старых дел.

Рената все-таки не смеется – улыбается кончиками губ, и уже за эту улыбку так и тянет влепить ей пощечину. А если бы Илья и в самом деле разбился? Он чудом уцелел. Но у всех чудес – свой «срок годности».

– К тому же, – сказала Рената, выбравшись на солнце, – вам он, по сути, – чужой человек. Знакомый, не более того. Вы исполняете свой долг, и это похвально, но горевать… стоит ли?

Возвращение. Траурный кортеж. Кабинет – и завещание, до отвращения короткое. Саломея знает его содержание, но все равно, слушать все это – неприятно.

– Что ж, дорогая, во всех происшествиях есть свои хорошие стороны. – Рената держится рядом с ней. – Я бы сказала, что воля семьи исполнилась. И это справедливо.

Поминки в старом зале, который отмыли-отдраили для столь важного события.

– Мрачный дом. – Павел нарушает тишину. – Здесь много зла.

– Прекрати, – отвечает Евдокия.

– Много… оно въелось в стены. Неужели ты не чувствуешь?

Евдокия вскакивает, с грохотом роняя стул.

– Простите бедняжку. У нее нервы натянуты. Ее пытались убить, представляете? – Рената не ест и не пьет, она рассматривает портреты на стенах с престранным выражением лица.

Словно это – ее собственные изображения.

Рената любит старые вещи. С историей. В этом доме истории вполне достаточно, чтобы пополнить ее коллекцию.

– И знаете, стреляла ведь в нее девушка, проживавшая в этом доме.

– Мама!

– Сядь, дорогая, и успокойся. Нет здесь никакого зла. Ты же понимаешь, что все это – не более чем страшные сказки. Или ты все еще веришь, что призраки способны мстить?

Евдокия возвращается на место. Она и правда плохо выглядит. Покрасневшее лицо, отекшие веки и бледные, несмотря на несколько слоев помады, губы. Губы свои Евдокия то и дело кусает. А в руке ее трепещет веер. В доме совсем не жарко, скорее наоборот.

– Вы ведь знаете, та девушка призналась? – Рената переключила внимание на Муромцева, который сидел в дальнем конце стола, делая вид, что попал он на это мероприятие случайно и покинуть его мешает ему лишь врожденное чувство такта и отсутствие мало-мальски внятного предлога для ухода.

– Призналась.

– А не объяснила она, откуда взялась такая ненависть к Евдокии? Моя дочь, конечно, не ангел, но и смерти она не заслужила.

– К сожалению, подозреваемая находится не в том состоянии, чтобы объяснять что-то.

– Жалость какая…

Ни капли сожаления.

– Я думаю, что ей приказали это сделать. Накачали наркотическим веществом…

– Ужас…

– …следы которого были обнаружены в ее крови…

– Невероятно!

– …и внушили, что следует избавиться от вашей дочери. – Муромцев затарабанил пальцами по столу. Звук получился на редкость громким. – Это заказное убийство. Своеобразное, конечно, но тем не менее…

– Я жива! – взвизгнула Евдокия, на что Муромцев вполне дружелюбно ответил:

– Пока – живы.

– Мама, он… он хочет сказать, что…

– Что кто-то из ваших близких, дорогая Рената, начал войну за наследство, не дожидаясь вашей смерти. Наверное, зная, что ждать осталось недолго. – Саломея произнесла это, испытывая огромное наслаждение, что прежде отнюдь не было свойственно ей. – Вы ведь знаете, что случилось с Анной?

– Бедняжка умерла. – Лицо Ренаты – маска, совершенная, неподвижная.

– Она была больна. Рак в последней стадии.

– Увы, Бог забирает лучших. Я не виню бедняжку за ее поступок. Сначала она лишилась племянницы… Хотя девчонка никогда мне не нравилась, но Анечка ее любила. Она, верно, решила, что осталась совсем одна. Редко кто способен выдержать полное одиночество. Не знаю, как бы поступила я в ее ситуации.

Жила бы! Цепляясь за жизнь когтями и клыками, не позволяя никому заподозрить наличие болезни. И – обессилев в неравной борьбе с нею. Но Саломее все равно не жаль эту женщину.

– Центр закроется. – Аполлон, до того момента хранивший молчание, заговорил. – Анна умерла. Евдокия решила уйти после того, что случилось. И Павел…

– В этом доме много зла, – подтвердил Павел. – Нас наказывают за самоуверенность.

– И ты вряд ли захочешь работать…

Закрытие Центра – удачно все совпало. Месяц-два – и никто и не вспомнит об «Оракуле», который помогал решать клиентам проблемы весьма радикальными методами.

– Судьба, – подвела итог Рената и поднялась.

Ее семья подчинилась команде. Евдокия поспешила к выходу, теряя позолоту с туфель. Павел уныло побрел следом. И лишь Аполлон остался на месте.

– Я позже вернусь.

– Конечно, дорогой.

Он что, планирует остаться здесь? На время – или вообще?

– И мне пора. Спасибо, что позволили осмотреть комнату. – Муромцев вспоминает о предлоге, который объяснил бы его присутствие, и его неумелая игра режет глаз и слух. – Если возникнут вопросы, то…

– Конечно. Буду рада помочь.

Аполлон оценивает ситуацию по-своему. И когда в опустевшем – слишком большом для двоих – зале наступает тишина, он спрашивает:

– Он тебе нравится? Этот мент?

Игра в ревность. И – должно последовать признание. Раскаяние. Что еще? Томный взгляд, от которого Саломея должна растаять? Ей не таять хочется, а взять блюдо потяжелее и опустить его на макушку Аполлона – со всего размаха. Вот же сволочь… этак и в людях разувериться недолго!

– Он милый. – Саломея старательно улыбается.

– Ты ему приглянулась. Если, конечно, приглянулась именно ты.

Немного медовой подлости – на закуску.

– Зачем ты остался?

Саломея надеялась: не для того, чтобы подсыпать ей яду. Для яда еще рановато. И планы – если, конечно, Далматов не ошибся – у Аполлона другие.

– Чтобы поговорить… те наши встречи были… не такими. – Он делал паузы между фразами, хорошо, хоть не прижимал руки к груди и глаза не закатывал – для пущего романтизма.

– Наверное, потому, что ты врал.

– Когда?

Саломею так и тянуло ответить: практически – всегда, но правила игры нельзя нарушать.

– Когда говорил, что тебе нужна помощь. Целое представление разыграл. И я поверила.

Аполлон нахмурился. Оправдываться начнет?

– Ты меня неправильно поняла.

Неужели?

– Мне и правда нужна была твоя помощь. Я не лгал…

Только недоговаривал – слегка. Случается – со всеми.

– …и очень испугался, когда ты исчезла… Ты очень дорога мне. – Аполлон потянулся к ее рукам, и Саломея убрала их за спину. Прикоснуться к этому человеку ее не заставят! – И то, что произошло тогда… я был не прав. Я думал лишь о себе! И судьба меня наказала. Наша встреча – разве она не знак свыше? Столько лет мы были разлучены!

Господи, до чего же скучно…

– Но теперь у нас появился шанс.

– Ты женат. – Саломея едва не сказала «ты замужем», поскольку мужчиной в этой семье определенно была Рената.

– Это ничего не значит. Рената не будет против нашего развода. Она… она готова принять тебя в семью.

Какая высокая честь! Даже обидно, что придется ему отказать.

– Мы с ней всегда были лишь друзьями. Понимаешь? И Рената будет рада, если у нас что-то получится. Ты ведь дашь мне шанс?

О да, шанс ему Саломея предоставит!

И даже два.

Но – руки не распускать!

– Мне надо подумать. – Она отступала, едва удерживаясь от того, чтобы не кинуться прочь. Или не влепить ему пощечину. – Слишком много всего произошло. И сегодня ведь похороны…

– Не буду лицемерить, что сильно опечален. Из того, что я слышал…

Интересно, от кого?

– …этот человек был опасен. И судьба убрала его с нашего пути.

Уже появились «мы»? Аполлон слишком торопится. А вот зачем он наврал – так и не объяснил. Почему Саломея раньше не замечала, какой он скользкий и неприятный тип? Красавец потому что?

О да, он и сейчас еще хорош.

Яблочко наливное, от которого откуси – и упадешь замертво, в вечный сон провалишься.

– Уйди, – попросила его Саломея.

– И оставить тебя здесь?

Нет, с собой забрать!

– Мне нужно побыть одной. – Саломея очень надеялась, что улыбка ее окажется достаточно многообещающей, чтобы он наконец убрался.

– Но мы еще увидимся?

– Конечно! Завтра… приходи завтра.

Глядишь, к этому времени Саломея уже немного успокоится и найдет в себе силы пережить еще один его визит. Одно она знала точно: свадьбы не будет!
 Глава 2   Мрачные тени

Далматову не нравилось быть мертвым.

Или не так: скорее уж, его так и подмывало воскреснуть чудесным образом и вмешаться в этот «недороман».

День второй. Свидание и двусмысленный разговор.

День третий.

Четвертый…

Признание. На коленях и с цветами в руках, которые Саломея после ухода гостя отправила в мусорное ведро.

Пятый визит, и вновь цветы. Слова. Слишком много слов. Аполлон спешит и поэтому действует грубо, уверенный в собственной неотразимости. Тяга к воскрешению у Ильи усиливается, а параллельно – тяга к нанесению Аполлону тяжких телесных повреждений.

Шестой. И нервы натянуты до предела. Муромцев тоже мрачен. Чем дальше, тем меньше он верит в успех их затеи. Но отступать он не привык. И Алиска все еще балансирует на тонкой нити. Кровь ее чиста, и совесть, если разобраться, тоже.

Семь. Заветное число. И – предложение, сделанное в парке. Аполлон уже видит этот дом своим. Он, не стесняясь и не спрашивая разрешения, ходит по этажам, заглядывает в комнаты, и лишь иногда, словно вспомнив, что следует быть вежливым, вдруг вздыхает:

– Этим местом совершенно не занимались. Потребуется серьезный ремонт, и я не уверен, что его вообще стоит затевать…

Саломея уклоняется от его поцелуев, хорошо, что Аполлон не претендует на большее.

Почему не претендует?

И Далматов возвращается к своему пасьянсу. Еще одна деталь?

Аполлон имеет два лица. Возможно, вопрос не в том, что он – двуличная скотина. Дальше смотреть надо. Чаша… Греция. Чаша пришла из Греции? Или чаша пришла в Грецию. Встреча с незнакомцем. Пещеры. Ограбление было именно ограблением? Или еще одной мистификацией – для впечатлительной особы?

– Ты можешь узнать, выезжал ли человек из страны и куда? – спрашивает Далматов, не сомневаясь, что Добрыня из шкуры выскочит, но узнает. Слишком многое поставлено на карту. И карта эта – отнюдь не козырная.

Женщины… цель его – всегда женщина. Два лица. Две ипостаси.

– Надо еще кое-что проверить… – мелочи, из тех, которые не являются преступлениями, но, скорее, ориентирами. Рассыпанные хлебные крошки по дороге, которая куда-то да выведет.

– Он меня достал! – Саломея вновь выпроваживает «жениха», который не желает уходить, но все тянет и тянет липкие нити воспоминаний, как паук – паутину. Ей они неприятны. Она хотела бы наконец забыть и тот давний роман, и все свои обиды. – Он меня так достал, что… ты чего смеешься?

– Так просто.

Илье весело. Это же игра, и надо вести свою партию так, чтобы противная сторона не просто сделала ход, но шагнула именно туда, куда и должна.

– Скажи, а как у него с постельным темпераментом? – Далматов уворачивается от брошенной в него подушки. – Это для дела!

– Да пошел ты…

Она злится и не верит. Зря. Ему действительно для дела это надо знать.

И Муромцев находит нужную информацию. Еще одна точка отсчета.

– Не сердись, – в знак примирения Далматов печет блины.

На кухне хватает места для троих, или даже для большего количества человек. И Муромцев опять ест. Он почти всегда голоден, и это понятно – при его-то габаритах. От блинов он тоже не откажется. Саломея молчит, хмурая, не знающая, хватит ли ей злиться или можно еще посердиться на них, для профилактики?

– Хочешь, расскажу тебе сказку? О том, как жили-были две подруги… дружили они крепко и в принципе подлостей не делали. – Плита старая, греет неровно, но сковородка накаляется. Тесто, соприкоснувшись с ней, сворачивается.

Блин потемнел по краям, и Далматов подсовывает под него лопатку. Переворачивать его следовало одним движением, и он, оказывается, еще не забыл, как это делается.

– Напротив, девушки помогали друг другу. Редкое явление… и дружба эта не то чтобы крепла, но и не рвалась, даже когда одна подруга вышла замуж и уехала из страны.

– Рената уезжала из страны?

Первый блин ложится на тарелку, к счастью, не комом.

– Уезжала, – подтверждает Муромцев. – Она вышла замуж за иностранца…

– Американца, – для Далматова почему-то важно именно это уточнение, – хотя, не совсем с американскими корнями. У ее мужа был обширный бизнес. И местами – незаконный, но там, где ведется бизнес, законность мало кого волнует. Полтора десятка лет Рената живет на Гаити. А потом супруг ее вдруг умирает, и бедной… ну, не такой уж бедной женщине не остается ничего другого, кроме как вернуться на родину.

Блин – на блин. Стопка их растет. И Муромцев тянет к ней руки.

– Все равно, не верю в колдунов, – ворчит он.

– Ты ведь не заглядывала туда, где работают фармацевты?

– Нет. – Саломее не нравится сознаваться в подобном проколе. Но ее ошибка – не только ее личный промах. Далматов тоже упустил это из виду, а ведь он знает, на что способны «исключительно натуральные компоненты, соединенные по старинным рецептам».

– Там много интересного.

Теста почти не осталось. А блинов вышло немного, для Муромцева одного – лишь перекусить. И эта мысль, похоже, волнует Муромцева куда сильнее, нежели какая-то непонятная косметика.

А и правда, какой от косметики вред?

– Ничего запрещенного, но и с разрешенным – при умении – многое сотворить можно.

– Например, зомби. – Муромцев смеется, но смех его звучит неестественно. Ему не по себе, как человеку, ступившему на тонкий лед.

– До зомби мы еще дойдем. Вернувшись, Рената возобновила общение со старой подругой. Новых у нее не появилось, а даже железной женщине нужен кто-то, кому можно душу приоткрыть. Тем более, что и точки соприкосновения у них имелись – дети.

Последний блин. И синий газовый цветок конфорки гаснет.

Муромцев по-хозяйски достает сметану, мед, какую-то колбасу и зачем-то – целый баклажан в фиолетовой шкурке, на которой уже появились морщины.

– У Ренаты – дочь и сын. У Анны – племянница. С дочерью все ладно и нормально, с племянницей тоже. А вот Павел – существо замкнутое, неуверенное в себе. И не такое, каким должен быть мужчина. Рената жаловалась Анне… я думаю, что жаловалась. И, памятуя о старом таланте подруги, попросила Анну погадать на сына. Призвать для него хорошую судьбу. Пусть бы у мальчика появился друг. Такой, чтобы был верным и – на всю жизнь. Анна и нагадала. Друг пришел в школу – там у Павла тоже отношения не складывались с ребятами – и остался рядом с ним. Характерами они сошлись. Увлечениями, опять же… Баклажан верни на место!

Муромцев лишь отмахнулся. Он пальцами отсчитал десяток блинчиков и стопкой же перевалил на тарелку, сказав:

– Извините, но я очень голодный. А дамочкам после шести вечера вообще есть не положено.

На верхний блин он плюхнул ложку сметаны, добавил меда и, скрутив блин валиком, сунул его в рот.

– И эта дружба все крепла и крепла… Рената поддерживала Аполлона. Мальчики росли. Выросли и поступили в один университет. На один факультет. И в одной группе учились. И на одном уровне примерно. И вместе пошли в аспирантуру, не без помощи Ренаты… жили они, кстати, в одной квартире.

– Я знаю.

Саломея ест с преувеличенной аккуратностью. Блин она делит на четыре части, каждую из которых складывает пополам. За ней интересно наблюдать.

И дом рад ее возвращению.

Возможно, потом, когда все закончится – осталось уже недолго, – Далматов сделает ремонт. Хотя бы начнет… с крыши. И верхних этажей. Лестницу, опять же, надо подправить.

– На той самой квартире, где Аполлон с тобой встречался. Но за все время ты ни разу не увидела соседа. Почему? Он не приходил ночевать?

– Я там ночевать не оставалась.

Раздражается. Готова защищаться и шипеть, хотя надобности в этом нет.

– Мы… мы не так часто встречались на той квартире.

– А где вы встречались? – Вопрос Муромцева звучит весьма своевременно.

– Ну… в парке. На набережной. В городе. Гуляли и разговаривали.

Да, что еще нужно влюбленной шестнадцатилетней девушке? Разговоры. Стихи. Кленовые листья под ногами. И чтобы звезд полный небосвод. Далматов не умеет ухаживать. Договариваться – это другое дело.

– Давай, – разрешает ему Саломея, зачерпывая ножом мед. Янтарная нить тянется от банки до тарелки и разрывается лишь в самый последний миг. – Говори свою гадость. Я морально готова.

– Тебя использовали.

– Новость! – Саломея фыркнула и подобрала медовые капельки пальцем.

– Нет, тебя с самого начала наметили целью. Единственная дочь состоятельных, культурных, тихих родителей. Они ведь выглядели очень милыми – со стороны. Идеальная семья.

– Сейчас в лоб дам!

– Для тебя – и на самом деле идеальная.

Далматов готов был признаться: он завидует. Этот дом никогда не будет похож на тот, другой, в котором он побывал лишь один раз. С другой стороны, ему хотя бы не врали, и в этом есть преимущество.

– Женитьба на тебе решила бы их финансовые проблемы, а они вдруг возникли. Рената – вовсе не дура. Она начала задавать вопросы. И смотреть… если смотреть как следует, многое можно увидеть. Например, что дружба – далеко уже не только дружба.

– Так он – педик? – Муромцев подтянул к себе блюдо с остатками блинов.

– Помягче! Павел и Аполлон – любовники. Давняя крепкая пара. Между прочим, гетеросексуальным бы такую привязанность, глядишь, разводов было бы меньше.

– Ты… ты…

Подушек под рукой не оказалось, а банку с медом Саломея швырять все же не стала.

– Я ничего не имею против нетрадиционной ориентации. – Далматов поднял руки в знак капитуляции. – Я говорю правду, Рыжая! Ту самую правду, которую старательно заметали под половичок приличий. Глядишь, позволили бы этим людям жить, как живется, и ничего бы не было.

– Илья, ты ошибся!

Ей безумно хочется поверить в эту несуществующую ошибку. И Далматов почти готов покаяться, но… вся история тогда рассыплется на отдельные, не связанные друг с другом части.

– Доказательств у меня нет. – Илья явно готов быть честным до последнего. – И со свечой я не стоял. Но я беседовал с некоторыми однокурсниками Аполлона. Они говорят, что ко времени защиты диплома эти двое уже перестали прятаться.

Саломея горбится, обнимая себя обеими руками, чтобы защититься от беззубого прошлого.

– И, вероятно, когда Рената потребовала от сына – вести себя прилично, Павел просто послал ее подальше. Взрослый он, мол. Сам знает, что делает. Вот только денег у него нет. А деньги нужны. Оба друга привыкли жить красиво. Так появляется замечательный план – выгодно женить Аполлона. Во-первых, можно маменьке покаяться и соврать, что все уже позади. Во-вторых, если жену подобрать не слишком умную, у них появится дополнительный источник доходов.

– Я тебя ненавижу!

– Не меня, Лисенок. Павел был знаком с твоими родителями. И, вероятно, они показались ему милыми, добрыми людьми. Да и ты – сущее дитя. Такого человека легко обмануть.

Вздох. Муромцев качает головой: мол, мягче надо быть с дамочками, особенно с теми, которые после шести вечера все-таки едят. Еще расстроятся и съедят больше положенного.

– Тебе просто не хватило опыта. А вот родителям твоим хватило ума навести справки о женихе. Думаю, они многое нашли такого, чего и не желали бы знать. И Аполлону сделали внушение. Или Павлу? Главное, что оба все поняли правильно. И нашли запасной вариант…
 Глава 3   Варианты

Обидно быть запасным вариантом.

Но Далматов говорит то, что думает. И, наверное, ему не слишком приятно рассказывать все это. А блинчики он печь умеет, еще бы совести ему немного – и золотым человеком был бы!

Саломея пытается найти аргументы для возражений, но не находит.

Напротив, память с иезуитской услужливостью подкидывает ей эпизоды-обрывки, которые прежде казались вполне незначительными.

– …я останусь?

– Не надо. Много работы… я устал… давай лучше прогуляемся… не стоит целоваться на ветру…

Родители поняли все раньше Саломеи, но промолчали? Сделали кому-то из любовников внушение?

Велели оставить Саломею в покое?

Они хотели, как лучше, но… это несправедливо! Могли бы сказать дочери правду. И что тогда? Поверила бы им Саломея? Или рассорилась бы? Из дому ушла бы… куда?

– Это было верное решение, Лисенок, – мягко произнес Далматов. Он хотя бы не смеется над глупой девчонкой, поверившей – тогда – в любовь.

И не просто в любовь – в ту самую, единственную, на всю жизнь, когда – если вместе, то уж до гроба.

– А может, дело не в твоих родителях? Павел мог приревновать его к тебе. Ты молодая и красивая. Вдруг бы он действительно увлекся?

Немного лести для ее раненого самолюбия. И Муромцев хмыкает, давая всем понять, что он плохо верит в нечто подобное.

– К Татьяне же ревновать было незачем. Она – полезна. Содержит Аполлона, да и сам этот брак успокаивает Ренату. Люди склонны верить в те свои иллюзи, которые для них приятны. Рената, полагаю, удостоверяется, что сын ее – нормальный. А он – злится. Ему было тяжело оказаться в разлуке с Аполлоном…

– Слушай, какая-то мелодрама голимая у тебя выходит!

Муромцев – очень непосредственная личность. Саломее он симпатичен тем, что говорит всегда именно то, что думает. И даже мысли у Добрыни прямолинейны, как шпалы.

– Он любил его. И потом, того… в смысле тетку-то убрали! Анну эту.

– Разыграли, – поправил Далматов. – Ее заставили поверить, что она нашла уникальную вещь, которая… скажем так, которая способна реализовать сценарий будущего.

Муромцев ему не верит. Но Саломея понимает, о чем идет речь. Дело не в чаше, а в человеке, в его готовности принять судьбу! Картинки-карточки – как сценарий, заложенный в мозгу. И вот уже и сознание, и подсознание, все работает на одно – воплотить этот сценарий в жизнь.

– Ей казалось, что она видит будущее. На самом деле, она видела то, что хотела видеть. Вы не проводили анализ чаши? Проведите.

– И чего искать?

Муромцев наклоняется над столом, опираясь на руки, не то собираясь встать, не то, напротив, лечь и заснуть прямо здесь, поблизости от тарелок с едой.

– Сделайте соскоб с дна. Думаю, там будет что-то вроде налета. Или лака. Вещество это – сложного состава. Полагаю, смесь из выделений жаб, яда иглобрюха, кое-каких типичных представителей южной флоры…

– Да ты провидец!

Несмешная шутка. И Муромцеву тоже явно не до смеха. Он двигает челюстью, точно пережевывая информацию.

– Неважно было, что именно наливали в чашу, главное – это действовало. А если так, то дело не в жидкости, а в самой чаше.

Логично. И теория Далматова выглядит до омерзения убедительной. Ему и рассказывать дальше ничего не надо. Гаити. Колдуны и колдуньи. Культ вуду, где африканская магия вошла в противоестественный союз с некоторыми постулатами христианского учения. Множество тайн – для маленького одинокого мальчишки…

Он ведь и правда видел все то, что было скрыто. А Саломея не удосужилась узнать, где он этому научился.

– Он – бокот. Колдун, – пояснил Далматов, и Добрыня лишь крякнул. Он все еще не верил в колдунов, в привидения, да и вообще во все, что выходило за рамки естественно-научной картины мира. – Я не утверждаю, что он насылает проклятие на своих жертв…

Насылает. Еще как насылает! Но в проклятия Муромцев тоже не верит. Повезло – не сталкивался он с подобными вещами.

– Но вот использовать кое-какие снадобья… составлять их. Изменять состав.

– Травить, короче.

Добрыне это понятно. Яд – это не колдовство. Его и выявить возможно, и к делу пришить. Но дела как такового нет. Евдокия – и та отказалась подавать заявление. Пожалела «бедную девочку» – Алиску.

– Смерть Татьяны вызвала бы подозрения. Молодой муж. Завещание. Прямо-таки запах убийства! А вот болезнь – это не так подозрительно, это же со всеми случается. Тем более что болезнь-то имелась, надо было лишь подстегнуть ее. В результате – долгая агония. И смерть. А с нею – свобода и деньги. Почти – независимость, которая, к сожалению, длится недолго. Им не хватает денег. Они же не умеют зарабатывать, а вот тратить – полной рукой.

Саломея слушает. Она уже выстроила свою версию и почти уверена, что она совпадет с далматовской. От этого на душе у нее сволочно становится.

А вот Муромцеву эти теории – поперек горла, и, чтобы не возражать, он забирает последний блин, раскладывает на нем тонко нашинкованную колбасу, соленый огурец, заливает майонезом и кое-как заворачивает края блина.

– Рената отказывается помогать сыну, не бросившему свои дурные привычки. И фокус повторяется. Эмма. Чаша. И – сумасшествие. Может, она покрепче оказалась, может, это они побоялись сразу два трупа в дело вплетать. Но Эмма оказывается в клинике, а бизнес ее отходит к Аполлону. И опять – денег не хватает. Попытка заставить «Оракул» приносить доход заканчивается ничем. Вот здесь в игру и вступает Рената. Она или смирилась наконец со склонностями сына, или вдруг почувствовала, что тот ходит по краю… вряд ли она скажет. Но Рената предложила ему «приличный», в ее понимании, вариант жизни. Свадьба ее и Аполлона. Семья воссоединяется, а что происходит внутри семьи – это никого не касается…

– Вот психи!

Вывод Муромцева печально точен.

– Они стоят друг друга. – У Далматова – нехорошая какая-то улыбка. – Рената вложилась в Центр не просто так. Она поняла, как можно с выгодой использовать чашу и таланты сыночка. Зачем «составлять» свою судьбу, если можно – для кого-то? И пусть этот «кто-то» потом платит за исполнение желаний. При грамотном подходе – и руки чисты, и кошелек полон. Главное, чтобы чаша не пустела…

Никто не поверит в такое.

А Рената будет молчать. Если Саломея поняла все верно, Ренате терять нечего.

– Сегодня, – сказал Далматов. – Или завтра. Их поджимает время…

Он вновь оказался прав.

Саломея позвонила ему сама.

Утро. Солнце берет штурмом окна, жар его гложет белый фасад дома, раскаляет старые доски паркета, но вдали от окна свет словно тонет в пыли.

Тапочки.

Джинсы. Майка.

Одежда куплена в дешевом магазине, и джинсы слишком узки, а майка – коротковата. Она уже успела выгореть, хотя Саломея надевала майку лишь дважды.

Волосы забрать в два коротких хвостика. Пора стричься или все-таки не стоит? Может, попробовать каре отрастить? Нет, тогда Саломея станет похожа на безумную овцу…

Телефон. Так…

Аппарат не виноват в том, что ей предстоит сделать крайне неприятный звонок. И Саломея садится перед зеркалом. Туалетный столик все еще выглядит изящно. И банкетка… для девочки она вполне удобна, а для нынешней Саломеи – тесновата. Как и все в этой комнате.

Ее ведь специально обставили. И после той неприятной истории – не надо было жаловаться – обстановку не меняли. Почему? В этом доме и правда скрыто немало тайн. А скоро добавится еще одна.

– Аполлон, здравствуй, – голос должен звучать ровно, и Саломея старается. – Я хочу поговорить с тобой… и с твоим любовником.

Он молчит. Не спешит отрицать. Возмущаться. Или он так сильно ошарашен ее догадливостью? Не ее… она и дальше жила бы, как слепая курица, но нашлись недобрые люди – помогли ей прозреть.

– Приезжайте оба. – И Саломея отключилась.

Из зеркала на нее смотрела рыжая девчонка с упрямо поджатыми губами.

Они не приедут… Илья ошибся… он ведь тоже иногда ошибается. Думает о людях хуже, чем они есть. Прежде всего – о себе самом думает хуже, нежели он есть!

И топить ее Илья не станет.

Это лишь один из сотен тысяч вариантов будущего… даже не будущего – его сценария, рассчитанного мозгом на подсознательном уровне. Немного волшебной травы, и подсознание, смешав страх и желание в один коктейль, накачивает им кровь. Работа на высшем уровне. В такую легко поверить.

Но Саломея – не кукла, работающая по чужой программе.

Она выбросит то, что видела, из головы.

Время тянется.

В доме – иллюзия пустоты. Тишина. Только часы тикают на редкость громко. Звук этот заглушает все иные, и Саломея вздрагивает, когда раздается стук в дверь.

Аполлон воспользовался дверным молотком.

– Есть кто дома? – весело воскликнул он. – Гостей ждали?

Двое.

Значит, не было ошибки – ни в чем. Последняя надежда рассыпается на глазах.

– Я есть. – Саломея выходит из тени. – Пойдемте в гостиную. Там удобнее.

Павел кивает. Он сегодня в строгом черном костюме. Рубашка белая. Галстук – красное пятно, издали – словно рубашку кровью испачкали.

– Надеюсь, вы не попытаетесь от меня избавиться, – говорит Саломея, и голос ее звучит неуверенно. А если они и правда попытаются?

Илья здесь. Этажом выше. Слушает. Ждет, как рысь в засаде. И Муромцев… он, скорее, бизон. Тугодум, тяжеловес, но – страшный в гневе. С таким прикрытием ей нечего бояться. Только Саломее все равно страшно. Иррациональный ужас человека, заглядывающего под кровать в поисках «бабайки».

Жизненный опыт подсказывал ей, что порою под кроватью «бабайка» обнаруживается…

Лиловая гостиная с выгоревшей тканью на стенах, с портьерами и камином, облицованным желтым камнем. Тяжелая мебель в георгианском стиле. Турецкий ковер. Безделушки, которым полагается тут быть, и золоченые каминные часы.

– Сама догадалась? – первым начинает Аполлон. – Или подсказал кто-то?

На его лице еще держится маска дружелюбия, но видно – он устал притворяться.

– Сердце подсказало.

Саломея садится в то кресло, которое стоит ближе к камину. Камин пуст, дров в нем нет, но кресло придвинуто к нему почти вплотную. И если у кого-то из этой парочки появится желание свернуть шею излишне наглой девице, то сделать это неожиданно у них не выйдет.

Хотелось бы так думать.

– Что еще тебе подсказало твое сердце?

Аполлон подвигается ближе. К счастью, мебель здесь тяжелая, двигать ее неудобно, и он вынужден остановиться. Павел не вмешивается, он выглядит равнодушным, как будто речь пойдет о вещах, совершенно для него неинтересных, посторонних. Он встал за спиной любовника, прикрыл веки, словно погрузился в сон.

– Что вы дважды проворачивали одну и ту же схему. Женили Аполлона, а потом избавляли его от тягостей брака. Что на третий раз вас остановила Рената. Она предложила вам сделку. Взаимовыгодную. Вы работали на Центр, думая, что работаете на себя. А она взяла – и составила завещание в пользу Евдокии. Какая неприятность, верно? Конечно, можно начать с ней судиться, но суд затянется на годы. Евдокия так просто своего не отдаст.

– Она жила потому, что я давал ей лекарство, – голос Павла звучит сухо. – Был договор.

– Лекарство перестало действовать?

– Все лекарства рано или поздно перестают действовать.

Какое очаровательное философское замечание!

– Ты ведь взял чашу из ее коллекции? Там хватает… странных предметов. Всего-то и нужно было – подходящий антураж и легенда. А затем люди уже верят.

– Ты мне никогда не нравилась. – Павел сделал шаг вперед.

А ведь бежать-то некуда. И это место – с прикрытой спиной – уже не выглядит таким уж безопасным.

Спокойно, Саломея! Ты не одна.

– Навязчивая. Липкая, как патока… в волчьем семействе выросла Красная Шапочка! Надо же было такому случиться!

Он все ближе и ближе. Он пытается напугать ее, и у него в принципе это выходит, но Саломея не подаст виду. Она играет с ним на равных.

– Я бы тебя убил с удовольствием! Не вышло.

– Пашенька, прекрати!

Как меняется голос: в нем уже нет былой неуверенности, но – звучит команда. Не человеку – собаке.

– Мы же побеседовать пришли. – Аполлон поглаживает подлокотник кресла. – Присядь, дорогой.

Останавливается. Всего-то три шага до нее сделать осталось. Саломея видит его побелевшие кулаки. И как-то просто и четко воображается легкость, с которой такой кулак ломает чью-либо височную кость.

Несчастный случай в тихом доме.

Они не станут делать ничего, пока Саломея не подпишет документы. Им нужны деньги, много и сразу, так много, чтобы больше не пришлось никого убивать.

– Присядь, – повторяет Аполлон. – Ты устал. Скоро все закончится.

Он здесь главный и уже не стесняется это показать. Значит, участь Саломеи предрешена. Действительно, родителей ее больше нет, Далматова тоже, и – кто защитит ее?

– Итак, дорогая, что ты нам еще скажешь?

– Рената вложилась в Центр. Она находила клиентов. Вернее, клиенток. Анна помогала их обрабатывать. У нее редкий дар убеждения. Евдокия…

– Шлак, – отрезал Павел.

– В отличие от тебя. Ты делал основную работу. Ты… бокор?

– Нет. Но мог бы им стать. У меня – дар. И у тебя тоже. Но ты его тратишь на ерунду!

А Павел, значит, занимается важным и нужным делом. Кем он себя считает? Санитаром социума, освобождающим этот социум от ненужных, с его точки зрения, элементов?

– Они получили то, чего желали, – подтвердил он мысль Саломеи. – И ты получишь.

Многообещающе звучит.

– Аполлон, полагаю, отвечал за мифологию? Живая реклама. Работала она?

– Конечно, милая. Ты же сама знаешь, каким я умею быть обаятельным.

– Знаете, я одного не понимаю… Зачем вы убивали гадалок? Вы так сильно ненавидите женщин?

В живых ее не оставят. А Далматов, если разобраться, не так уж и близко. Он, конечно, отомстит, и месть его будет страшна, но Саломея-то от этого не воскреснет.

– Консультации, – ответил Аполлон, разведя руки в стороны. – Всегда есть люди, которые хотят знать свое будущее, но не желают платить за это знание. И тогда возникает необходимость в жертвенной овце. В Дельфы люди приходили за ответами, которые им сообщала пифия. Золото получали жрецы. Что же получала пифия?

– И меня ты собирался тоже…

Саломея коснулась затылка. Рана уже затянулась. И шишка прошла.

– Павла ты очень раздражала. Но потом он понял, что был не прав. Я сам хотел тебя спасти. Получилось бы романтично! Увы, твой друг мне помешал.

– Поймал тебя у любовницы? Кстати, Павел, могу подкинуть тебе адресок. Съезди. Побеседуй с девушкой. Думаю, она много интересного расскажет.

По лицу Павла нельзя было понять, насколько его задевает услышанное.

– Тебя ведь использовали. Чья была идея со свадьбой? А с убийством? И дальше?.. Ты же вряд ли пошел бы на это только ради денег. Ради любви – другое дело. Благородный мотив!

– Я знаю.

– И миришься с этим?

Он пожал плечами: мирится. Привык. Ведь, несмотря на всех этих любовниц, Аполлон вернется – как всегда возвращался. Поводок, сплетенный из купюр, держит его крепко. Деньги – хороший гарант взаимной любви. А любовниц можно использовать. Ему даже приятно было превращать их в говорящих кукол.

– Ты ничего не говорил мне! – Аполлон возмутился, но Саломея не слишком-то поверила этому возмущению.

– Ты не спрашивал. Ты никогда ни о чем меня не спрашивал. Только говорил, что нужно сделать. И ее ты привел в Центр без спроса. Зачем?

– У нее были деньги. И это – хороший вариант после Ренаты. У нее столько денег, что нам хватило бы до конца жизни! А теперь и «двойное» состояние. Нам больше не нужна Рената.

– Павел не хотел подавлять волю родной матери? – спросила она у Аполлона.

– Ее волю не так-то просто подавить! Не каждого человека можно сделать… иным. – Павел разжал-таки кулаки. Он вдруг успокоился, как человек, принявший решение. – Жертва должна быть внушаемой. И слабой. Моя мать – сильная. Сестра… тоже. И твой друг. В любом другом случае мы бы оставили его в покое. Но он излишне любопытен.

И богат.

Все в конечном итоге упирается в чужие деньги. Понятный и совсем небезумный мотив, который делает всю эту историю еще более мерзкой. Ну почему Саломея вечно вляпывается в какое-то дерьмо?!

– С Алисой у вас тоже промашка вышла… и с Анной… удача от вас отвернулась.

– Я не верю в удачу, девочка. – Павел провел ладонями по лицу, будто стирая с него прежнее выражение.

Он и правда почти бокор. Колдун с мертвыми глазами. Он давным-давно умер. Из рукава в ладонь выкатился аптечный пузырек из темного стекла. Этикетки нет. И что за чудо-зелье внутри?

Главное, эти двое считают, что Саломея это выпьет!

– Больно не будет, – пообещал Павел, откручивая крышку. – Ты просто уснешь. И проснешься другим человеком.

Его мягкий голос завораживал. И Саломея вдруг поняла, что не в силах пошевелиться.

– Правильно. Я – твой хозяин. Слушай меня.

Крышечка легла на стол. Аполлон протянул ему бутылочку минеральной воды.

– Нет. Сама. Вот, возьми.

Саломея протянула руку. Она больше не была собой.

Запределье засмеялось. Оно раскрылось – беззвучно, изменив мир на один лишь волос. Предметы остались прежними. И чертова тяжелая бутылка в непослушной руке.

Нельзя!

Неужели у Саломеи настолько слабая воля?

– Пей, – приказал Павел.

Нет.

Запределье накидывает петлю за петлей на ее шею. И стены сближаются, словно желая запереть тут Саломею и этих людей, которых… не должно быть.

– Пей…

Но запределье боится колдуна. Он черный и страшный… и приказывает – вновь:

– Пей!

Рвутся нити. Бьют ее по губам. Саломею что-то опрокидывает, швыряет на пол. И голос Муромцева раскалывает реальность на куски:

– Стоять!

Все смешалось. Пузырек катится по полу. Далматов держит Павла за горло. Наклоняется – целует его – и… отпускает. Но сначала он говорит что-то, отчего выражение лица Павла резко меняется…
 Эпилог

Это было безумное дело, и вряд ли получилось бы доказать хоть что-то. Ведь даже яд – а экспертиза пришла к выводу, что содержимое пузырька действительно представляет опасность для здоровья и жизни, – Саломея собиралась выпить как бы по собственной воле.

Но Павел заговорил.

Он излагал факты подробно и спокойно. Он не брал вину на себя, но делил ее поровну между всеми. В горе и радости, в болезни и здравии… Имена. Даты. Состав эликсиров. Обряды. Жертвоприношения. Его было сочли безумным, ведь нормальный человек, используя мышьяк, не призывает себе на помощь дьявола. Но Павел отказался признавать собственную ненормальность.

– Ему же хуже, – сказал Муромцев, которого все-таки не уволили, хотя и собирались. – Сядет теперь по полной. Если на суде открещиваться не примется.

– Не примется.

– Это потому, что ты… – Муромцев смешно покраснел. Он стесняется упоминать о том, чему стал свидетелем. – Ты его…

– Душу я его забрал.

Саломея уже знала, что бокор выпивает душу жертвы вместе с поцелуем. А завладев душой, он и телом управляет. Прикажет – и сердце остановится. Разум погаснет. Человек перестанет существовать.

Павел боится. А Далматов после воскрешения изменился. Говорит мало. И Саломею избегает. Далматов многое знает о Гаити. Бывал там? И не только проездом? Учился? Учил – что? Что она вообще о нем знает! То, что он – лучше, нежели пытается выглядеть.

Вот и Алиса очнулась после его непродолжительного визита. И Муромцев благоразумно не задает вопросов. Кажется, он уверен, что остался на своем месте сугубо благодаря неведомым, но – непременно! – серьезным далматовским связям. И разубедить его вряд ли удастся.

Не дождавшись начала процесса, умерла Рената. Она отрицала все и наняла свору адвокатов. Павел безумен! Он не несет ответственности за то, что совершил!

Виновен только Аполлон, по ее словам.

Он не спешит каяться, надеясь на чудо. Но чуда не случится. Будет суд, и Саломее придется выступать свидетелем. А про Илью словно и забыли все. Магия вуду и заклятие невидимки? Или те самые связи существуют не только в воображении Муромцева?

Все так странно.

Зыбко.

И лучше не станет.

– Тебе надо вернуться в свой дом. – Далматов нашел Саломею в саду, в разваливающейся теплице, где еще как-то выживали хризантемы и фрезии.

– Прогоняешь?

– Да.

– Почему?

Ей не хочется уходить. И, если бы было возможно такое, Саломея осталась бы.

– Ты знаешь.

Губы ее зажили быстро, синяк сходил куда как дольше. Удар был силен, но он спас Саломее жизнь. И, значит, все правильно.

– Послушай. – Далматов поднял треснувшие горшки, в которых еще оставалась земля. – Ты… видела, как я тебя убиваю. И тогда… я понял, что действительно могу тебя убить. Мне бы… не хотелось.

Душевное признание.

– Нам не следует больше встречаться.

– А кофе?

Он покачал головой. Ну и дурак!

– Хорошо. – Саломея вытерла руки тряпкой. Земля была жирной, свежей, она забивалась под ногти. – Уеду, если тебе так спокойнее. Но сначала ответь: что ты знаешь о моих родителях.

– Ну… они тебя любили.

Это Саломея и без него знает.

– …если сумели остаться людьми – хотя бы для тебя. Не лезь в это, Лисенок. В правде нет ничего приятного. У тебя есть хорошие воспоминания. Береги их.

Спасибо за совет. Осталось обняться на прощание и всплакнуть горестно на далматовском плече.

– Завещание-то измени.

– Нет.

– Ну, тогда хотя бы не связывайся с бестолковыми девицами. А то и вправду ведь отравят тебя.

– Меня сложно отравить.

Конечно. Девять жизней в запасе, как у кота, который никак не может определиться, где ему лучше жить – на улице или все-таки в доме? Хотелось и обнять, и подзатыльником его наградить, но Саломея протянула Илье руку:

– Тогда – до свидания.

– Прощай. – Далматов ее руку пожал. Ну просто образец сдержанности! Одного он не учел: от судьбы не уйдешь. Странное дело, но сейчас Саломею это соображение ничуть не пугало…
 Примечания
 1

«Ев. От Луки», гл. 5, ст. 13, 14.