» » Екатерина Лесина - Крест мертвых богов

Екатерина Лесина - Крест мертвых богов

Жить хочу. Здесь, сейчас, всегда. Дышать, чтоб мерзлый воздух драл горло и горели расцарапанные руки. Боль гаснет, а вместо радости – страх: не станет боли, не станет и жизни. Уйду, потеряюсь в черноте, в темноте, в белесой метели.


Снег в лицо мелкою крупой, слизать, скусить ледышки с губ, проглотить, не ощущая вкуса, и вперед, еще шаг, еще немного, по пояс проваливаясь в рыхлых сугробах. Господи Милосердный, спаси же раба своего, оборони, защити, выведи… не так и грешен Матвей перед Тобою… а в чем грешен, в том и кается. И как не покаяться, когда небо тучи лохматые заполонили, ни кусочка, ни звездочки, ни луны кривой, недоспелой, темнота вокруг да снег.

Пощади, Господи, Матвей уж для Тебя ничего не пожалеет, хоть денег на храм отсыпет, все, что есть, до копеечки, до грошика ломаного распоследнего отдаст за благость-то Твою, за милосердие. А снег роится белыми пчелами, в рот лезет, в нос, и ноги пообмерзли… а идти-то надобно… Шаг за шагом, вперед… грешен Матвей, Господи, как есть грешен. Крал, обманывал, да и чего уж – и смертоубийством не брезговал, однако же в церковь регулярно наведывался, и на купола в соборе новом жертвовал, и на монастырь, который под Москвою закладывали, и к исповеди ходил… так отчего ж не спасешь-то, Господи?

Небо, покачнувшись, просело на землю, накрыло лохматыми лапами, придавило тяжестью, вышибая дух. Каюсь, как есть каюсь…

Жить хочу!

Жизнь возвращалась болью. Горела огнем шкура, кости крутило да ломало, закричать бы, завыть, но губы слепило слабостью неимоверной. Еле-еле сил, чтоб дышать. И жить.

Спасибо, Господи.

 – Ослаб он, Выгжа, – голос ласковый, и руки нежные, пахнут хорошо, ромашкою и цветом липовым, прижаться б щекой, заплакать, пожаловаться на то, как тяжко. Не привык Матвей жаловаться и плакать, но от запаха этого, от прикосновения, доброты полного, треснуло что-то внутри, надломилось, как лед вчерашний.

Или не вчера это было?

А что было-то? Охота, погоня, хмель в крови да кровь на снегу… оленя взяли и косулю еще… кабана вот упустили, старый был, матерый, не забоялся, прямо на охотников пошел и Всеволодову коню брюхо вспорол…

Картинки перед глазами вставали яркие, живые, переливалась синевой да зеленью конская требуха, гасли глаза лиловые, потник чернел от крови, да таял на глазах снег.

 – Жаром горит, Выгжа. Тяжко ему… – повторил все тот же голос. И вправду жарко, а ведь холодно вокруг.

Тучи в одночасье наползли, серо-черные, набрякшие снегом, провислые. И ветер ледяной, такой, что и сквозь шубу выморозил, вытянул тепло. И темнота, и белые крылья метели, и люди, вдруг исчезнувшие, потерявшиеся в ледяной круговерти.

 – Помоги, Выгжа, нехорошо это – человека без помощи бросать, – ромашковый запах обнимал и успокаивал. От мамки тоже ромашкою пахло, и липою, когда Матвейка маленьким был, болел часто, вот мамка и заваривала… мамка померла, Матвей вырос и не болел уже… до этого дня не болел.

Конь поначалу шел галопом, подстегиваемый голосом ветра, после, притомившись, перешел на рысь, на шаг и брел то ли вперед, то ли по кругу, Матвей не подгонял, Матвей берег его, боялся, что конь не выдержит и сдохнет. А тот все ж таки не выдержал, лег в сугроб и не подымался, несмотря на уговоры и нагайку, только глядел печально, совсем как Богоматерь с иконы.

Матвей ножом вспорол шею, напился горячей еще крови, вязкой и безвкусной, мясо есть не стал, не с брезгливости, а оттого, что жевать сил не было. Пить легче.

 – Что ж ты молчишь, Выгжа? Неужто не поможешь?

 – Помогу, – этот голос был сухой, строгий и неприятный. – Только все одно, зря ты, Синичка, мимо не проехала.

Синичка… смешное прозвище.

На лоб легла холодная рука, и мысли вместе с картинками исчезли.

Некрасивой она была, Синичка-невеличка: тощевата, угловата, личико меленькое, бровки белесые, волосики тож светлые, в худую косицу собраны. Одно хорошо – глазищи, синие да яркие, и голосок тоненький, журчит, переливается водицей с камушка на камушек, убаюкивает.

 – Выгжа сказывал, что прежде, давно-давно, так, что теперь и не упомнишь, наши боги над этою землею стояли, – Синичка щебечет и вышивает. Костяная игла белой искоркой мечется в ловких пальчиках, ровные стежки складываются ровным узором. – Сильные были боги, сильные были люди…

Наблюдать за ней приятно, конечно, куда б приятнее затащить девку на печь да не разговором бы развлечься, но живо пока в памяти строгое предупреждение ведьмака Выгжи да взгляд, от которого ноги на полдня отнялися. С Выгжей он потом посчитается, а пока и Синичку послушать можно, какая-никакая, а забава.

 – Но случилось так, что сила да власть, которые людям потребны, богов порушили, – Синичка на мгновенье оторвалась от вышивки, чтобы сменить лучину. – Князь Владимир Братоубийца на престол взошед.

Матвей прикусил губу, чтоб не закричать. Да что эта девка глупая говорит, кого поносит! Язычница, поганка треклятая… ничего, придет час, выздоровеет Матвей, тогда и узнают, что значит вера истинная да имя Божие.

Видать, не зря Господь его испытывал, не зря вел сквозь снег и холод! Дело великое предстоит Матвею.

 – И сам от богов отрекся, и людей заставил. Выгжа говорит, что по старой правде нельзя было Владимиру, на братьев родных руку поднявшему, стол Киевский брать, что грехи такие только кровью искупалися, – продолжила Синичка, – по новой же вере колени преклони и отпущение получишь. А и вправду так?

 – Вправду. – Матвей потянулся было к груди, где прежде висел нательный крестик, самим Филаретом освященный, но, вспомнив, одернул руку. Не было боле крестика, на кожаном шнурке висел знак поганский. И тоже ведь крест, только неправильный, не христианский, равные по длине перекладины, перекрещиваясь в центре, изгибались. И в изгибах этих чудилось Матвею что-то змеиное, грязное, а снять никак. Матвей пробовал, особливо когда окреп достаточно, чтоб с печи вставать, навроде как почти поправился, но стоило снять амулет, как враз худо сделалось, до того холодно, что аж воздух в груди леденел.

 – Солнышко это, с горочки катится, – объяснила как-то Синичка. – Выгжа сказал, что тебе только солнышком и отогреваться, сила в нем, тому, кто хочет жить, – поможет…

Жить Матвей хотел, очень сильно хотел. Потому и терпел знак языческий, и почти уже не жалел о потерянном крестике. Господь был в сердце Матвеевом: Господь его спас, не Выгжа, не Синичка с ее отварами травяными, но Бог Милосердный…

Скрипнула дверь, холодом потянуло по ногам. Выгжа. Помяни нечистого к ночи.

 – Здраве будь, Выгжа, – Синичка, отложив работу, поспешила к печи. Так уж повелось, что вечеряли втроем – она, Матвей и Выгжа. Особого богатства в хате не водилось, однако еда всегда была сытной и в достатке. Ели молча, по очереди выбирая из горшка рассыпчатую крупяную кашу, сдобренную мясом да травами.

 – Не загостился ли ты, добрый человек? – отчего-то Выгжа упорно называл Матвея именно так, «добрый человек», хотя имени своего Матвей не скрывал. Он вообще был странным, Выгжа, не старый еще, крепкий, широкий в плечах. В короткой клочковатой бороде блестело изрядно седины, не меньше и в волосах, которые Выгжа заплетал в длинную, едва ли не до пояса, косу. А вот взгляд живой, цепкий, внимательный да руки гладкие, точно у боярыни. Не воин Выгжа, не пахарь и не кузнец, а знахарь-чернокнижник, супротив Господа умышляющий.

 – Скоро весна, дороги размокнут, – повторил Выгжа, глядя Матвею прямо в глаза. – Если ехать куда, то поторопиться надо бы.

 – Гонишь?

 – Гостей не гонят, гостей упреждают. Болота тут, коль сейчас не уедешь, то до следующих морозов не выберешься, – спокойно ответил Выгжа. – Коня тебе дам, дорогу покажу… не нужно ее запоминать, у тебя, добрый человек, свой путь, у нас свой. Один раз ты уже судьбу повернул, остерегись, другой раз может иначе выйти.

 – Завтра уеду. Спасибо за ласку… добрые люди.

Выгжа не обманул, явился засветло, о двуконь. Рыжую кобылу, приведенную чародеем на поводу, явно отдали с того, что не жалко, – старая, хворая, с провисшим брюхом и полинялой, вылезшей шерстью. Ничего, лишь бы добраться до города какого, там Матвей себе коня справит…

 – Не дразни судьбу, – повторил Выгжа, – от добра добра не ищут. А крест береги… если жить хочешь.

Не помогло старику Выгже его чародейское солнце. Славно горела языческая деревенька, с четырех концов занялась, полыхнула, раскинулась костром огроменным во славу Господню. И пускай болота, пускай десять дней сюда пробиралися, потому как дорогу, Выгжей некогда показанную, Матвей подзапамятовал. Он же еще тогда воротиться собирался, но пути да тропы и впрямь развезло, размыло, пришлось зимы ждать. И Матвей ждал, боялся, что съедут язычники, переберутся в иное место, но нет, вон она, деревня.

Выполнил Матвей клятву, Господу данную, изничтожил гнездо поганское, до сих пор уцелевшее… вот и отец Анисий тоже говорит, что дело доброе, богоугодное, только сердце колет нехорошо как-то, и крест солнечный тяжестью на груди. Жжется.

Это не крест, это пламени жар долетает, вон и конь с того пляшет, ушами прядет да хрипит… на шее пена, белая, как снег.

Снег вокруг, чистый-пречистый, покров Богородицы… особенно если к лесу ближе, чтоб огня не видеть, гарью не дышать, вонью тел горящих… полон взяли… десять душ, остальные полегли, кто с оружием, кого дети боярские в горячке посекли, а кого так, за ненадобностью, добили.

У леса спокойнее, тише, не слышно, не видно и душа в белизне успокаивается. Матвей спешился, привязал поводья к ветке березы да, наклонившись, зачерпнул снега, чтоб умыться. Полегчало.

И вправду, с чего это он взбудоражился-то? Ладно бы юнцом сопливым был, так ведь всякое доводилось видать, всяко приходилось творить, и по слову государеву, во порядка установление, и теперь вот во славу Божию.

 – Здрав будь, человече. – Выгжа возник за спиною внезапно. Хоть бы снег под ногою скрипнул, или ветка шелохнулась, птица лесная закричала, или жеребец Матвеев голос подал, хозяина упреждая. – Что ж ты, человече, меня не послушал? Зачем вернулся?

 – Чтобы веру истинную принести!

 – Вера? – Выгжа усмехнулся. – Тут твоя вера.

Он развел руки: глубокая рубленая рана начиналась чуть выше ключицы и тянулась вниз, к брюху, и знакомой сизоватой синевой выглядывала требуха, но только выглядывала, не падала, не валилась на снег дымящеюся кучей. Не живут с такими ранами, не стоят и уж точно не разговаривают.

 – И там твоя вера, – Выгжа указал на догорающую деревню. – А на шее твоя расплата. Негоже подарки отбирать, не по правде это… но всякий дар иным стать может… сам перевернул судьбу, Матвей, значит, так тому и быть…

Матвей перекрестился.

Господи, спаси! Оборони от чернокнижника раба своего, Матвея! Он жить хочет! Жить!

 – Будешь… крест носить будешь… и жить будешь… долго, – нараспев произнес Выгжа. – И ты, и дети твои… и внуки, и правнуки… обречены жить… прокляты… от солнечного креста отказавшись, мертвый получишь… день ото дня… без радости… вода горечью… еда отравою… жизнь клеткою душе беспокойной… мир стороною… мимо все, мимо… ради чего стоило б дышать… смерть едино прощением… Мара свой крест заберет… на волю отпустит.

Слова и кровь летели на снег, и не отвесть взгляд, и не закричать, и не ударить ведьмака, чтоб замолчал, наконец. Немота сковала тело страхом, ужасом, напевом Выгжиным.

 – Умирая, метаться станешь… столько дней, сколько смертей на тебе… а если уйти захочешь, – ведьмак улыбнулся, и с уголков губ поползли вниз багряные струйки. – Отдай крест… подари, спаси чужую жизнь… этот спасенный тебя и убьет…

Выгжа сглотнул. Тяжко ему слова давались, но Матвею еще тяжелее было.

 – И род… род твой проклятый тогда… сгинет. Носи крест, Матвей… вы же все под крестом ходите…

Он так и умер, с улыбкой на губах, ведун, ведьмак, чернокнижник проклятый. Позже, когда Матвей самолично голову рубил да кол, загодя заготовленный, в тело вгонял, руки почти и не дрожали. А увидев среди полона Синичку, добычу свою законную, совсем успокоился. Да и то ли дело слуге государеву, человеку крещеному и верующему, чьих-то проклятий бояться?

Господь, Он всяко защитит, Господь убережет… Господь всемогущ и милостив.
 Яна

Мой дом – моя крепость. Точнее, тюрьма. Стильная, в черно-белых тонах, с уже немодной хай-тековской мебелью и зеркальной стеной. Когда-то идея показалась удачной: на заднем плане жилые комнаты, обычные и привычные, а на переднем, прикрывая эту привычность, – квартира-студия, искривленное пространство, полное солнечного света и движения.

Так мне обещали и, черт побери, сдержали слово. Вот пространство, вот свет, вот движение: отраженный тополиный пух опускается на пол одновременно по обе стороны стекла, следом, задетая локтем, летит газета, шелестя тонкими страницами, падает бокал с вином… два бокала, там и здесь. И звенят как два, разбивая нервы на осколки. Красная дорожка вырисовывается на стеклянной же столешнице, и кажется, будто винные капли застыли в воздухе.

Нет, я скоро с ума сойду. Завтра же найму рабочих и уберу к дьяволу стену-зеркало.

Нужно успокоиться, взять себя в руки. Вдох-выдох, вдох-выдох… как Костька учит. Досчитать до десяти, добраться до «кухонной» зоны, взять тряпку, вернуться, стереть пятно. Проговариваю действия вслух, так немного легче, будто и в самом деле беседуешь с кем-то.

Ничего, еще два часа, и мое затянувшееся одиночество закончится, пусть ненадолго, недели на две или три, но и это уже хорошо. Капли летят на пол, наклоняться и вытирать лень. Завтра среда, и хотя квартиру убирают по вторникам и пятницам… до пятницы как-нибудь и с пятнами на паркете проживу.

Время ползет медленно, и ожидание становится невыносимым, стены давят абстрактным черно-белым узором, смотрю и не понимаю, чего больше – черного или белого – снова начинаю злиться… глоток вина бы, но нельзя.

Данилке может не понравиться, что я пью. Данилка меня, наверное, не помнит… да и я его тоже. Но мне хочется ему понравиться, хоть кому-нибудь понравиться не из-за денег, статуса, работы, не из желания «трахнуть эту суку», а просто по-человечески.

И снова слезы, и снова ничего не могу сделать, сажусь на пол и, прислонившись спиной к бело-черной стене, просто жду, когда они закончатся.

Данилка, наверное, расстроится, увидев заплаканную тетку. Ничего, немного пудры, очки и привычная ложь про аллергию на тополиный пух. Главное, чтобы слез не было.

Не помню, когда это началось. Наверное, давно, но я заметила лишь пару месяцев назад: в руке стакан апельсинового сока, свежевыжатый, ярко-желтый… напрочь лишенный вкуса. И вино такое же, и чай, и кофе, и долбаные тигровые креветки, и истекающий жиром беляш, купленный эксперимента ради. Дистиллированная вода и картон. Правда, иногда у картона появлялся легкий металлический привкус, который вызывал обильное слюноотделение и позывы к тошноте.

Дисгевзия[1].

Красивое название для болезни. Меня лечили, я лечилась, а дом все больше походил на тюрьму. Как-то незаметно и безболезненно исчезли запахи, зато появилось несвойственное мне прежде ощущение беспомощности и приступы слез. Слезы напугали, и я подумывала было согласиться на госпитализацию, но два дня назад позвонила Ташка.

– Ян, привет! – знакомый голос в трубке был неестественно весел. – Как дела?

– Нормально, – я вытерла ладонью растекшуюся тушь, и мой двойник в зеркальной стене повторил действие. – А у тебя?

Ташка – моя сестра, старшая и умная, уехавшая когда-то давным-давно в Кисличевск и до сих пор там обитающая. То ли привыкла, то ли и вправду все так хорошо, как она говорит. Перезваниваемся мы часто, поддерживаем родственные связи да и… и кроме нее да Катьки, я больше ни с кем не могу разговаривать.

– И у меня нормально.

Улыбаюсь своему отражению, помада размазалась, а пудра, вместо того чтобы скрывать морщины, отчего-то их подчеркивает. Похоже на разломы в высохшей земле. Плевать на разломы, нужно продолжить разговор.

– Как Данила?

Данила – Ташкин сын, единственный и горячо любимый. И мой племянник, тоже единственный и тоже любимый, пусть даже видела я его в последний раз лет десять тому, но Ташка присылает фотографии… точнее, присылала.

Странно, я и не заметила, когда перестала получать от нее снимки.

– Данила? – голос у сестры странный, и смешок в трубке тоже странный. – Данила нормально. Хорошо…

Всхлип. Я молчу, прижимая трубку к уху, в душе вялое удивление от того, что Ташка плачет. И такое вялое возражение – показалось. Ташка никогда не плакала, Ташка никогда не жаловалась. Она старше на целых двенадцать лет, она умнее, сильнее и все такое… я почти не помню ее.

Трубка вздохнула и отозвалась Ташкиным голосом.

– Ян, такое дело… можно, Данька к тебе на каникулы приедет?

– Можно, – я сначала ответила, а потом испугалась. Зачем ко мне приезжать? Я не хочу никого видеть, в квартире-тюрьме и без того тесно.

– Спасибо, Ян, ты… ты не представляешь… – Ташка все-таки расплакалась. – Он… он хороший мальчик, он просто случайно попал… втянули… он не виноват…

– Неприятности?

– Д-да… нет, уже нет. Я просто хочу, чтобы он уехал из города, хотя бы на пару недель, а там придумаю… ты извини, просто больше не к кому… я не знаю, почему он стал таким, я ведь все ему давала, я ведь никогда ни в чем… переходный возраст… – Она продолжала оправдываться, всхлипывая, проглатывая слова и фразы, я же молча кивала в такт словам, думая, что, может, не так и плохо, если в квартире кто-то поселится. Кто-нибудь, с кем можно будет разговаривать.

И за два дня так свыклась с этой мыслью, что теперь, сидя на полу, томилась ожиданием. Я так устала от одиночества, от стерильного мира, от черно-белой или, может, бело-черной квартиры-тюрьмы.
 Данила

Достало. Кто бы знал, как же его все это достало: жара, поезд, который то разгонялся так, что начинал вибрировать, будто вот-вот развалится, то еле-еле полз. Голоса пассажиров, визгливые, истеричные, готовые вот-вот сорваться на крик… и мамка достала. Придумала тоже: «к тетке в Москву».

Данила скорчил рожу своему отражению в грязном стекле. За стеклом проносилась березовая роща, бело-зеленая, солнечная, и отражение вышло смешным, бело-желто-зеленым. Данила еще и язык высунуть хотел, но потом передумал. Несерьезно.

– Чай будешь? – поинтересовалась проходившая мимо проводница. На Данилу она глядела с интересом и брезгливостью. Дура. Все бабы дуры, кроме Гейни, та понимает, и красивая к тому же. Дождется?

Вряд ли. Гейни сказала, что он слабак и маменькин сынок, а еще трус, и по-хорошему Данилу за такие штучки следовало бы вообще исключить из клуба.

– Так будешь чай?

– Отвянь. – Данила повернулся к окну, лучше уж на рощу глядеть, чем на эти телеса в пропотевшей за два дня дороги форме. И уже чуть тише, чтобы тетка не услышала, повторил: – Дура.

Вот Ярик теперь точно не упустит момент, он давно к Гейни неровно дышит, значит, стопудово воспользуется и Даниловым позором, и Даниловым отсутствием. Гейни, конечно, посопротивляется для виду, недолго, день или два, а потом все равно даст. У Ярика хата почти своя и предки классные, в душу не лезут, а как надо стало – моментом отмазали. И небось не сослали потом «к тетке».

Запоздало захотелось чаю, но Данила решил, что к проводнице не пойдет, вот назло будет сидеть без ее гребаного чая. Тем более что ехать осталось часа два. Он лег, заложил руки за голову и закинул ногу за ногу, специально, чтоб проводница, возвращаясь назад, увидела, что он в обуви лежит, вот прямо на постельном белье, и в обуви. Прицепится, тогда Данила и выскажется от души.

Проводница прошла мимо, сделала вид, будто не замечает. Как есть дура.

И мать дура. Надо было хлопнуть дверью и из дому денька на два, на хате потусовался бы с Яриком и Гейни или в клубе, а по возвращении мамаша небось и думать забыла бы про дурацкую поездку. Данила так и собирался сделать – на кой ему эта Москва и тетка – но Ратмир дал задание. И какое задание… вроде ничего сложного, но ведь не Ярику доверие, не Гейни, никому другому из клуба, а ему, Даниле.

Правда, плохо, что Ратмир запретил про задание трепаться (можно подумать, Данила сам не сообразил бы помалкивать) да и прилюдное внушение сделал якобы за трусость. Конечно, понятно, что он конспирацию соблюдал, но Гейни-то поверила… и обзывалась… и точно с Яриком перепихнется, пока Данила будет в Москве.

Снова стало тоскливо. Только когда Данила постановил, что, вернувшись, первым делом начистит Ярику рыло, – полегчало немного. А за выполненное задание Ратмир даст десятника, тогда и Гейни станет смотреть иначе… хотя, конечно, стерва она… но все равно красивая. И умная.

Данила перевернулся на живот и достал из рюкзака заветный сверток. Что внутри, он не знал – Ратмир запретил распаковывать, только сказал, что бояться нечего, не наркотики. А Данила и не боялся, ну разве что опасался немного, самую малость.

Сверток небольшой, с ладонь, бумага коричневая, плотная, такой на почте бандероли оборачивают, перевязана бечевкой, а на ней печать восковая. За два дня дороги Данила извелся, гадая, что внутри, даже хотел было печать снять – а чего тут, ножом подковырнуть, а потом спичкой снизу воск подплавить и назад прилепить. Но удержался.

Под бумагой что-то мягкое, вроде тряпок, а в них – твердое, но маленькое, потому как по краям свертка твердое не прощупывалось. Посылку следовало доставить по адресу. Его Ратмир не позволил записать, заставив выучить наизусть и, отбыв положенные две недели у тетки, вернуться домой.

Спрятав сверток на дно рюкзака, Данила подумал, что если станет-таки десятником (а Ратмир обещал), то не дело будет за Гейни бегать… пусть лучше наоборот, она за ним. Пострадает, походит следом, попросится назад, а Данила еще подумает, принимать или нет.

Конечно, примет. Гейни красивая, самая красивая в клубе. И умная.

А Ярик – козел.

Тетка ждала на платформе. Она была такой… такой… ну совсем не такой, как положено быть теткам. Данила, конечно, видел фотографии, но думал – выпендривается, сейчас на компе из любой мымры красотку сделают. А она и вправду оказалась отпадная. Высокая, на голову выше его, хотя и Данила не маленький – почти метр восемьдесят. И худая, как те модели из журналов, и одета, как они, а волосы стянуты в узел на затылке. Историчка тоже так носит, и весь класс ржет над этой прической, а вот над теткой смеяться отчего-то не тянет.

– Ты, что ли, Данила? – голос хриплый, будто простыла.

– Я.

Внимательный взгляд – пусть у тетки на носу темные очки, но даже сквозь зеркальное стекло этот взгляд ощущается. Неприятно. И Данила решил, что если она думает, будто он тут на цырлах бегать станет из благодарности, то черта с два!

Он вообще в Москву не просился, ему и дома хорошо.

– Пошли, что ли, – сказала тетка. – Меня Яной зовут. Просто Яна, без отчества.

– Не хватало еще с отчеством, – Данила поправил рюкзак. Интересно, какая у нее тачка… у таких всегда тачки крутые. И мобила… может, если попросить, то и ему новый прикупит, а то с этим уже ходить неприлично.

Стыдно стало за свои мысли. Ничего ему от нее не надо, даже если предлагать станет – Данила откажется. Он гордый.

А тачка супер – «аудюха» спортивная, низкая, красная, блестящая… охренеть.
 Руслан

Парень лежал ничком. Черная майка, задравшаяся вверх, полоска белой кожи, до того плотно облегающей позвонки, что, казалось, можно разглядеть каждую ямку, старый шрам, широкий кожаный ремень, камуфляжные штаны, берцы… лужа крови.

– Еще один? – Гаврик обходил труп, стараясь лишний раз не глядеть в его сторону. – И снова из этих?

Риторические вопросы, что первый, что второй, скорее всего, Гаврик таким нехитрым образом пытается успокоиться, заглушить словами кислый рвотный привкус во рту, да и стыд приглушить. Хотя чего тут стыдиться, от подобного зрелища любого наизнанку вывернет.

– Эй, командир, ты не молчи, да? Угости сигареткой?

Руки Гаврика дрожали. А у табачного дыма был тот же отвратительный кисловатый привкус, от которого Руслан пытался избавиться. Уж лучше бы и вправду вывернуло.

– Таки две недели прошло, – Гаврик держал сигарету двумя пальцами, как бы защищая от несуществующего дождя. – Две недели и два трупа.

– Больше.

– Чего больше?

– Шестнадцать дней, а трупов всего четыре, – Руслан оперся спиной на стену, делать на пустыре пока нечего, но и уезжать рановато, тело не переворачивали, кто знает, вдруг повезет, отыщется что-нибудь полезное.

Простреленный череп и клеймо. Красные линии ожогов, свежие даже на Русланов неопытный взгляд, складывались в знакомом уже рисунке.

– Точно наш, – вздохнул Гаврик, будто прощаясь с последней надеждой избавиться от находки. Не выйдет, их клиент, и крест на плече – лучшее тому доказательство. Рисунок стилизованный, но довольно-таки четкий, узнаваемый и странный. Похоже на крест с равными поперечными и продольными перекладинами, и те не ровные, изгибаются, будто собираясь свернуться в спираль.

А мертвый мальчишка сжимал тетрадный лист, крепко сжимал – Русу пришлось приложить усилия, чтобы разжать сведенные судорогой пальцы. Прикасаться к телу не хотелось, но Светин попросил, точнее, сказал, что если Руслану так интересно, чего у пацана в кулаке, то пускай сам кулак и разжимает или ждет, пока до морга довезут и вскрывать станут.

Ждать Руслан не хотел, потому и раздирал холодные пальцы, пинцетом вытягивая бумажный комок, и тем же пинцетом расправлял, стараясь не порвать, не повредить. А Светин рядом бурчал что-то про спешку и нарушение процедуры… плевать на бурчание, как тут не поспешишь, если у этого ублюдка периоды сокращаются.

Первый труп обнаружили в начале апреля. Первое тепло и последние заморозки. По краям оврага трава, неправдоподобно яркая, не запыленная, не пережженная солнцем, и молоденькие березки с только-только проклюнувшимися листочками, а внизу, словно нарочно, чтобы подчеркнуть сочную яркость весенней зелени, желтая глина. Спускаться неудобно, глина мокрая, едет под ногами, и на склонах оврага остаются длинные полосы, точно шрамы.

Тогда еще не знали, что труп первый, тогда просто злились из-за тела, из-за того, что приходится тащить все это тошнотворное добро вверх, потому как спустить машину вниз никак невозможно. А тащить – значит прикасаться, пусть даже через плотный полиэтилен мешка… и понятно, что дело мертвое, как этот пацан, ведь прошло недели три. Весенние недели, полные дождей и тающего снега, отполировавшего глиняные стены оврага до блестящей желтизны. Нет улик. Нет свидетелей. Есть только труп. И криминальный, потому что дыры в черепах сами не появляются, и клейма на груди тоже. Дело повисло мертвым грузом, установить личность парня не удалось, а больше зацепиться не за что.

Тогда клеймо с убийством не связывали, от него вообще мало что осталось, от клейма.

А потом обнаружили второго. Тоже лесополоса, но не светлый березняк, а сумрачный, чуть диковатый ельник, неизвестно каким образом уцелевший на окраине мегаполиса. Несмотря на середину мая, там было прохладно и темно даже в полдень, и Светин снова матерился, требовал то посветить, то, наоборот, убрать фонарь и не затаптывать место преступления. Затаптывать там было совершенно нечего, плотный слой желтовато-рыжих прошлогодних иголок да зеленые пятна мха. И труп.

Камуфляжные штаны, майка-борцовка, берцы, бритый череп с дырой в виске и свивающийся в спираль крест на левом плече. А шестнадцать дней назад в подвале заброшенного дома обнаружили третий труп, тоже с клеймом и пулей в голове.

Баллистическая экспертиза подтвердила, что все три пули были выпущены из одного оружия.

Довольно редкого по нынешним временам оружия. «Наган», предположительно бельгийского образца, но возможно, что и российского производства конца девятнадцатого – начала двадцатого века. И это уже было странно, а заключение судмедэкспертизы, которое Руслан прочел четыре раза, чтобы убедиться – не примерещилось, – только добавило странностей. То, что стреляли в упор или почти в упор, он и без экспертизы понял, но вот то, что потерпевшие, судя по всему, сами нажимали на спусковой крючок, стало открытием.

Трое самоубийц, клейменных крестом?

И пропавший револьвер системы братьев Наган образца начала прошлого века?

Черная комедия с оттенком гротеска.

И вот комедия получила продолжение, к трем трупам добавился четвертый.

Быстро. И страшно. И странно, что газетчики до сих пор не пронюхали. А что, тема актуальная: серийный маньяк убивает неонацистов…

Скомканный лист все никак не желал расправляться, норовя выскользнуть из рук, да и пинцет оказался инструментом не самым удобным. Когда же наконец лист развернулся, внутри оказалось всего два слова.

«…мертвый крест…»

– И что это значит? – Гаврик глядел на ксерокопию найденной у мертвеца бумажки с невыразимым отвращением. Руслан не ответил, он и сам слабо понимал, что означает эта надпись. – И почему мертвый? И на крест не похоже, ни на православный, ни на католический. Может, секта какая-то? Тогда понятно, почему за этих взялись.

Вот что умел Гаврик, так это озвучивать накопившиеся вопросы.

Ну еще кофе варить, правда, с вопросами все равно получалось лучше. И сейчас тоже. Почему «за этих»? У жертв много общего, начиная с клейма на плече и заканчивая страстью к камуфляжу. Нацисты, неонацисты, националисты – Руслан особой разницы не усматривал и не то чтобы ненавидел, скорее не понимал подобных взглядов. Молодые и агрессивные ребята. Энергичные. Уже имевшие столкновения с законом, но избежавшие настоящих проблем благодаря деньгам родителей и адвокатам. Мертвые.

И если Руслан что-нибудь понимал, то это лишь начало.
 Год 1928. Дыбчин

Надоело, если бы кто знал, до чего же все надоело… Серость вокруг, грязь, мещанские попытки приукрасить кривые идеалы высокими словами… и бедность, бедность, неприглядная, непристойная.

Какая свобода, какое равенство?..Французская зараза всколыхнула русскую муть, подымая со дна то самое, укрытое, глубинное дерьмо, которое отчего-то привыкли считать «русским духом». В ком дух, в гулящих девках? В пьющих матросах? В солдатах, позабывших о присяге и чести? Или в таких, как я, предателях поневоле?

Во мне ничего не осталось, пустота, непонимание и желание поскорей уйти, избавившись от необходимости созерцать эту вселенскую агонию.

Самоубийство – грех, так меня учили в церкви, но церкви горят, рушатся, будто бесы революции, вырвавшись на волю, норовят первым делом избавиться от знака Божьего. Но что ж Он терпит? Отчего молчит, не снизойдет, не остановит всеобщее безумие?

Вчера я видел, как взрывали церковь, деловито, буднично, привычно. Окружили, отогнали тех, у кого хватило смелости вступиться, выбили окна, вынесли утварь, сгрузили на подводы. А я стоял в толпе и ждал, когда же Он, Всемогущий, вступится за Свой дом и за ту веру, которая умрет вместе со старым зданием.

Не вступился. Взрыв и слетевшая стена… Три другие держались, но купол оказался чересчур тяжелым, поехал вниз, переворачиваясь, и стены за ним по бревнышку раскатились.

Больно. До того больно, что желание уйти становится невыносимым. Достаю из ящика револьвер – каждый вечер одно и то же: высыпаю патроны, выбираю один, вставляю в барабан, кручу… американская рулетка, гусарская игра, моя последняя попытка договориться с Богом.

Я продолжаю существовать. Более того, днем боюсь смерти, выхожу из комнат по редкой надобности, к примеру, чтоб заложить в ломбарде, чудом сохранившемся на углу Старокупеческой – а ныне Революционной – улицы, очередную безделушку. Серебряные кольца для салфеток, серебряные ложечки, сервиз. Сущие копейки, быстро обесценившиеся к тому же: матушкина брошь, отцовский брегет.

Днем распродаю то, что осталось от прошлой жизни, а вечерами, мучаясь от стыда, играю в американскую рулетку.

Дуло к виску, взведенный курок, и палец чуть дрожит, того и гляди соскользнет.

Зачем я выжил? Многие погибли, друзья и родные… многие уехали, когда еще дозволено было бежать, многие просто исчезли в революционной круговерти. А я жив.

Господи, если Ты есть, дай же знак…

Нажать на спусковой крючок, медленно, до последнего оттягивая момент выбора… щелчок. Сухой и строгий. Снова пусто, снова мимо, и на вопрос мой нет ответа.

Если Ты есть, зачем держишь меня в этом мире, Господи?

Если Тебя нет, отчего я до сих пор жив?

Отцовский крест слабо греет грудь. Дышать становится чуть легче… а продуктов почти не осталось, завтра придется заложить портсигар. Серебро и тонкая восточная чеканка… хорошо, если четверть цены удастся сторговать.

Стук в дверь – вынужденная вежливость. После того как я заехал в челюсть одному «пролетарию», повадившемуся заглядывать в мою каморку без спросу, обитатели сего странного дома стали относиться ко мне с некоторым уважением. Вернее было бы сказать про страх, но эти грязные, случайно дорвавшиеся до власти существа не видят разницы между тем и другим, а мне приятнее думать, что меня уважают.

 – Эй, товарищ, открывай, – сиплый голос, в котором странным образом сочеталась почтительность и злость, принадлежал нашему домоуправу, типу никчемному и раздражающему. Мечтает избавиться от «недобитой контры», и, если я прав в своих прогнозах, у него неплохие шансы исполнить желание.

Открываю. Мне неприятно беседовать с этим человеком, однако же порядок есть порядок.

 – Спал, значит? – Домоуправ грозно хмурится. – Днем?

Не считаю нужным отвечать на этот вопрос, равно же объяснять что-либо. А домоуправ не считает нужным здороваться либо же просить разрешения зайти. Протискивается боком. То ли пес, то ли свинья. Воняет от него преизрядно: перегаром, чесноком, немытым телом… пожалуй, собаки почище будут.

 – Сергей Аполлоныч, значит, Корлычев, значит… живешь тут, значит… в двух комнатах…

Не знаю, чем приглянулось нашему домоуправу слово «значит», но использовал он его едва ли не чаще, чем все иные слова, вместе взятые.

 – Че молчишь? К-контра… – про контру говорит тихо и отступает чуток, видимо, опасается. Не зря опасается. Домоуправ раздражает меня неимоверно, полагаю, оттого, что является зримым воплощением нынешнего мира – запаршивевшим, спивающимся, по-мещански нахрапистым и бесцеремонно навязывающим собственные кривые идеалы.

 – Вот, значит, уплотнять будем, – он осклабился. – Согласно решению комитета жильцов!

Он вытащил из кармана какую-то грязную бумаженцию.

 – Зря, значит, на собрания-то не ходишь.

Может, и зря, но вряд ли мое присутствие помешало бы комитету вынести постановление. Постановления они выносить любят и предложения выдвигать, вот только исполнять их отчего-то некому, оттого на улицах грязь и выходить из дома противно… да что там из дома, когда я и из комнат своих – всего-то две после очередного уплотнения остались – выглядывать опасаюсь. Превратили квартиру в вертеп, дубовым паркетом печь топили, мебель изломали, картины попортили, портьеры на платья пустили… лучше не вспоминать.

 – Жаловаться, значит, станете? – поспешил поинтересоваться домоуправ.

Не стану. Никогда не умел этого делать и теперь не буду. Унижаться перед кем-нибудь, вроде Михала Степаныча, бывшего Мишки-истопника, а ныне уважаемого исключительно в силу пролетарского происхождения да врожденной же нахрапистости домоуправа? Уж лучше пулю в висок.

Не выходит, который день кряду не выходит, а просто взять и застрелиться духу не хватает.

 – Значит, не будешь… и хорошо, и ладненько, в тесноте, но, как говорится… прошли времена, когда одним все, а другим ничего… тепериче всем и поровну… а ты не молчи, не молчи, не будь бирюком. Две у тебя комнаты, так? Жены нет, дитев нет, и родичей нет… а зачем тебе одному столько-то?

Домоуправ подошел слишком близко, и я почти задохнулся в чесночно-самогонной вони.

 – Так это ж по справедливости будет, значит, ежели Ксана в тое комнате жить станет. – Михал Степаныч провел рукой по усам, заулыбался с чего-то и, хитро прищурившись, потряс пальцем: – Не забижай мне девку, охфицер.

Не стану. Если повезет, я уйду, сегодня, ровно в девять. Револьвер в ящике стола, темные дыры в барабане, один патрон и шальная мысль, что если вставить два, то шансы избавиться от этой жизни возрастут.

А еще лучше – семь, ровно по числу пустых ячеек в барабане. Дуло к виску, взведенный курок и никаких вопросов, никаких сомнений…

 – Эй, контра, ты чего? Совсем головою двинулся… недобиток контуженый. Эй, эй… руки убери! Ты че, убери… я ж так… спросил только… – Надо же, разом исчезла всякая наглость, и вид у домуправа стал виноватым, точно у побитой собаки, однако же не верю… врет. Стоит отпустить – отползет, уберется с моей территории, заляжет в ожидании момента, когда можно вцепиться уже не в руку, а в горло.

И дождется ведь…

 – Отпусти, Сергей… Христа ради, – мокрые ладони Михала Степаныча вцепились в руки. Христа ради? А нету больше Христа, и Бога нету, ничего нету. Сегодня и меня не станет, так зачем же брать на душу еще и этот грех?

Я отпустил его, точнее, выволок за шиворот и вытолкнул за дверь. На часах без четверти девять. Зажечь еще одну свечу – не хочу умирать в темноте – и, достав револьвер, зарядить. Хватит игр, хватит вопросов. Семь ячеек, семь патронов, по привычке раскрутить барабан, остановить – и к виску… ну же, одно последнее движение, и все.

Не хватило духу.

Я, оказывается, еще и трус.
 Яна

– Отстойный музон, ты че, взаправду такую хрень слушаешь? – поинтересовался Данила, но, даже спрашивая, в мою сторону не глянул. И к лучшему, в последнее время прямые взгляды меня раздражают.

– Не, я серьезно, отстой же!

Может, и отстой, большей частью мне все равно, что слушать, музыка – скорее повод, чтобы завязать разговор. А вот о чем говорить с этим странным подростком, я не представляла совершенно.

Бритый череп, бугорки и впадины, чуть прикрытые короткой темной щетиной, сквозь которую просвечивает розовая кожа, и дико хочется потрогать, погладить, но мальчишке вряд ли понравится.

Ему вообще здесь не нравится. Данила и не пытался скрыть свое недовольство, морщил лоб, хмурил редкие рыжие брови и выпячивал подбородок. Ему не шло гримасничать, и свободные штаны цвета хаки не шли, и черная майка с растянутым горлом и темными пятнами пота на груди, и высокие, тяжелые на вид ботинки, название которых упрямо ускользало из моей памяти.

Не люблю некрасивых вещей, а эти просто отвратительны. Впрочем, мое мнение – лишь мое мнение. Как и музыка. Что хочу, то и слушаю. Раздражение вспыхнуло неожиданно, острое, резкое, с все тем же ненавистным металлическим привкусом и легким жжением в глазах. Только бы не заплакать, только бы не заплакать…

– Полная туфта, – повторил Данила. – Клааассика… типа.

И скрипка неповторимой Ванессы заиграла иначе, тише, резче, будто обиженно.

Кажется. Всего лишь кажется. И слезы на глазах выступили, и дорога впереди утратила четкость не потому, что я вот-вот заплачу, а из-за очков. Стекла слишком темные, завтра же поменяю.

А плакать нельзя.

Слушать музыку, ловить звуки, пока я не потеряла способность различать их, и не поддаваться на провокацию незнакомого и неприятного мальчишки, который называется моим племянником. Предполагаемое родство оказалось пресным и невыразительным, равно как и моя любовь. Один взгляд, одно слово, и все вернулось на круги своя – Данила чужой и далекий. Он не будет разговаривать со мной,  – ни вежливости ради – как я заметила, вежливость совершенно ему не свойственна, ни из родственных чувств, ни просто так, чтобы поболтать.

Музыка ему отстой.

Сам он отстой! Провинциальный подросток, изо всех сил пытающийся казаться круче, чем есть на самом деле.

– Не, а тебе и вправду в кайф это слушать? – Данила все-таки соизволил повернуться ко мне. – Уши режет.

Скрипичное барокко сменилось готикой «Эры»… Племянник, скривившись – надо же, и «Ameno» ему не по вкусу, – потянулся к магнитоле и получил по руке. Я никому не разрешаю трогать мои вещи.

Я никому не разрешаю вмешиваться в мою жизнь.

Даже в таких пустяках, как музыка.

– Дура, – пробормотал Данила.

А ведь он нервничает, как я сразу не заметила: нарочито-небрежная поза диссонирует с напряженным взглядом, а глаза, как у Ташки или у меня, – синие, на редкость чистого оттенка, без толики серого цвета.

– Че уставилась?

Ничего. Просто смотрю, вернее, присматриваюсь.

В квартиру Данила зашел с гордо поднятой головой, настолько гордо, что споткнулся о порог и едва не упал. Я сделала вид, будто не заметила ни этого, ни того, что он прошел в обуви, оставляя грязные следы на блестящем паркете. И рюкзак свой невообразимый швырнул на белый диван, и сам плюхнулся.

Невоспитанный мальчишка. Нахальный.

Смешной.

– Ништяк, – сказал Данила. – У тебя бабла до фига?

– Мне хватает, – интересно, сказать ему, чтобы изъяснялся нормально, или не стоит?

– А поделиться впадлу? – он дотянулся до стола, взял из вазы яблоко и, вытерев о брюки, откусил. – Не, ну в натуре, на кой тебе столько? Нам бы помогла.

– А вам надо?

Он так аппетитно жевал это чертово яблоко, чавкал – как понимаю, нарочно, чтобы позлить меня, – что мне тоже захотелось.

У яблока был вкус картона.
 Данила

Яблоко было кислым и твердым, а толстая зеленая кожура застряла между зубов. Выковыривать пальцами Данила постеснялся. А вообще хата крутая, комнат в пять, а то и больше, смешно, что мамаша их трехкомнатной гордится, обои новые, ламинат, стеклопакеты… вот у тетки – это да, это евролюкс, такой Данила только в журналах и видел.

Интересно, джакузи тут есть? Жутко хотелось спросить или лучше полежать. Ярик ездил в аквапарк и рассказывал, что джакузи – это супер.

Яблоко не доедалось, стало поперек горла, обожгло кислотой, а оставалась еще половина. Выкинуть? Жалко. Тут, правда, полная ваза таких, да и невкусное попалось, но все равно жалко. И что дальше делать – непонятно.

Тетка смотрит в упор и молчит. Странная какая-то. Данила ждал, что, увидев его, она разорется или мораль читать начнет, а она равнодушно так глянула и велела в машину садиться. И всю дорогу молчала, даже когда он нарочно про музыку гнать стал, типа туфта.

Не, ну туфта, конечно, но не конченая, потом даже по приколу стало слушать.

– Так надо вам помогать? – повторила вопрос тетка, усаживаясь в кресло. И ведь тоже не разулась, туфли на ногах стильные, какие-то такие, что вроде и просто все, а видно, что стоят бешеных бабок. Тут все стоит бешеных бабок, и Данила не без внутреннего удовлетворения положил обгрызенное яблоко на белую кожу дивана.

– А че, впадлу? Подкинула б деньжат… или вообще в Москву забрала, – сказал и замер. Сейчас точно разорется. А она улыбнулась.

– Впадлу? Нет. Не впадлу. Я предлагала.

А мамаша, значит, отказалась. Ну да, мамаша гордая, она денег не возьмет. Отправляя его сюда, все мозги проела, чтоб тетку не напрягал. А он и не напрягает, он вообще в любой момент может уйти. Только непонятно, с чего мамаша круглыми сутками бьется со своим магазином, который – каждому ясно – еле-еле жив и в любой день сдохнет, потому как магазинов вокруг полно, а ту хренотень, которую мать выставляет, на каждом углу продают, и дешевле. А она, дура, все мечтает бизнес развернуть.

– А у вас проблемы с деньгами? Сколько надо? Извини, наверное, я плохая родственница, если сама никогда не…

– Да не, ништяк. – Все-таки с теткой лучше пока не ссориться. Да и прикольная она.

Мать говорит, что нет такого слова  – «прикольная». Слова нет, а тетка есть.

– Хочешь, завтра по магазинам прошвырнемся? – предложила она. – Мобильный, плеер? Одежда?

Ее тон, слова, взгляд, который пробивался даже сквозь туманное стекло очков… да она что, думает, он – нищий? Приехал тут за ее счет жить? Да если б не Ратмир, Даниловой ноги в Москве б не было. И пусть подавится своими шмотками, ни черта ему не надо.

– Иди ты… без тебя обойдусь.

Вот без чего пришлось обойтись, так это без завтрака. Данила проснулся поздно. Квартира встретила пустотой и тишиной. Черно-белые стены, холодный паркет, холодная и неуютная мебель. Дома иначе, дома ковер на полу и еще один на стене, и просыпаться тепло, привычно. И завтрак мамка оставляет, так, чтобы в микроволновку сунуть да разогреть. А тут пусто. Холодильник работает, но зачем, когда на полках, кроме сока, ничего.

Холодный сок был горьким, а окружающая обстановка действовала на нервы. Чересчур уж много пространства, и света тоже много, и зеркало это на всю стену. Жуть.

Зато тетка оставила ключи и деньги. Это круто. Это значит, что до нужного места можно будет добраться на такси. Ратмир не запрещал.
 Руслан

– Да запрещала я ему, запрещала! – женщина вытерла глаза платком. – А он все равно… вот чего надо-то? Всегда все было, всегда ему… лишь бы хорошо, лишь бы порадовать, а он…

Красные глаза, опухшие веки с мелкой сеткой морщин, слипшиеся ресницы и бледные крылья носа. Некрасива, беспомощна в своем горе, прикрытом чернотой траура.

– И ведь с девки этой все началось, других будто мало, а он на нее… школу бросил. Я за ремень, а он в ответ, будто и не мать ему… а у меня дед воевал… а сын, выходит, что…

Она зарыдала во весь голос, подвывая и захлебываясь. Руслан плеснул в стакан воды и сунул в дрожащую руку. Женщина пила мелкими глотками, долго, будто боялась расстаться со спасительным стаканом. Ох и не любил Рус подобные беседы, было в них нечто утонченно-инквизиторское, выворачивающее наизнанку чужую душу. Потом приходилось отмываться, отбиваться, убеждать себя, что все это было нужно и важно…

– Он спортом увлекался, но тоже бросил. Тренер ходил, ходил, уговаривал вернуться, а Сережка ни в какую, говорит, тренер – еврей. А я не знаю, может, и еврей, так какая разница-то? Ведь нормально ж было, а тут… – она вздохнула. – Будто и не мой сын. Говорит, нерусские все заполонили, дышать нечем… а потом у меня еще кошелек украли. Рублей триста внутри было-то, но все равно обидно. А Сережка как разорался, на всю ночь из дома ушел. Позвонили из милиции, дескать, громили они что-то…

Ларьки громили, это Руслан мог сказать, исходя из материалов дела. Последняя жертва, клейменная крестом, была личностью активной. Сергей Изовский привлекался трижды, но всякий раз его отпускали за недоказанностью.

– Я думала, все, сядет теперь, а он вернулся, поцеловал и говорит, дескать, скоро все иначе станет, нерусских из города выбьют. Я ему – Сереженька, как же выгонят, как можно так, а он мне – мол, глупая, не понимаешь своего счастья… и тварь эту притащил.

– Какую тварь, Елизавета Антоновна?

– Эту, собаку… здоровая такая, сверху черная, а брюхо рыжее. Я породу забыла, он говорил, а я забыла… я ее боялась, – женщина перестала плакать. – Я просила убрать, а он только смеялся. Он на ней деньги зарабатывал… мясом сырым кормил… Чтоб злее была. А куда злее, когда я и так из комнаты выйти боялась? Рычала она и один раз укусила, до крови. Швы накладывали, вот.

Елизавета Антоновна задрала подол длинной черной юбки и вытянула ногу. Нога была белой, отекшей, с россыпью сине-зеленых застарелых синяков и старым шрамом.

– Это она меня порвала, Церка, а Сереженька и сказал, что сама виновата… полезла. А я не лезла, я в туалет пройти хотела, а эта зверюга поперек порога разлеглась…

Руслан кивал, Руслан устал от этого чужого горя, от рассказа, Руслан хотел домой, а нужно было слушать. И искать психа, пока где-нибудь не всплыл пятый труп.

– А той ночью она выла. Никогда не выла, а тут села у двери и давай выводить, – продолжила Елизавета Антоновна. – Аккурат когда Сереженьку убили. Почуяла. До утра. Соседи и по батарее стучали, и в дверь, я ей – Церка, место, замолчи, а она рявкнет и снова выть.

– И что теперь с собакой?

– Собакой? – заплаканные глаза глядели непонимающе. – При чем тут собака? Вы убийцу ищите, Сереженька, он ведь хорошим мальчиком был… он мне всегда помогал… и соседям тоже… это девка его с ума свела. Да и собаку забрала… та послушалась, меня не слушалась, а эту сразу, с полуслова… чтоб две суки и не договорились?

Одну суку звали Церерой, вторую – Эльзой. Они и вправду понимали друг друга с полуслова.

– Гуляй, – велела Эльза, спуская доберманиху с поводка, та радостно унеслась вперед, вернулась, глянула на Руслана кофейным глазом и рявкнула. Так, на всякий случай.

– Из милиции, значит… вы и вправду думаете, будто я его убила? – У Эльзы серые глаза, ясные, чистые, кукольные. И волосы кукольные – белые, уложенные ровными локонами. Да и вся она какая-то… фарфоровая, что ли. – Мамаша у него психованная. Впрочем, Серега и сам был не подарком. А отношения у нас с ним сугубо деловые. У меня своя ветеринарная клиника. Ну и… наверное, все равно узнаете… занимаюсь собачьими боями. Площадки организую, пары составляю, веду рейтинг. Ставки опять же…

– Незаконно.

– Откровенно, – возразила Эльза. Идет ей имя, и ведь настоящее же, Руслан паспорт проверил – Эльза Петровна Тукшина. – Не настолько незаконно, как убийство. Серега не из наших, он новичок, пришелец, желающий самоутвердиться, и собаку искал такую, чтобы разом в дамки.

Церера носилась по площадке, время от времени останавливаясь, проверяя, как там дела у подруги, не обижают ли.

– И вы сосватали…

– Сосватала. Продала, если быть точнее. Церу года полтора назад сильно порвали, бой из черных, я такими не занимаюсь, стараюсь, чтобы соперники были примерно равны, интереснее ведь. А тут выставили… не знаю даже, против кого, но привезли ее ко мне в ужасном состоянии, попросили усыпить.

– А вы вылечили?

– Вылечила. Опять же, ничего личного и благородного, бизнес. Церера – из перспективных, если не бои, то с ее родословной на щенках заработать можно, был клиент на разведение взять, но Серега дал больше.

– И как, окупилось?

– Без понятия. Если где и участвовал, то не через меня, хотя пара свежих шрамов на шкуре есть. Но вы не там ищете, из-за собаки никто не станет убивать… да и из-за боев тоже. – Эльза похлопала поводком по бедру, и псина моментально оказалась рядом, села на землю, уставилась прямо в глаза, улыбнулась, вывалив на подбородок розовый язык.

– А ставки серьезные? – в присутствии Цереры Руслан ощущал себя крайне неуютно. Не то чтобы боялся, скорее не нравились ему вот такие хищные да поджарые – ни женщины, ни собаки.

А еще Эльза с ее кукольно-фарфоровой красотой. Уж очень спокойна, прямо-таки неестественно.

– Ставки? Когда как, но в любом случае всегда проще убрать собаку, чем человека, правда?

Она объявилась с самого утра. Перетянутый веревкой чемодан, грязный узел, в котором то ли приданое, то ли добро награбленное. И запах кислой капусты. Не знаю, за что больше я возненавидел ее – за грязь или за эту вонь, что становилась неотъемлемой частью нового мира.

Капусту жарили, капусту тушили, капустой закусывали самогон, капуста гнила в фарфоровых тарелках матушкиного сервиза на двадцать четыре персоны… капустный дух преследовал меня повсюду, стоило выйти за дверь. И вот теперь он поселится здесь, вместе с этой девицей, которая мнется на пороге, пыхтит под тяжестью овчинного тулупа и разглядывает меня с каким-то детским любопытством.

 – Эта… Аксана я… Ксана. – Она вытерла пот со лба. – Дядько казав, что тута жить буду.

Дядька? Теперь понятно, до того понятно, что даже злости нет.

Ничего нет. Я ушел, оставив Оксану наедине с ее пожитками. Все, больше отступать некуда, в оставшейся, вернее, милосердно оставленной победившей чернью комнате одно окно, под самым потолком. Стекло серое, пыльное, и свет, проникающий сквозь него, режет глаза белизной. Лечь на кровать, зажмуриться, вспомнить о том, как все было раньше… а еще лучше – забыть.

Воспоминания причиняют боль.

А я трус, не смог, не сумел… куражу не хватило, чтобы совсем без шансов. Снова один патрон, холод дула у виска, легкая дрожь в руке…

Стук в дверь почти как выстрел, ударил по нервам, выбивая из колеи размышлений.

Оксана вошла, не дожидаясь разрешения, застыла на пороге и с любопытством огляделась.

 – Чего надо? – я и не пытался быть дружелюбным, я страстно желал остаться в одиночестве, среди гнусных беспомощных мыслей и еще более гнусных – действий, на которые я оказался не способен.

 – Так… снедать. Уважьте, Сергей Аполлоныч. – И, густо покраснев, Оксана добавила: – Дядько казав за вами приглядывать.

Я не знаю, почему принял ее предложение. Девушка по-прежнему была неприятна своей нарочитой, почти навязчивой простотой. Толстые косы, перевязанные какими-то серыми шнурками, латаная застиранная до серости блуза, длинная, в пол, юбка и синие-синие глаза. Вот, пожалуй, единственное, что несколько примиряло меня с существованием Оксаны – ее глаза, совершенно необыкновенного глубокого цвета и яркости.

 – Вы кушайте, кушайте, – она спрятала руки под столом. – Вы болеете, да? А чем?

Тоской. Нежеланием жить и неспособностью умереть. Разочарованием. Презрением к миру и самому себе, вот только поймет ли Оксана?

Но я рассказал, я пытался рассказать, я путался в словах и собственных мыслях, стыдясь подобной откровенности и вместе с тем опасаясь, что Оксана отвернется и благодатная, потерянная синева ее глаз исчезнет.

А она слушала, подперев щеку рукой – ноготки придавили кожу, коса, соскользнув с плеча, темной змеей легла на грудь, и до жути вдруг захотелось прикоснуться.

 – Ох и странно вы говорите, и вроде правильно все, а неправильно. Вы лучше кушайте, вот хлеба, и творожок домашний, сама делала… а вы воевали, значит? А супротив кого?

Ее наивность удивляла, ее наивность задавала такие вопросы, на которые у меня не было ответа. Против кого я воевал? Не знаю, я стоял под знаменами Великой Империи, я дал присягу, я был ей верен… потом оказалось, что верность моя не имеет значения, не дает шанса выжить.

Ничего, выжил как-то, вернулся, понял, что лучше бы сдох где-нибудь в окопе, или в лазарете, или когда город переходил из рук в руки, горел, гремел выстрелами, тонул в крови и экспроприации, которой прикрывали обычные грабежи… и кажется, была еще одна война, Гражданская, безумная, прокатившаяся по стране и чудесным образом минувшая меня.

Большевики, меньшевики, денисовцы, колчаковцы… имена вспыхивали, имена исчезали, а я продолжал существовать. Советский Союз, страна для народа… власть пролетариата, рабочие и крестьяне вместе, а я снова где-то вовне.

Экспроприация, уплотнение, две комнаты… уже одна… и денег почти не осталось, за портсигар копейки выручил.

 – Ох и бедовый вы человек, – сказала Оксана. – Видать, крепко вас Бог любит, ежели от всего уберег.

Бог? Любит? Меня?

Бога больше нет, умер Бог вместе с разрушенными церквями, вместе со сброшенными наземь крестами, вместе с моей верой, и крест на груди – не более чем символ. И то не христианский.

 – Конешне, любит, – заявила Оксана, – иначе, пошто ему вас хранить-то?

Позже, сидя у окна, наблюдая, как медленно гаснет солнечный свет, я думал о том, что, возможно, эта девочка права. Она необразованна, диковата, глуповата, но не может ли оказаться так, что именно эта полуживотная близость к природе позволяет ей ощущать нечто, недоступное мне?

Сумерки наползали медленно, степенно, синевато-сиреневые, прозрачные, летние. И в открытое окно проникала не ставшая уже привычной вонь, а чистый запах цветущего жасмина. Лето… уже лето… а весну я пропустил.

Сегодняшним вечером револьвер остался в ящике стола. Редкий день, когда хотелось жить.
 Яна

– Ой, да не правда это! Чтоб у нашей мымры родственники были? Таких в лабораториях выращивают! – Сонечкин голос проникал сквозь приоткрытую дверь. И я замерла.

Никогда прежде не подслушивала, а тут…

– И вдруг к ней племянник приезжает! – Театральная пауза, скрип отодвигаемого стула, цокот каблучков по полу. Как гвозди в голову… нужно будет заказать ковролин. И звукоизоляцию. Но потом, сначала стоит дослушать.

– Вот увидите, девочки, никакой он ей не племянник…

– А кто? – поинтересовалась Ольга, у нее хоть голос приятный, мягкий, не то что Сонечкино повизгивание.

– Ой, Оль, ну ты наивная… когда такая мадама после трехнедельного отсутствия заявляется на работу и первым делом поручает накупить мужской одежды… – Снова каблучки зацокали, заработал принтер, будто желая заглушить Сонечкины откровения, но тонкий голосок настырно пробивался сквозь помехи: – Любовника завела, подцепила в «Кошечке» или еще где… рост метр семьдесят восемь… будьте добры подобрать что-нибудь на свой вкус.

Меня она передразнила не слишком удачно. Минус ей за это. И себе тоже, теперь понятно, что нужно было самой заехать в магазин и купить все, что надо, а не поручать секретаршам. Да еще про племянника сказала. Тогда вроде как к слову пришлось, теперь выходит, будто я таким нехитрым способом любовника легализовала.

Данила – мой любовник… привести, что ли, пускай поглядят, успокоятся.

Или, наоборот, получат новую информацию для сплетен. Посплетничать здесь любят, особенно в рабочее время, особенно обо мне… дверь, чуть скрипнув, открылась.

– Ой, Яна Антоновна? А вы тут? – по Сонечкиной мордашке расплывался румянец. – С… с выздоровлением вас.

– А я не болела. Я отдыхала, – оттеснив Сонечку, я зашла в кабинет. Так и есть, кружки с кофе, тортик, печеньице…

– Мы вот тут… – Ольга беспомощно развела руками. – М-может, чаю?

– Лучше кофе. Без сахара.

К чему мне кофе? И чем он лучше чая? И без сахара попросила скорее по привычке, вкуса ведь не почувствую.

Дистиллированная вода, горячая и лишенная привычного аромата… когда-то я любила свежесваренный кофе именно за этот дурманящий аромат. И вкус с легким шоколадным оттенком, который долго держится во рту.

Девушки молчат. Удивлены. Почти шокированы. Наверняка пойдут слухи, что молодой любовник благотворно повлиял на мой характер, а кто-нибудь непременно добавит, что, дескать, вся стервозность – от неудовлетворенности.

Думать неприятно. Молчать тоже неприятно. Кофе стремительно остывает, и нужно что-то сказать.

– Данила – действительно мой племянник. Ему пятнадцать лет. И он нацист.

Нацист. Бритоголовый. Скин. Слов много, а суть одна. Милый мальчик Данила на поверку оказался не таким уж милым, да и слово «мальчик», пожалуй, к нему не подходило.

К нему вообще сложно подобрать подходящие слова: колючий, раздражающе-непонятный. Вот, пожалуй, и все. Поэтому вместо слов я решила найти одежду, что-нибудь приличное вместо застиранно-зеленого убожества, в котором он приехал. Но, заехав в магазин, поняла, что не имею ни малейшего понятия о том, что носят подростки.

Я, в принципе, имею слабое понятие о подростках. Я даже сама не догадалась бы, что Данила – нацист, точнее, со временем, конечно, догадалась бы, но Ташка успела раньше.

Ташка объяснила. Ташка извинилась. Ташка рассказала правду… Ташка испугалась, что, узнай я раньше о Даниловых проблемах, отказалась бы принять его. Она сказала – «откажешь в доме», старомодно, вежливо и противно. Да и сама беседа вышла какой-то скомканной, приправленной оправданиями, Ташкиным лепетом и собственным чувством вины.

– Это возраст переходный… – Ташка раз в десятый повторяла и про возраст, и про компанию, и про то, что на самом деле Данила совсем не такой, добрый.

Не знаю, как насчет доброты, но проблемы с милицией у племянника наличествовали: разбойное нападение, нанесение тяжких телесных повреждений и обещание родственников пострадавшего «разобраться».

Не знаю, на что надеялась Ташка, отсылая ко мне Данилу, что он в Москве поумнеет, позабудет про своих бритоголовых друзей-приятелей. А тем временем родственники избитого успокоятся?.. Факт остается фактом. В моей квартире поселился агрессивный подросток с весьма радикальными взглядами на мироустройство и активным, как я понимаю, желанием это мироустройство поправить.

На мироустройство мне глубоко плевать, лишь бы квартиру не разрушил.

Пакеты с одеждой занимали поразительно много места, а я, вместо того чтобы принять изрядно подзапущенные дела, думала о том, обрадуется он или нет.

Не обрадовался. Точнее, его вообще не было в квартире.

На часах половина седьмого, а его нет. Господи, какая же я дура! Денег оставила, ключи… сбежал? Не удивлюсь, если сбежал… а Ташке что теперь сказать?

И что делать?
 Данила

Что делать, Данила не представлял. Нет, поначалу все было клево и круто: вызвать такси и, съехав вниз по перилам – а че, прикольно, здоровые и каменные, по таким кататься почти что как с горки, – кивнуть тетке, сидевшей в прозрачной стеклянной будке. Лицо у той вытянулось, видать, не привыкла к таким вот жильцам, но сказать ему ничего не сказала.

Во дворе вовсю светило солнце.

И жарило, особенно в машине, тачка попалась без кондишена, а еще в пробке застряли, вроде и не сказать, чтоб надолго, но Данила едва не задохнулся в горячем, воняющем бензином салоне. Из машины он почти вывалился и потом еще минут десять стоял, прислонившись спиной к здоровому тополю, пытаясь отдышаться и остыть. С дерева облетал пух, от которого моментально засвербило в носу.

Не, не его сегодня день, стопудово. Даже мелькнула трусливая мысль вернуться – обратно, в покой и прохладу, но поворачивать назад, когда до цели оставалось всего два шага, Данила не собирался.

Вот и нужный подъезд, во всяком случае, если там и вправду квартиры со сто тридцатой по двести какую-то там. Дверь железная, тяжелая, кодовый замок выломан, внутри темно и здорово воняет, а лифт испорчен. Пришлось подыматься аж на седьмой этаж и долго давить на кнопку звонка.

Дверь открыла тетка, толстая, неопрятная, недовольная.

– А… пришел… еще один. – От тетки здорово несло перегаром и немытым телом, и Данила отступил на шаг, он бы вообще сбежал, но Ратмир велел…

– Ты заходи, заходи… – тетка вяло махнула рукой. – Раз пришел… помянем.

Заходить совершенно не хотелось, как и разговаривать с этой полувменяемой бабой, которая так нализалась с утра. Пьяных баб Данила ненавидел, потому как не только дуры, но и уродки.

– Мне бы Сергея.

– Сергеееея… всем Сергея. А нету его… никого нету… но ты заходи, фашистик, помянем.

Пришлось зайти. Данила по-прежнему не хотел, но все равно пришлось, потому что если Сергея нет, то задание выполнить невозможно, значит, придется докладывать Ратмиру о неудаче, а тот жуть как не любит неудач и неудачников, потребует объяснить, рассказать…

– Вот я и говорю, хороший был мальчик… раньше бы в пионеры приняли, в комсомол, а теперь вот в фашисты. – Тетка достала из холодильника полупустую бутылку водки, синеватый, подвысохший огурец, нарезанное сало и пучок зеленого луку.

Пить Данила не хотел. Не умел, но как сказать об этом, не знал.

– Сиди, сиди, я сама. – Она ловко разлила водку, Даниле – в крохотную стопку, себе в стакан. – Ну, чтоб земля ему пухом… Сереженьке моему.

Водка горькая, желудок сжался, а рот наполнился едкой слюной.

– Хлебом закусывай, хлебом, – велела Елизавета Антоновна. Свой стакан она выпила в два глотка и, занюхав черной коркой, крякнула. – Давай, фашистик, не стесняйся, за Сереженьку не грех выпить… а с теми грехами, что на вас, так и вообще святая обязанность.

– А что с ним случилось?

– Убили. Убивают ваших… и тебя убьют… всех убьют… а я в церкви свечку поставила, за упокой души… и за тебя, фашистик, поставлю… ты мне только имя скажи.

– Не сказал, надеюсь? – Ратмир злился, недовольство пробивалось сквозь легкий туман, который поселился в голове, и спазмы желудка, требовавшего срочно избавиться от водки.

– Н-не сказал, – язык заплетался, и Даниле подумалось, что теперь старший точно догадается о том, в каком он, Данила, состоянии.

– Убили, говоришь… и как давно? Два дня? Странно, очень странно. Ладно, ты возвращайся к тетке своей, сиди тихо и веди себя прилично, не хватает еще, чтобы тебя раньше времени из дому выперли.

Данила хотел сказать, что он и сам все понимает, и даже рот открыл, и рыгнул.

– Пьяный, что ли? – с нескрываемой брезгливостью поинтересовался Ратмир.

– Н-нет. Я д-домой… к т-тетке. Н-на т-такси.

– Потеряешь посылку, убью. И не только тебя, слышишь, мальчик?

– Я н-не п-потеряю, – пообещал Данила и на всякий случай снял рюкзак с плеча: если держать обеими руками, то надежнее выйдет. И не пьяный он, почти не пьяный… три стопки – это святое, так сказала мать убитого Сергея.

Правда, Данила не был уверен, что стопок было всего три. Но если погулять, недолго, всего пару минут, в голове прояснится…

Спустя полчаса Данила понял, что идея с прогулкой была не самой удачной. Время перевалило за полдень, город нагрелся, травил бензиновой гарью, пылью, вонью раскаленного асфальта. Хотелось пить и блевать, причем одновременно, от банки ледяной колы стало только хуже, и Данила, завернув в какой-то сквер, где редкие деревья обещали хоть какое-то подобие прохлады, упал на лавку.

Немного посидеть, передохнуть, и к тетке… а в тени хорошо, глаза закрыть… ненадолго, всего на минутку. Ну почему в Москве так жарко… а в теткиной машине климат-контроль.

– Эй ты, бритый, – тычок в плечо вывел из полудремы. – Че расселся?

– А че, нельзя? – Данила поднялся, голова еще немного кружилась, в висках пульсировала боль, но зато тошнота прошла.

– Борзый типа?

– Типа да.

Пятеро. Главный – здоровяк, почти на голову выше Данилы, да и в плечах пошире будет. Если б еще один, то Данила б справился, но остальные…

Будут бить. Надо было сразу к тетке ехать…

– Слышь ты, борзый, – качок ухмыльнулся, – а мы тут типа скинов не любим.

Данила ударил первым, кулаком в переносицу, чтобы в кровь и больно, чтобы не убить, но вывести из боя… так учил Ратмир. И второму в солнечное сплетение… и третьему ногой по голени… и все-таки день сегодня был не Данилин. Достали, сволочи… в живот, да так, что воздух весь вышел, а перед глазами кровяные круги поплыли. Больно.

А отдышаться не позволили, сшибли на землю и пинали… сжаться в комок и не дышать… не скулить… терпеть… у сильного человека дух владеет телом, а не наоборот… Данила сильный.

Но телу так больно.

И страшно.

И сил терпеть почти не осталось.

– Эй вы! Что творите! – голос долетел издалека. – Пошли отсюдова! Бегом, кому сказал…

И ведь послушались, ушли. И сознание тоже. Без сознания хорошо, боли нет.
 Руслан

– Нет никаких сомнений, что с собачьими боями дело не связано, – Гурцев постучал ручкой по поверхности стола. – Искать надо в другом направлении.

Ну да, в другом, знать бы еще в каком. Но насчет боев Руслан не то чтобы не согласен… Он бы все-таки проверил остальных потерпевших, благо личности установлены – ну, кроме того, первого самого. Круг общения тоже; правда, до сего дня никто из свидетелей о собаках или собачьих боях не упоминал, но ведь никто целенаправленно и не интересовался.

– Рус, ты меня вообще слушаешь? – Гурцев набычился. Вот же мнительный тип! Чуть что, сразу с претензиями, дескать, оперативники работают плохо. – Про клеймо выяснить надо, я со спецом договорился, съездишь, потолкуешь… хороший человек, говорят, знающий, только вчера с конференции вернулся. Ну?

Руслан пожал плечами. Потолковать он потолкует, да сомневается, что «знающий человек» скажет что-либо новое. Обращались уже, не к этому, к другим, да бесполезно, все в один голос твердят, что не существует такого символа. И не существовало.

– Кто вам такое сказал? Символ креста столь же древен, как история человечества. Да почти во всех цивилизациях встречаем крест в той или иной интерпретации, – Ефим Петрович Кармовцев специальной тряпочкой протер очки. Стекла темные, а оправа, наоборот, белая, стильная, тонкая. – Конечно, учитывая специфичность рисунка… некоторая нечеткость… вот здесь хотелось бы более детализированно. А самой печати… символа, как понимаю, у вас нет?

– Нет.

– Плохо.

Плохо. Руслан и сам знал, что плохо. Печати нет, а значит, что скоро появится еще один труп с клеймом. Мертвый крест на мертвом человеке.

Ефим Петрович развернул рисунок.

– Пока могу сказать лишь, что это, строго говоря, не совсем крест, скорее свастика…

– Свастика? – Это вполне увязывалось с нацистами, но вот только Руслан совершенно четко знал, как выглядит свастика. Кармовцев, уловив сомнение собеседника, поспешил пояснить:

– Вы просто привыкли к слову. И к тому, что под свастикой подразумевается именно нацистский символ. Хотя «нацистской» является лишь разновидность, у которой лучи стоят под углом в 45°, а их концы загнуты вправо. И называть этот знак желательно «Hakenkreuz». Само же понятие «свастика» намного шире, объединяет фигуры, образующиеся за счет поворота равного элемента – угла или крюка —вокруг оси, которая расположена перпендикулярно плоскости вращения. Исходя из центральной точки, лучи свастики могут не только загибаться под любым углом, но и плавно виться, как у вашей фигуры, и даже ветвиться в зависимости от смысла, заложенного в символе. Иногда трудно провести грань между собственно свастикой и так называемыми «солярными знаками».

Руслан с трудом подавил зевок. Голос у Кармовцева был мягкий, хорошо поставленный, заметно, что человек привык выступать, пусть даже аудитория ограничена одним слушателем.

– Вообще, интересный случай, хотя, конечно, учитывая современное происхождение печати, велика вероятность того, что символы эти вообще не несут смысловой нагрузки.

– Как так?

– Обыкновенно. Выбрали то, что смотрится красиво. Бывает, – Кармовцев достал из ящика стола круглую лупу на длинной ручке. – Возьмем, к примеру, вас. Вижу на шее крестик. Вы христианин?

– В какой-то мере.

– Значит, нет. Ни один настоящий христианин не станет говорить о такой важной вещи, как вера, «в какой-то мере». Вы носите крест, потому что принято. Возможно, чей-то подарок, супруги, матери… в данном случае первоначальное значение символа креста подменяется другим, личностным, известным лишь вам. Дальше… ваша майка.

– И что с ней не так? – Руслан тихо закипал, стоило переться сюда через весь город, чтобы слушать чьи-то отстраненные размышления.

– Рисунок, – Ефим Петрович подслеповато прищурился, выходит, и вправду близорук, а поначалу Руслан решил, что очки Кармовцев носит солидности ради, уж больно молодой. – Вверху руна «тотен» – знак смерти… прямо под ней – «вольфсангель» или «волчий крюк», который защищает от происков темных сил и дает власть над оборотнями, а рядышком «опфер» – самопожертвование. Видите, набор знаков случаен, и носите вы их не потому, что заявляете о готовности жертвовать собой или ожидании грядущей смерти, а потому, что рисунок приглянулся. В современном мире с поразительной небрежностью относятся к символам и символике… Но мы, кажется, отвлеклись, итак, если допустить, что выбор не случаен, картина вырисовывается прелюбопытная.

Кармовцев склонился над рисунком, а Руслан пожалел, что не захватил фотографий, все-таки пусть даже художник и старался перенести изображение в точности, но кто знает, вдруг ненароком что-то да упустил. С другой стороны, не известно, как отреагировал бы Ефим Петрович, предъяви ему Руслан не картинку, а фотографию клейма, все ж таки ученые – народ нежный.

– Не утомляя вас подробностями, скажу лишь, что в настоящее время выделено около четырехсот свастических символов, которые достаточно грубо можно разделить на две половины, или два вида. Первый – с концами, загнутыми справа налево, это так называемая свертывающаяся или собирающая свастика. И в противоположность ей – развертывающаяся или сеющая, с которой, собственно говоря, и имеем дело мы. – Кармовцев откинулся на спинку кресла и, выдвинув ящик стола, достал плоскую фляжку. Потряс, прислушался, отвинтил пробку и сделал большой глоток. – Лекарство, знаете ли… должен вот принимать.

Руслан кивнул, хотя коньячный запах довольно резко ввинтился в пыльную полудрему кабинета. Лекарство… хотелось бы знать, чем Кармовцев болен. Тем временем тот, вернув фляжку на место, продолжил.

– Архетип свастики воспроизводится на всех этажах мироздания. К слову, в ходе наблюдений за миграцией клеток и клеточных пластов зафиксированы структуры микромира, имеющие форму свастики. А комбинация потоков так называемого «солнечного ветра» формирует в его приэкваториальном пространстве структуру, напоминающую пропеллер, то есть ту же свастику.

– И что? – пусть даже эта лекция и была интересной, но пользы от нее Руслан пока не видел. Кармовцев вздохнул.

– Не спешите. У символов имеется история, долгая и, вероятно, не слишком вам интересная, но я полагаю, что раз вы пришли сюда с этим, – он поднял рисунок, – то дело довольно серьезно. Поэтому я изложу то, что знаю, а вы сами решайте, что из сказанного имеет значение. Если же вы полагаете, что пришли зря, то не смею задерживать.

У Ефима Петровича покраснели уши и кончик носа, должно быть, от раздражения.

– Извините. Просто у вас сейчас такое… характерное выражение лица, а я не люблю тратить время впустую, ни свое, ни чужое.

– Это вы меня извините. – Руслану стало немного стыдно, человек старается, пытается помочь… правда, толку пока никакого, но кто знает, а вдруг все-таки повезет. – Дело действительно очень серьезное.

Кармовцев кивнул, водрузил очки на нос, отчего приобрел вид несколько потешный, и продолжил рассказ:

– Если опустить глобальные соображения, то у славян подобную спиралевидную или змеевидную свастику использовало западнобалтское племя куршей и скалвы, народы Нижнего Приамурья. Вообще данный символ в славянстве часто связывают с ветром либо солнцем, с его кругообразным движением. Солнце – колесо, которое вертится, катается по небу, раскидывает лучи и собирает их вновь. Похоже?

Руслан не знал. Он вообще уже запутался во всем этом.

– Применительно к материальному миру свастика не просто солярный, или солнечный, знак, а символ подчиненности Солнца и четырех стихий высшей духовной силе. С приходом христианства главным символом становится крест, но свастика не исчезает. – Ефим Петрович потер переносицу, Руслан же молчал, ожидая продолжения. Диктофон захватить надо было, зря на память понадеялся. – Однако ее уже не было принято носить открыто, как здесь, ее включали в орнаменты, украшающие вещи, от прялок до наличников и киотов. До двадцатого века. Даже сейчас в традиционных вышивках встречаем свастику… но это не тот случай.

В открытое окно кабинета влетел комок белого тополиного пуха и, на мгновенье зависнув в воздухе, опустился на темную обложку фолианта. Руслан моргнул, сгоняя сонливость, слушать надо, внимательно слушать, а то и вправду выйдет, что зря съездил.

– Но судя по тому, что эта печать самостоятельна, так сказать выделена, вычленена из контекста орнамента, то смею предположить, она создавалась в качестве талисмана, амулета, призванного снискать милость богов. Но опять же, это имеет смысл, если создавался знак осознанно, то есть человек, его использующий, имеет представление о сути, заключенной в форме.

– И что за суть? – сонливость не исчезала. Поскорее бы выбраться отсюда, на воздух, подальше от занудного лектора.

– А суть зависит от многого. Свастика развертывающаяся… с одной стороны, возвращаясь к сказанному ранее, означает сеяние, дарение чего-то. С другой – если это отпечаток, то зеркальный, следовательно, мы имеем дело с процессом прямо противоположным, то есть жатвой.

– Убийство можно считать жатвой?

– Вероятно, да. Ваш крест… сантиметров десять в диаметре… изгибы плавные… жаль, рисунок нечеткий, не просматривается рельеф лопастей… вот здесь, то ли буквы, то ли дополнительный орнамент. А это важно, очень важно… все-таки не могли бы вы предоставить фотографии… возможно, изучив их, я мог бы сказать что-то более конкретное.

– Фотографии, как вам сказать… боюсь, зрелище не из приятных.

– Зато более четкие. Сам отпечаток… полагаю, на коже?

Руслан кивнул.

– Понятно. Следов ограничивающей плоскости не наблюдается, значит, не барельефное изображение, не печать, скорее всего, имеет размер, пригодный для ношения, скажем, как тот же ваш крестик. Металл?..

Руслан снова кивнул.

– Провести химический анализ, полагаю, невозможно, а жаль… можно было бы приурочить к определенной эпохе, тогда уже судить о значении символа.

Руслан подавил раздражение, по всему поездка выходила удручающе бесполезной, впрочем, многого он и не ожидал. Но чтобы настолько… Кармовцев, видно, понял.

– Жаль, что я ничем не сумел помочь, но поймите, знаков креста огромное множество, просто взять и определить, к чему он относится, где его использовали, невозможно. Я попробую поискать, но фотографии бы…

– Передам, – Руслан решил, что с фотографиями отправит Гаврика, еще одной встречи с Ефимом Петровичем, еще одной лекции просто не выдержит. – Не знаю, поможет вам или нет, но есть предположение, что это – мертвый крест.

– Мертвый? – Кармовцев удивился. – Как вы сказали? Мертвый крест? Но здесь же идет движение, дающее или отбирающее, не важно. Само движение уже противоположно смерти. Странно… конечно, конечно, вероятно, совпадение, но мне кажется, что я слышал о подобном… интересно. Знаете, я должен кое-что проверить, не хочу ничего обещать, но если это все-таки не совпадение… но, знаете, все-таки пришлите лучше фотографии. И чтобы качество было нормальное.

Не любовь – наваждение, болезнь надежды, отчаянный страх ошибиться и желание жить. Сейчас, каждую минуту, каждый день, пусть даже здесь, в грязи и хамстве, в осколках старого мира, но лишь бы еще немного.

Я не понимаю происходящего со мной, но понимание уже и не нужно. И Бог не нужен, и правда, которой я так добивался, и вопросы под дулом револьвера, что так и остались без ответа, и сам револьвер. Утро начинается с рассвета и Оксаниного приглашения к завтраку, день заканчивается сумерками, синими, как ее глаза…

Она некрасива, круглое лицо с грубыми чертами, чересчур густые, сросшиеся на переносице брови, чересчур крупные губы, чересчур мелкий подбородок, чересчур короткая шея… чересчур много «чересчур», но мне нравилось наблюдать за ней, мне нравилось слушать ее голос и украдкой ловить взгляд.

 – А молока нету, и мяса, говорят, не будет, а хлеб давать будут, но тем, кто работает… – В ее глазах вопрос и беспокойство. Ну да, я же не работаю, значит, карточки на хлеб не выдадут. Не так давно я лишь пожал бы плечами – плевать на карточки и на работу, – но теперь вдруг откуда-то возникает смутное беспокойство.

Я хочу жить.

Я пойду искать работу, не знаю еще где и кем, но, наверное, найду: в городе осталось не так много молодых и здоровых мужчин, я заранее согласен на все, лишь бы еще немного времени, еще немного жизни, еще немного этих глаз.

…Странно, но с работой сладилось быстро. В прошлой своей жизни я бы с негодованием отверг саму мысль о том, чтобы устроиться санитаром в местном госпитале. Оксана обрадовалась, не знаю, чему больше: тому, что мне удалось найти работу, либо же тому, что это такое «хорошее место». Я искренне не мог понять, чем же хорош госпиталь, полуразоренный, частью сожженный, провонявший кровью и еще чем-то едким, назойливым, несовместимым с самим понятием жизни.

Но Оксане я верил, радовался ее радости и впервые подумал, что, вероятно, она не так уж и некрасива, просто красота ее непривычна… недоступна. Мы жили, разделенные тонкой стеной, она взялась опекать меня, кормить, стирать, иногда убираться в моей каморке, она внимательно выслушивала мои длинные исповеди и монологи-размышления. Она была чем-то непонятным и вместе с тем совершенно уместным, вписавшимся в мое существование, более того, ставшим его неотъемлемой частью.

Другой такой частью стал госпиталь, но если Оксану я почти любил, то работу свою ненавидел, искренне, горячо понимая, что ненависть эта не способна ничего изменить. Каждое утро ранний подъем, утренний туалет – холодная вода, вонючее дегтярное мыло, прогулка по дремлющему городу. Иду нарочито медленно, оттягивая момент, когда из-за поворота выплывет серое здание моей добровольной тюрьмы. Ступеньки, разломанные, покрытые трещинами и грязью, убирать которую некому, скрипучая дверь и темный коридор, в котором обитает боль.

Я не врач, более того, мои познания в медицине столь скудны, что я, вероятно, не должен судить и уж тем более осуждать людей куда более сведущих, но…

Но каждый день видеть боль, каждый день видеть смерть, каждый день ощущать собственную беспомощность и равнодушие тех, кому, по моему сугубо частному мнению, ни в коем случае невозможно было оставаться равнодушными к происходящему. А они пребывали в некоем странном оцепенении, которого я не понимал. Люди умирали, ежедневно, ежечасно, в муках, в боли, в страхе… люди просили о помощи.

 – Ну как, как я им помогу, дорогой вы мой? – Федор Николаевич подслеповато щурился, носовым платком протирая очки. – Вы же сами все видите, элементарнейшего нет! Мыла, чтобы бинты стирать! А если даже мыло в дефиците, то что уж говорить о лекарствах?

Федор Николаевич вздыхает.

 – Видите, – он протягивает очки, тонкая оправа разломана, стекло покрывает сеть мелких трещин, – какая незадача вчера приключилась… пытался в комитете договориться, чтобы нам паек подняли, а они мне… выражались непотребно, я, признаться, несколько вспылил, позволил себе ответить, и вот что получилось. Где теперь новые очки взять-то? А без очков я слеп… и ведь всего-то попросил, что пайки увеличить, нельзя ж больных одним хлебом… сахар нужен, мясо… лекарства, а они…

В светло-серых тускловатых глазах Федора Николаевича искренняя печаль и недоумение.

 – А сегодня, знаете, подумалось, что, вероятно, кому-то надо, чтобы вот так, в грязи да боли, чтобы через смерть и кровь… чудище Молоха сжирает самое себя, и те, кто умирают здесь, и те, кто еще умрут во имя новой власти, – суть жертвы сему божеству.

Федор Николаевич присел на край стола – стульев в госпитале давно уже не осталось, – и, водрузив очки на нос, пожаловался:

 – Ничегошеньки не видно. Однако же, убивая меня, либо вас, либо еще кого из тех, кто по воле Господней или попущением Его уцелели, они, люди нового мира, убивают и этот самый мир.

 – И какое отношение сия философия имеет к госпиталю? – я чересчур резок, Федор Николаевич – человек тонкого душевого склада, единственный, пожалуй, кто еще не полностью ушел в омут туповато-равнодушного существования, по привычке именуемого жизнью. Именно поэтому я и решился на беседу, ни на что особо не надеясь – я здраво оценивал происходящее, – но и устав от собственного бессилия.

 – Отношение? Прямое, любезный Сергей Аполлонович, самое что ни на есть прямое. Я не желаю участвовать в сем безумии. Зачем? Чего ради? Поставить на ноги десяток-другой из тех, кто способен выжить без медикаментов, сугубо на природной силе организма? А что будут делать они, покинув госпиталь? Благодарить нас с вами за заботу? О нет, они пойдут нести новую веру, утверждаться, мстить за пережитую боль и за то, что недограбили, недовоевали, недоурвали свой кусок. И спросите себя, против кого обернется их «священный гнев»? Не против таких же, как они, нищих уродов, но против нас с вами. Так должен ли я выхаживать собственную смерть? И ладно бы собственную… вспомните Французскую революцию, террор якобинцев и попытайтесь представить сие на российских просторах…

Безусловно, он был прав, милейший и добрейший Федор Николаевич, безусловно, он видел то же, что и я, и любой образованный человек.

 – Считаете, что я не прав? Что, давши клятву, я обязан ее держать, лечить всех невзирая на прошлые и будущие преступления? Вы присядьте, Сергей Аполлонович, раз уж выпала подобная беседа, то я с радостью… хочется, знаете ли, поделиться с кем-нибудь своими мыслями, поговорить… а не с кем. Уплотнили… мы с Анечкой в одной комнате, а в остальных… бедняжка, ей безумно тяжело смотреть на то, что эти дикари творят с домом. Опорожняются, извините за грубость, в тазик для умывания… мажут фекалиями двери, чтобы выказать таким образом негодование и нежелание сосуществовать в одном доме с нами. Вечное пьянство, ругань… порой, верите ли, до стрельбы доходит. Я Анечку боюсь оставлять, брал бы с собой, но у нее здоровье слабое, да и здесь не самое лучшее место.

Федор Николаевич улыбнулся, будто извиняясь за излишнюю болтливость, а я впервые за все время общения с этим человеком задумался о том, что у него есть семья. И проблемы с карточками, продуктами, уплотнением, неприятными соседями из «пролетариата».

 – Анечка – супруга моя, золотого сердца человек… и душа у нее нежная. Жалеет, говорит, что терпимее быть надобно, ежели случилось так со страною, то, значит, на то воля Божья.

Сидеть на широком подоконнике даже удобно, только вот пыльный он, и стекло тоже пыльное и с трещинами, того и гляди выпадет, осыпется на землю дождем осколков. По ту сторону окна узкий колодец двора, серая тумба постамента, обломки статуи, камни, мусор, тощий пес, свернувшийся грязным клубком, и небо, блеклое, выцветшее, неправильное.

Федор Николаевич молчит, я тоже. Я не знаю, что ответить, ибо прав Харыгин, тысячу раз прав, но в то же время правота его какая-то тяжелая, вымученная.

 – Видели, мальчика сегодня привезли, шестнадцать лет, да и то не уверен, что ему и вправду шестнадцать… горькое дитя, а уже комиссар. Кровью истекает, шансов никаких, а вместо того чтобы молиться, думает о мести. Грозился меня под суд отправить… а то и вовсе без суда к стенке. Это же не люди, Сергей Аполлонович, и не звери, потому как даже зверь благодарность имеет, это бесы, демоны… не грех, если такого… если не убивать, но и не спасать.

Я тогда ничего не ответил, вышел, аккуратно прикрыв дверь, хлопать не следовало, потому как треснувшее стекло могло не выдержать удара, а на дворе осень, холода скоро.
 Яна

Данила объявился в четверть двенадцатого, хватило одного взгляда, чтобы вся злость, которую я собирала, фильтровала, оттачивала и облекала в слова, испарилась.

Господи, куда этот мальчишка успел ввязаться? Лица под черной пленкой запекшейся крови не разглядеть, плечи прямо на глазах расцветали гематомами, ступает тяжело, а рюкзак свой дурацкий за собою волочет.

– Их больше было, иначе… – Данила шмыгнул носом, скривился от боли и опустился на пол.

Проклятый мальчишка, гадкий мальчишка, мальчишка, которого хочется отлупить и пожалеть одновременно.

– «Скорую» не надо, – попросил он. – В милицию заявят… а мне нельзя в милицию.

Нельзя в милицию? Да ему без врача нельзя! А если сотрясение? Или перелом? Или внутреннее кровотечение? Костин телефон, который я всегда помнила наизусть, вдруг сам собой исчез из памяти, пришлось копаться в записной книжке, руки дрожали, страницы склеивались друг с другом, цифры плыли перед глазами, а пальцы промахивались по кнопкам.

Но я дозвонилась, и Костя приехала.

Правильно говорить – приехал. Константин. Он врач, хирург, причем классный хирург, достаточно классный, чтобы коллеги и пациенты закрывали глаза на некоторые странности, а я… мне и раньше все равно было, и теперь тоже. Костя-он, Костя-она… какая разница, лишь бы помог.

– Жить будет. Вроде бы ничего серьезного, конечно, снимки сделать не мешало бы… вот завтра и привезешь, я как раз дежурю.

– Больно, – пожаловался Данила. Отмытый, со свежими швами на губе и рассеченной брови, он выглядел еще более жутко.

– Конечно, больно, – охотно согласился Константин. – А ты что думал, когда в драку ввязывался?

– Мораль читать будешь?

– Не буду. Значит, так, Ян, завтра ко мне на снимки, если ночью будет тошнить, температура поднимется или вдруг жаловаться станет на головокружение, вызывай. Но, похоже, сотрясения нет, потому как для сотрясения мозга нужно этот самый мозг иметь.

– Придурок, – огрызнулся Данила, отворачиваясь к стене. Обиделся.

– Сам такой, – отозвался Костя. – Ян, а кофейком угостишь?

Кофе я сделала, и Костику, и себе. Над фарфоровыми чашками подымался пар. Запаха нет… вкуса нет…

– Значит, племянник твой? – поинтересовался Костик.

– Племянник.

– Нацист. Или националист. Или еще что-то в этом роде, – он не спрашивал, констатировался факт. Но я кивнула, так, ради поддержания беседы.

– В опасные игры мальчик играет, смотри, как бы и тебе не перепало.

– Боишься, что это заразно? – Кофе в чашке закончился, может, еще сварить… с другой стороны, с тем же успехом могу плеснуть в чашку горячей воды.

А Костик, видать, на свидание собирался, черные джинсы, цветастая рубашка с широким воротом, браслет, цепочка, жилет с меховой опушкой. Забавно смотрится, но и нельзя сказать, что смешно.

– Послушай, Ян, только без обид, – Костик поставил пустую чашку на стол. – Ты не совсем адекватно оцениваешь ситуацию. Да, конечно, он – твой племянник… близкий родственник. После сестры – самый близкий.

– И что?

– А то, что ты – женщина обеспеченная, даже более чем обеспеченная… а мальчик не слепой.

– Намекаешь?

– Прямо говорю. Если не он, то кто-нибудь из тех, с кем он связан, обязательно подумает… придумает, как воспользоваться ситуацией.

– Если со мной что-нибудь случится, то деньги, фирма и прочее барахло достанутся Ташке.

– Где один труп, там и два, – философски заметил Костик. – Ты присмотрись к мальчику, ладно? Просто присмотрись. А еще лучше – отправь его обратно.

Думать про Данилу и его гипотетических друзей в таком разрезе было неприятно, а не думать – невозможно. Костик обладал удивительно неудобным свойством выявлять те проблемы, о которых я прежде и понятия не имела.

Костик уйдет – на свидание ли, домой ли, а я останусь наедине с избитым мальчишкой, которому рано или поздно придет в голову замечательная мысль избавиться от богатой тетки.

Паранойя.

Отослать Данилу прочь? Сказать Ташке, что ее сынок доставляет чересчур много проблем? И остаться в привычной пустоте квартиры? Черно-белые стены, зеркало, отраженные движения, а в качестве последнего звена, связывающего меня с миром, – звуки.

– Яна, солнце мое, – Костя, приподняв за подбородок, заглянул в глаза. – Я уже начинаю жалеть, что затронул эту тему, но сама понимаешь, надо… ты только не спеши с выводами, ладно? Возможно, я и вправду преувеличиваю, парень неплохой… заигрался… перерастет. Главное… присматривай за ним, хорошо?

Костик ушел. Данила заснул. А я сидела в кухонной зоне, в пустоте и темноте, глотая безвкусный сигаретный дым.

А и вправду, что будет после того, как я умру?
 Данила

Больно. А к утру стало еще больнее. Сон то приходил, то уходил, тогда ушибы ныли, а любое движение вызывало такие приступы боли, что приходилось стискивать зубы, чтоб не застонать. И врач этот… садист чертов, мог бы таблетку какую прописать или укол…

А под утро вообще стошнило. Мамка бы уже заволновалась, забегала, начала бы лоб щупать и причитать, тетка же спала… тетке до Даниловых страданий дела нету. К боли добавилась обида, и Данила решил, что разговаривать с теткой больше не станет. И с врачом ее странным тоже. И вообще ни с кем не станет, разве что с Гейни и Яриком, хоть скотина, но все ж таки друг. И с Ратмиром.

Стоило подумать про Ратмира, как стало еще хуже, в рюкзак Данила не заглядывал, но был уверен – сперли. Деньги же забрали, да и телефон, и рюкзак валялся на тропинке раскрытый, значит, забрали.

Ратмир ругаться станет.

Ратмир больше в жизни ничего не доверит… и из клуба выгонит.

Или убьет.

Вставать было больно, но Данила поднялся. Где рюкзак? Он точно помнил, что в квартиру вернулся с рюкзаком, и тетка еще отобрать пыталась, а он не отдавал. А потом все-таки отдал, значит, рюкзак у нее? Да нет, зачем ей… в квартире где-то.

Включать свет Данила побоялся, еще разбудит Яну, тогда объясняйся… объясняй, что срочно нужно выяснить, потерял он посылку или нет. И если потерял, то самым простым выходом будет веревку на шею и с табуретки вниз… или в ванной закрыться да ножом по венам.

Огромная квартира в зыбком лунном свете выглядела и вовсе необъятной, а на полу тени – ползут, точно живые, пугают. Сердце стучит глухо, и голова кружится, а во рту снова кисло и слюну гонит. Приходится сглатывать часто-часто, и все кажется, что она по подбородку течет, как у психа из киношки.

Жутко в квартире ночью.

И зеркало это на стене, Данила совсем про него забыл, оттого, краем глаза уловив движение, шарахнулся, врезавшись локтем в стену. Охнул от боли, присел на пол и долго сидел, привыкая к этому ночному искривленному зеркалом и луной пространству.

А рюкзак нашелся, тут же, у стены, лежал себе и, не займись Данила поисками, мирно пролежал бы до завтра. Поднять его, затащить в комнату и, закрыв дверь, смело включить свет.

Пакет был на месте, тот же, завернутый в коричневую бумагу, перевязанный бечевкой и закрытый от чужого любопытства восковой печатью. Даже крошечное жирное пятно в левом углу свертка наличествовало – Данила ненароком хватанул грязными руками.

На месте. Значит, завтра Ратмир даст новую инструкцию, Данила отвезет пакет, и все будет хорошо. И, спрятав сверток под матрац, Данила закрыл глаза.

Скорей бы домой вернуться… правда, пускай сначала синяки сойдут… или нет, с синяками даже круче, сказать, что от шпаны отбивался… один от пятерых. И победил. Конечно, победил, пакет ведь на месте.

Утро началось со ссоры, правда, слабой – попробуй поссорься, когда морда опухла и даже языком ворочать тяжело, но и молчать Данила не мог.

Да он скорее сдохнет, чем напялит это шмотье. Он что, мажор какой-нибудь, или хиппарь… или еще какой урод моральный, чтоб в подобных тряпках на люди показываться? Не, джинсы, конечно, отпадные, фирменные, не то что мамаша на рынке у вьетнамцев покупает… Ярику предки похожие прислали, так три дня хвастался, а Ратмир потом ему замечание сделал.

И правильно, сильный человек не должен обращать внимание на навязываемые обществом стереотипы. Необходимо искоренять в себе психологию потребителя.

Данила искоренял, Данила отложил джинсы и напялил штаны, хорошо, запасные есть, а те, вчерашние, в стиралку засунуть, и все путем будет, если порошку побольше сыпануть, то и кровь отстирается. Наверное.

– Дело твое, – только и сказала тетка. – Голова не кружится?

– Нет, – соврал Данила. Ну, почти и не соврал, если голова и кружилась, то самую малость, но скажи – еще в больнице запрут, просто на всякий случай. Даниле же в больницу никак нельзя, ему еще Ратмирово задание выполнять, тот в любой момент позвонить может.

Не может, телефон-то вчера сперли вместе с деньгами! Данила так и замер на пороге, самому звонить надо, и срочно! Немедленно! А как звонить, если в машине уже и тетка из гаража выруливает.

– Что случилось? Плохо? – спросила Яна.

– Телефон… украли вчера. – Стало обидно почти как вчера ночью, и ведь старая модель, некрутая, даже без камеры, а все равно жалко. Теперь вообще как последний лох ходить будет, у мамки фиг новый допросишься.

Зато тетку и просить не пришлось, сама притормозила у салона связи и, не споря, купила ту модель, на которую Данила указал. А он до того растерялся, что ткнул пальцем в первый попавшийся, хорошо хоть не розово-гламурный оказался, было бы позору…

А в больнице управились быстро, видимо, тот вчерашний доктор и вправду в авторитете был, или же тетка снова забашляла, потому как снимки сделали без очереди, да и врач – уже другой, не вчерашний – разговаривал с Данилой вежливо и предупредительно. Но главное, что домой отпустили.

– В драку? Попал? Вчера? – голос Ратмира ввинчивался в ухо, вызывая головную боль. – Ничего лучше придумать не сумел? Я тебе, кажется, ясно сказал, сидеть тихо, не высовываться.

– Они сами, – Данила чувствовал себя отвратно, по всему выходило – подвел. Ну или почти подвел.

– Пакет у тебя?

– Да.

– Точно? Смотри, Дан, потеряешь – голову откручу. И не только тебе… – от этого спокойного делового тона стало совсем плохо. – Просто имей в виду, что если с пакетом что-нибудь случится, то отвечать придется не только тебе. Поэтому постарайся впредь вести себя осторожнее, никаких драк, никаких конфликтов… ни с кем, понятно?

– Да.

– Вот и хорошо. Теперь слушай, завтра-послезавтра отлеживаешься, потом позвонишь вот по этому номеру, записывай…

Данила схватил со стола бумажную салфетку, писать на ней было неудобно, но ничего другого поблизости не было, а Ратмир не любил ждать.

– Он тебе скажет, чего делать дальше… и еще, надеюсь, ты понял, насколько все серьезно?

И хоть по телефону Ратмир не мог его видеть, Данила кивнул. И отражение в зеркальной стене напротив повторило движение.

Все-таки странная у тетки квартира.
 Руслан

Квартира производила вид нежилой. Обои на стенах подвыцвели, потемнели, проступили редкими пятнами плесени, газеты на полу пропылились, склеились в причудливый ковер, а оконные стекла потемнели от грязи.

Будто тонированные.

– Ну и ну, – протянул Гаврик, ступая так, чтоб не коснуться стены. – Как можно так жить?

– Так разве ж то жизнь? – философски поинтересовалась хозяйка квартиры. – Че надо?

– Вы Мария Владиславовна Тюркина? – Руслан старался не глядеть в серо-выцветшие глаза. Лицо тоже оптимизма не внушало – рыхловатое, желтоватое, будто растекшийся по жаре воск, с трудом удерживающий вялые очертания и краски. – Виктор Тюркин кем вам приходится?

– Витек? – женщина села на продавленный диван, одернула подол черной юбки и, вяло улыбнувшись, ответила: – Мужем… сдох, скотина? Скажите, что сдох… урод, тварь, ирод поганый… чтоб ему в аду вечности побольше.

Она всхлипнула, смахнула несуществующие слезы ладонью, а глаза вдруг вспыхнули, загорелись яркой живой синевой.

– И давно он?

– Давно, – ответил Гаврик. – Опознать не могли… труп поврежден был. В лесу лежал… и нашли не сразу.

– Три родимых пятна на левом запястье с тыльной стороны, если соединить линии, то почти ровный треугольник выходит. Еще шрам на груди, над соском, и передний резец сколот вот тут, – Мария Владиславовна приподняла губу и постучала ногтем по зубу.

Приметы сходились, и Руслан кивнул. Неплохо бы, чтоб свидетельница на опознание согласилась, кажется, она более вменяема, чем показалось с первого взгляда.

– А на фотографии не глянете? – Гаврик раскрыл папку. – Тут не страшно, тут фрагментами…

Мария Владиславовна разглядывала фотографии долго, с непонятным и неприятным вниманием, почти с жадностью, будто хотела запомнить все в мельчайших деталях. Гаврик ждал, и Руслан ждал, хотя ожидание утомляло.

Как можно существовать в подобном болоте? Пыль, рухлядь, запустение… тараканов, и тех, наверное, нету…

– Он это, – женщина вернула снимки. – Сдох-таки… сукин сын… урод моральный… с-собачник.

– Кто?

– Собачник. Доберманов своих выращивал, прямо тут, в квартире. И натаскивал тут, и стравливал… соседи жаловались, а я что сделаю? Ничего. Я ему слово, а он в челюсть сразу… трижды ломал. В милицию – спасите, говорю, а они – в семейные дела не вмешиваемся.

Она закусила восковую губу, и Руслан вдруг испугался, что все, насквозь, воск ведь мягкий.

– Хороший был… раньше… давно… замуж выходила, цветы дарил… потом с работой не получилось, разорился… и собаки вдруг. Грызутся, лают, воют… кусали… его нет, меня да, – Мария Владиславовна сидела ровненько, смотрела куда-то вперед, на выцветше-грязную стену. Ладошки на коленях, слезы по щекам, давняя обида, давняя боль и нынешнее безумие.

Ну не может человек с таким взглядом быть нормальным.

Гаврик, привлекая внимание, ткнул локтем в бок.

– Глянь, – сказал он, указывая на стену.

– Потом Витек сказал, что я сама виновата… и если жаловаться стану, он меня собакам скормит… в клетке запер, в собачьей, на ночь. – Мария Владиславовна вдруг замолчала и, повернувшись в ту сторону, куда указал Гаврик, четко произнесла: – Крест.

– Какой крест? – Руслан уже и сам видел смутные линии, блеклые, как и обои, на которых они были вычерчены. Женщина, опершись рукой на диван, поднялась, тяжело, неуклюже, будто давным-давно разучилась ходить и теперь все вспоминала наново. Она ступала медленно, осторожно нащупывая босой ногой пол, шелестели газеты, а стена по мере приближения хозяйки дома точно проявляла, выталкивала из себя неприязненный знак.

– Это крест, – повторила Мария Владиславовна, проводя ладонью по кривоватым линиям. – Только не тот, на котором Христа распяли, а настоящий… солнышко катится, катится с горы и в темноту падает. И жизнь так, катится, катится, и все… смерть. Хорошо все-таки, что Витек сдох?

Теперь она улыбалась искренне, по-доброму, и тонкие морщины в уголках глаз выглядели живыми и уютными.

– Закатилось солнышко… и боли больше не будет. Совсем.

– Совсем тетка свихнулась, – Гаврик дрожащею рукою выбил сигарету из пачки. – С-солнышко… з-закатилось. А ты видел, как она фотки разглядывала? Ну вообще… слушай, может, это она его? Ну и остальных тоже? Крыша-то явно съехавшая, могла и за нож схватиться.

Могла, с этим Руслан спорить не стал. Но как поверить в то, что невысокой, полноватой, с трудом передвигающейся по квартире женщине хватит физических сил на то, чтобы управиться со здоровым и тренированным мужиком?

– Так знаешь, какие психи сильные? – не унимался Гаврик, управившись с сигаретой, он теперь сражался с зажигалкой, колесико крутилось, сыпались искры, газ выходил с едва слышным шипением, а вот огня не было, и Гаврик нервничал, тряс зажигалку и жевал губами незажженную сигарету. – Да если в приступе этого… аффекта… ухайдокала бы…

Топором по голове, ножом по горлу, поленом, утюгом… но самоубийство, револьвер, клеймо… чересчур сложный ритуал для состояния аффекта.

– И крест на стене, – синий язык пламени, вспыхнув, почти дотянулся до Гавриковых ресниц и светлой, длинной не по уставу челки.

– Твою ж! – Зажигалка полетела в урну, сигарета за нею. – Все, бросаю… нет, ну скажи, что крест почти как наш? Командир, че-то я тебя вообще не узнаю, молчишь, молчишь…

– Зато ты разговорчивый без меры, к профессору нашему сейчас отправишься да крест этот покажешь, авось чего умного и скажет.

Руслан потер ладонями виски, отгоняя головную боль. Да, крест на стене был почти точным отражением того, другого, рисунок которого до сих пор лежал в кармане. Почти… вот только линии-закорючки загибались в противоположную сторону. Наверное, это что-то значит.

Он и вправду был совсем молоденьким, и полагаю, что сомнения Федора Николаевича относительно указанного возраста Никиты имели под собой все основания.

 – Б-больно, – он лежал чуть на боку, левой рукой зажимая перебинтованное плечо, правая была вытянута вдоль тела. Бледные тонкие пальцы, лиловые ногти, обкусанные, с черными полосками грязи.

 – И пить охота, принеси попить, а? – Никита попытался улыбнуться. – Принеси…

Я принес, немного, полстакана – воду во избежание холеры и дизентерии пытались кипятить, но дров вечно не хватало, оттого приходилось беречь.

Он пил жадно, мелкими глотками, часто облизывая растрескавшиеся губы. Выживет, несмотря на неутешительный прогноз Федора Николаевича, выживет. Ввалившиеся щеки, спутанные волосы, красный румянец лихорадки и горячая ладонь, прикосновение которой было мне неприятно, но при всем этом – дикое, врожденное, вплавленное на уровне инстинкта желание жить.

 – Убери! – теперь Никитин голос чуть окреп, достаточно, чтобы прорезались командные ноты. – И возвращайся.

Я вернулся спустя пару часов – в госпитале всегда много работы, а сегодня и день хлопотный выдался – доставили подводу дров, а выяснилось, что разгружать некому, потому как тот, кому хозяйством больничным надлежит ведать, ушел на собрание, значит, вернется не скоро и навеселе, а кучер держать подводу не станет… и дрова нужны.

 – Ты где был? – Никита еще более бледен, чем прежде, и горит весь, а из лекарств у нас… а ничего у нас из лекарств нету. Сушеный липовый цвет? Толокнянка? Кора ивы? Будто бы тут знахари обретаются, а не доктора.

 – Где был, спрашиваю. Чего молчишь?

 – Дрова разгружал, – не знаю, с чего я решил ответить этому полумертвому злому мальчишке, который имел наглость разговаривать со мной в подобном тоне.

 – Дрова? А… – он попытался сесть. – И много?

Я пожал плечами, я не знал, в чем измеряются дрова, и не знал, много ли их приехало. Плечи вот болят, руки тянет и взопрел весь.

 – А я скоро уйду отсюда. Встану и уйду… они говорят, что сдохну… сам слышал… такой маленький и в очках… не жилец… а я выживу… выживу…

Никита закрыл глаза, окончательно соскальзывая в бред, губы шевелились, левая рука дергалась, правая же лежала мертвым грузом, только пальцы порой вздрагивали.

 – Выживу я, слышишь? Выживу…

 – Это вряд ли, – Федор Николаевич был категоричен. – Сами посудите, сутки проваляться в канаве с ножом в груди – уже удивительно, как ему удалось остаться в живых, а добавьте сюда перелом ключицы и плечевой кости, ушибы и тот факт, что на дворе отнюдь не июль, ночи не теплые. Предполагаю, у него скоро проявится пневмония… или уже проявилась. Лихорадка вполне может быть одним из признаков. Увы, боюсь, что ему впору думать не о жизни… или не об этой жизни.

Возможно, мне лишь почудилось, но Федор Николаевич говорил это с непонятной и совершенно неуместной улыбкой.

 – Одним бесом меньше, мой милый друг, одним бесом меньше…

 – Да какой он бес, помилуйте, Федор Николаевич, обыкновенный мальчишка, ни в чем не виноватый… – мне было противно и непонятно от того, что такой достойный человек, как Харыгин, говорит вещи столь откровенно бесчеловечные. Он же, нимало не смутившись, все с той же улыбкой продолжил:

 – А тут вообще виноватых нет. В чем вот виноваты вы? Или я? Или Анечка? Или та женщина, над которой вчера насилие учинили? Сходите поглядите на нее, расскажите о прощении и милосердии… или вот Анечкин кузен, добрейший человек был, ювелир от бога, историей интересовался, за реформы радел, в былое время на приют детский регулярно деньги жертвовал… к стенке поставили, прямо в квартире, вместе с супружницей и сыном… в чем он был виновен?

 – И вы полагаете, что смерть этого мальчишки что-то изменит?

 – Если бы я так полагал, то сам бы… в первый же день… вот этими вот руками, – Федор Николаевич продемонстрировал руки, по-женски маленькие, с белой кожей и тонкими анемичными пальцами. – А я лишь пытаюсь объяснить вам, что не стоит переживать, если этот юноша отправится в лучший из миров… возможно, это сбережет его от многих бед. И не только его.

И снова я не нашелся с ответом.

 – Да бога ради, Сергей Аполлонович, не мучайте вы себя так. Одним меньше, одним больше… вот больше их с каждым днем становится, откуда только… будто заражаются, право слово, будто ненависть эта навроде инфлюэнцы, постоял рядом с больным, подышал одним воздухом, и все, готово… был человек, стал комиссар.

Из приоткрытого окна тянуло дымом, внизу, во дворе, жгли траву и облетевшие, пожухлые от летней духоты листья. Сизая марь подымалась вверх, к небу, будто желала заполнить редкие просветы меж туч.

Дождь скоро. Дождь – это хорошо, пыль прибьет да и грязь с улиц смоет. Федор Николаевич еще что-то говорит, а я не слышу, вот странное дело, стою рядышком совсем, разглядеть могу каждую морщинку, каждую складку на халате, серые полосы пота на манжетах, мятый воротничок да подзаросший щетиной вялый подбородок. А звуки вот не долетают. Подобного со мною прежде не случалось, оттого и замер, застыл, против воли наблюдая за движениями харыгинских губ, заодно и отметил, сколь разительно изменился Федор Николаевич за последнее время. Подурнел, поблек, поистаскался, будто парадный мундир, который по недосмотру заместо повседневного надевать стали…

 – Сергей Аполлонович, с вами все хорошо? – звуки вернулись внезапно, резко. Я вздрогнул.

 – Вид у вас несколько болезненный… – Федор Николаевич подошел к окну и захлопнул створки, дым, небо и позднее лето остались за мутным стеклом. – Вы уж извините меня за болтливость… устал от всего этого… душа не принимает. А насчет Озерцова, то, опасаюсь, до вечера не дотянет.

Дотянул. И до вечера, и до утра, и до следующего вечера, когда в госпиталь заявились двое в черных кожаных куртках с пролетарски чистыми взглядами да кобурами на поясе. У господ комиссаров с Федором Николаевичем состоялась некая беседа при закрытых дверях, длилась она не сказать чтобы долго, но вполне достаточно для слухов, а Степанида Аникеевна, наша сестра милосердия, даже в слезы ударилась, уверившись, что Харыгина заберут.

Признаться, и у меня подобные опасения возникли – уж больно несдержан был Федор Николаевич в речах, уж больно откровенно недолюбливал нынешнюю власть. Однако же обошлось. Единственно, согласно договоренности либо вследствие прямого приказа, но Харыгин распорядился перевести Никиту в отдельную комнату, и мне было велено, оставив прошлые обязанности, находиться при раненом неотлучно.

Я и находился.
 Яна

– Это значит… Ян, ты не понимаешь… это значит, что его поса-а-адят, – Ташка завыла, и я испугалась, что голос ее, вырвавшись из трубки, разлетится по квартире. Данилу разбудит.

Данилу пороть надо, а не сон его золотой охранять. Хотя нет, пороть поздно. А что делать?

– Он… он вчера умер… и теперь выходит, что это не нападение… не хулиганство… убийство.

Слово кольнуло острыми углами. Убийство. Это когда кто-то кого-то за что-то лишает жизни. За что?

– За что мне это? – вторила Ташка. – Теперь все… адвокат не помо-о-о-жет. И выходит, что Данила…

Убийца. Мой племянник, которому не так давно исполнилось пятнадцать лет, бритоголовый мальчишка со слегка оттопыренными ушами и Ташкиными голубыми глазами, – убийца.

Скрипнула дверь, и пол, проседая под ногами, мягко предупредил о чьем-то приближении. Данила таки проснулся, стоит на пороге спальни, точно раздумывает, шагнуть ему в «общее» пространство или остаться на нейтральной территории своей комнаты. Я приложила палец к губам, Данила кивнул, отступил назад и тихо прикрыл за собой дверь.

– Ян, а что теперь делать-то? – спросила Ташка. – И… ты же видела, он хороший… он не убийца… не убийца он… просто получилось так.

Просто. Почему-то поначалу всегда все просто. У меня есть сестра. У сестры есть сын. Он – нацист и малолетний убийца. Он сидит на высоком стуле, сгорбившись от боли, и, обнимая кружку, шумно хлебает горячий чай. Опухоль с лица чуть спала, но зато синяки потемнели, набрякли чернотой, и оттого вид у Данилы жалкий.

Убийца… да господи, какой из него убийца?

– Мамка расстроилась, да? – спросил он, отставив кружку в сторону. На содранных костяшках пальцев крапинки засохшей крови. Ногти обгрызены.

– Да.

– Так мы ж не думали, что он… того… помрет… мы вообще не…

– Не думали, – я медленно заводилась. Какого дьявола он вообще в это национал-радикальное болото сунулся? Какого теперь сидит в моей квартире, пьет мой чай и нарушает спокойное течение моей не-жизни?!

– Он… он же не русский… по-нашему почти не говорит, а важный… при бабках… крутой типа… все можно… он наших баб снимал, за бабки снимал… и к Гейни подкатить хотел, а она послала… и мы… мы проучить, просто, чтобы место свое знал, а то если деньги есть, то все можно, да?

Все. Или почти все. Вопрос в Даниловых глазах почти упреком, ну, конечно, я ведь тоже не бедная, деньги есть… и позволить себе могу многое, так что же, меня избивать?

Данила вздохнул и потянулся за кружкой.

– Да мы не сильно его… ну в морду двинули… и по ребрам пару раз. Да он вообще сам ушел…

– А теперь сам умер. Взял и умер. Ну как, приятно осознавать, что человека убил? Или он не человек, если не русский? Одной сволочью меньше, так ты теперь радуешься, да? – Я не хотела этого говорить, мне вообще плевать на эти межнациональные проблемы. И на умершего, в общем, тоже плевать – я ведь его не знала.

Так почему же тогда не заткнусь?

Данила сполз с табуретки и молча ушел к себе, даже дверь прикрыл тихо, виновато, а на столешнице осталась кружка недопитого чая.

У чая явный привкус меди, и я снова плачу.
 Данила

За эти два дня в пустой квартире он почти свихнулся. Поговорить не с кем – тетка уезжала рано утром, а возвращалась поздно вечером, хотя так даже лучше. С ней точно говорить не о чем, да и не захочет она. Тетка считает его убийцей. Странно, что вообще из дому не выгнала.

Лучше бы отправила домой, тогда бы он показал, что никого не боится и от суда бегать не станет. И вообще дома Гейни и Ярик, они ведь тоже были, значит, расскажут, как все было…

Данила пытался звонить, сначала Гейни, но та бросила трубку, потом – Ярику, этот вообще вне зоны доступа оказался, а Ратмир велел на ерунду не отвлекаться. Хотя какая ж это ерунда?

В пустой квартире даже думалось иначе – мысли множились, роились, отзываясь головной болью и гулом, который то нарастал, заполоняя все пространство, то скатывался до комариного писка. Наверное, следовало бы рассказать об этом тетке, чтобы она отвела Данилу к врачу, а тот выписал бы какой-нибудь укол, убивающий гул и боль. Но Данила молчал. Во-первых, еще в больницу положат, а ему звонить скоро надо и посылку отвезти. Во-вторых, Яна, сто пудов, ответит, что Данила сам виноват…

А сегодня гула почти не было, и боли тоже, так, скреблось что-то в висках, и все, зато на звонок ответили почти сразу, и адрес продиктовали, и сказали, как добраться.

Спросить следовало Ольгерда.

Данила еще раз повторил адрес и имя и, одевшись, вызвал такси. Нет, все-таки тетка странная, разговаривать – не разговаривает, а деньги оставляет. И ключи тоже.

Ехали долго, таксист молчал, только поглядывал косо, а Данила пытался прикинуть, хватит ли денег, чтобы назад вернуться, и что делать, если не хватит.

Хватило, и даже осталось прилично. Все-таки чем-чем, а скупостью тетка не страдает, вот только таксист ждать отказался. Ну да и черт с ним, с таксистом.

Данила прошелся по улице, просто чтоб осмотреться. Пусто, жарко, пыльно, дорога раскалилась так, что на асфальте остались следы протекторов, здорово воняло резиной и дымом, как будто где-то листья жгли. Хотя, может, и жгли – почти вплотную к дороге примыкали высоченные заборы, и рассмотреть, что творится за ними, не представлялось возможным. Номера домов, вычерченные на одинаковых белых табличках одинаковым же строгим шрифтом, смотрелись этакими специфичными украшениями, как и черные ящики домофонов.

Потоптавшись – отчего-то вдруг стало страшно, возникло желание бросить все и, выбравшись из этого странного места, вернуться в привычную пустоту теткиной квартиры, – Данила таки решился нажать на кнопку. И речь приготовил, только не понадобилась, ворота с тихим щелчком открылись.

Большую часть внутреннего пространства занимал дом, не самый крутой из тех, что доводилось видеть, но тоже кульный, этаж один, крыша блестит новенькой черепицей, окна распахнуты – стопудово стеклопакеты, навроде тех, что в теткиной хате стоят. В общем, не дом, а картинка. И двор почти картинка, никаких тебе грядок с морковкой-петрушкой, газон, редкие кусты, две слегка пожелтевшие от жары елки и вымощенная камнем дорожка к порогу.

А уже там, на пороге, перед самой дверью лежал доберман. Пока просто лежал, растянувшись в тени под крышей.

– Эй! Есть тут кто? Я – Данила! – Данила остановился у ворот, не решаясь ступить во двор. Да и кто б решился! С такими собаками не шутят. Словно желая подтвердить репутацию породы, доберман оскалился и зарычал, тихонько, предупреждая о возможных последствиях вторжения.

– Эй! – Данила прикинул, что выскочить на улицу по-любому успеет. – Это Данила! Мне Ольгерд нужен!

Наверное, орать не следовало, собака вскочила. Ну и тварь! С черной доберманьей морды капала слюна, розовый язык чуть вздрагивал от частого дыхания, а длинные клыки выглядели жутко.

– Принц, лежать! Свои. А ты заходи, он не тронет, – хозяин не соизволил выйти из дому, и Данила, ступая по дорожке, не сводил с собаки глаз. А та не сводила глаз с мальчишки. Желтых, с черными зрачками. Шкура у нее была черная, лоснящаяся то ли жиром, то ли потом (правда, собаки вроде не потеют), а купированные уши торчали навроде рогов.

Когда до дома осталось шага три, Принц вяло и как-то совсем не по-доберманьи плюхнулся на крыльцо и положил морду на вытянутые лапы.

– Х-хороший…

– Плохой, – ответил хозяин дома, открывая дверь. – Бракованный. На усыпление привезли. Значит, Данила? Заходи. Я – Ольгерд.

В доме было сумрачно и прохладно, как-то пыльно, будто долго-долго не убирали, и сразу хотелось чихнуть. Но Данила терпел – не хватало еще опозориться перед таким человеком. Ольгерд выглядел круто, даже круче Ратмира. Высокий, поджарый, темноволосый, он чем-то напоминал добермана. И глаза светло-карие, в желтизну, и зубы белые, блестящие, с чуть выпирающими вперед клыками, так что не понять, то ли улыбается, то ли скалится, предупреждая о том, что сейчас горло вырвет. Данилова рука сама потянулась к горлу.

– Не боись, своих не трогаю. На кухню топай, прямо по коридору и до упора. А я счаз. И не лапай там ничего.

Через распахнутое настежь окно тянуло дымом и сквозняком, скомканный газетный лист, скатившись с подоконника, упал на пол, присоединившись к таким же черно-бело-желтым комкам. Грязно тут. И неуютно. Желтые стены, местами повыгоревшие, точно подплесневевшие, плита, подпертая кирпичом, два стула и три странных стола.

– Че, никогда таких не видел? – Ольгерд возник за плечом до того неожиданно, что Данила вздрогнул. И тут же стало стыдно, подумаешь, подошли сзади, так чего трястись теперь.

– Этот мне друган подогнал, из морга, натуральный, – Ольгерд похлопал ладонью по поблескивающей сталью поверхности. – А те два по заказу. Значит, тебя Данилой звать?

– Да.

– Да не боись, Данила, я вообще не страшный. А где тебе физию поправили? Хотя я в чужие дела не лезу… и сам любопытных не люблю. Ну, Данила, будем, значит, знакомы.

– Будем, – Данила протянул руку и почти не поморщился, когда хозяин дома сдавил ее так, что, казалось, кости хрустнули. А Ольгерд довольно заржал – шутка у него такая, и, отпустив руку, поинтересовался:

– Значит, принес?

– Принес. – Данила скинул рюкзак с плеча и, отыскав сверток, положил на стол. – Вот.

Ольгерд взял пакет, повертел в руках, помял пальцами, проверил печать и, кивнув, вышел.

Все? Неужели все? В висках молоточками застучала боль, голова закружилась, не вовремя, до чего не вовремя… хотя нет, теперь-то можно, теперь хоть в обморок падай, хоть в больницу отправляйся, задание он выполнил, в точности как велено было.

Ольгерд вернулся минут через десять, когда гул в голове, достигнув пика, пошел на спад.

– Я могу идти? – Из этого дома хотелось выбраться поскорее, и Ратмиру позвонить, обрадовать, тот, наверное, нервничает.

– А кто тебя держит-то? – хмыкнул Ольгерд, но тут же улыбнулся дружелюбно и попросил: – Слышь, Данила, ну раз пришел, то, может, подмогнешь?

– А чего делать? – Данила поставил рюкзак в угол, прикасаться к длинным столам, жутким, как в кино про маньяков, не хотелось. Помочь он готов, знать бы еще, чего делать.

– Да особо ничего. Шкуру снять… не, ты не пугайся, подержать там, нож подать, воды плеснуть.

– С кого шкуру снять?

Оказалось, с Принца. Того самого Принца, который встретил Данилу рычанием, но потом по Ольгердовой команде спокойно улегся и пустил в дом.

– Урод он, – спокойно объяснил Ольгерд, стягивая майку. Загорелый, накачанный, но не тупо, как те, которые в журналах, мышцы живые, рабочие, и удар, видно, хороший. У Данилы мышцы пока слабые, по словам Ярика, на дохлые веревки похожи, но это пока, Данила занимается и когда-нибудь непременно добьется, чтобы как у Ольгерда, чтобы не веревки – канаты. – Расходный материал.

– Почему?

– Потому. Слушай, ты всегда такой любопытный?

Данила пожал плечами, не любопытный он, собаку жалко. Ольгерд понял, сразу и без слов, оскалился и скомандовал:

– Пойдем, покажу кой-чего.

Клетки. Двадцать или даже больше. Узкие, сваренные из стальных трубок, перетянутых сетью. Крепкие. Достаточно крепкие, чтобы удержать зверят.

– Патриций, – Ольгерд стукнул по ближайшей, рявкнув: – Лежать! Здоровый, черт, и характер что надо, никому спуску не даст. Парма, сестричка его, – пинок по соседней клетке, грозный рык, на который охотно ответили соседи.

Истошный лай, мельтешение буро-черных тел, удары о сетку, клыки, слюна и пена.

– С-симпатичные, – только и сумел выдавить Данила, отступив на шаг назад – поближе к выходу из подвала.

– Адские собачки, – Ольгерд похлопал по клетке, и зверюга внутри заметалась, завизжав от злости. – Вот эти три мои, рабочие, еще пара на развод, а тех, крайних, – на продажу, если кому поиграть захочется. Что, не допер еще?

Данила не допер. Он вообще был не в состоянии думать здесь. Выбраться бы, оказаться подальше от собак, тусклого электрического света, от вони и лая-воя-рыка.

– Ладно, пошли, малыш, а то, гляжу, ты скоро уделаешься со страху. Цыц, я вам сказал!

Собаки команду проигнорировали, звуки проникали сквозь запертую дверь, заставляя подыматься по лестнице быстрее. Залитая солнцем кухня показалась родной и донельзя уютной.

– Собак я развожу, – Ольгерд сел на стол. – Бои устраиваю.

– Доб-берманов? – Даниле было стыдно за свое поведение. Трус, как есть трус. Подумаешь, собаки, было бы чего бояться, тем более что по клеткам сидят.

– Есть у меня пара стаффов, питбуль и кавказец. Но доберманы круче, у них характер, сила, желание сожрать противника, даже когда кишки на полу и кровь из горла… а Принц – урод. Лаааасковый, – Ольгерд произнес слово скривившись. – И ведь нормальным же был, а как порвали разок, все, сдался, сдох, теперь чуть что – брюхом кверху, такого только в расход. Да ты не дрейфь, сам все сделаю… он даже вякнуть не успеет.

Принц по-прежнему лежал на пороге и, увидев людей, вяло шевельнул обрубком хвоста. Страшный, черный весь, глаза желтые, клыки, когда скалится, здоровые, а левый бок весь в шрамах – Данила только теперь заметил бело-розовые нити, частью еще свежие, яркие.

– Видишь, спокойный. – Ольгерд присел на пол и, похлопав ладонью по колену, позвал: – Ко мне, Принц, иди сюда.

Доберман встал, лениво, как-то обреченно, будто понимал, зачем зовут.

– Ко мне, ко мне… вот так, мальчик, больно не будет. – Непонятно, для кого Ольгерд это говорил, для Принца или для Данилы. – Раз и все, раз и смерть… солнышко закатится. Умница, а теперь лежать.

Пес послушно плюхнулся на пол и, приоткрыв пасть, вывалил розовый язык. Улыбается. Данила и сам не понял, с чего решил, будто доберман улыбается, просто показалось.

А еще показалось, что нельзя вот так… выбраковывать. Нечестно. У Ольгерда пистолет, Ольгерд сильнее, отобрать не получится, Ольгерд и слушать не станет про «нечестно», он сейчас приставит дуло к собачьей голове, и все, конец.

– А… а его обязательно… убивать?

– Чего? – Ольгерд гладил пса по загривку. – А что с ним еще делать-то?

– П-родай, – Данила от волнения заикаться стал. – У меня деньги есть… если мало, я еще привезу, честно.

– Его? Продать? На хрена тебе этот урод? Хочешь собаку, так я нормальную подберу, такую, чтоб перед пацанами не стыдно было и ни одна сволочь близко не подошла.

Данила мотнул головой.

– Че, жалко стало? Всех уродов не пережалеешь!

– Сколько? – вдруг стало страшно, что не хватит денег. В кармане лежало триста баксов, больше, чем когда-либо было у Данилы, но все равно, вдруг не хватит, Ольгерд ждать не станет, и тетка не согласится собаку покупать…

– Двести давай, и пятьдесят за ошейник и прочие прибамбасы. Как щенка отдаю. Слышь, Принц, попал ты в добрые, так сказать, и хорошие руки… – Ольгерд поднялся, вытер руки о штаны и, взяв деньги (все-таки хватило, и на обратную дорогу еще осталось), засунул их в карман. – Ну а тебя с приобретеньицем. Надумаешь нормальную собаку взять, приходи, побазарим… да, и на улицу не выбрасывай, если что, сюда приводи, договоримся.

Принц закрыл глаза, кажется, ему было совершенно все равно, а Данила снова испугался: он совершенно не представлял себе, что делать с собакой. И тетка совершенно точно не обрадуется.

Выгонит, теперь как пить дать выгонит.
 Руслан

Блондинка Эльза, специалистка по собачьим боям и подруга суки-Цереры, согласилась на новую встречу сразу, правда, толку Руслан не ждал, но чем черт не шутит. Если двое из четверых потерпевших держали собак, а еще двое – правда, по непроверенным данным, но лучше, чем вообще ничего, – постоянно посещали бои, то имеет смысл поглубже копнуть в этом направлении.

В парке было прохладно, деревья рассеивали солнечный свет, создавая ажурную полутень. Уютно. Хорошо. И рубашка к спине не липнет, и пот больше не катится по шее, присесть бы еще, подышать воздухом, закрыв глаза, представить, будто в отпуске…

– Приятное место, – Эльза была в платье, бело-голубом, воздушном, подчеркивающем кукольную красоту. – Я люблю бывать здесь. Вон там, дальше, можно присесть, будет удобнее разговаривать.

Высокий кустарник окружал лавочку с трех сторон, как бы отгораживая от внешнего мира, создавая атмосферу уединения. Мысль об интимности оказалась до того несвоевременной и неожиданной, что Руслан смутился. А когда Эльза присела и короткий подол платья скользнул вверх – почти до неприличия, – смутился еще больше. Обстановка, прямо сказать, не располагала к допросу.

– Да вы присаживайтесь, – предложила Эльза. – Не люблю, когда меня вот так… рассматривают.

От нее пахло чем-то сладким, слегка навязчивым, но не так чтобы неприятным, хотя запах отвлекал, мешал сосредоточиться и сталкивал мысли на круглые коленки Эльзы, на белую кожу и белые же волосы, уложенные аккуратными завитками. И кожу, и волосы, и коленки до жути хотелось потрогать, убедиться, что Эльза живая, а не фарфоровая.

– Скажите, Виктор Тюркин вам знаком?

– Виктор? Тюркин? – Эльза нахмурилась, две вертикальные морщинки на лбу, светлые брови домиком, сжатые губы, но все равно красивая. Слишком красивая. – Знаете, кажется, да… Гарат и Кинника… доберманы. Хорошие были собачки, не из самых сильных, так, крепкий середнячок. Брал не у меня, но Гарат – внук моего Густава, а Кинника получается двоюродной сестричкой Цереры.

– То есть он участвовал в боях? – Руслан на всякий случай сделал пометку, кто знает, может, и это собачье родство имеет значение.

– Кто? Тюркин? Смешная фамилия, на Теркина похожа, ну, про солдата Теркина в школе учили, помните? А в боях – ну да, однажды выставил Гарата, его порвали крепко, я зашивала. Ну и разговорились, – Эльза дернула плечиком, точно желая подчеркнуть, что ничего общего с таким типом, как Виктор Тюркин, у нее нет и быть не может.

– И о чем говорили?

– О собаках, естественно. Он хотел заняться разведением, в квартире, представляете? Дикость какая. И хотел пару сук с хорошей родословной подыскать, но чтобы не очень дорого.

– А вы?

– А я отказалась. Во-первых, не люблю непрофессионалов, ну что за бред – в малогабаритной квартире питомник устраивать? Во-вторых, для меня бои – искусство, то же самое, что для вас бокс или там карате, только честнее, без поддавков и договоренностей, когда кто-то под кого-то ложится. Собаки так не умеют, собаки до конца идут, и выигрывает тот, кто в самом деле сильнее. Это честно. Но нечестно устраивать травли и уродовать животным психику. А Тюркин именно это собирался делать… деньги зарабатывать хотел. – Эльза сорвала зеленый лист и принялась ногтями отщипывать кусочки. – Я таких, которые приходят только, чтобы на кровь посмотреть, чтобы кто-то кого-то до смерти загрыз, на дух не переношу. У нас люди серьезные, у нас спорт.

Мелкие обрывки листа оседали на подоле платья и ногах, стряхнуть бы… и получить по роже за домогательства. Руслан отвел взгляд.

– А Алексея Покрожевского и Федора Исталова не знаете?

– Ну… нет, пожалуй. Да поймите же вы, – Эльза отбросила лист и сжала кулачки. – Я не могу знать всех, я знакома лишь с теми, кому продаю собак, или кто приходит лечить собак, или кто постоянно участвует… и то… многие из новичков уходят, адреналину им, видите ли, не хватает, кайфа. А я гладиаторскими боями не занимаюсь!

Интересно, с чего это она так разнервничалась? И не в гладиаторских ли боях дело? И Руслан тихо поинтересовался:

– А кто занимается?

– Кто? – Эльза вдруг сникла, даже съежилась. – Н-ну, из тех, кого я знаю… я не многих знаю…

Затянувшаяся пауза, розовеющие щеки, пальцы, нервно теребящие подол платья. Хотелось бы знать, кого и почему не желает выдавать Эльза. Или притворяется, что не желает.

– Ольгерд… это мой муж. Бывший. Он… он тоже собак разводит, он моих щенков забрал, и Смальту с Юноной. По суду, как совместно нажитое имущество, а они же не имущество, они живые, а он их как фабрику, по помету в год… а сделать ничего нельзя. – Эльза всхлипнула, потерла сухие глаза ладонями и поспешно добавила: – Вы внимания не обращайте, это старые тяжелые отношения, у всех бывает, правда? У нас с ним мало общего, всегда было мало… вот только имена идиотские… я за него зацепилась из-за имени, и он за меня… Эльза и Ольгерд… глупость какая, а раньше думала – судьба.

Руслан не нашелся что ответить.

– Но если адрес нужен, я дам, Ольгерду тетка дом оставила, он вроде что-то там перестроил… я как-то заезжала, о собаках поговорить хотела, чтобы не делал так, не портил породу.

– И как, успешно?

Эльза мотнула головой.

– Нет. Он уверен, что прав, что выживает сильнейший и что он на самом деле выбраковывает слабых. Породу бережет. Вот. На мои бои он собак не выставляет, значит, либо сам, либо знает кого-то, кто вам нужен… только, если можно, не выдавайте меня, хорошо? Ольгерд, он нервный очень, и друзья у него… специфические.

Слабая улыбка, бледное личико с яркими пятнами румянца и дрожащие руки. Все-таки странно, что она так разволновалась. Доберманов разводит, а бывшего мужа опасается… устраивает собачьи бои и в то же время беспокоится о каких-то отданных при разводе щенках.

Руслан не понимал. А еще не знал, как закончить беседу. Поблагодарить за помощь и попрощаться? Или пригласить на чашку кофе? Чая? Чего-нибудь, лишь бы еще немного полюбоваться фарфорово-хрупкой красотою.

Нельзя. Не положено. И неэтично.

Но очень хочется. И Руслан решился.

– Знаете, если я вам еще не надоел, то… кажется, я тут кафе видел…

Меж тем моя жизнь за пределами госпиталя текла без особых перемен. Тихие вечера, почти семейные, тихие же беседы, бесхитростные Оксанины рассказы о растущих ценах и том, что это ненадолго, мои сомнения, которые она не понимала и не принимала, начиная сердиться. И снова рассказы, о том, что на Поволжье кулаки украли народный хлеб и люди теперь голодают, о том, что англичане и французы вот-вот нападут, чтобы уничтожить рабоче-крестьянскую державу, и поэтому нужно закупать спички, соль и мыло – по войне не достанешь, и о том, что скоро, совсем скоро все будут жить хорошо.

Как последний пункт вязался с ожидаемой интервенцией, я не знал, а Оксана задумываться не желала. Она верила, искренне, наивно и как-то совсем уж непонятно, но сам факт этой веры словно бы оправдывал то, что происходило вокруг.

Даже запах капусты перестал меня раздражать. Тем более что, кроме капусты, есть было почти нечего. Хлеб выдавали по карточкам, черный, липкий, грубого помолу, но и того не хватало. Масло, мясо, сахар… да я забывать начал, каковы они на вкус.

И табак… и кофе… и тысячу других вещей, столь привычных в прошлом мире и сгинувших в этом. Прогуляться по парку, неспешно, бездумно, в свое удоволь– ствие, встретив знакомых, побеседовать, раскланяться, разойтись… снова встретиться.

В парке патрули, и деревья рубят, зачем – непонятно, костры раскладывают прямо там, а в госпитале дров едва-едва на месяц. Стоит начать думать, сопоставлять, предполагать или прогнозировать, как снова проваливаюсь в вязкое уныние, понимаю, что все, чем я живу, – обман. Оксана – глупая деревенская девка, на которую в той, прошлой жизни я бы и не глянул. А глянув, вряд ли запомнил бы. Оксана даже читать не умеет, вместо подписи крестик ставит.

 – Люди говорят, что евреи во всем виноватые. – Она сидит напротив, по обычаю подперев голову ладонями, на щеках румянец, криво обрезанная челка с одной стороны длиннее, с другой короче, отчего само лицо кажется перекошенным, нос обгорел, шелушится, а щеки пышут привычным румянцем. – Евреи, они всегда против народа умышляли.

 – Почему? – очередной странный разговор, когда оба говорят, но все равно не понимают друг друга.

 – Потому что евреи, – спокойно и уверенно ответила Оксана. – У нас на селе еврей был, так он под проценты денег давал.

 – И что здесь плохого?

 – Ну… людям же плохо, получается, что он на беде наживался. Марысе на батьковы похороны надо было, так пошла к нему, в ноги поклонилася, а он ничего, вежливый такой, дал. А как сорок дней прошло, так и явился долг требовать, отдавай, говорит, иначе прокляну! – Оксана рассказывала эту чушь со всей возможной серьезностью. – И проклял бы! Она корову отдала и еще потом колечко золотое, которое от мамки осталось.

Слабый огонь лучины, поставленной в вазу, похож на дивный цветок, рыжие лепестки колышутся то в стороны, то вверх, то сжимаются в едва различимую глазом точку, то распускаются, распугивая длинные тени.

Мне нравится наблюдать за огнем, мне нравится наблюдать за Оксаной. Мне не нравится слушать ее, но и не слушать не могу.

А в ящике стола по-прежнему лежит револьвер, барабан на семь патронов… продолжение позаброшенной игры и слабеющее с каждым днем желание жить.

 – Если евреев всех перебить… – Оксана покраснела и тут же поправилась: – Ну или прогнать, тогда всем людям легче жить станет.

Теперь она снова некрасива, почти отвратительна.

 – У меня мать – еврейка, – я встал из-за стола. – Ева Цильман. Отец – русский.

 – Значится, и вы русским будете.

 – Разве что по духу, а не по крови, – не стоит продолжать этот разговор, но и остановиться я уже не способен. Спасительная синева ее глаз исчезает, а куда без нее… как жить? И зачем жить?

 – У евреев родство по матери ведут.

 – А у русских – по отцу, – возразила Оксана, собирая посуду со стола. – Шли бы вы, Сергей Аполлоныч, отдохнули, а то говорите глупости всякие…

В комнате темно. В комнате душно, но стоит открыть окно, как с улицы ударит вонь разогретой солнцем помойки. Во что они превратили город? А меня? Кто я теперь? Полузабытые уже вопросы вернулись, а вместе с ними стойкое отвращение к собственной особе.

Револьвер в руку, один патрон на барабан, закрыть глаза и, приставив дуло к виску, в который раз спросить: где Ты, Господи… и для чего бережешь раба Своего?

Снова осечка. Крест на груди опалило жаром. Он мешает уйти, он держит, охраняет отцовским словом, прадедовым заклятьем… проклятьем… как там сказано было? Спасешь, и воздастся?

На следующий день я повесил крест на шею Никиты. Он хочет жить? Пускай. Он еще молодой, и не бес вовсе, обыкновенный мальчишка, которому очень больно и очень плохо.

Никита хоть и был без сознания, но в крест вцепился обеими руками, так и заснул… а Федор Николаевич, заглянув в палату, покачал головой да выдал очередной прогноз:

 – Не сегодня, так завтра. Не переживайте, Сергей Аполлонович, долго мучиться с ним не придется ни вам, ни мне.

Федор Николаевич ошибся, Никита прожил еще день, и еще… и неделю…
 Яна

Мальчишка снова убежал. Я сама виновата, я – идиотка, деньги оставила, ключи… показалось неудобным ограничивать ему свободу передвижения, да и не под домашним же арестом его держать, взрослый парень, свои потребности, свои интересы.

Мордобой – вот его интересы. И мысль с домашним арестом теперь не казалась такой уж глупой. Как и другая, что Данилов побег – моя вина. Странно еще, что он несколько дней выждал, прежде чем уйти, мог бы сразу после того разговора.

Я жалела о сказанном.

Я не нашла слов, чтобы извиниться.

Я сидела в пустой квартире, не зная, как поступить дальше. Позвонить? Кому? Косте? У него много знакомых, может, кто-то подскажет, где искать избитого подростка, который сбежал из дому.

– Вернется, – Костька что-то жевал, проглатывая вместе с едой некоторые звуки. Представляю, как он сидит там, у себя, прижимает трубку головой к плечу и думает о том, как бы меня успокоить.

Не надо меня успокаивать, я сама, пусть только Данила вернется.

– Ян, ты не психуй, взрослый же парень, опытный, уже можно сказать… вроде не совсем отморозок, значит, так вышел, погулять, чего ему в квартире сидеть-то? Погода вон какая.

– Ему нельзя выходить, ему лежать нужно.

– Лежать нужно в больнице, – философски заметил Костька, – а если ты его у нас оставлять не захотела, то следовало няньку нанять. Подростки болеют, пока больно. А как только не больно, так они сразу и выздоравливают. Не нервничай.

Я пыталась. Я честно пыталась. Я сидела в кресле и пила кофе, переключая каналы, даже не пытаясь всматриваться в живые картинки на экране телевизора.

Я сидела в ванной, нюхала белую пену – производители обещали «яркий аромат, разжигающий страсть», но вода остыла, я замерзла, а пена почти растворилась, окрасив воду в неприятный синий оттенок.

Все как всегда, все как обычно, но Данила не возвращался.

И безвкусный кофе не согревал, а за окном сгущались сумерки… снова сумерки, а его нет.

Убью.

Или сама умру от этого выматывающего душу ожидания. Ташке нужно позвонить, может, он домой отправился… домой ему нельзя, адвокат, которого я наняла, пока порекомендовал подержать Данилу в Москве. А я не удержала.

Когда раздался звонок в дверь, я почти расплакалась. И испугалась – зачем звонить, когда есть ключи, значит, не Данила, кто-то другой. И снова злость – за свою беспомощность и изодранные нервы.

Звонок не умолкает, придется открывать.

И все-таки это был Данила, какой-то грязный, запыленный, точно долго-долго шел пешком. Со своим неизменным рюкзаком, перекинутым через плечо, и… собакой у ног.

Мальчик и собака, картина, трогательная до умиления.

Мальчик – озлобленный пятнадцатилетний сукин сын, которому нравится выводить меня из равновесия, а собака – поджарый хищник-доберман.

Что ж, могло быть и хуже.

– Это – Принц, – Данила обеими руками вцепился в ошейник. – Он со мной будет жить.

Я захлопнула дверь. В этот момент я ненавидела его за наглость, за то, что не додумался позвонить, а я не додумалась записать его номер телефона… за то, что пришлось ждать и нервничать… за то, что он вернулся и, вместо того чтобы извиниться, сказал, что в моей квартире будет жить доберман.

Хватит, надоел, завтра же домой отправлю… или в школу для трудных подростков. Или еще куда-нибудь, лишь бы с глаз долой.

Истерично взвизгнул звонок, раз, другой, третий… ну уж нет, пусть посидит, подумает. Принц… кто дал такой твари подобное имя? Звонок заткнулся. Тишина. Опять тишина, лишенная вкуса и запаха, стерильная, как питьевая вода в бутылках.

Убивающая.

Я сопротивлялась, я курила, сидя на подоконнике, просто принципа ради, я смотрела на часы и выдерживала паузу.

Сорок пять минут.

Они сидели у двери, на коврике, мальчик и собака. Черная Данилова майка почти сливалась с черной же шкурой Принца, а шипастый ошейник странным образом гармонировал с берцами и металлическим браслетом на запястье племянника. Извращенная идиллия футуристического мира.

– Ну?

– Это – Принц, – упрямо повторил Данила, подымаясь. – Он будет жить со мной. Пожалуйста. И… извините… нас в машину брать не хотели, мы пешком шли, долго. И голосовали, а потом, когда подвезли, то все равно не до дома. Я заблудился, телефон новый… номера вашего нету. А Принц, он хороший, воспитанный… и выгуливать его я сам буду.

Не знаю, как там насчет королевских кровей, но манеры у Принца были получше Даниловых. Ел он аккуратно, не разбрасывая крошки, не чавкая, не вытирая нос руками.

– Собаку? Привел к тебе собаку? – Ташка аж задохнулась от возмущения. И Данила прекратил жевать, уставился на меня настороженно, недоверчиво, готовый в любой момент гордо прошествовать за дверь вместе со своим зверем. – Какую собаку?

– Обыкновенную. Доберман, взрослый уже… симпатичный.

Принц оторвался от миски, склонил голову набок, понимает, что о нем речь, чертяка.

– Доберман?! И ты разрешила? Яна! – Ташкин голос вырвался из трубки. Зачем она так кричит? Ну доберман, какая разница?

– Яна, вы должны… ты должна избавиться от собаки! Это опасно, очень опасно, слышишь? Это… это же людоеды! Да еще взрослый к тому же, он укусить может или вообще горло перегрызть.

Принц грыз сухарь. Разлегся на полу, вытянул мосластые лапы и смачно похрумкивал, время от времени слизывая мелкие крошки розовым языком. К разговору больше не прислушивался, делая вид, будто его это совершенно не касается.

Хитрый.

– Опасный, непредсказуемый, склонный к агрессии! – продолжала перечислять Ташка, голос ее взбирался вверх по нотам, тоньше, выше, нервознее. Будто ногтем по стеклу… и чего она взъелась-то?

– Сегодня же, слышишь, Яна?

– И что мне с ним делать?

– С Данилой?

– С собакой. Она красивая.

Угольно-черный, поджарый, сложенный из острых и плавных линий, сочетающихся в изысканной гармонии силы и изящества. И даже шрамы на боку выглядят уместно… как там говорится? Шрамы украшают мужчину?

Теперь в моей квартире двое мужчин, и от обоих ничего, кроме лишних проблем. Только избавляться от Принца я не стану. Подло это как-то…

– Таш, ты не волнуйся, я за ними присмотрю… честно. И вообще он никого не укусит, потому что на нем намордник.

Ложь, но во спасение сестре – так спокойнее. Наверное, я дура, наверное, собака и в самом деле может представлять опасность, и следует вызвать службу… какую-нибудь службу из тех, что занимаются беспризорными животными.

Но в голубых глазах Данилы – обида и готовность воевать за нового друга. А в желтых добермановых – почти смирение.

Обойдусь без службы… как-нибудь уживемся.

И, присев рядом, я провела ладонью по собачьей шкуре. Укусит? Принц, зажмурившись, ткнулся носом в колени. Еще погладить? С удовольствием, шерсть мягкая, гладкая… не пахнет ничем.
 Данила

На часах шесть утра, спать бы и спать, накрыться подушкой, отвернуться от наглой собачьей морды, которая сопит прямиком в ухо. Принц тихонечко заскулил и склонил голову набок, из приоткрытой пасти на простыню стекла тонкая ниточка слюны.

Мерзость какая. И воняет, не слюна – собака, вчера вот не вонял, а сегодня псиной так и разит.

– Уйди, – попросил Данила, а Принц заскулил чуть громче и запрыгнул на кровать. Здоровый, черт, попробуй спихни такого.

А если укусит? Вчера как-то не думалось, а сейчас, глянув на клыки, Данила понял, что как-то не готов делить комнату с этим зверем. Пес, радостно задышав, лизнул его в лицо и тявкнул, тонко так, по-щенячьи.

– Чего тебе? Шесть утра, понимаешь? Спать надо!

Спать Принцу не хотелось, спрыгнув с кровати – когти клацнули по полу, – он подошел к двери. Гулять? Ну да, собак надо выгуливать, но не в шесть утра же!

В желтых глазах Даниле почудился упрек. Пришлось вставать – мышцы после вчерашней прогулки моментально скрутило болью, – одеваться, искать ошейник, поводок… Принц терпеливо ждал.

Гуляли долго, утро было свежим, прохладным и неожиданно приятным, во дворе никого, и до дневной жары еще несколько часов, а отоспаться, что ж, Данила позже отоспится, все равно делать нечего.

Не получилось. Поначалу и желания-то вроде не было. Тетка на работу собиралась, даже поговорили с ней о какой-то ерунде, вроде того, что из дому ему выходить не рекомендуется, а если вдруг чего, то чтобы звонил. Данила пообещал. Настроение было великолепным, так отчего не пообещать. Потом тетка уехала, Данила смотрел телик, нашел канал, где про собак рассказывали, и под разговоры почти заснул.

Труба затрещала раздраженно, гневно, выдирая из дремоты.

– Ну? – Данила заранее приготовился послать звонящего в столь неподходящий час куда подальше.

– Здравствуй, сукин ты сын, – Ратмиров голос был нехарактерно ласков, отчего сон моментально улетучился. Что-то случилось, что-то очень-очень плохое. – Что ж ты, урод малолетний, натворил-то?

– Я?

– Ты, Данила, ты. Ты что, думаешь, я тупой? Или там тупые, думал туфту впарить? Вместо медалек жестянки? Дрянь алюминиевую?

– К-каких медалек?

– Обыкновенных, Данила, тех самых, которых я тебе доверил. Всего-то и надо было, что человеку доставить, отвезти и передать из рук в руки. Несложное задание, только идиот не справился бы. А ты ведь не идиот?

– Н-нет, – во рту пересохло, это страх. И тонкие ручейки пота, поплывшие по спине, тоже страх, и сердце, которое вдруг застучало быстро-быстро, и резь в животе.

– Конечно, не идиот. Ты – мальчик умный, ты должен понимать, что брать чужие вещи нехорошо… – Ратмир говорил почти спокойно, но странное дело, это спокойствие пугало куда сильнее крика. – И что если вещи не вернуть, у некоторых людей возникнут некоторые проблемы… я не люблю проблем, Данила. И не люблю тех, кто эти проблемы доставляет. Понимаешь?

– Да, – Данила опустился на пол и обнял собаку.

– Вот и хорошо, что понимаешь. Мне бы не хотелось идти на крайние меры, но если вопрос не будет решен, то мне придется… Наталья Антоновна – приятная женщина и тебя любит, не хотелось бы, чтобы с ней произошла какая-нибудь неприятность.

– К-какая?

– Какая-нибудь. Авария, наезд, ограбление… на улицах нынче опасно… поэтому, Данила, прошу тебя, пока еще прошу, подумай, стоит ли оно того. Верни то, что взял.

– Я не брал! Не брал я ничего! Я даже не знаю, чего там было! Я выполнил все, как сказано было, завез и отдал! – Данила спешил сказать, оправдаться, пока Ратмир не повесил трубку. Только оправдания вдруг показались какими-то глупыми. Не поверит, ни за что не поверит. Принц, заворчав, лизнул в щеку. Успокаивал.

– У тебя три дня, – спокойно ответил Ратмир. – Слышишь, три дня на то, чтобы исправиться… если не вернешь товар, извини.

– Не брал я! Чем хочешь клянусь, что не брал! Пожалуйста…

– Пожалуйста, подумай.
 Руслан

Не думать про Эльзу было невозможно, более того, беловолосая куколка удивительным образом умудрилась вытеснить из головы все прочие мысли. Прежде Руслан не замечал за собой подобной мечтательности, однако и женщины вроде Эльзы на его пути не встречались.

Нет, это не любовь и не влюбленность, всего-навсего интерес одного взрослого человека к другому, правда, интерес навязчивый и почти болезненный, но ведь всякое же случается. Думать о деле надо, о том, что количество эпизодов растет, а подвижек никаких.

Единственная нить, весьма тонкая и сомнительная, – бывший супруг Эльзы, вор, подлец и вообще человек бесчестный, если, конечно, Эльзе верить. Руслану очень хотелось верить и очень не хотелось встречаться с этим самым подлецом и вором. Нежелание относилось к разряду инстинктивных и оттого в расчет не принималось.

Поселок Люшцы был одним из тех, которые вливались в черту города по мере разрастания последнего, и не просто вливались, а вписывались, врастали этакими образованиями-сателлитами, самостоятельными на первый взгляд и в то же время не способными существовать без асфальтовых вен-дорог да ежедневной подпитки, будь то продукты или свежие сплетни.

Руслану подобные места не нравились. Было что-то неестественное в отгородившихся двухметровыми заборами домах и совершенно пустой, несмотря на обеденный час, улице.

– Ну и куда теперь? – Гаврик вытер пот со лба. – Блин, еле нашел, как ехать… прости, что задержался. Долго ждал?

Недолго, только и успел, что улицу разглядеть, а попади Гаврик в пробку, пришлось бы одному идти.

– Понастроили… вот скажи, командир, откуда у людей деньги?

– Собак разводят, – буркнул Руслан.

Одно хорошо, нужный дом отыскали сразу, и калитка была приоткрыта, и дверь в дом… странно и неприятно. Нехорошее предчувствие окрепло, и Руслан почти уверился – приехали не то чтобы зря, скорее поздно.

Спустя минут десять предчувствие оправдалось.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… – Гаврик перекрестился. Тело лежало на столе. Длинный, вытянутый, металлический, он что-то смутно напоминал Руслану, но вот что именно?..

– Натуральный морг, – Гаврик перекрестился еще раз. – Нет, ну нарочно не придумаешь.

И вправду. Пластиковый белый абажур с трещиной, электрический свет смешивался с солнечным, льющимся в открытое окно вместе со свежим воздухом. Выставленные в ряд столы. И мертвый человек.

– Вызывай бригаду, – Руслан подошел к столу, переступив через черную лужицу на полу. Сжал человеку запястье, потом приложил пальцы к шее, пытаясь нащупать пульс. Бывает, чудеса случаются.

Не на этот раз. Пульса не было, в раскрытых глазах отражались желтые пятна электрического света, и знакомое уже клеймо на щеке выделялось как-то особенно четко.

Собак, значит, разводил… неужели и вправду знал что-то?

Собаки обнаружились в подвале. Ряды клеток, безумные дикие твари внутри. Они бросались на пришельцев, а тонкая стальная сетка прогибалась, отчего у Руслана возникало нехорошее ощущение, что вот еще немного, и не выдержит, прорвется, выпуская зверье наружу.

– Господи боже ты мой! – Гаврик благоразумно держался поближе к двери. – Это… это как в кино… резиденция зла!

Собаки вдруг успокоились, как-то сразу, будто по команде, и в воцарившейся тишине было слышно их тяжелое дыхание. В ближайшей к Руслану клетке находился рыже-коричневый доберман. Бока его вздымались, в пасти то подымался, то опускался язык, а с клыков, которые выделялись особенно четко, будто прорисованные, стекала слюна.

Доберман вдруг тихо тявкнул, сел, смешно поерзав задом, видно, устраиваясь поудобнее, и завыл. Высоко, печально, тоскливо. И разрозненная, рассаженная по клеткам стая поддержала.

Вой, отраженный бетонными стенами подвала, рвал сознание. Руслан заткнул уши. А звук все равно пробирался, проникал, подавлял.

Хлопнула дверь – это Гаврик ушел. Правильно. Бежать отсюда, от стен этих, от тусклого света, от собак… на улицу, там воздух и солнце. Тишина.

– Матерь Божья, – Гаврик, сидя на ступеньках, пытался достать из пачки сигарету. Руки дрожали, и вообще вид у него был неважный.

На улице вой не был слышен.

Или они успокоились?

Проверять желания не было.

Это убийство отличалось от прочих. Да, клеймо на месте, да – огнестрел, но стреляли на этот раз в спину, пуля вошла под левую лопатку и, судя по отсутствию выходного отверстия, застряла в теле. Вскрытие, конечно, даст куда более подробную картину, но пока его дождешься…

Все это наводило на неприятные мысли, скажем, о том, что кто-то воспользовался ситуацией… но откуда тогда клеймо? В прессе ведь ни один из эпизодов не засветился, подробности знают только свои, даже Эльзе он не рассказывал про крест.

Сама узнала?

Чертова русская немка, кукольная красотка, то ли Барби, то ли Мэрилин.

Эльза любит собак и не любит бывшего мужа, который, по ее мнению, этих собак неправильно разводит. Эльза сама сдала супруга. Эльза по первому звонку приехала, чтобы позаботиться о животных, и даже расплакалась, жалея то ли осиротевших зверей, то ли застреленного Ольгерда Тукшина.

Верить или нет?

Она завязана на собачьих боях, она сама призналась, что была знакома с двумя из четырех потерпевших. Она забрала к себе Цереру, а следом еще тридцать три клыкастых твари.

Могла бы она убить? Точнее, убивать? И не поэтому ли данная смерть неуловимо отличается от прочих? Все-таки муж, хоть и бывший…

– Спишь? – Гаврик ногой открыл дверь в кабинет, та, ударившись о стену, громко хлопнула. Мысли разлетелись, и те, что про дело, и те, что про Эльзу. – Жарко, правда? А я с уловом.

Гаврик сел прямо на стол, взъерошенный, взопревший, но веселый.

– В общем, так, – он достал из кармана записную книжку, которую таскал с собой большей частью для солидности, и, открыв, зачитал: – Хозяйка дома номер шесть, Евдокеева Татьяна Тимофеевна, утверждает, что незадолго до убийства к потерпевшему приходил гость.

– Неужели? Вот так прямо и утверждает? – Руслан припомнил плотные высокие заборы, окружавшие дома в поселке. Как-то не вязалось это с «утверждениями».

– Ну не надо вот так сразу! Тетка на пенсии, дом ей купил зять, чтобы теща на природе отдыхала, она и отдыхает, то бишь бездельничает, а поскольку подобная изоляция ей явно не по нутру, то и проявляет любопытство там, где можно.

– Шпионит, что ли?

– Приглядывает. Соседи ей подозрения внушают, особенно потерпевший наш, Евдокеева прям слюной изошла, рассказывая, до чего тип неприятный. Хамил, в гости не приглашал, а как сама «по-соседски» зашла, так едва собаку не спустил.

– Неужели? – Руслану приходилось делать над собой усилие, чтобы слушать Гаврика, все-таки хороша Эльза… и про собак беспокоилась. Интересно, где она их держит, собак-то? Напроситься в гости? Сказаться, что надо?

– Нет, ты сегодня квелый какой-то, я тебе про свидетельницу, про то, что информацию добыл, ценную, заметь, информацию, а ты прям в облаках витаешь. Короче, вчера, ближе к полудню, часа этак за три до нашего прихода, к убитому наведывался гость. На такси приехал, но в дом сразу не пошел, долго гулял по улице, Евдокеевой он тоже показался подозрительным, говорит, что морда у парня была битая, причем хорошо так битая и довольно давно, потому что синяки зеленью пошли. Это она так утверждает.

– Опознать возьмется?

– Ну, – Гаврик чуть замялся. – Она сказала, что если лицо так же побьют, то опознает, а если синяки сойдут, то не ручается.

– Замечательно.

– Нет, ну командир, ты хочешь, чтобы все и сразу. Зато тетка клянется, что парень из скинов, по военке одет, и башка бритая. И еще рюкзак у него был.

Нечего сказать, приметы великолепные. Сколько в Москве нацистов? Едва ли не больше, чем в нацистской Германии, и черепа у всех бритые, и военка, надо полагать, имеется, а рюкзак – вообще не примета.

Но все-таки лучше, чем совсем ничего, и Гаврик молодец, что раскопал свидетельницу. Гаврик не виноват, что у Руслана в голове вертятся мысли, совершенно не касающиеся дела. Скина надо искать обязательно, а к тетке этой специалиста отправить, пусть поработает, авось удастся портрет составить, хотя бы приблизительный.

– Еще она говорит, что парень в доме находился почти час, а вышел с собакой. – Гаврик снова заглянул в блокнот. – Черная масть, если по описанию, то доберман, скорее всего, получается. И ушли они пешком.

– А адреса, куда ушли, она случайно не запомнила?

Гаврик все-таки обиделся. Извиниться бы надо. Но потом, позже, в другой раз… а парня этого поискать следует. Хотя, конечно, почти без шансов.

Никита выздоравливал. Медленно, тяжело, то и дело скатываясь то в жар, то в озноб, а то и вовсе в муторное, сдобренное кошмарами забытье. Но всякий раз он выбирался, заставляя Федора Николаевича удивленно качать головой, подслеповато щуриться – очки таки разбились – да пространно рассуждать о возможностях человеческого организма. По мне же, дело было отнюдь не в организме, разодранном ранами, изъеденном болью и лихорадкой, а в неукротимом, неподдающемся объяснению и пониманию желании жить.

И болезнь отступила, а к первым заморозкам Никита начал подыматься с постели, конечно, не без моей помощи, которую воспринимал как должное, не пытаясь благодарить. Более того, стоило мне отлучиться по госпитальным делам, как Озерцов начинал злиться. Вообще, злился он часто и беспричинно, словно кипящая внутри истощенного тела энергия не находила себе иного выхода, кроме такой вот, беспомощной пока, ярости.

Я не сердился на Никиту и не жалел его, потому что в жалости он нуждался менее всего. Я исполнял приказ, почти безотлучно находясь рядом с товарищем Озерцовым. Но, полагаю, не будь приказа, я по собственному почину, по долгу одного человека перед другим, не бросил бы Никиту.

Слишком он отличается от меня, слишком он отличается ото всех, кого я знаю. На добро ли, на зло, как шептал Федор Николаевич, но такие, как Никита, будут строить мир, а значит, следует присмотреться к ним попристальнее… поучиться умению выживать.

Сегодня я немного припозднился по причине гололеда да многочисленных патрулей на улицах, останавливали раз пять, долго и придирчиво проверяли документы, столь же долго выясняли, куда и по какой надобности следую, всякий раз возникало нехорошее чувство, что все, сейчас велят «пройти для выяснения личности», но обошлось.

А Никита даже не разозлился.

 – Ну что, контра? – Он стоял, покачиваясь, упираясь обеими руками в стену, покусывая посиневшие от напряжения губы, но стоял. – Видишь, говорил же, что выживу… теперь всем покажу… сучьи дети… распустились.

Я шагнул к нему, нельзя же так, без присмотру и самому с постели подыматься, он же ослаб совершенно.

 – Стой! Руки убери, к-контра… на, цацку свою забери.

Никита, одной рукой по-прежнему упираясь в стену, другой нащупал кожаный шнурок, дернул, потом еще раз, и еще, с нарастающей валом злостью. А шнурок не спешил разорваться. Через голову снял бы, дурачок, но нет, ему бы все порвать, уничтожить.

 – Я не Христос, чтоб на кресте… – дикие Никитины глаза пылали гневом, и шнур поддался. – Религия – опиум… вера – дым… опиумный… для безумцев…

Он упал, точнее, почти упал, глупый переполненный злостью мальчишка, я успел подхватить, удержать, уложить в койку. Взамен Никита выругался, в очередной, сотый, верно, раз пригрозив мне расстрелом. И крест сунул в руку, сказав:

 – З-забери, говорю, сам теперь управлюсь.

И управился. В конце ноября Никита покинул госпиталь – к немалому облегчению Федора Николаевича, который и не пытался скрыть радости от того, что избавился от столь непростого и неприятного пациента. Я же не без некоторого сожаления вернулся к прежним обязанностям. Правда, как оказалось, ненадолго – не прошло и десяти дней, как за мной пришли.

В тот день я занимался колкой дров – человек, в служебные обязанности которого входило данное занятие, отсутствовал по уважительной причине «общественных дел», а котельную все одно надо было топить. Вот и выпало товарищей из комитета встретить Федору Николаевичу, который и препроводил их на задний двор. Вид у милейшего Харыгина был донельзя растерянный и даже испуганный.

 – Сергей Аполлонович, тут к вам гос… товарищи из комитета, желают иметь беседу.

Федор Николаевич потупился, как-то съежился, скособочился, точно опасаясь удара, и спешно покинул двор. Вышеназванные «товарищи» молчали. Двое, схожи друг с другом, точно братья, невысокие, по-медвежьи коренастые, с грубыми чертами лица и красными бантами на коротких, подбитых мехом куртках. Меня они разглядывали с интересом и некоторым удивлением, будто бы ожидали увидеть кого-то иного.

 – Корлычев? – спросил один, нарушая затянувшуюся паузу, и тут же приказал: – Давай собирайся, поедем.

Собираться? А чего мне собираться? Вогнать топор в колоду – лезвие вошло неожиданно глубоко, легко, почти по самый обух, тут же появилась мысль, что долго потом выдирать придется, а следом другая – не мне. Меня забирают.

Машинально отереть пот, накинуть поверх мокрой рубахи шинель – разогретое работой тело дышит жаром, но скоро станет остывать, зябнуть.

 – А руки-то дрожат, – ухмыльнулся второй комитетчик. – Что, контра, страшно?

Нет. Вот чего не было, так это страха. Вялое удивление от того, что и до меня добрались, такое же вялое сожаление – не выйдет предупредить Оксану, что к ужину не приду… не припозднюсь, как вчера или позавчера, а не приду вовсе. Никогда.

И домоуправ, промаявшись несколько дней в догадках по поводу внезапного моего исчезновения, вскорости заглянет в комнату, вынесет все мало-мальски ценное и только потом, убедившись, что ничего годного к «экспроприации» не осталось, пустит в камору нового жильца…

Шли по городу. Я думал, будет машина или подвода, решетки на узком окне и связанные руки, а мы просто шли, медленно, будто гуляли, только вот случайные прохожие, даже патрули норовили обойти нас, гуляющих, стороной.

 – Хорошо, правда? – поинтересовался тот из сопровождающих, который выглядел постарше. Представиться они не соизволили, а спрашивать я не стал – без надобности.

 – Слышь ты, офицер, не обидно в такой-то день помирать?

 – А какая разница? Всякий день по-своему хорош.

 – И то правда.

И снова молчание. Еще один поворот, еще одна улица, еще немного ближе к смерти, зато и вопросы исчезнут раз и навсегда, и затянувшаяся игра в американскую рулетку. Под ногами скрипит снег, серый, комковатый, перемешанный с пылью и городской грязью, местами раздавленный в черные незамерзающие лужицы. И небо – точно отражение земли, такое же серое, комковатое, грязное. А между небом и землей неестественно светлые, в белизну стены да белый же снежный пух… откуда она берется, эта белизна, и куда исчезает? И может, вот оно, чудо и доказательство существования Бога?

Крест на груди опалил холодом – приморозило, надо бы шинель застегнуть. Один из комиссаров неизвестно для кого буркнул:

 – Почти уже…

А ветер швырнул в лицо горсть снежных хлопьев… обтереть руками, умываясь морозом и чистотой. Спасибо Тебе, Господи.
 Яна

Желаний не было никаких. Работа… неужели когда-то мне это нравилось? Никогда, это муж мой, упокой Господь его душу, решил, что мне надо чем-то заниматься, и заодно решил чем и как, а я согласилась. Все равно было. И сейчас тоже, хотя привыкла, добилась, сделала себе имя.

И имидж хладнокровной суки, которой лучше не перебегать дорогу.

Зачем мне это? Конкуренты меня ненавидят. Сотрудники боятся и тоже ненавидят. Подруги… когда они были, подруги? В детском саду? В школе? А потом куда делись?

– Яна Антоновна, – голос секретарши профессионально любезен. Интересно, по вечерам она рассказывает своему мужу, какая стерва ее начальница? Или она не замужем? Значит, рассказывает любовнику, девочки любят посплетничать. Мальчики, впрочем, тоже.

– Яна Антоновна, так пускать?

Кажется, витая среди проблем и мыслей, я что-то пропустила.

– Кого пускать?

– К вам Константин Сергеевич… – профессиональный голосок непрофессионально дрогнул. Девочка влюблена? Что ж, Костик красив, жаль, что гей.

– Впускай. И чаю сделай.

– А Константину Сергеевичу что?

– Вот у него и спроси.

Господи, ну почему она такая идиотка? Или это я снова слишком многого требую от людей?

– Привет, красавица, – Костик поцеловал в щеку, ничего не означающее прикосновение, а в горле с чего-то ком. – Снова плачем?

Он понятлив, он знает меня, как никто другой, впрочем, никому другому я не позволила бы подойти столь близко. Костик – это школа, один класс, одна парта, почти одна жизнь на двоих, дружба, которая плавно переросла во влюбленность с моей стороны, и так же плавно вернулась к дружбе. Тогда – господи, как же давно это было-то, – Костик отдавал предпочтение спортивным брюнеткам, я же была неспортивной блондинкой.

Последний звонок, прощай, школа, и здравствуй, университет. Негаданная разлука, долгая и безболезненная – у каждого свой мир, и на чей-то другой не остается ни времени, ни желания, – случайная встреча в кафе. Долгий разговор о пустяках вроде погоды и бывших одноклассников, потом еще одна встреча… параллельные дороги, иногда рядом, но без точек пересечения. Мое замужество и Костиковы неудачные романы, уже с брюнетами – хоть какая-то иллюзия постоянства.

Его присутствие – единственная нить, связывающая меня с тем, что ныне принято гордо называть социумом.

Он просто здесь, рядом, и мне уже легче. Ком тает, и я почти в норме.

– Вот так-то лучше, – Костик мизинцем снял слезинку. И секретарша, которой вздумалось подать чай именно сейчас, едва не уронила поднос. Хотелось бы знать, что она теперь придумает. Хотя нет, вру, не хотелось бы. За редким исключением на людей мне плевать.

– Это тебе так кажется, – пробурчал Костик. Надо же, не заметила, что вслух говорю. – Ты просто закрылась в себе, выстроила стену, даже не стену – камеру-одиночку.

– Не начинай, – чай безвкусный, зато приятный с виду, прозрачный, золотистый, с едва заметным оттенком зелени.

– Не буду. Я вообще по другому поводу. Тут… дело такое, в общем… относительно племянника твоего.

Костик сел в кресло, значит, разговор будет не из приятных. Вон и руки на груди скрестил, и выражение лица такое, официозное. Я знаю его столь же хорошо, как и он меня. Наверное, это плюс.

– Ян, ты, главное, не думай ничего такого, я просто проверить хотел. Ну, понимаешь, очень это на подставу похоже. Богатая одинокая тетка, бедный племянник, радостная встреча, привязанность… потом мальчику нужно будет получить образование, желательно тут, ведь там, где живет твоя сестра, приличных вузов нету… жить у тебя станет.

– Меньше слов, – впервые за все время нашего с Костиком знакомства я испытала не то чтобы раздражение – неприятное удивление.

– Я о тебе, дуре, забочусь. Да мальчишку использовать могут… там компания серьезная, очень серьезная. Игры в нацистов – прикрытие, детский клуб. А что, удобно, старые технологии работают, детки кушают идеологическую кашу, растут сильными и злыми, главное, преданными хозяину и не требующими денег за работу. – Костик горячился, тонкие ноздри дрожали, тонкие пальцы мяли галстук, на тонком запястье отливал золотом тонкий браслет.

– На самом деле там бабки вертятся, и не хилые.

– Наркотики? – спросила и испугалась: а вдруг и вправду Данила с этим дерьмом повязан?

– Археология. Черная, запрещенная археология, местами откровенное гробокопательство. Что смеешься?

А мне и вправду стало смешно, Господи Боже ты мой, тоже проблему увидел… археология… глиняные вазы Древней Греции, растрескавшиеся статуи, истлевающие картины, которые отчего-то считают великими. Прошлое, безопасное, безобидное прошлое, которым можно любоваться, восхищаться, играть в интеллектуальность и образованность.

– Яна, послушай ты, – Костик вскочил с кресла. – Это все серьезно, очень серьезно!

– Если ты сейчас скажешь, что они раскапывают курганы и разоряют гробницы древних царей, я снова рассмеюсь. Какие у нас цари, все, что можно было раскопать, давно уже раскопано, распродано и забыто.

– Не все, – Костик был упрям. – Двадцатый век. Революция 1905 года, крестьянские мятежи и бунты, потом Первая мировая война, революция 1917-го и тут же переворот, Гражданская война, уничтожение бандитских группировок, репрессии, Вторая мировая… в земле много мертвых, а у этих мертвых много интересных вещей, таких, которые можно продать.

– И что? – честно говоря, веселья у меня поубавилось, одно дело – древние цари, жившие тысячи лет назад, и совсем другое…

– И то, что это, во-первых, незаконно, а во-вторых, опасно. Нельзя отбирать у мертвых последнее, нельзя торговать солдатскими медальонами и чужими наградами, информацией о месте захоронения и даже костями. А они торгуют. Все, что угодно! Можно скелет, даже с остатками одежды, можно череп… если с пулей, которой был убит человек, то дороже. Детские по другому тарифу, к счастью, таковых очень мало. Ян, ты пойми, это не просто вопрос морали или этики, но и в самом деле есть вещи, которые опасны, очень опасны. И еще есть мнение, что твой племянник прибыл в Москву с товаром, который должен был передать…
 Данила

– Это правда? – тетка спрашивала тихо, но голос у нее был такой… такой… по позвоночнику вниз побежали мурашки. Еще и она.

– Данила, пожалуйста, ответь, правда ли то, что ваша организация разоряет могилы?

– Нет, – Данила обнял Принца, с ним как-то спокойнее. – На кладбищах не копаем, это туфта.

– А не на кладбищах?

– Ну… а почему нельзя? Мы ж не просто так, типа, чтоб позырить, мы по натуре, серьезно. И зарегистрироваться хотели, только нам не дали. Потому что уроды.

– Великолепный аргумент, – тетка не смотрела в глаза, и почему-то от этого становилось совсем не по себе. Хотя нет, не от этого, а от Ратмирова звонка, от ультиматума и от того, что Данила совершенно не представлял, что делать. Искать? А что искать и, главное, где? И как искать, если понятно, что он совершенно ни при чем, что не трогал никаких медалек и пакета не раскрывал.

Весь день прошел в раздумьях, точнее, в попытках думать, от которых почти сразу начинала болеть голова. А теперь еще тетка со своими претензиями, пришла и сразу отчитывать начала, чушь какую-то нести, будто он, Данила, могилы разоряет и кости продает.

Смешно, какой лох за кости платить будет?

Ну, раскапывать и вправду раскапывали, Ратмир вывез куда-то под лес, вручил лопаты и велел рыть, ну и рыли. Кости нашли, их пришлось доставать аккуратно, чуть ли не кисточкой песок стряхивать, но этим уже Гейни занималась, на брезенте раскладывала, сортировала. У Гейни опыт, и Ратмир ее часто с собой берет. Ну так они ж не разоряют, они, наоборот, людей ищут, чтоб похоронить нормально… а если и вещи какие берут, так мертвым-то зачем уже?

Мысли прыгали, метались в голове, вызывая тошноту и молотки в висках. Хотелось лечь, свернуться клубочком да заснуть.

Ратмир дал три дня, чтоб вернуть медальки. Нужно завтра к Ольгерду съездить, пускай подтвердит, что Данила все отдал.

Правильно. Данила так и сделает. Съездит и Принца с собой возьмет. А потом, когда выяснит все, пошлет тетку с ее нотациями подальше, и Ратмира тоже… и вообще всех. Никто больше не нужен, раз не верят.

– Данила? – холодные руки коснулись висков. – С тобой все хорошо? Ты очень бледный.

– Все. Хорошо. Пирожком отравился. – Стало страшно, что сейчас она позовет врача, а тот в больнице закроет, тогда не выйдет с поездкой, и Ратмир…

– Давай-ка иди в кровать, – тетка помогла подняться. – Принца я сама выгуляю, а ты ложись.

Данила не стал спорить, даже обрадовался, что теперь тетка точно вопросами доставать не станет, а завтра, глядишь, и наладится все. А там домой, дома хорошо…

Стоило прилечь, как Данила моментально провалился в сон. Во сне он убегал и что-то кому-то пытался доказать, а ему не верили.

День выдался горячим, пыльным и душным, парило, ну точно гроза будет. Правда, небо чистое, но это пока, еще час-другой, и затянется, закроется тучами, а там и молнии, и гром. Успеть бы вернуться, мокнуть не хотелось жутко.

Утром Данила проснулся с нехорошим предчувствием, хотя, конечно, во всю эту хрень с гороскопами и приметами не верил, но вот неспокойно было как-то. Хорошо хоть тетка на работу укатила, деловая. Даже обидно как-то, будто ей наплевать, что с ним, с Данилой, будет. Вот мамка вчера точно врача вызвала бы и потом бы дня три следом ходила, каждые пятнадцать минут спрашивая, все ли хорошо.

Плохо. Все плохо.

Он провалил задание. Он заболел – ведь ясно же, что и голова неспроста болит, и тошнит, – и заболел серьезно. Может, даже смертельно. И теперь умрет, и, наверное, скоро… а медалек – наверное, в пакете медали были, – не найдет. И все будут думать, что Данила – не только трус, но и вор.

Принц остался дома, с Принцем такси поймать сложно, а одному совсем неуютно.

– Приехали, выметайся, – таксист высадил Данилу в том же месте, что и в прошлый раз. Вот прикол, таксист другой, а место то же самое. Правда, этот взял дороже, но благодаря тетке проблем с деньгами не возникало.

Заборы, заборы… вот и калитка, открыта, как и в прошлый раз.

А дом заперт. Данила постучал в дверь, сначала вежливо, потом, когда на стук не ответили, посильнее, в конце концов, пнув пару раз ногой дверь, уселся на ступеньки. Понятно, что Ольгерд вышел, но ведь вернется же, там собаки, и вообще, куда ему из дому деваться? Значит, следует запастись терпением и ждать.

Данила ждал. Долго, наверное, час или даже больше, когда надоело сидеть, встал, прошелся по двору, заглядывая в окна, мало ли, вдруг повезет и Ольгерд дома, просто… просто не открывает. Об этом думать не хотелось.

Думать вообще не хотелось, жарко, душно, воздух точно кипяток. И время тянется медленно-медленно, Данила, присев на ступеньку, придремал. А проснулся от тычка в бок – не сошедшие еще синяки моментально дали о себе знать.

– Утро доброе, – человек в синей форме держал в руках дубинку. Данила моргнул, но видение не исчезало, хотя и четче не становилось.

– Вставай, говорю, – приказал мент. – Поедем.

– Куда?

– Куда надо, туда и поедем.
 Руслан

Парень был тот самый, во всяком случае, Гаврикова свидетельница божилась, что это – именно он, при этом вздыхала, закатывала глаза и в десятый раз переспрашивала, не дознается ли задержанный, кто на него указал. В общем, разговаривать с ней было тяжело.

Впрочем, с парнем, как выяснилось, не легче. Тот вообще ни слова не произнес, имя и то по паспорту узнали, как и то, что регистрация у него не московская.

– Так и будешь молчать? – больше всего Руслану хотелось отвесить мальчишке подзатыльник, но пока сдерживался. – Что ты делал во дворе дома? Ты приехал в гости? Ольгерд Тукшин – твой друг? Знакомый? Коллега?

Молчание. Подростковое упрямство, беспричинное, бестолковое, лишь бы назло всем, в данном случае Руслану.

– Крутой, значит, с ментами не базаришь.

Опять молчание.

– И кто ж тебя, крутого, так отделал?

– Не твое собачье дело.

– Не мое, – согласился Руслан. – Любопытно просто.

Парень не ответил. Он сидел, упираясь скованными руками в стул, конечно, наручники можно было бы снять, на психа вроде не похож, хотя, конечно, кто их, скинов, знает.

– Итак, Суздальцев Данила Ильич, пятнадцати лет от роду, проживающий в Кисличевске, на улице Комсомольской, дом пять, квартира семнадцать… и за какой надобностью в Москву?

Спокойный тон удавалось сохранять с трудом.

– Достопримечательности посмотреть, – огрызнулся парень. Смотрит прямо в глаза, с вызовом, в котором Руслану чудилась изрядная доля страха. Интересно, с чего бы, об убийстве ему пока не говорили, выходит, либо знает из иных источников, либо дело в чем-то другом.

Если знает, тогда зачем торчал у дома? Долго торчал, настолько долго, что давешняя свидетельница дозвонилась до Гаврика, тот – до местного патруля, который успел приехать и задержать мальчишку. Патрульный вообще утверждает, будто пацан спал.

– Я на адвоката право имею. И на телефонный звонок.

– Имеешь, – Руслан подвинул к парню мобильный телефон. – Звони.

– А… а мою трубу можно? Я на память номера не знаю, – сказано это было совершенно другим тоном, в котором не осталось и следа агрессии. – Пожалуйста. А то тетка волноваться станет.

Руслан не сомневался, что тетка и без того разволнуется, но телефон дал. Задержать мальчишку не выйдет, во-первых, несовершеннолетний, во-вторых, предъявить, кроме сидения на чужом пороге, ему нечего, а выпусти – и черта с два потом найдешь. А родственница – хоть какая-то возможность зацепить то ли свидетеля, то ли подозреваемого.

Правда, вот чего Руслан на дух не переносил, так это общения с престарелыми родственницами.

Она не была престарелой, родственницей – да, но даже не пожилой. Ухоженная стерва. Наглая.

Никаких скандалов, никаких угроз, никакого разговора, на который Руслан рассчитывал – вдруг удалось бы узнать, когда парень объявился в Москве – вежливое приветствие и короткая, но более чем внятная – в плане допущенных прокуратурой нарушений – речь профессионального адвоката.

Чертовски хорошего адвоката.

Но у подобных стерв все по высшему разряду, что духи, что сумочки, что адвокаты. Правда, адрес Руслан все-таки выбил. И имя с фамилией, так что адвокат – адвокатом, но от беседы ей ускользнуть не удастся. Он даже решил, когда явится для этой самой беседы. Завтра. В шесть утра, чтобы поднять с постели, заспанную, растрепанную, обыкновенную.

– Пойдем, Данила, – парню она руки не подала, тот как-то сник, осунулся, послушно поднялся и… начал оседать на пол.

Твою мать!

Да что с ним такое?

Широкая лестница двумя дугами подымалась вверх. Дубовые перила, низкие ступеньки, почти чистый ковер.

Тепло. После мороза так даже жарко.

 – Шинельку сымай, и наверх, Никита Александрыч заждались небось.

Озерцов, значит… признаюсь, мелькнула мысль о несправедливости происходящего, однако отступать либо доказывать что-то в данном случае было бесполезно, да и недостойно как-то. Подымался я по ступенькам медленно и, хотелось бы думать, с достоинством. На втором этаже было сумрачно, свет, проникая сквозь окно в дальнем конце коридора, растекался по выбеленным стенам узкими полосами. Красная ковровая дорожка, темное дерево уцелевших во всех пертурбациях панелей.

Дверей было много, и я замер, не зная, куда направиться, однако же вскорости затруднение разрешилось само собой – Озерцов вышел навстречу. Не думаю, чтобы он специально подгадал момент, однако же вышло как нельзя более кстати.

 – Сергей Аполлоныч? Неужто наконец-то прибыли? – он усмехнулся. – А я уж, признаться, и не чаял… что ж долго так? Гришка!

На крик явился один из конвоиров, тот, который показался мне старшим.

 – Самовар поставь, – велел Никита. – Мне чаю и товарищу Сергею тоже. А мы пока в кабинету пройдем, погутарим маленько.

Никитина «кабинета» разительно отличалась от ставших уже привычными госпитальных интерьеров. Нельзя сказать, чтобы комната поражала роскошью, однако и бедной она не казалась. Скорее тут царило золотое равновесие, свидетельствовавшее о хорошем вкусе прежних хозяев. Помнится, я был представлен господину Анничкову, но и только….

 – Тута я работаю, – Озерцов, сдвинув кипу бумаг в сторону, сел на угол стола. – И квартирую недалече… чего мрачный такой? Гришка с Мишкой обидели?

 – Да нет, не обидели, – я счел возможным, не дожидаясь приглашения, присесть на стул. Никита хмыкнул, он провел руками по волосам, разгребая пальцами спутанные пряди. Он не спешил начинать беседу.

Никита смотрел, вернее, рассматривал меня, я – его. Не сказать, чтобы Озерцов так уж сильно изменился с нашей последней встречи, единственно худобы поубавилось да цвет лица потерял тот восковой оттенок, что свойственен нездоровым людям.

 – Знаешь, я долго думал, чего с тобой делать… – Никита по-прежнему улыбался, вроде бы дружелюбно, но вместе с тем я неким шестым чувством ощущал приближение очередной вспышки ярости. – Проще всего было бы забыть, про тебя, про Харыгина… про все ваше госпитальное болото. Выжил, и ладно.

Пауза. Внимательный взгляд, зрачки расползаются, и от всей исходной синевы остается узенькое кольцо, едва различимое на фоне диковатой тьмы.

 – Я так и собирался. Поначалу. Только вот, понимаешь, Сергей Аполлоныч, привык я долги отдавать, кому бы то ни было.

 – Вы мне ничего не должны.

Сумасшествие, нельзя возражать и перебивать нельзя, Никита не любит, когда его перебивают. Никита не способен контролировать приступы ярости. И себя во время этих приступов.

С тихим скрипом приотворилась дверь, пропуская Гришку с подносом.

 – Поставь и сгинь, – буркнул Никита, мрачнея еще больше. – Скажи Мишке, чтоб к выезду готовился, дело будет. И к тебе, Сергей Аполлоныч, дело… не должен, говоришь? Так не тебе судить! Слышишь ты, контра? Думаешь, что раз я из простых, то и чести не имею? Что не ровня, чтоб должником считать? – Он аж побелел, только на скулах проступили резкие пятна румянца. – Это ты мне не ровня! Я – Озерцов Никита, три дня тому назначен полномочным представителем ОГПУ… Я теперь первый после Господа… я теперь вместо Господа, слышишь? И я решаю, кому должен, а кому нет… и кому по каким долгам платить! Я и никто другой!

Он замолчал, будто захлебнулся собственным криком, и спустя недолгое время уже улыбался, словно и не было этой вспышки.

 – Извини, работа вот… нервная, – Никита указал на бумаги. – Город хоть и небольшой, а врагов советской власти хватает… помощников же, наоборот, нету. Что молчишь? Ну почему ты все время молчишь, а, Сергей Аполлоныч? Точно бирюк какой.

Я пожал плечами, хотелось бы, чтоб жест этот вышел небрежным, но в то же время изящным, однако мышцы вдруг свело судорогой.

 – Плохо? – поинтересовался Никита, не делая, однако, попыток помочь. – Перетрудился? Все с больными да несчастными? Или дрова сгружал? Печи растапливал? Вот скажи, Сергей Аполлоныч, ты ж из благородных, не противно ли на черной-то работе?

 – Не противно, – плечи отпускало, уже и шеей пошевелить можно.

 – И хорошо. Работа – она ведь разною бывает… грамотный? Пишешь разборчиво?

Уже понимая, к чему клонит Озерцов, и постановив себе отказаться от предложения, столь заманчивого на первый взгляд, я все же ответил утвердительно. Не люблю обманывать по пустякам, тем паче с Никиты станется не поверить.

 – Вот и ладно. Секретарем будешь, – Озерцов поднялся. – С сегодняшнего дня… на обеспечение уже поставил, вечером паек доставят, а теперь поехали, Мишка уже небось заждался.

Он не стал спрашивать моего согласия, как не стал бы, верно, выслушивать отказ. Он уже все решил, и сопротивляться не имело смысла.

Во всяком случае, если думать так, становилось немного легче.

Дом стоял на самой окраине города, дорогу занесло, и Мишка, который числился в штате водителем, матерился да каждые десять минут говорил, что лошадей закладывать нужно было при такой-то погоде, а машина – она больше для города, и мотор того и гляди заглохнет.

Однако же, несмотря на опасения, доехали. Правда, не знаю, зачем мы здесь, а Никита говорить не спешит, и остальные помалкивают. Рядом со мною Григорий, сопит, кутаясь в тулуп, накинутый поверх куртки, и, признаться, я ему завидую, потому как примораживать стало изрядно, и удивляюсь, как Никита в одной щегольской кожанке поверх рубахи не замерз.

А дом ничего, добротный. Из трубы к темнеющему небу тянется узкая нить дыма, дорожка расчищена, по обе стороны из толстого снежного одеяла торчат черные ветки-плети, видать, сад тут, летом красиво, теперь же отчего-то страшно.

 – Ну, Гришка, тебе первым, следом я и Мишка, – сказал Никита. – А ты, Сергей Аполлоныч, в машине пока посиди… до приказу.

Я и сидел, долго сидел, стараясь не думать о том, что происходит в доме. Правда, оттуда не доносилось ни звука, и вполне могло статься, что ничего такого страшного и не случилось, что Озерцов наведался в гости и хозяева рады принимать его, а все прочее – суть мои выдумки, слухами порожденные.

Время текло, сумерки сгустились, вечер перевалил в полноценную ночь, машина выстыла, стекло затянуло морозными узорами, да и шинель моя больше не грела. Но выйти означало нарушить приказ.

Кажется, я придремал, засунув онемевшие с холода руки в подмышки, кажется, даже снилось что-то доброе и светлое, вроде Рождественской службы… кажется, я пребывал в том редком состоянии полного душевного покоя, которое прежде почитал за счастье.

Я почти достиг неба и почти встретил Бога…

 – Эй, офицер, просыпайся давай… – кто-то тряс меня за плечо, не позволяя подняться выше. – Давай, давай, благородие, Никита Александрович кличут… и что ж ты на морозе-то спать вздумал? Этак и помереть недолго.

Гришка или Мишка? В темноте не различить, да и с глазами что-то, раскрываю с трудом, лица не ощущаю вовсе и рук тоже.

 – Давай двигай в хату, там тепло. – Он буквально выволок меня из машины и потянул к дому. – Эх и приморозило ж тебя… слабый… сразу видно, что из аристократов.

Я ждал, что Гришка или Мишка – даже любопытно стало, кто все-таки, – добавит про контру, но тот сдержался.

 – Ступеньки тута, осторожней.

Дверь открылась бесшумно, изнутри дохнуло теплом, которое, вместо того чтоб отогнать холод, отчего-то заставило почувствовать, как я замерз. Правда, почти до смерти.

Узкий коридор, если не ошибаюсь, он называется «сени», и еще одна дверь. И ноги поперек порога, босые, белые, мертвые.

То ли Гришка, то ли Мишка переступил через них, а я замер перед этой неожиданной преградой. Значит, не в гости приехали, значит, не к родственникам, значит, не ждали хозяева. Отступить, вернуться назад, в машину, но не участвовать.

Я склонился над телом, пытаясь нащупать пульс, но пальцы онемели. Наверное, это тоже сон, мерещится все, женщина эта в ночной рубашке, задранной по самые колени, круглые, сдобные, с черными крапинками синяков… и растрепанные ее волосы тоже мерещатся, и топор в ее голове, и крестик на шее.

 – Ну, Гриш, я ж велел прибраться… Сергей Аполлоныч у нас натура благородная, а значится, чувствительная без меры, – в моем сне нашлось место и для Никиты. – Все уже. Закончилось. Видишь, сами управились. А теперь твоя работа. Чего бледный-то весь?

 – Заснул, – откуда-то из темноты донесся голос. Все-таки Мишка. Раз это мой сон, то пускай будет Мишка. – Вымерз, как бы не прихворал, выпить бы ему.

Выпить налили, поднесли целую кружку, и я залпом опрокинул, какая разница, если сон… самогон опалил внутренности, выжег, вытеснил холод и вернул сознание.

 – Ну, полегчало? – Никита почти заботлив. – Ты не переживай, по первому разу оно у всех так… А потом ничего, привыкаешь.

 – К этому? – я пьянел, стремительно и счастливо, потому как опьянение приглушало ощущения и возвращало в недавнее состояние полусна.

 – И к этому тоже. – Никита подал руку, точнее, вцепился в рукав и дернул так, что я едва не упал на убитую. – Давай, работать надо. Протокол писать, ты ж у нас теперь секретарь. Мишка, деньги на место положь… и икону тоже… и пить не смей, кому сказано, еще назад добираться!

В комнате горели свечи, пять или шесть, и неровный нервный свет их непостижимым образом подчеркивал невозможность происходящего. Нет, разгрома учинено не было, наоборот, комната удивляла чистотой и порядком, дорожки на полу, скатерти, вышитые занавески, отгораживающие угол, белый бок свечи, широкий стол и стул. А на стуле тело… вернее, поначалу мне показалось, что это именно тело, потому как представить, что в этом окровавленном месиве может теплиться хоть капля жизни, было невозможно. Однако же человек замычал и мотнул головой, будто желал избавиться от полотенца, которым ему заткнули рот.

 – Давай, садись, – Никита подвинул стул, и вышло так, что я оказался возле допрашиваемого. Воняло кровью и блевотиной, еще паленой шкурой. Передо мной положили пару чистых листов бумаги, походную чернильницу и стальное перо.

 – Пиши. Я, Митрофанкин Валерьян Сигизмундович, пятидесяти семи лет от роду… свету хватает? Да не смотри ты на него, все уже, закончилось… признался, верно? – Никита похлопал жертву по плечу и тут же, нахмурившись, вытер руки рушником. На светлой ткани остались темные разводы… не смотреть на Озерцова, не смотреть на Валерьяна Сигизмундовича, писать… выводить буквы как можно тщательнее, а вернувшись домой, зарядить все семь патронов – и пулю в лоб.

 – На чем мы остановились, – склонившись над моим плечом, Никита скользнул взглядом по бумаге. – Ага, значит, дальше… чистосердечно и безо всякого внешнего принуждения сознаюсь… он и вправду сознался, верно, Гришка?

Гришка прогудел что-то невнятное. Не оборачиваться, писать… было бы оружие, всех троих положил бы.

 – Не дури, Сергей Аполлонович, – прошептал Озерцов на ухо. – Ты хоть и образованный, но многого не понимаешь, потому прислушайся к совету… не дури.

Холодное дуло уперлось в затылок.

 – Я тебе шанс даю, слышишь?

Я использовал этот шанс, я ненавидел себя за трусость, но умирать вот так, в крови и блевотине, под Гришкин смех да Мишкино бормотание? Лучше самому.

Седоватый рассвет вползал на улицы, грязный снег чуть подтаял, поплыл редкими лужами, видать, оттепель, а я не чувствую, ничего не чувствую. Остатки самогона гуляют в крови, приглушая эмоции. Не знаю, кого я больше ненавидел: Никиту, который окунул меня в это дерьмо, или себя – за то, что не хватило силы воли отказаться.

Жить, жить, жить… ради чего?

Ради Оксаны. Нет, не любовь – наваждение, болезнь, но если так, пусть буду же больным… безумным трусом, но еще немного жизни, еще немного ее глаз.

Оксана ждала, Оксана поняла все без слов, Оксана спасла меня этой ночью… спасибо.
 Яна

– На первый взгляд ничего смертельного, – врач был мрачен, не Костик – другой, я забыла его имя и фамилию, и теперь было как-то очень стыдно. Стыд мешал сосредоточиться и задать нужный вопрос.

– А причина? – человек из милиции. Я забыла и его имя. И тоже стыдно. – Что с ним вообще?

– Сотрясение мозга, – врач почему-то смотрел на меня. – С которым в больнице лежать надо. Под надзором.

– Прокурорским, – тихо сказал тот, который из милиции, но врач все равно услышал.

– Медицинским. Значит, вы родственница? Страховка медицинская у него есть?

Я не знала. Ни про страховку, ни про детские болезни, ни про то, случались ли подобные обмороки раньше. Я ничего не знала, я вдруг оказалась совершенно чужим человеком, никчемным, ненужным, неспособным даже на то, чтобы запомнить имя врача.

– Я заплачу. Сколько надо, сколько скажете.

– Заплатите… приглядывали бы лучше. А то… да успокойтесь вы, честное слово, поздно уже слезы лить. И нечего.

Кто льет слезы? Я? Я плачу? Коснуться щеки – мокрая, а я и не заметила, что снова. Слезы катятся, поэтому и плывет все вокруг. Они думают, что у меня истерика, а я просто… просто плачу.

– Нервная вы, однако. Обследуем мы вашего… племянника, – врач с чего-то хмыкнул. – Вы заплатите, а мы обследуем. И вылечим. Всех вылечим. А вы пока на лавочке посидите, воздухом подышите.

Дышать пришлось в компании типа из милиции. Он молча протянул платок, я так же молча достала свой. В последнее время я постоянно ношу в сумочке бумажные платки. На пачке написано «аромат розы», а я не ощущаю.

– Вы не против, если я закурю? – Он садится рядом, в опасной близости, но одергивать или уходить нет сил. Пусть курит. Присоединюсь.

Безвкусный дым синей лентой тянулся в небо, почему-то остался только один цвет – синий, яркий на фоне ставшего вдруг черно-белым мира.

Что скажет Костик? Велит успокоиться, как этот, сегодняшний доктор? Соврет, что рано или поздно все наладится?

Не налаживается. Мир, лишенный запахов, безвкусный, стал к тому же и бесцветным. Почти бесцветным. Синий дым, синее небо, синие джинсы на черно-белом человеке.

– Яна Антоновна, – сказал человек, выдергивая из ступора. – Простите за назойливость, но все-таки мне нужно поговорить.

– Со мной?

– С вами.

– О чем? – Я не хочу с ним разговаривать, я не помню его имени, и мне опять стыдно, уже меньше, но все-таки. А еще он, наверное, думает, что я виновата. И правильно. Данила – ребенок, мне следовало думать, следовало оставить его в больнице, или вчера, когда он соврал про отравление пирожком – ведь не поверила же ни на секунду, – вызвать врача.

А вместо этого я была занята собой.

– Яна Антоновна, вы меня слушаете?

Он что-то говорил? Я снова отключилась от реальности. Бывает. Нужно взять себя в руки, для начала выяснить, что это за тип и чего он хотел от Данилы. И чего хочет от меня.

– Как вас зовут?

– Руслан. Руслан Андреевич Каретников.

Руслан. Имя ему не идет совершенно. Русланам полагается романтичность и Людмила, чтоб как в сказке Александра Сергеевича, а этот какой-то… обыденный, что ли? Бело-серо-черный, под стать миру. Мятый и неуклюжий, в некрасивой одежде и с некрасивым выражением лица. Чуть оттопыренные уши и сросшиеся над переносицей брови.

Определенно, имя он украл. Крадут же запонки, галстуки, часы и машины, так отчего бы и имя не украсть? Впрочем, разговору это обстоятельство не помешало, скорее наоборот, я сочувствовала человеку, которому настолько не подходит его имя. Полагаю, сочувствие это являлось результатом перенесенного стресса и моей вдруг обострившейся болезни, но на вопросы его я отвечала даже охотно.

Говорить легко. Когда говоришь, не думаешь о том, что происходит. А потом появился Костик, взбудораженный, обеспокоенный и еще почему-то раздраженный.

– Яна, с тобой все в порядке? – Руслана он словно и не увидел. – Снова плакала? Тебе нельзя волноваться, понимаешь?

Понимаю. И не волнуюсь, я снова спокойна, настолько спокойна, что самой страшно.

– Ну и что этот мальчишка опять натворил?

– Извините, я, наверное, пойду. Спасибо за помощь, Яна Антоновна, надеюсь, с вашим племянником все будет в порядке. – Руслан поднялся.

Рубашка у него серая. С желтыми пуговицами. А джинсы не синие, а светло-голубые.

В мой мир вернулись цвета, и я как-то сразу поверила, что теперь все будет действительно в порядке, и с Данилой, и со мной.

– Если вдруг вспомните что-то еще, ну, относительно того, о чем мы с вами говорили, наберите. – Руслан протянул белый прямоугольник, надо же, и у милиционеров есть визитки. Из дешевых, простая бумага, простой шрифт, имя-фамилия и телефон. Что ж, пусть будет.

Визитку я положила в сумочку. Надеюсь, она мне не пригодится.

– И чего этот тип от тебя хотел? – Костик нахмурился еще больше. – Яночка, солнце мое, давай рассказывай, что произошло.

Рассказывать? Я не знала, о чем рассказывать. Данила позвонил, сказал, что его задержали, я помчалась выручать, злая на себя, и на него, и на адвоката, который не желал оставлять иные дела, утверждая, будто без серьезных оснований несовершеннолетнего держать не станут. А я не знала, какие там основания, серьезные или нет. Я понятия не имею, что считать «серьезным основанием». Данилу отпустили, сразу и без споров, а потом он взял и отключился.

Обморок, – это сказал Руслан. Адвокат же поспешил откланяться, обмороки не входили в его компетенцию… потом мы ехали в больницу, ближайшую, муниципальную, с болотно-зелеными стенами и врачом, который вместо того, чтобы помочь, сердился на меня.

И цвета исчезли, правда, вернулись, но ведь это может повториться.

– Бедная моя, – Костик обнял меня. – Вот увидишь, все наладится. А мальчишку этого ты лучше домой отправь, от греха подальше. Нет, я понимаю, что родственный долг и все такое, но нервы у тебя не железные…

Не железные. Отправлю. Немедленно, как только выпишут. В тот же день на поезд и к Наташке. Пусть только поправится. Пожалуйста, Господи, пусть он только поправится.

– Отправь, Ян, – повторил Костик. – Поверь, так лучше будет.
 Данила

Потолок кружился, медленно и по часовой стрелке, тонкая трещина, похожая на прилипший к краске волос, ползла вправо, потом останавливалась и по дуге возвращалась на прежнее место. Наблюдать за ее путешествием было прикольно, хотя, конечно, если подумать, то полная жесть – валяться на кровати и пялиться в потолок.

Данила начал вспоминать, что было. Получалось не очень, вот то, как в «уазик» ментовский запихнули, он помнил, внутри было тесно и жарко, точно в духовке, и дышать нечем. Голова разболелась. И на допросе тоже болела, то сильнее, то слабее. Он даже почти не помнил, о чем его спрашивали. Тетке позвонить разрешили, а та приехала с каким-то уродом в костюме, видать, адвокат, и крутой, если Данилу сразу отпустили.

На этом моменте воспоминания заканчивались.

Потолок остановился, и Данила, закрыв глаза – на что смотреть, если не вертится, – принялся гадать, куда он попал. По всему выходило, что в больницу.

Вот засада! Сроку-то два дня осталось, а он, как последний чмырь, в больнице валяется. Нет, отсюда нужно выбираться и сегодня же. Вот только еще немного полежать, радуясь тому, что головная боль наконец-то утихла, и выбираться.

Дверь открылась. Заунывный вежливый скрип и совсем невежливый голос:

– Ну? Пришел в себя? Давай открывай глаза, вижу, что очнулся, – рука на лбу, холодная и приятная, правда, на этом все приятное закончилось. Пальцы раскрыли веки, в глаз ударил пучок света, а зажмуриться не позволили.

– Реакция вроде бы в норме. Колешься? Нюхаешь? Колеса? Травка? – врач, перечисляя, продолжал делать с Данилой что-то такое, отчего сразу стало плохо. – Ну так что?

– Ничего, – во рту сухо, пить охота, но просить унизительно, и Данила прикусил губу.

– Значит, не наркоман?

– Нет.

– Вот и хорошо, от остального вылечим. – У врача рыжая борода и круглая лысина, а над левой бровью красный рубец. И вообще на врача он не похож, здоровый больно и хмурый, будто сердится на кого-то.

– Зовут меня Лев Петрович. А ты, значит, Данила? И как тебя, Данила, угораздило к нам попасть?

Данила пожал плечами, и это простое движение вызвало такой приступ тошноты, что если бы в желудке было хоть что-то, то вырвало б непременно.

– Надо же, до чего все запущено. Давай ложись. Вот так, – Лев Петрович помог перевернуться на бок. Пахло от него хорошо, мятой, сигаретами и пирожками. Пирожки Данила любил, особенно если горячие и с повидлом.

– Голова болит? Кружится? Как часто приступы? Почему молчал? – вопросов было много, и в конце Данила устал, настолько устал, что когда Лев Петрович не терпящим возражений тоном велел спать, Данила заснул.

Проснулся он ближе к вечеру. Покормили какой-то кашей, мерзкой и клейкой, в другой раз он бы на подобную гадость и не взглянул, но сейчас дико есть хотелось. И домой тоже.

– Лев Петрович рекомендовал лежать, – медсестра взглянула так, что желание спорить и требовать, чтобы его отсюда выпустили, моментально исчезло. Да и как тут поспоришь, когда в ней килограмм за сто, упакованные в старый, застиранный до серого оттенка халат.

И телефона она тоже не дала. Вот непруха.

От таблеток, которые пришлось проглотить, потому что медсестра всеми своими килограммами нависала над душой, моментально потянуло в сон, Данила пытался бороться, честно пытался, и получалось… минут пятнадцать.

Во сне пришла мама, Данила точно знал, что спит, но все равно было хорошо, она сидела у кровати и гладила по голове, долго сидела, но потом все равно ушла. А он и не заметил, как расстроился.

От этого и проснулся.

За окном светло. Солнечный свет просачивался сквозь небрежно вымытое стекло, разводы на котором теперь выглядели почти красиво, вроде зимних морозных узоров.

Данила зажмурился, потянулся и сел на постели. Голова не кружилась и не болела, может, выпустят сегодня, ему ведь очень надо, к Ольгерду надо, чтобы тот подтвердил про пакет, Данилой переданный, что тот целый был и с печатью.

От мыслей о пакете настроение моментально испортилось. Если сегодня не выпишут, то Данила сбежит.

Сбежать не вышло. И телефон ему не вернули, и вообще велели «отдыхать». Да какой тут отдых, когда жизнь рушится? Данила пытался уговаривать, просить, орать и требовать, но собственный крик вызывал приступы боли, а требования его проигнорировали. И тетка с ними заодно, наотрез отказалась забирать его отсюда, несмотря на клятвенное обещание соблюдать режим. А что до побега, то как побежишь, если денег ни копейки, трубы нету да и вместо нормальной одежды какое-то больничное уродство. Да первый же патруль повяжет.

Когда отведенное Ратмиром время истекло, Данила принялся ждать. Честно говоря, здесь, в серо-зеленом вонючем больничном мире, угрозы казались чем-то неестественным, почти выдуманным. Оттого когда прошел день и еще один и ничего не случилось, Данила не слишком удивился. Спустя три дня он успокоился.

А спустя две недели маму убили.
 Руслан

Расследование окончательно застопорилось, версий не было, подозреваемых не было, ничего не было, кроме пяти трупов и нервного напряженного ожидания, что вот-вот появится шестой. Поэтому звонок Кармовцева, о котором Руслан, признаться, почти забыл, стал сюрпризом из разряда приятных.

– Вы бы не могли подъехать? – Ефим Петрович был неизменно любезен. – Кажется, удалось кое-что выяснить относительно вашего вопроса. Да, лучше бы вечером… часиков в десять.

Обитал Кармовцев не то чтобы в центре, но и не на окраине, район из тех, что возводились в послевоенное время. Тогда кирпичные пятиэтажные дома выглядели внушительно и гордо, теперь же они казались не то чтобы устаревшими, скорее постаревшими, поблекшими, чересчур массивными и грузными.

Внутри было темно. Правда, подъезд чистый, несмотря на отсутствие железной двери и домофона. Ефим Петрович уже ждал. В стеганом халате и круглых очках в тяжеловесной оправе он выглядел нелепо, но при этом уютно и по-домашнему.

– Разуваться не стоит. Проходите.

Комната поражала высокими потолками и каким-то раздражающе неуместным сумраком, вопреки включенному и даже чрезмерно яркому электрическому свету. Заметив реакцию Руслана, Кармовцев улыбнулся.

– Увы, наследие прошлой эпохи. Некоторая страсть к гигантизму и массивности проявляется даже в таких обыденных вещах, как квартира. На самом деле простое, почти варварское мышление – чем больше, тем лучше. А дом хотели построить как можно лучше. Военным предназначался. И моему деду квартиру дали, вот эту самую, в которой сидим.

– Он был военным? – поинтересовался Руслан. Сугубо из вежливости: квартира ему все-таки не нравилась, неуютная, неприятная, нежилая какая-то. Узкая труба коридора, стеллажи с книгами в самый потолок. Они съедают пространство, вытягивая его вверх, к белому потолку и роскошной хрустальной люстре.

– Он был чекистом, – спокойно ответил Кармовцев. – Служил Родине и идеям товарища Сталина. Честно служил. И до Москвы дослужился, а начинал в одном небольшом городке, верстах в трехстах от столицы. Кстати, прелюбопытное совпадение: именно благодаря деду, точнее, его записям, на которые он решился, уже будучи в отставке и, более того, почти при смерти, я и нашел информацию о вашем кресте. Редкая вещь, даже, можно сказать, уникальная в своем роде! Описание сходится, и по размеру, и по форме лопастей. И еще, Мертвый Крест – это не просто название, а имя!

Ефим Петрович горячился и нервничал, что казалось удивительным. С чего нервничать-то? Ну, конечно, оно хорошо, если крест уникальный, значит, опознать получится, конечно, прежде чем опознавать, найти нужно будет, а вдруг повезет, и треклятая вещица еще где-нибудь засветится? С артефактами случается подобное.

– Деда моего звали Ефимом, Ефим Андреевич Кармовцев. Меня, знаете ли, в его честь… тогда еще не принято было стыдиться того, что предки Родине служили.

Руслану в этих словах почувствовалась обида, но он счел за лучшее промолчать. Какая разница, кому служил давно померший дед Ефима Петровича, главное, чтоб сам Ефим Петрович сейчас послужил хорошему делу и дал информацию, за которую можно зацепиться.

– Как я уже говорил, службу дед начал в Дыбчине, это относительно небольшой город даже по тогдашним меркам, ну а по сегодняшним – даже не провинция, а черная русская глубинка. Но именно благодаря незначительности своей город относительно спокойно пережил и Первую мировую войну – фронт туда попросту не дошел, и революцию, и последовавшую практически сразу Гражданскую. Предприятий особых там не было, не считая суконной фабрики купца Тадыщева, которая была разграблена и сожжена то ли наступающими большевиками, то ли отступающими монархистами, то ли и вовсе мародерами, не суть важно. Главное, что в остальном в городе было спокойно, почти не стреляли, почти не осаждали, почти не вешали…

– Тишь да благодать, – не сдержался Руслан.

– Примерно. Вы не поймете, там действительно было тихо по сравнению с другими районами, которые буквально полыхали. Слышали о бакинских комиссарах? Думаете, единичный случай? Или что, обосновавшись в Баку, большевики великодушно простили тех, кто был виновен в расстреле? Но я, кажется, отвлекся, извините.

Руслан кивнул.

– А давайте я чаю сделаю. Или кофе? – предложил Кармовцев. – Разговор будет долгим… я, конечно, постараюсь вкратце изложить, но вы же видите… увлекающаяся натура.

Кофе у Ефима Петровича вышел отменный, крепкий, ароматный, еще бы чашку побольше, а не этот наперсток, ну да не пристало в гостях капризничать.

– Вот, значит, в шестнадцать лет дед оказался в рядах Красной армии, к двадцати зарекомендовал себя надежным и, главное, идейно правильным бойцом, вступил в партию и в октябре двадцать третьего был направлен для усиления и организации отдела милиции. Напомню, что середина двадцатых – начало тридцатых было время непростое, с одной стороны, объявлена новая экономическая политика, с другой – это не решает всех проблем. Голод, нищета, разоренные города, выжженные деревни, тотальный дефицит всего, кроме, пожалуй, оружия. И грандиозные планы правительства, индустриализация, коллективизация… извините, снова отвлекся. О тех временах дед писал подробно, гораздо более подробно, чем о войне или о том, что было после, поэтому и Озерцова упомянул. Вот, кстати, я подготовил кое-что.

Фотографии, старые, пожелтевшие, с рубленым узорчатым краем и изображениями, больше похожими на рисунки тушью.

– Это он, Никита Александрович Озерцов, полномочный губернский представитель Особого отдела ОГПУ. А слева – его секретарь, правая рука и, как предполагает дед, дальний родственник, Сергей Аполлонович Корлычев.

Они и вправду были похожи: то ли из-за чекистской формы, то ли из-за неестественной, почти болезненной худобы, то ли из-за выражения глаз, в которых Руслану чудилась обреченность.

Конечно, чудилась, сложно рассмотреть выражение глаз на черно-белом снимке семидесятилетней давности.

– Дед познакомился с ними в тридцатом году, когда по решению Политбюро ЦК партии наркоматы внутренних дел союзных и автономных республик упразднялись и руководство деятельностью милиции и уголовного розыска перешло к ОГПУ. В 1930-м была даже организована Главная инспекция по милиции и уголовному розыску.

Все-таки было с этой фотографией что-то неладное, Руслан не мог понять, что именно, но… где-то он уже видел этих людей, вернее, кого-то на них похожего.

Да нет, совпадение.

– Озерцов возглавлял отделение ОГПУ в городе, причем власть его была почти абсолютной. Нет, конечно, существовали определенные нормативные документы, ограничивающие полномочия да и вообще придававшие видимость законности действиям разведки, но так уж вышло, что, во-первых, к тридцатым структура ОГПУ настолько разрослась, что местные органы фактически вышли из подчинения центра, а во-вторых, Озерцову, по словам деда, на законность и постановления было глубоко наплевать. Он был вообще личностью прелюбопытной. Конечно, знакомство поначалу ограничивалось служебными, так сказать, отношениями.

– А потом переросло в личные? – Руслан начал злиться. Стоило переться через весь город, чтобы выслушать еще одну занудную лекцию, на этот раз о давно сгинувшем комиссаре, или кем там был этот Озерцов.

– Личные… в некоторой степени да, личные, – Ефим Петрович не обиделся. – Видите ли, дело в том, что Мертвый Крест – именно это словосочетание использовал дедушка – принадлежал Озерцову. И история, с крестом этим связанная, прелюбопытна. Будете слушать?

– Буду, – Руслан с тоской поглядел на пустую чашечку. Кофе бы еще. И терпения.

– Итак, многие вещи мой дед знал от самого Озерцова, к которому в тридцать шестом был приставлен в качестве секретаря, да и водителя заодно. Ну и присматривать, естественно, времена-то изменились. И вот ведь странное дело, Озерцов этих изменений будто и не заметил. Жил себе, как прежде, широко, с размахом уездного властелина, и не трогали же его!

– Неужели?

– Поймите, дело даже не во власти, которую тот заимел, а в том, что он говорил… не глядя, не думая, кто перед ним, совершенно не опасаясь… и слухи-то ходили, что сам нечистый Озерцова берег… Дед, конечно, полагал, что дело в наличии покровителя, но… в те времена и покровители не всех спасали. Так вот, возвращаясь к делу, была у Никиты Александровича привычка, напившись, каяться в грехах. И Мертвый Крест выплыл именно на одном из подобных покаяний. Тут придется отступить и коснуться личности Сергея Аполлоновича, который, если помните, был заместителем Озерцова. Тоже личность неординарная, бывший офицер царской армии, дворянин из рода пусть и не слишком известного, но достаточно древнего, то есть человек, по определению к идеям коммунистическим непричастный, если можно так выразиться…

У человека на фотографии были очень правильные, несколько резковатые черты, и выражение лица спокойное, даже умиротворенное, если бы не взгляд.

Такие глаза, пожалуй, бывают только у маньяков или полных психов. Руслан моргнул, прогоняя наваждение. Похоже, разбуженная рассказом Кармовцева фантазия разыгралась.

– А Озерцов, напротив, типичный пролетарий. Мать, согласно официальной биографии, – крестьянка, неофициальной – проститутка, отец неизвестен. Был женат, но супруга фактически сразу после свадьбы скончалась. Это событие, если верить деду, оказало весьма сильное влияние на характер Озерцова, который и прежде отличался неуравновешенностью. Говоря простым языком, Никита Александрович просто озверел, устроил в городе эпоху тотального террора, перемежая пьянки с расстрелами. Прошу заметить, действовал несанкционированно.

Ефим Петрович прервался и, извинившись, вышел из комнаты. А ведь, если подумать, выходит парадокс: потомок чекиста, историк, специалист по символике, упрекает другого чекиста в излишнем зверстве.

Все-таки где-то Руслан эту фотографию уже видел…

– Я, конечно, понимаю, – Кармовцев вернулся с бутылкой коньяка и двумя рюмками, – что верить написанному нужно с оглядкой, многое приходится читать между строк, многое преувеличено, однако, полагаю, скрывать что-либо, относящееся к той, давней истории, не имело смысла, в конечном итоге дед был лишь зрителем, наблюдателем.

Ефим Петрович разлил коньяк по рюмкам, жидкость отливала всеми оттенками янтаря и пахла приятно.

– Вы уж извините, следовало бы к кофе, но как-то запамятовал, а тут вдруг подумал, что разговор и вправду будет долгий, утомительный, так что, полагаю, вполне к месту. Вы ведь не возражаете?

Руслан не возражал.

– Возвращаюсь к тем давним событиям. Сергей Аполлонович оказывал на своего шефа влияние, которое не поддавалось здравому осмыслению. Поэтому дед и предположил родство. Не знаю, но, по-моему, для такой личности, как Озерцов, родство – не слишком весомый аргумент, чтобы прислушиваться к кому-то. Дело в ином, возможно, в том самом Мертвом Кресте, который вас интересует. Изначально крест принадлежал Сергею Аполлоновичу, являлся родовой реликвией, знаком, переходившим от отца к сыну, отсюда и уникальность, и явные языческие корни. Хотелось бы, конечно, самому взглянуть, чтобы убедиться, но, полагаю, вещь эта относится веку к десятому, а то и раньше…

Вот странное дело, всего одна рюмка коньяку, а лекция уже не кажется нудной, да и Кармовцев меньше раздражает.

– К Озерцову крест перешел в тридцать втором, после ареста его заместителя. Хотя тут снова противоречие, потому как дед пишет, что Озерцов заявил, будто крест был подарен значительно раньше, при первом знакомстве, и даже каким-то образом спас Озерцову жизнь, но при этом проклял. Причем проклял именно жизнью.

– В смысле?

Ефим Петрович развел руками.

– Самому непонятно. Судя по всему, Озерцов увязывал арест и смерть заместителя именно с крестом. А я же, в свою очередь, делаю некоторые выводы… Родовые реликвии не дарятся просто так, родовые реликвии передаются от отца к сыну. Теперь далее, разница в возрасте у этих двоих двадцать лет, опять же явное внешнее сходство, которое нельзя не заметить, плюс к этому отсутствующие данные об отце Никиты Александровича… недостоверные данные о матери.

– Родство было более близким, чем предполагал ваш дед?

– Вот именно, – Кармовцев обрадовался. – Родство было прямым, возможно, Озерцов – незаконнорожденный сын Корлычева, отсюда и несовпадающее отчество, и возможность слегка изменить биографию. Но оба об этом родстве знали, тогда влияние, которое оказывал на Озерцова его заместитель, вполне объяснимо, и служба Корлычева в ОГПУ, и крест, вроде бы переданный раньше, но реально перешедший к младшему чекисту лишь после смерти Сергея Аполлоновича, в эту теорию вписывается. Тогда проклятие, доставшееся Озерцову, это не жизнь, а необходимость жить, осознавая, что расстрелял собственного отца.

Ефим Петрович снова разлил коньяк по рюмкам.

– Даже так?

– Да, к сожалению, времена были такие… специфические. Полагаю, нечто подобное предчувствовали оба, если скрывали родство. Чекист благородного происхождения – подозрительно. Дело заведено с подачи московских уполномоченных, однако вел его Озерцов лично, и допрашивал он, и представление на расстрел составлял тоже он. Скажу больше, расстреливал тоже он, лично, из «нагана», принадлежавшего Корлычеву.

На этот раз коньяк почему-то отдавал едкой горечью, Руслан пожалел, что закусить нечем.

– Дед обращает на этот факт отдельное внимание. Якобы таким образом Озерцов оказал уважение и выполнил последнюю просьбу… закончил игру.

– Какую?

– Американка… – Ефим Петрович, опрокинув рюмку, занюхал выпитое рукавом халата, будто потреблял не благородный коньяк, а водку. Происхождение пролетарское, что ли, сказалось? Или приобретенная привычка? – Сейчас, правда, ее чаще называют русской рулеткой, а тогда считалось, что пришла она с Дикого Запада. Одна пуля в барабан и…

– К виску и на спусковой крючок. – В Руслановой голове появилась мысль. Шальная мысль. Дикая мысль. Объясняющая некоторые странности произошедших убийств.

– Вот именно. К виску – и до свиданья. Так вот, по признаниям Озерцова, в рулетку они играли часто, особенно в первый после смерти супруги Озерцова год. И поскольку оба оставались живы… странно, конечно, и теории вероятности противоречит, но однако же было… наверное. – Речь Кармовцева начала путаться, неужто опьянел? С двух-то рюмок?

Да нет, устал человек, столько-то говорить.

– Остались живы… и уверились в том, что Мертвый Крест и вправду проклят. Еще? – Не дожидаясь согласия, Кармовцев разлил коньяк. – Устаю, понимаете ли, и нервы, нервы… а это успокаивает. Так вот, возвращаясь к кресту… он действительно мертвый, понимаете?

– Нет.

– Мертвый! – Кармовцев хлопнул по столу. Все-таки несмотря на малое количество выпитого, опьянел он изрядно. – Мертвый, потому что тот, кто его носит, живет одолженной жизнью, за которую приходится платить другим… спасенный убивает спасителя… высший смысл наследования… цикличность… и поэтому пуля не брала… как заговоренный… если только рукой того, кому судьба быть палачом… с такими нельзя играть… особенно в рулетку.

Ефим Петрович икнул и, схватив со стола бутылку, глотнул из горла.

– Озерцов подох-таки… в тридцать восьмом… туберкулез, еще в тридцатом обнаружили, все думали, что вот-вот уже… его и репрессии не тронули, потому что одной ногой в могиле, а он до тридцать восьмого дотянул… женился опять… ребенок… ему крест и перейти должен был… по наследству.

– По наследству? – А вот это уже было интересно, очень интересно.

– П-по наследству, – повторил Кармовцев. – Дед потом, уже после войны, встретил жену Озерцова в Москве… она там обосновалась… снова замуж вышла… а крест точно у нее был… дед купить хотел, не продала… сказала, исчез… вместе с Олеженькой. Врала, наверное… ребенок-то был… Сергеем звали. Дед узнавал… Зря врала… с подобными вещами не шутят. Опасно.

Крест, «наган», русская рулетка… линии пересекались, линии сходились. Осталось мелочи – отыскать этого самого потомка Никиты Александровича Озерцова.

Знать бы еще, где его искать.

Утро изменило многое, следовало принять решение, что делать дальше… жить? Наверное. Оксана спала на моем плече, рука затекла, и пора бы вставать. Медлю, разглядывая мою нежданную судьбу. По-прежнему некрасива, черты лица грубоваты, кожа с мелкими оспинами, а тяжелые волосы пахнут дымом и дегтярным мылом.

Некрасива, необразованна, наивна, но отчего тогда я не представляю себе дальнейшей жизни без нее? И что мне делать? Она будет ждать, что я поступлю как честный человек, однако же… не готов.

Не сегодня.

Оксана не произнесла ни слова, молча встала, молча оделась, молча ушла… стало пусто, тошно, одиноко. Стало непонятно, для чего жить, и нужно ли вообще… револьвер в ящике стола, но начинать затянувшуюся игру сначала я не стал, после вчерашнего происшествия все мои метания казались глупыми, не имеющими смысла и самого права на существование.

К дьяволу сомнения, к дьяволу вопросы, к дьяволу все…

Из дому я выходил без определенной цели – Озерцов позволил сегодня «отдыхать», – однако же недолгая прогулка по городу, и я оказался у знакомого серого здания. Госпиталь… верно, следует зайти, сказать, что жив… и что волей либо неволей вынужден сменить работу.

Мое возвращение в госпиталь Федора Николаевича совершенно не обрадовало. Более того, он, как мне показалось, испугался неких неясных, но возможных «последствий», видимо, уже узнал о назначении бывшего пациента.

 – Отпустили? – взгляд Харыгина стал вдруг неприятно цепким, будто бы Федор Николаевич силился узреть подтверждение грядущей беды. И ладно бы только он, я спиной ощущал взгляды других людей, не менее внимательные и тоже испуганные. Люди видели, как я подымался по ступеням, люди знали, что за мной «приходили», люди желали услышать, почему меня забирали и, гораздо важнее, почему отпустили.

 – Неужто отпустили, Сергей Аполлонович? А мы, признаться, вот… разнервничались… беспокойное ныне время.

 – Беспокойное. Позвольте с вами побеседовать. Желательно бы наедине.

Харыгин кивнул, машинально потянулся к переносице, но вспомнил, что очков нет, и одернул руку. И еще больше смутился.

Сегодня комната, которую Федор Николаевич временно занял под кабинет, показалась мне еще более неприглядной, и даже не столько в силу откровенной бедности, сколько в силу беспорядка, царившего внутри. Хоть бы полы помыть догадались, что ли.

 – Рад, от всей души рад вас видеть, – Федор Николаевич вымученно улыбнулся. – А у нас вчера инспекция была… народная… целый день убит на разговоры, однако же путем голосования решено каждую пятницу проводить собрание. А кому, спрашивается, проводить? Нам с вами? И ведь отчет потребуют, всенепременно потребуют… и пайки урезали.

Вздох. Папироса в дрожащей руке, самокрутка, внутри табак-горлодер, но иных не достать, по нынешним временам и самокрутки – почти роскошь. Не знаю, с чего я медлил сообщить об уходе. Получить порцию презрения или сочувствия – тут уж как повезет, – и навсегда забыть о грязно-сером здании с разбитой лестницей да развороченной статуей во внутреннем дворе.

 – И о чем же вы хотели побеседовать? Нечто важное, полагаю… сейчас все важное, и с каждым днем важнее да важнее.

 – Федор Николаевич. … – Я решился, точнее, решился-то я еще вчера и, вообще, мог бы сюда не возвращаться, однако подобный образ действий меня не устраивал. – Я больше не буду работать в госпитале.

 – Не будете? – он не удивился. – Все-таки… проблемы?

 – В некотором роде. Со вчерашнего дня зачислен в штат ОГПУ в должности секретаря, – говорю нарочито четко и по-казенному, так мне проще.

 – ОГПУ? Никита? Ну да, конечно… следовало предположить… ожидать… крестник ваш… неприятная личность, однако не лишен чувства благодарности… вернее, того, что понимает под благодарностью. Сделал предложение, отказываться от которого было неблагоразумно? Вы не подумайте, я ни в чем вас не обвиняю и даже кое в чем завидую… ОГПУ – место довольно выгодное, однако же и опасное. Вы уж поосторожнее, Сергей Аполлонович… не злите его.
 Яна

Ташка умерла.

Моя Ташка-Наташка умерла. Моя сестра, которую я не видела чертову уйму лет, мой единственный родной человек в этом безвкусном мире…

Оглушающе больно. Ослепляюще страшно. Голос в телефонной трубке был профессионально-вежлив и даже выразил сочувствие.

Да плевать мне на его сочувствие и вежливость! Мне плохо, настолько плохо, что хочется лечь на пол и лежать, просто лежать, не шевелиться, пока не сдохну.

Принц, заскулив, уткнулся мордой в колени. Принц тоже выражал сочувствие.

– Уйди. Пожалуйста. – Я почти не слышу себя, но вот странно, оглохнуть не боюсь. Уже все равно. Ташка ведь умерла.

Она звонила, каждый вечер звонила. Она хотела приехать, когда Данила попал в больницу, но не решалась оставить бизнес, а я сказала, что ничего не нужно оставлять, все под контролем, врач хороший, и больница тоже, и лекарства, и Ташкин приезд ничего не изменит.

Это я виновата в случившемся. Она ведь могла приехать и остаться в живых.

Сумерки, дождь, плохая видимость и мокрая дорога. Человек, имени которого я не знала, не справился с управлением. Он сбил Ташку и бросил ее умирать под дождем. Его найдут, мне обещали, что найдут и, быть может, даже посадят. Лет на пять. Или десять. Но ведь Ташку это не вернет?

Нужно собираться.

Похороны. Поминки. Девять дней и прочие ритуалы. Нужно ехать в этот ее Кисличевск.

И Даниле сказать. Господи, как я скажу Даниле, что Ташки больше нет?

А он все понял, сам, по выражению моего лица, и только тихо спросил:

– Мама? Она ведь умерла, да?

Умерла.

Теперь, когда есть причина плакать, слезы вдруг исчезли. Умерли.

Для поездки пришлось одолжить Костиков джип, неуклюжий, громоздкий, но вместительный. Ехали молча. Два дня в полном молчании. Два дня адской тишины, от которой я почти свихнулась. И еще два – подготовки к похоронам.

Заказать гроб, отпевание в церкви, ресторан… Ташкина смерть из трагедии превращалась в череду мелочей, обязательных для исполнения. Старушки в черных платках, женщины и мужчины, которых я не знала, но которые отчего-то считали нужным подойти и выразить сочувствие. А в глазах любопытство и невысказанный вопрос – неужто та самая московская сестра?

Барыня, как обмолвился кто-то, а я услышала, только одно это слово, но и его оказалось достаточно, чтобы притихшее было чувство вины вспыхнуло с новой силой.

Похороны не запомнились, осталось удивление – женщина, лежавшая в гробу, была совершенно мне незнакома. Это не Ташка, у Ташки чудесные каштановые локоны, мягко отсвечивающие золотом, а у этой, чужой, короткая стрижка лисье-рыжего цвета. Там, в гробу, не Ташка-Наташка, а кукла, которую отчего-то пытаются выдать за мою сестру.

– Надо же, как живая, – со вздохом произнесла одна из старушек, и подружки ее согласно закивали. Стая галок, не воронов и даже не ворон, а мелких, бестолковых галок.

– Ненавижу, – буркнул Данила. Не знаю, кого он имел в виду, но я обрадовалась: первое слово за несколько дней.

Потом был ресторан, дорогой по местным меркам, недавно отремонтированный, но все равно провинциальный от неровного, местами уже протертого пола до официантов, сонных, неторопливых и отчего-то обиженных на весь свет. Ресторан запомнился в деталях, вроде крошечного скола на ободке хрустальной рюмки и хлебных крошек, рассыпавшихся по белой скатерти.

Данила не пил, ему нельзя. Старушки, видя подобное безобразие, качали головами, выходило до того синхронно, что в горле запершило. То ли так и не пролитые слезы, то ли истерический смех.

Говорили речи, долгие и правильные. Пили, много и правильно. Поминали, тоже правильно. Вообще это были очень правильные похороны.

Только вот я не могла отделаться от впечатления, что мы с Данилой тут лишние.

А потом одна из теток, грузная, взопревшая в лаково-черной броне траурного платья, краснолицая и пьяная даже с виду, поднялась и громко, чтобы все слышали, поинтересовалась:

– Что, довел мать до могилы? – Она смотрела на Данилу, а я – на нее, на бисеринки пота, запутавшиеся в темных усиках, на растекшуюся, частично съеденную помаду, на подбородки, подпертые воротником платья.

Смотрела и не могла понять, чего ей надо.

– Довел… а я говорила Наташке, что тебя лупить надо… а она не слушала, теперь вот… в могиле… в земле сырой… – Тетка заголосила, запричитала, а остальные гости, собравшиеся в ресторане, с вежливым молчанием наблюдали за этим представлением.

Сочувствовали горю. Соглашались.

– Пойдем, – я дернула Данилу за рукав, он посмотрел растерянно, беспомощно, так, что мне захотелось убить пьяную дуру. Вместо этого повторила: – Пойдем отсюда.

– Нельзя, – моментально зашептала соседка слева, бледная, сухопарая, похожая на засушенного сверчка. – Близким родственникам не положено вот так уходить. Неправильно.

– Плевать. Дань, идем давай, нечего здесь делать.

Ташкина квартира пахла свечным воском, ладаном, хвоей. Зеленые лапки тянулись от двери на улицу, иглы лежали и в коридоре. В комнате молчаливым свидетельством недавних событий – закрытые тряпками зеркала и две табуретки, на которых стоял гроб. Данила сел на одну, я на другую. На разговор не осталось сил, но молчание убивало.

– Та тетка, в ресторане, кто она?

– Евгения Степановна, наша соседка… они с мамой дружили.

Снова молчание. Переполненным запахами воздухом невозможно дышать. Я только сейчас понимаю, что снова в состоянии ощущать запахи, но вместо радости ощущаю лишь тоску и чувство вины.

– Это я, – Данила облизал губы. – Я во всем виноват…

– Глупости.

– Нет, не глупости. Ты просто не знаешь, не понимаешь… я должен был передать кое-что, я передал, а они сказали – украл, сказали – три дня, чтоб найти и вернуть. Я хотел… это из-за меня ее… и меня тоже. И хорошо, если убьют.
 Данила

Может, тогда не будет настолько больно.

Виноват, виноват, виноват… слово крутилось в голове, царапало буквами-шестеренками. Хотелось взять – да с размаху головой об стену, чтобы выбить боль, избавиться от нее. Не поможет, только если сдохнуть.

У Ратмира есть «наган», он порой под настроение предлагает сыграть в русскую рулетку, но желающих не находится. А вот сейчас Данила согласился бы. А еще с гораздо большим удовольствием засунул бы дуло в пасть Ратмиру и на спусковой крючок, без проблем и колебаний.

Сука он, тварь и скотина.

Маму убил.

Мамы нету… всегда была, а теперь нету. От этого так странно, что боль приобретает оттенок удивления. Разве возможно такое?

Не стало, сегодня говорили, что не стало хорошего человека, достойного, честного и дорогого всем присутствующим. А Данила силился увязать слова с мамой, и не выходило. Достойный, честный… она добрая была и помогала всем, и сердиться долго не умела, и расстраивалась из-за всякой ерунды.

Из-за него, Данилы, расстраивалась и из-за него умерла.

– Иди спать, – тетка провела рукой по волосам, раньше она никогда не прикасалась к нему, а теперь вдруг чего-то… жалеет. Насрать на жалость, завтра он найдет Ратмира и убьет, и плевать, если посадят. Или положат на месте, лишь бы добраться до сукина сына.

Данилу ждали. Ярик в новенькой форме, чужой какой-то, неприятный, неприветливый. И еще один, видно, из тех, которых недавно приняли.

– Привет, Дан. Там это, Ратмир велел сразу, как явишься, к нему, – Ярик старательно отводил взгляд. – Ты это, ну, знаешь куда.

Данила знал. В клубе ничего-то не изменилось: грязно, темно, прохладно, дом старый, выкупленный Ратмиром и подремонтированный, но все равно какой-то полузаброшенный, что ли. Мусор, кружки грязные, пластиковые стаканчики, пакеты, чьи-то носки в коридоре, берцы с налипшими на подошву комками грязи. Прежде все это казалось нормальным и даже добавляло прелести относительно независимого существования.

Народу было немного, кто-то здоровался с Данилой – он отвечал, кто-то о чем-то спрашивал и даже пытался шутить… дверь в Ратмиров кабинет была приоткрыта, стучать Данила не стал.

– А, явился наконец, – Ратмир оскалился улыбкой. – Я уж думал, что за тобой посылать придется. Что молчишь?

Данила пожал плечами. О чем говорить?

– Ну, рассказывай давай, с чего это вдруг на малую родину потянуло, я уж решил, что ты совсем москвичом стал, – Ратмир сидел, поставив локти на стол, на левой руке шрам, на правой – татуировка. – Хорошо. Давай начистоту. Значит, медалек ты не нашел, верно?

Данила кивнул.

– И теперь полагаешь, будто я убил твою мать. Да, я знаю, что случилось, и поэтому хотел поговорить с тобой. Видишь, я безоружен, хотя, зная тебя, предполагаю, что явился ты отнюдь не с добрыми намерениями.

Такого Ратмира прежде видеть не доводилось. И дело даже не в том спокойном деловитом тоне, с которым он говорил, и не в отсутствии оружия – Ратмир по умолчанию сильнее, справится и без оружия. Дело в том, что все это – татуировка, бритый наголо череп, камуфляж, орел и свастика на черной майке показались вдруг до невозможности нелепыми. Как если бы Ратмир на карнавал собрался.

– Во-первых, ты, конечно, извини, но у меня причин не было тебя трогать.

Как это не было причин? А посылка, которую Данила якобы потерял?

– Это была подстава, или, если хочешь знать, проверка своего рода, не для тебя, Данила, для партнеров моих московских, люди новые, пусть и с рекомендациями, но в бизнесе недавно, значит, ожидать можно всякого. К примеру, неприятностей с властями. Ты вез товар стоимостью около трех штук баксов, ты его довез.

– А звонок? Ты сказал, что… что я облажался! Ты угрожал! Ты…

– Я решил тебя зацепить, – спокойно ответил Ратмир. – И не ори, если хочешь разобраться. Ты ведь хочешь разобраться, верно? Понимаешь, поначалу все шло согласно плану, ты бы вернулся, получил обещанную награду, возможно, время от времени я бы пользовался твоими услугами в качестве курьера. Естественно, не бесплатно. Все были бы довольны, но после твоего отъезда поступила информация… идея, которая показалась мне достаточно интересной. Но для начала тебя нужно было привязать к нам, так привязать, чтобы в случае чего ты не то что спрыгнуть, вздохнуть без разрешения не мог. Понятно?

– Нет.

– Долг, который ты не в состоянии погасить, и дорогой человек в качестве заложника. Схема простая и поэтому надежная. Но видишь ли, без твоей матери она теряет смысл. Тебе ведь насрать на долг, верно? И на то, что я могу с тебя шкуру снять?

Данила пожал плечами, не то чтобы совсем плевать, просто… ну как-то сразу все запуталось. Он шел сюда, твердо зная, что убьет Ратмира. А теперь выходило, что убивать его не за что.

Если, конечно, все рассказанное – правда.

Ратмир, видимо, догадался, поэтому спокойно продолжил:

– С крючка ты соскочил, признаю честно. Я вообще, если ты заметил, довольно откровенен, не думай, что от страху, таких, как ты, сопляков я не боюсь. Но не люблю, знаешь ли, когда из меня козла отпущения делают. И во-вторых, вот тебе информация к размышлению – номера на той машине были московские.

– Московские?

– Московские, Данила, московские. Там ищи, не здесь. Мне трогать тебя резону не было, на крючке ты со временем принес бы мне состояние, а теперь… бесполезен.

Состояние? О чем он? У мамки если и были деньги, то никак не состояние, не то что у тетки… так дело в тетке? Ратмир хотел добраться до теткиных денег? Повесить на Данилу долг и шантажировать?

Ну и скотина!

– А теперь, если более-менее разобрались, то остается лишь сказать «до свиданья».

– До свиданья? – уходить вот так, вежливо попрощавшись? Будто и не было подставы, угроз, его страха и маминой смерти… Нет, судя по всему, в маминой смерти Ратмир и вправду не виноват, но за все остальное в морду он заслуживал.

Данила и хотел, Данила попытался дотянуться, только вот не получилось, Ратмир от удара ушел и ответил тем же. Челюсть хрустнула, в голове загудело, из носа потекло…

– Вон пошел, сопляк. – Ратмир вытер руку. – Сначала драться научись, а потом уже лезь. И еще… только в память о былой дружбе, валил бы ты отсюда, и побыстрее… ребята предательства не поймут. Обидеться могут, что променял наши идеи на теткины деньги.

Дальше Данила слушать не стал, пусть его уход и похож на бегство, просто вдруг мерзко стало, противно, и челюсть ныла.

Гейни ждала у подъезда, сидела на лавочке, мотая в воздухе ногами. Родная, знакомая и красивая. А у него из носу кровь идет, и под глазами, наверное, синяки.

– Привет, – Гейни поднялась навстречу. – Где это тебя так? Стой, не дергайся, вытереть же надо. И вообще вон сядь и голову задери. Выше, и еще. Вот так.

Она достала из кармана носовой платок и осторожно принялась вытирать уже засохшую местами кровь. Гейни никогда прежде не прикасалась к нему настолько ласково, и Данила готов был сидеть хоть час, хоть два, и даже испытал нечто вроде благодарности к Ратмиру.

Хотя нет, Ратмир – падаль.

– Холодное нужно приложить. Или полотенце мокрое, – сказала Гейни. – Пойдем к тебе.

В квартире было темно и воняло, чем – Данила не понимал, но запах был резкий, липкий и какой-то особенно неприятный.

– Фу, – Гейни прошла в комнату, – я окно открою, ты не против? И балкон тоже. А зеркала почему занавешены? Ты суеверный?

Она сдернула покрывало, Данила хотел остановить, а потом подумал, что и вправду не суеверный. И маме не понравилось бы, что дома темно, мама свет любила и свои фиалки в крошечных горшочках.

– А это в мусорное ведро, иди вынеси сразу, – Гейни собрала оставшиеся после похорон цветы в один пестрый нелепый букет, который сунула Даниле в руки. Подвявшие гвоздики похожи на тряпочки, нацепленные на зеленые прутики стеблей, пионы осыпаются розовыми лепестками, а белая лилия источает ту самую, выводящую из душевного равновесия вонь. – Я тут пока приберусь, а то вы, смотрю, совсем одичали. А ты и вправду теперь в Москве жить будешь?

– Наверное, – Данила пытался засунуть цветы в черный пакет, толстые стебли прорвали полиэтилен. – Тетка вроде говорила…

Вообще, о Москве он не думал, и о том, как будет жить, тоже, и вообще ни о чем, а теперь вот выходило, что надо в Москву. Машину найти и того урода, который маму убил.

– А я тоже в Москву собираюсь, – Гейни откинула волосы назад. – Мне поступать в следующем году, хочу присмотреться, выбрать куда. Пригласишь в гости?
 Руслан

Гроза собирается, пусть на небе пока ни облачка и солнце палит вовсю, но воздух влажный, неприятный. И дышать тяжело, и думать. Мысли будто тонут в горячем асфальтовом мареве.

– То есть, выходит, нацистов убивает потомок красного комиссара из дедушкиного «нагана», причем не просто убивает, но играет в русскую рулетку и метит дедушкиным же крестом, который достался дедушке от расстрелянного им же отца, в смысле прадедушки? И вместе с проклятием достался, так? – Гаврик почесал подбородок. – Хрень какая-то…

С этим определением Руслан был совершенно согласен. Хрень, полная хрень.

– Нет, ну а тогда почему нацистов? Если бы дедушка воевал, тогда еще понятно, но он же до войны преставился, если этому твоему историку верить.

– До войны.

– И собаки тогда, выходит, ни при чем?

– Выходит.

И собаки, и Эльза с ее клиникой и подпольным тотализатором. Значит, можно приезжать в гости… или пригласить куда-нибудь… разговаривать, шутить, случайно прикасаться, продолжая начатую ненароком игру в любовь.

– Не понимаю. Нет, ну не понимаю, и все тут. – Гаврик подошел к окну и подергал за ручку, скорее самоуспокоения ради, чем и вправду надеясь открыть. Окно не открывалось никогда, ни при каких обстоятельствах: рамы хрупкие, стекла мутные, не мытые несколько лет – именно в силу хрупкости рам и опасения, что если их побеспокоить, то и вовсе развалятся. Зимой из окна тянуло холодом, летом, наоборот, кабинет превращался в душегубку, узенькая амбразура форточки совершенно не спасала.

Черт, когда ж обещанные стеклопакеты поставят-то?

– Сдохну, – вяло пообещал Гаврик. – Задохнусь и помру.

Руслан не ответил, говорить было немного тяжелее, чем просто дышать, скорей бы уж гроза прошла, глядишь, попрохладнее стало бы.

Гроза разразилась вечером, быстрая, яростная, рассыпала молнии, разлила воду, смывая с городских улиц пыль и грязь, а к рассвету успокоилась, отступила, оставив шлейф мелкого теплого дождя.

А в полседьмого раздался звонок.

– Подъем, – скомандовал Гаврик. – Сигнал поступил, похоже, снова наше…

Тело лежало в луже. Темная вода на сером бетоне, серое небо над белыми домами, белая кожа и красный крест.

Мертвый Крест.

Разворачивающаяся свастика, то самое солнышко, которое катилось и закатилось.

– Совсем молодой, – Гаврик, склонившись над телом, вглядывался в лицо. – Лет четырнадцать.

Оказалось – шестнадцать.

Туничев Василий Анатольевич, шестнадцать лет и три месяца. Русский по национальности, националист по убеждениям. Все это выяснилось почти сразу же, при парне нашлись документы, в документах адрес. Он жил в одном из белых домов, которые окружали асфальтовый пятачок, где и нашли тело.

– Вася? А что он снова сделал? – Женщина, открывшая дверь, смотрела с опаской. Мать, наверное. В моменты, подобные этому, Руслан свою работу ненавидел. – Проходите… это ведь серьезно, да? Раньше участковый ходил, а теперь вот вы… значит, серьезно.

Она не плакала, моргнула, пожала плечами и, достав из кармана халата пачку сигарет, закурила.

– Вот, значит, как… убили. А это точно он? Ведь случается, что ошибка? Я сама слышала, что случается… у Васьки примета есть, у него родинка над губой, как у девочки. Он стеснялся, вывести хотел, а я не разрешала…

– Он, – Руслан припомнил родинку и по-девичьи пухлые губы.

– Олеся Викторовна я, Остапенко Олеся Викторовна… семьдесят первого года рождения… тетка ему. Опекун. – На этом слове Олеся Викторовна закашлялась, поперхнувшись дымом. – Он и Анька – сироты, сестра погибла, а я, значит, чтобы в приют не попали, документы на опекунство оформила. Сюда приехала… Васька меня ненавидел. Вот ни за что ведь, а он ненавидел… говорил, что я от мамки их, сестры моей, значит, избавилась, а теперь и от них с Анькой хочу. Что квартира мне нужна и дача, что своего ничего нету, вот я на их деньги и позарилась… убить грозился.

Олеся Викторовна Остапенко, тетка и опекун убитого, всхлипнула, выронила сигарету и, закрыв лицо руками, заплакала, беззвучно, бесслезно, только плечи вздрагивали да из горла вырывался то ли стон, то ли хрип.

Истерика.

– Тетя? – девочке, заглянувшей на кухню, было лет шестнадцать, наверное, это та самая Аня, сестра погибшего. Похожа, те же мягкие черты лица, четко очерченные губы, длинные ресницы и даже родинка над губой.

– Тетечка, что случилось? Васька, да? Опять влип? А вы кто? Не видите, тете плохо, почему сидите? Сделайте что-нибудь!

Единственное, что Руслан мог сделать, – подать стакан воды. Аня достала из холодильника темную склянку, откупорила и, наклонив над столовой ложкой, принялась считать капли. По кухне поплыл характерный едкий аромат корвалола.

То ли лекарство помогло, то ли забота, то ли само присутствие племянницы, которая еще не знала о случившемся, но Олеся Викторовна успокоилась. Была она бледна, руки дрожали, когда доставала новую сигарету, но голос поразил Руслана мертвенным спокойствием.

– Аня, будь добра, иди к себе. Не возражай. Позже… думаю, с тобой захотят побеседовать.

– Васька, да? – глаза у девушки темные, каре-вишневые, а волосы русые. Красавица. Почти как Эльза… не время и не место думать об Эльзе.

– Аня, иди. Пожалуйста.

Та вышла, притворила дверь за собой.

– Вы спрашивайте. Вы ведь спросить пришли, – Олеся Викторовна стряхнула пепел прямо на халат. – Со мною все в порядке… наверное, покажусь вам циничной, но я ждала чего-то подобного… постоянно ждала. Драка, да?

– Не совсем.

– Не важно. Он ведь… он ведь ненормальным был, я к психиатру обращалась, тот сказал – перерастет, подростковая агрессия со временем проходит. А у Васьки не проходила, я два года с ними уже, Анечка – хорошая, ласковая девочка, а этот – звереныш. И с этими, с фашистами связался… раньше просто дрался со всеми, ко мне и соседи, и участковый приходили… Васька на учете стоял, в последний раз чудом судимости избежал, Марика из нашего дома побили за то, что еврей. А разве ж Марик виноват, что он – еврей? Разве ж кому-то от этого плохо? Не понимаю. Я глупости тут говорю, вы спрашивайте, спрашивайте…

Окурок выпал из неловких пальцев женщины, скатился по скользкой ткани халата и красным пятнышком лег на полу. Олеся Викторовна будто и не заметила. Руслан, наклонившись, подобрал окурок и положил в пепельницу.

– Я же не враг ему была. У меня деток нет, Анечка и Васька как родные… я бы ушла, я бы не мешала… любила их… и его любила. Марику заплатить пришлось, родителям его тоже, чтоб заявление не подавали, а Васька говорит – зачем дачу продала, куда деньги дела… а потом вообще сказал, что зарежет.

– И давно он в националистах?

– Васька? – переспросила Олеся Викторовна. – Полгода… меньше даже. Раньше в пионеры, теперь в фашисты… злой совсем стал, даже на Анечку кричал, что она мне потворствует.

– Скажите, а собаки у вас нет?

– Собаки? Нет, нету. Я хотела завести, чтобы детям… а Васька собак боялся, его в детстве покусали сильно, так он даже маленьких, даже болонок… а как-то большая подбежала, в наморднике, и не лаяла, обнюхала только, а он испугался. Заикался до вечера и ночью плакал. Он же ребенок был… совсем ребенок… глупый.

Она все-таки опять расплакалась, и Руслан тихо вышел с кухни.

Анечка ждала в коридоре, кутаясь в тонкий белый халатик.

– Что с Васькой? – И, не дожидаясь ответа, сама предположила: – Он умер, да? Совсем умер?

Совсем. Мертвее не бывает. Дыра в голове – свидетельство о последней игре в русскую рулетку, которую в начале прошлого века называли американской. Револьвер системы «наган», крест на плече и непонятная пока связь с еще четырьмя убитыми.

– Он ночью умер, – тихо сказала Аня. – Я знаю. Мы ведь близняшки. Мне кошмар приснился, а теперь холодно вот.

– Босая потому что, вот и холодно, – пробормотал Руслан, стараясь не смотреть на стройные ножки. Ребенок же, и свидетельница, и у Эльзы ноги лучше, и вообще, нечего.

– Тетя сказала, что вы со мной поговорить захотите. Вам ведь нужно? Только я почти ничего не знаю. Вы проходите.

Темно, плотные шторы не пускают внутрь комнаты свет. Наполненное тенями и полутенями пространство кажется живым и неприязненным, оно пахнет хлоркой и резкой, сладкой туалетной водой.

– Вон туда садитесь, – велела Аня. – А я в кресло. Удобно будет. А зачем вы про собак спрашивали?

– Подслушивала?

– Подслушивала, – не стала отрицать девочка. – А иначе как я узнаю, что она задумала?

– Кто?

– Тетка. Это ведь она Ваську… даже если не сама, то заказала. А теперь меня закажет, только не сразу, потому что это будет подозрительно.

– Ваша тетя вас любит.

– Притворяется, – Анечка фыркнула. – Приехала в Москву из своего задрыпинска, устроилась на всем готовом, мамину комнату заняла, одежду ее носит, украшения. Дачу продала, думаете, чтоб Ваську вытащить? Да это половина денег только, а вторую на себя потратила.

Она верила в то, что говорила, светловолосая красивая девочка Аня, и переубеждать ее было бесполезно.

– Мне вечно морали читает, курить плохо, пить плохо, подружки – бляди и водиться с ними нельзя… тусоваться тоже нельзя… шмоток нормальных не допросишься, вечно покупает мрак какой-то. Надо мной все смеются, монашкой называют. А кто на меня в таком прикиде посмотрит? Ни в один клубешник приличный не пойти… да я повешусь скоро от такой жизни. И Ваську вечно доставала, учись, учись… – Анечка скорчила рожицу. – А вчера вообще скандал был, орали – мрак, у меня даже голова разболелась. Васька сказал тетке, что в шестнадцать он уже сам может, без опеки, и, следовательно, пусть она валит в свой задрыпинск, а нас в покое оставит. Что он к юристу пойдет и в суд подаст, если она и дальше со всякой фигней приставать будет. Хоть раз у него мозгов на что-то хватило, а вечером, значит, Ваське позвонили, он и ушел, дверью хлопнув.

– Кто позвонил?

– Да я разве знаю. Баба какая-то вроде… хотя не уверена. – Анечка прикусила губу. – Может, и не баба. Васька еще сказал что-то типа «ну ты и сука, деньги жмешь, договаривались по-другому». Я его даже спросила, про какие деньги речь идет, а он послал подальше. Говорю же, психованный Васька был. И Марика он побил не потому, что тот еврей, а потому, что ко мне подкатывался, цветы припер… а радости мне с тех цветов, лучше б мобилу нормальную подарил, у меня модель отстойная, на люди показываться стыдно. А Ваську, я говорю, тетка заказала, сто пудов – она. И… если надо, я и на суде повторю. Ведь должно же быть по справедливости…

Милая улыбка, ядовитая красота… белые волосы и черные глаза, яд кураре в сахарной глазури. В кого она такая? Или Руслан слишком старый стал, не понимает чего-то? Анечка, ободренная молчанием, поднялась, подошла, присела рядышком и нежно прошептала:

– А хотите, я вообще все, что надо, скажу? Свидетелем буду… вам же нужно раскрывать преступления?

– Нужно, – от нее пахло кокосовым молоком и ванилью, к горлу подкатил комок тошноты. Убраться из этой квартиры, и побыстрее.

– Вот и хорошо, – теплая ладошка легла на руку. – Я вам помогу. А для начала давайте с вами познакомимся? Как вас зовут?

Не то чтобы я следовал совету Харыгина, скорее само место службы да и общество неуравновешенного, легко впадающего в ярость Никиты предполагало некоторую осторожность. Вообще жизнь моя окончательно раскололась на две половины, одна из которых, почитаемая мною за светлую, проходила в двух комнатах дома на улице Ленинской, бывшей – Кузнечной, а другая – в двухэтажном здании, где разместился полпред Озерцов. Обе эти жизни были в равной степени болезненны и мучительны, но изменить что-либо было выше моих сил.

Я пытался заговаривать с Оксаной, объяснять что-то насчет разности миров, восприятий и положения, убеждая ее, что иметь со мной связь в данный момент по меньшей мере неблагоразумно, по большей же – опасно. Оксана не удостаивала меня ответом, Никита же, стоило заговорить о том, что ему следовало бы подыскать другого секретаря, рассмеялся.

 – Другого? А на кой мне другой, когда ты управляешься? – Он закинул ноги на стол. – Или противно руки пачкать?

 – Противно.

 – Ага, честь офицерская не позволяет с палачами вожжаться? – Никита усмехнулся. – А ты не думал, что и этим кому-то надо заниматься? Так почему не тебе? Чем ты, Сергей Аполлоныч, лучше меня? Или вот Гришки с Мишкой? Или других, которые за страну стоят? Той России служил, а этой, значит, не хочешь? А знаешь, как это называется? Изменой. И выходит, что ты, брат, изменник и предатель, а мне надлежит тебя задержать, допросить и расстрелять… только тогда я точно без секретаря останусь.

Полагаю, дело было отнюдь не в том, что Никите так уж требовался секретарь, он и сам был человеком грамотным, способным вести дела. Скорее уж ему не хотелось расставаться с новой забавой. И я в очередной раз смирился, тем более что на «выезды» и уж тем паче допросы меня не брали, и протоколы Никита предпочитал надиктовывать по возвращении. Да и не так много было протоколов, и без них работы хватало, однако остальное – мелочи, привычные и даже в какой-то мере обыденные, не стоящие внимания, тогда как за каждым «признанием» мне чудился сломленный Гришкиным «дознанием» человек. По-хорошему следовало бы уйти – из ОГПУ, из жизни ли – либо смириться, наконец, и делать так, как и советовал Никита. Нет людей, есть бумаги, которые надлежит вести. Разумом я понимал правоту Озерцова, но вот душевно продолжал пребывать в состоянии смятенном и беспомощном.

В то же время нельзя отрицать того факта, что в моем новом положении имелись определенные преимущества, начиная с почти решенного продуктового вопроса и заканчивая наладившимися вдруг отношениями с соседями. Полагаю, последние, узнав о новом назначении, прониклись не столько уважением, сколько страхом. Дошло до того, что домоуправ, заглянув как-то вечером, долго вздыхал о «былых недоразумениях,» которые случаются «в кажном доме», а в конце предложил даже «поспособствовать решению квартирного вопроса».

Относительно спокойное существование закончилось в тот момент, когда Никита Озерцов заглянул в гости. Предупредить о визите он не удосужился, просто однажды вечером появился на пороге моей комнаты и, оглядевшись, проронил:

 – Ну и дыра… выселили?

Озерцов, сняв куртку, кинул ее на кровать.

 – Чаем хоть угостишь? А можно и не чаем. И домоуправа мне… давай, давай, позови. Считай, это приказ.

Беседа у Никиты с Михаилом Степановичем вышла долгая, домоуправ при виде начальства столь высокого совершенно растерялся, то краснел, то бледнел, то принимался невнятно лепетать, то накрепко замолкал. Никита представлением наслаждался, жертву отпускать не спешил, мне же досталась роль наблюдателя.

 – Смотри, три дня сроку, но чтоб этого, – Никита ткнул пальцем отчего-то в окно, – не было. Понятно? Иди.

Домоуправ ушел, и мы с Озерцовым остались вдвоем. Он улыбался, счастливо, весело, с полным осознанием того факта, что совершил доброе дело, я же думал лишь о том, как бы сделать так, чтоб Никита не увидел Оксану.

Не знаю, откуда взялся этот страх, ведь до сего дня Озерцов особого интереса к женскому полу не выказывал, более того, был к оному равнодушен. Стоило представить, что они встретятся, и внутри все переворачивалось.

Впервые я радовался тому, что Оксаны не было дома, впервые молился, чтоб она задержалась еще ненадолго, и еще… и вообще не пришла сегодня.

 – Слабый ты человек, Сергей Аполлоныч, – по само собой установившейся традиции Никита величал меня по имени и отчеству, однако подобное обращение скорее подчеркивало разницу в положении, чем служило для демонстрации уважения к старшему. – Вот удивляюсь. Вместо того чтобы самому командовать, – подчиняешься, хамству чужому потворствуешь. Вот домоуправ твой, крыса подвальная, и тот слабость почуял. Вот если б хватило у тебя силы разок двинуть по харе, да так, чтоб слег дня на три, думаешь, жил бы ты теперь в этой каморе? И чай у тебя поганый, мусор, а не чай.

 – Не пей.

На самой грани слуха скрип открывающейся двери, шаги – деревянные подошвы башмаков стучат по полу, и снова скрипит дверь.

 – Вечер добрый, – Оксана смутилась, залилась румянцем и как-то очень уж неловко откинула назад косы. Показалось ли мне, либо же и вправду именно этот жест привлек внимание Никиты, но тот замер с кружкой в руке и куском хлеба в другой.

Никита глядел на нее, жадно и растерянно, а она, моя Оксана, моя болезнь и моя надежда, – на него. Нет, нельзя сказать, что именно в сию секунду я ощутил, как рушится мой мир, не самый любимый, но все же привычный и в некоторой степени спокойный. Мир не рухнул, мир продолжал существование, и Никита вместе с ним, и Оксана, и я…

 – Все же, Сергей Аполлоныч, может, соизволите представить даму? – Никита поставил кружку на стол, поднялся и, одернув мундир, протянул руку. – Озерцов Никита Александрович.

 – Оксана я, – она взяла его ладонь робко, легко коснувшись пальцами темной кожи. – Живу тута… Сергею Аполлонычу соседка, значит.

И снова взгляд, и прикосновение, растянувшееся непозволительно надолго, и несвойственное Озерцову смущение, и лихорадочный румянец на впалых щеках.

 – Приятно познакомиться… окажете честь, присядете? Чай, конечно, премерзкий, однако же за неимением иного… – он вдруг стал говорить много, путано, про чай, про масло, про продукты, которых не хватает, про хлебные карточки. Никита перескакивал с одной темы на другую. Оксана слушала, не прерывая этот внезапный поток красноречия ни словом, ни жестом.

А еще она глядела на него. Так, как никогда не глядела на меня. Не знаю, какими словами описать этот ее взгляд, как прочесть, понять, смириться, но… Никита ушел почти на рассвете, а она осталась.

Но ко мне не пришла. Холодная кровать, холодные тени, холодные мысли.

Вот и все. В мире, изменившемся в очередной раз, для меня не осталось места.
 Яна

– Яна, это – Гейни, – Данила покраснел, а девица осклабилась и коротко кивнула. А здороваться, значит, воспитания не хватает. Что ж, и я не стану, надоело быть вежливой. А девица ничего, в том смысле, что ничего особенного, худощава, бледнокожа, из блеклой мышиной породы. Изо всех сил стремится выглядеть крутой.

Черная кожа, белые волосы, корсет на талии и смелое декольте, правда, грудь подкачала, на такой вырез размер третий нужен, а у нее – максимум единичка. Вот и виднеется в декольте розовая, распаренная летним солнцем кожа с каплями пота да ярко-красным свежим прыщиком.

А Даниле девица нравится, глазеет исподтишка и дышит, точно Принц после пробежки. Еще немного, и язык на подбородок вывалит.

Бедный глупый мальчик. Влюбленный мальчик. Несчастный мальчик.

– Можно, она у тебя поживет?

Впервые после Наташиной смерти я видела в глазах Данилы хоть какие-то эмоции. Пусть девица неприятна, пусть похожа на помесь крысы со змеей, но если Даниле от присутствия этой твари в моем доме станет легче, то я согласна.

– Мне поступать в следующем году, хотелось бы присмотреться… может, на курсы какие записаться. – В голосе ни тени просьбы, Гейни просто поставила меня в известность о своих планах, ни на секунду не сомневаясь, что я соглашусь.

Я согласилась. Ради Данилы.

Мы уехали спустя два дня после того разговора. Дел в городе не оставалось, но вот так бросить все, просто заперев квартиру, было выше моих сил. Я пыталась понять, почему никогда не приезжала сюда и почему Ташка не приезжала в Москву? Гордость? Нежелание жить за чужой счет, с которым я охотно согласилась, потому что так было проще? Попытка добиться самой и всего? Мы ведь похожи, Ташка и я.

Строгие костюмы в светлых тонах, у меня – от кутюр, у нее – от китайцев. Классические туфли-лодочки, у меня – Италия, у нее – Турция. Украшения… я видела в ней отражение собственной жизни, искаженное, изломанное в дешевом кривом зеркале.

Только у Ташки был Данила, а у меня – никого. Теперь же выходило так, что я присвоила последнюю из ее драгоценностей.

Драгоценность дремала на заднем сиденье, одной рукой обняв девицу. Значит, отныне нас будет трое плюс Принц. Почти как в романе Джерома. Только юмор в этом прочтении не английский, а черный.

Гейни пыталась мне понравиться – активно, даже чересчур активно. Она постоянно крутилась рядом, уже вежливая, улыбчивая, раздражающе навязчивая, и прочно ассоциировалась с крысой. А я, вот в чем дело, крыс ненавижу.

– Яна Антоновна, сделать вам чаю? – в бледно-голубых глазах желание быть полезной, но вместе с тем каким-то особым, появившимся не так давно чутьем я ощущала неприязнь, которую эта бесцветная девочка испытывала ко мне.

Поначалу я решила, что просто предвзято отношусь к Гейни, но постепенно, наблюдая за ней, отмечала все новые и новые признаки того, что на самом деле она играет со мной, точнее, пытается играть. Гейни не хватало опыта и актерского мастерства, чтобы прятать истинные эмоции. Сквозь вежливость и улыбки проскальзывала зависть, искренняя, откровенная и потому гораздо более симпатичная.

Зависть я еще могу понять.

А вот любовь Данилы к этому бесцветно-беспомощному существу, прикрывающему собственную никчемность чужими идеями, была чем-то нелогичным. Впрочем, глупо искать логики в привязанностях. Главное, что Данила ожил, пусть рядом с Гейни, пусть благодаря ее холодному, отдающему плохо скрытым презрением вниманию, но ожил.

Он даже улыбаться начал, но только ей или Принцу.

– Яна Антоновна, как вы считаете, у меня есть шансы поступить в МГУ? – выбеленные волосы, собранные в хвост, черные джинсы и белый свитер (черная кожа осталась в Кисличевске) придавали Гейни вид простоватый и почти невинный. Вот только взгляд не вписывался, очень уж вызывающий.

Девочка считает себя очень умной? Что ж, пускай. А я, согласно ее правилам, буду играть дуру.

– Наверное, есть.

– Понимаете, я хочу получить хорошее образование, а говорят, если вуз приличный, то без блата не поступишь. Или вот взятку дать надо. А у меня медаль будет. Если у нас, на юридический, то без проблем прошла бы, а тут вот сомневаюсь.

И правильно делает, что сомневается. Медаль… даже не смешно уже.

– Но ведь попробовать стоит? – продолжала гнуть свою линию Гейни, щеки порозовели, видимо, девочка сердится оттого, что я не спешу предложить свои услуги. Нет, мне не сложно, и бюджету моему эта теоретическая взятка, которую надо кому-то дать, существенного ущерба не нанесет, но чего ради?

– Конечно, стоит попробовать, – я постаралась улыбнуться максимально искренне. – Если на этот год не получится, то на следующий – обязательно.
 Данила

– Она всегда такая мымра? – Гейни повернулась к зеркалу и принялась придирчиво изучать собственное отражение. По мнению Данилы, посмотреть было на что, или потрогать… или еще чего…

Гейни красивая, а главное, что настоящая. Она – самая лучшая, она поверила, что Данила не виноват, сама пришла к нему, и маме бы понравилась.

А вот тетка с чего-то Гейни невзлюбила, ни слова об этом не говорит, но Данила и без всяких слов нелюбовь ощущает. Хорошо хоть, не прогоняет, впрочем, если прогонит, то он тоже уйдет.

– Слышь, я спрашиваю, она всегда такая?

– Ну… нет, она, вообще, клевая.

– И при бабках, – задумчиво произнесла Гейни, поправляя выбившийся локон. – Не знаешь, откуда у нее столько?

– Не спрашивал, – Даниле до жути влом было разговаривать про тетку и ее деньги, тем более что смысла в этом разговоре никакого.

– Дурак ты, – Гейни оторвалась от зеркала и подошла. Близко. До того близко, что у Данилы аж во рту пересохло. – Дурачок…

Ее руки пахли земляничным мылом, а волосы – теткиными духами.

– Ты понимаешь, что без денег сейчас никуда… я вот поступить хочу, у меня медаль будет, только что с этой медали, когда в нормальное место без блата никак? – Гейни обняла, прижалась, маленькая и хрупкая. – В Москве так вообще без шансов. Или на платное, а там ни стипендии, ни жилья, значит, снова квартиру искать, работу… а если работать, то как учиться нормально? Вот и выходит, что какая-нибудь дура наманикюренная – с дипломом и специалист, а другим всю жизнь придется полы мести.

– Почему полы? – когда Гейни была в такой близости, думать не получалось совершенно.

– Потому что на хорошую работу без диплома никак.

Она была права, его маленькая Гейни, снова и в который раз права. Без денег не поступишь, правда, Даниле про поступление еще рано думать, а у нее – одиннадцатый класс, и платить за учебу, тем более в Москве, родители Гейни не смогут.

Вот если тетка… если попросить… конечно, дорого, но ведь у тетки есть деньги, одна машина сколько стоит, и квартира тоже… тетка могла бы помочь.

Но Гейни, выслушав предложение, лишь плечами пожала.

– Спасибо, конечно, только вряд ли… она меня не любит. Нет, Данька, не спорь, я же вижу, держит, как прислугу, подай, принеси, убери… она думает, мне что-то надо… а я и сама поступлю. Найду способ.

Просить было унизительно, слова терялись, путались, и заготовленная ранее речь, вместе с доводами и Даниловой убежденностью в правоте, вдруг испарилась из памяти.

– Значит, ты хочешь, чтобы я заплатила за обучение твоей подружки? – ледяной тон, ледяной взгляд и собственная непонятная злость. – А с какой стати я должна это делать?

– Ну… вы же можете?

– Уже на «вы»? Надо же, какая вежливость. А что касается вопроса, то да, могу. Но почему я должна тратить заработанные мною деньги на совершенно чужого мне человека?

Принц тихонько тявкнул, будто присоединяясь к вопросу. Предатель. И тетка – стерва, наглая, самовлюбленная стерва. Притворяется хорошей, на самом же деле…

– На самом деле, – теткин голос вдруг стал мягче, – вопрос не в том, что я должна или чего не должна. Тебе девушка нравится, ты ей… скажем так, она тебя использует. И меня тоже, только мне, Данила, проще, потому как никаких эмоций, кроме удивления и еще, пожалуй, неприязни, твоя подружка у меня не вызывает. Я не люблю тех, кто пытается повесить собственные проблемы на других. Но это все – лирика, теперь к прозе. Хорошо, за обучение я заплачу. Не потому, что ей надо, а потому, что ты просишь. Но передай, будь добр, что подобные фокусы со мной дважды не проходят.

Стерва, тупая, наглая богатая стерва. Мораль она читать будет! Да насрать Даниле на эти морали. Права Гейни, во всем права, те, кто на бабле сидит, считают себя круче всех остальных, у которых денег нету. А Данила кто тогда? Тетка деньги дает, каждый день оставляет на столе, вроде бы как на карманные расходы, суммы выходят немалые, а с другой стороны, он же не просил. И теперь, значит, на содержании?

– Данила, ты меня слушаешь?

Данила кивнул. Раз она деньги дает, значит, имеет право говорить, а ему только и остается, что слушать. И слова наперекор не вякнешь. Купила, значит, как последнюю суку купила.

– Я оформила опекунство. Проблема с тем неприятным происшествием… с парнем, которого вы избили, тоже решена. Умер он, уже выйдя из больницы, и не от ваших побоев, а от отравления метиловым спиртом. Понятно?

Понятно. Куда уж понятнее, значит, спился и сдох, и суда не будет. Нет, не то чтобы Данила так уж боялся суда, но на душе стало как-то полегче. Вот хоть тварь и недочеловек, и к Гейни приставал, но все равно неприятно было ощущать себя убийцей.

– Дальше. В школу я тебя устрою, это тоже не проблема, но хотелось бы узнать профиль, – теткина деловитость раздражала, сидит себе, ногу за ногу закинула, и Данилову жизнь по полочкам раскладывает, а ему только и остается, что слушать да соглашаться.

– Какой профиль?

– Гуманитарный. Математический. Естественные науки. Какие предметы вообще тебя увлекают?

– Не знаю.

– Это как? – теперь удивилась она. – Ты же учился, значит, должно же тебе что-то нравиться, и наоборот. Нет смысла долбить стену лбом и заниматься тем, к чему нет способностей. Ты подумай, а потом вместе решим. Хорошо?

Яна улыбнулась, как-то тепло и даже ласково, как никогда прежде. И может, не совсем она стерва-то?

– Совсем, – Гейни сидела на лавочке, наблюдая, как носится по лужайке Принц. Тот то нарезал круги, то припадал к земле, вроде как отдыхая, и было видно, как вздымаются черные бока, то снова пускался неловким, неуклюжим галопом.

– Совсем сбрендила, дура старая, – Гейни подвинулась ближе, она теплая и пахнет хорошо. И голос у нее такой, что Данила и слов уже не слышит, ему и не нужны слова, достаточно голоса, хрипловатого, мягкого, ласкового.

– Думает, что купила тебя. У самой детей нету, климакс уже, помирать скоро, а деньги, значит, некому оставить, вот и вспомнила про тебя. Поздравляю, вытянул счастливый билет, теперь все твое будет. Правда, если с поводка не соскочишь.

– Да не надо мне ничего, – ну не любил Данила такие разговоры, было в них что-то неприятное, двусмысленное.

– Не надо? Вот так просто взять и отказаться? Дурак ты.

– Я?

– Ты, – повторила Гейни. – Тут иначе надо. Зачем отказываться? Если по справедливости, то все и вправду твоим быть должно. Ну, сам посуди, твоя мамка уехала из Москвы, верно? Значит, оставила свою долю наследства своей сестре, твоей тетке, а та уже, пользуясь оставленным, открыла дело и раскрутилась. И что, вспомнила она про твою мамку или про тебя? – Гейни говорила спокойно и убедительно. И правда ведь, но все равно разговор темный, отстойный.

– Ну, ты погляди, как вы жили, сравни вашу квартиру и теткину, и денег сколько… а ты мобильник полгода у мамки выпрашивал.

Принц, набегавшись, подошел к Даниле и, сев напротив, радостно осклабился. Принц понимает, наверное, лучше, чем кто бы то ни было, понимает Данилу. И что на деньги ему положить. Вот только и вправду обидно. Если Гейни права, то тетка их с мамкой обокрала, а теперь из себя благодетельницу строит.

Стерва.

– Я уйду от нее, – Данила поскреб Принца за ухом, и тот зажмурился. – Завтра же уйду. На работу устроюсь, хоть грузчиком…

– О господи, – Гейни фыркнула. – И все-таки ты – конченый идиот. Иначе действовать надо, так, чтобы она тебя любила, чтобы привязалась… и чтобы потом никто ничего не заподозрил. Поживешь года два-три на всем готовом, потом, когда восемнадцать исполнится, когда никто наследство забрать не сможет, тогда и с теткой проблему решишь…

– Ты что, убить ее предлагаешь? – мысль была настолько дикой, что Данила оторопел. – Яну убить?

– Убить? Кто сказал об убийстве? Успокойся. – Гейни обняла его, прижалась и промурлыкала: – Я про то, чтобы отсудить свою долю… да и кто знает, может, к тому времени сама сдохнет. Она ж больная, ты что, не заметил?
 Руслан

– Не заметил, до чего тихо, а? – отчего-то шепотом поинтересовался Гаврик, будто боялся спугнуть эту самую тишину. А ведь и вправду тихо, спокойно, почти покойно, правда – тьфу-тьфу, чтоб не сглазить – покойников больше не появлялось, точнее, появлялись, конечно, но не меченные Мертвым Крестом, который по сути есть свастика, да не простая, а исторически ценная и дорогая. Если, конечно, верить Кармовцеву.

– Нет, ну не к добру это, чтобы днем так тихо. – Гаврик не унимался, настойчивый, надоедливый. Жужжит, жужжит, а ведь и без его жужжания голова раскалывается, то ли от мыслей, то ли от выпитого вчера… водка, видать, паленая была. Или вином шлифовать не следовало. Ох точно, не следовало.

Похмелиться, может?

– Эй, командир, ты сегодня вообще никакой, – Гаврик протянул руку, лоб пощупать, Руслан одернулся, но от излишне резкого движения в голове осколочной миной разорвалась боль.

До чего же хреново…

– Ты слушать меня будешь? Или давай выйдем, тут кафе есть неподалеку… посидим, чаю попьем, – хитрый прищур васильковых глаз – все видит, все чует, мелкий бес, и чаем дело не ограничится. На часах – одиннадцать утра, если похмелиться, то на такой жаре да на вчерашние дрожжи развезет моментально. И, следовательно, никакой работы не будет. Если не похмеляться, то Руслан скорее всего сдохнет, и опять же работы не будет. Значит… на выводах мозг окончательно завис.

– Идем, – Руслан поднялся, придерживая голову рукой, того и гляди рассыплется.

Кафе располагалось в полуподвальном помещении. Небольшое, но уютное, оно радовало полумраком, отсутствием музыки и людей, а главное – блаженной прохладой. Руслан, прислонившись к стене, закрыл глаза, ощущая, как остывает, избавляется от привнесенной извне жары тело.

– Девушка, нам два пива. Разливное? Холодное? Замечательно. И вон тех бутербродов тоже. Сколько? Ну, давайте тех, которые с ветчиной – четыре, с сыром – два… а горячее есть что-нибудь? – отвратительно жизнерадостный голос Гаврика нарушал устоявшийся покой этого замечательного места, и Руслан открыл глаза.

Нет, все-таки не следовало вчера водку вином шлифовать.

– Ожил! – Гаврик поставил на стол тарелку с бутербродами. Тонкие ломтики батона, тонкий слой масла, тонко нарезанная ветчина, тонкие полупрозрачные доли лимона… слишком много тонкого. Возникшее ощущение дежавю полностью отбило остатки аппетита. Почему-то раздражал и вид блюда, и нарочитое изящество, и вообще все, кроме, пожалуй, принесенных официантом бокалов с пивом.

Вот пиво не раздражало совершенно. Ледяное, горьковатое, оно как нельзя лучше подходило для утоления жажды. Пару глотков, и жизнь стала лучше.

– Вот это другое дело, – заметил Гаврик, дожевывая бутерброд. – Еще немного, и совсем человеком станешь. Слушай, где это ты вчера так погудел, а? С немкой своей?

Руслан покачал головой. Напиваться в присутствии Эльзы? Да и то сказать, присутствием своим она его не баловала, к выставке собак готовит… или к боям… или просто занятостью отговаривается… В нынешнем состоянии тяжело думать. Особенно об Эльзе… позвонить вечером… и пригласить куда-нибудь, если силы еще останутся. Или просто поинтересоваться, как поживают собаки… собак она любит, а вот людей, кажется, не очень.

– Тогда с кем?

– Так… у друга день рождения. Был. – У сыра резкий неприятный вкус, и кондиционер шуршит, вроде бы звук едва слышен, а в то же время присутствует, раздражает именно тем, что пытается быть неслышным. – Ты лучше расскажи, что с архивами.

– А что с архивами? – Гаврик пожал плечами. – Тишина с архивами, знаешь, сколько их в Москве? И знаешь, как туда пробиться тяжело? Я ведь не кандидат, не доктор, вообще левый человек, чего-то хочу, а сам толком не знаю, чего именно.

Он вздохнул, глотнул пива, смешно вытер губы салфеткой – жест получился донельзя манерным – и продолжил:

– В общем, как мне объяснили, после войны тут царил разброд и шатание. Нет, поначалу все было строго, все-таки столица и время военное, а потом, уже после победы, когда люди стали возвращаться из эвакуации, когда пошли кадровые перестановки, пересчет погибших, раненых, попавших в плен, вот тогда воцарился сущий ад. А мы ищем женщину, не москвичку, приезжую, в теории, если верить этому твоему профессору-алкоголику, вышедшую замуж, а значит, сменившую фамилию. А на какую – не знаем, в каком году конкретно приехала – тоже не знаем, где работал ее муж – тоже. И получается, что ни хрена-то мы не знаем, кроме того, что у этой тетки когда-то имелся револьвер системы «наган» и крест, судя по описанию, тот самый, который выплыл в нашем с тобой деле. Аминь.

Гаврик хлопнул по столу и едва не перевернул солонку. Тут же смутился своей неловкости и покраснел.

– Значит, без шансов? – Пива в бокале оставалось на два глотка, еще, что ли, заказать? Многовато будет… еще только утро, и жара на улице. Развезет.

– Похоже на то. Слушай, мне тут другую идею подсказали, мы за крест уцепились, а если за револьвер попробовать? Оружие-то приметное, тем более такая история за ним… может, прежде где появлялось? Ну, оценивать приносили? В девяностые много у кого проблемы возникали, а хороших спецов не так и много!

Идея была толковой. Идея была до того толковой, что Руслану стало стыдно – самому следовало додуматься. Осталось найти спеца.

 – Оксана, Оксана, Оксана… – Озерцов ходил по кабинету кругами, уже второй час ходил, и Гришка, время от времени заглядывавший в приоткрытую дверь, всякий раз спешно, пока начальник не заметил, исчезал.

Гришка, верно, полагает, что Никита Александрович находится в дурном расположении духа, и оттого изо всех сил стремится держаться от Озерцова подальше, и последней нехитрой уловкой стала тихая просьба «отъехать по важному делу», которую Никита и не услышал. Правда, головой кивнул, и счастливый Гришка умчался, надо полагать, Мишку тоже с собою прихватил.

 – Оксана, Оксана… красивое имя, правда? – Никита замер на мгновенье, устремив невидящий взгляд за окно, где сизое марево дождя смывало с улиц остатки снега. А я думал о том, чем грозит мне вчерашняя встреча Озерцова с моей соседкой и как поступить: рискуя навлечь на себя ярость влюбленного юноши, рассказать о наших с Оксаной непростых и непонятных отношениях либо же смолчать, предоставляя времени возможность все расставить по местам.

 – Ты видел, какие у нее глаза? Нет, ты видел? Хотя конечно, чего уж… видел… ты живешь… – Никита запнулся, обернулся, резко и зло, рука потянулась к кобуре. Но тут же, словно устыдившись своего желания избавиться от меня, Озерцов вымученно улыбнулся и спросил: – Ты, Сергей Аполлоныч, человек благородный, верно? Ты не стал бы девушку обижать?

О нет, Оксану я не обижал, ни взглядом, ни словом, ни жестом, как можно причинить зло тому, что суть сама жизнь? Что же касается остального, то без Оксаниного согласия ничего бы не случилось… не случалось.

Ответил я коротко:

 – Нет.

 – Вот и ладно. – Злость исчезла внезапно, и теперь улыбка Озерцова выглядела настолько дружелюбной, насколько ему вообще было свойственно это чувство. – А она давно… живет?

 – Давно.

 – Какая она? Расскажи.

Какая? Разная. Светлая, наверное, вот самое подходящее слово. Черные волосы, смуглая кожа, брови будто сажей печной подведенные, а все равно светлая, точнее, полная света и умиротворения, которого мне так не хватает.

Иногда она задумчива, иногда раздражена или даже сердится, в такие моменты черные брови сходятся над переносицей, а на щеках вспыхивают редкие пятна румянца. Когда Оксана сердита, то в голосе ее появляются стальные нотки, а меня в подобные минуты она величает с нарочитым почтением.

Но Никите рассказываю скупо и боюсь, что он догадается, чем вызвана эта сухость повествования, но нет, Озерцов непонятно слеп, Озерцов истолковывает все по-своему.

 – Не по вкусу соседка? Что, небось была бы барышня из ваших, из благородных, беленькая да чистенькая, небось не стал бы хмуриться, а, Сергей Аполлоныч? Да ты не боись, помогу с уплотнением, и соседке твоей помогу… как ты думаешь, ежели ей с продуктами подсобить? – Никита прикусывает фалангу пальца – признак задумчивости и наивысшей сосредоточенности. – Или нет, лучше если с работой… она грамотная? Хотя не важно, найду чего поручить, если что, чай подавать станет.

Было заметно, насколько собственная идея пришлась Озерцову по вкусу, а значит, не отступит. Даже если сама Оксана откажется, не отступит.

Никита подошел к окну, дернул фрамугу, впуская внутрь зыбкий влажный мартовский воздух, высунулся наполовину и во всю глотку заорал:

 – Эге-ге-ге! Лю-ю-юди! Весна пришла!

Обернувшись же ко мне – по лицу стекали капли воды, – он уже тише поинтересовался:

 – Весна ж пришла, Сергей Аполлоныч, а ты смурной. Нехорошо это. Радоваться надо… всем надо радоваться!

Весна и вправду пришла, день за днем солнце поднималось все выше и выше, разливая мутновато-мягкий, точно разведенный водою, свет. И вот уже снег сошел, стаял, сполз на улицы потоками стылой воды, что, смешиваясь с землей, образовывала ту самую непролазную грязь, которую люди костерили привычно и оттого незло.

В иное время я любил весну, она увязывалась в памяти с возрождением, обновлением да Пасхой, праздником тяжеловато-торжественным и вместе с тем безусловно радостным. Однако нынешняя жизнь моя не оставляла места для праздников, равно как и для радости, право слово, если что и замечал, то неудобства. Вот в шинели становилось жарковато, но выданную Озерцовым черную кожанку я не надевал из принципа. И принцип был отнюдь не в том, что куртка эта стала уже своеобразным знаком принадлежности к новой касте, сколько в том, что подарена она Озерцовым.

Нет, с Никитой мы не ссорились, более того, отношения у нас установились мирные и почти дружеские, он был молод, влюблен и растерян. Я же… сложно сказать, порой мне начинало казаться, что я ненавижу Озерцова за его приспособленность к нынешней жизни и за то, как легко и с радостью воспринимает он происходящее вокруг. И то, что совесть его не мучает, он вообще слова такого не знает, а живет сугубо своими собственными принципами, которые суть продолжение и верное толкование постулатов новой эпохи.

Потом ненависть уходила, с нею зависть и философский настрой, оставляя после себя легкую печаль да недоумение с того, что Никита упорно цепляется за мою особу. Он и вправду помогал. Комнату, в которую домоуправ подселил Оксану, мне вернули. И еще одну, из которой выселили громкое семейство в составе пятерых человек, и я не интересовался, что с ними стало. Я был слишком занят своим вновь вернувшимся одиночеством: Оксана оставила меня. Оксана забыла, более того, она предпочла делать вид, будто почти и не знакома со мной, пусть даже продолжала обитать в той же квартире, что и я, – тоже в трех комнатах, прежние жильцы которых вынуждены были съехать в связи с новыми обстоятельствами.

Изменить ситуацию я не пытался, более того, понимал, что в данном случае проще и правильнее будет позволить ей сделать свой выбор. А она его сделала, полагаю, в тот самый момент, когда впервые увидела Никиту Озерцова.

Любовь ли это была либо нечто иное, недоступное моему пониманию, но факт оставался фактом – три комнаты и пустота. Тени за окном и снова – револьвер да подзабытая уже игра. Одна пуля в барабане, взведенный курок и дуло к виску… сосчитать до десяти, и на спусковой крючок. Мгновенье дикого страха и понимание, что все еще жив.

Поначалу, когда по приглашению Озерцова Оксана стала работать в комитете, я еще надеялся, что это – ненадолго, что Никите в его непостоянстве и вечном стремлении к новому наскучит игра в любовь. Или что Оксана, разглядев истинную сущность Озерцова, испугается, отвернется, оттолкнет, но нет… то ли она не видела, то ли увиденное не пугало.

Я точно знаю, что не прошло и недели после знакомства, как отношения их стали глубоко личными, и более того – интимными. Она изменилась, похорошела, глаза вспыхнули синевой, будто по небу свет разлили, но теперь взгляд их был подарком не мне – Никите.

Что ж, верно, я и вправду слаб, если смирился, отступил, вернувшись к тому, что было. Я не винил Оксану, я был благодарен ей за то время, которое она мне подарила, и пусть к благодарности этой примешивался легкий привкус горечи, но все же… все же она имела право на счастье.

 – Господи, Сергей Аполлоныч, если б ты знал, до чего я счастлив, – Никита пришел с цветами, наломал целую охапку желтых ивовых веток с пушистыми шариками «котиков» и теперь пытался засунуть их в кружку – иной емкости в кабинете не наблюдалось. Кружка же, стоило убрать руки, норовила перевернуться, и Озерцова это обстоятельство неимоверно веселило.

 – А ты все хмуришься и хмуришься… с каждым днем рожа еще более постной становится, и из комнаты по вечерам носу не кажешь. Что, удивлен? Не знал, что я в гости захаживать стал?

Знал, потому и стараюсь на глаза не попадаться, точнее, наоборот, чтобы Никита мне на глаза не попадался.

 – Чего мычишь? Бабу тебе найти надо, увидишь, сразу все иным станет…

Видел. Больше не хочу, и баба мне не нужна, ничего, кроме покоя, на который у меня недостает сил и смелости.

А кружка таки перевернулась, и прозрачное море воды понесло по столу соринки да мокрый серый пух ивовых цветов.

 – Или тебе моя Оксанка в душу запала? – Никита ладонью смахнул воду со стола. – Она ж рассказала все… нехороша была, а теперь, значит, хороша? Упустил ты свой шанс, Сергей Аполлоныч. Смотри теперь… осторожнее.

Былой оскал-улыбка да веселые бесы в синих глазах. Вместо страху вдруг подумалось, что дети у Никиты с Оксаной будут красивые, синеглазые да темноволосые… или светловолосые, но главное, чтоб глаза, как у родителей, чистые и ясные.

 – Странный ты, – Озерцов успокоился быстро, даже быстрее, чем обычно, хотя тему затронул неприятную и болезненную для нас обоих. – Вроде бы слабый, неприкаянный, как святоша, но в то же время страху в тебе нету. Почему в тебе нету страху, а, Сергей Аполлоныч?

 – Есть.

 – Нету, – Никита сел было на стол, прямиком в лужу воды, тут же соскочил, выругался и спешно принялся тереть мокрое рукавом гимнастерки. Правда, говорить не перестал. – Поверь мне, Сергей Аполлоныч, я чужой страх нутром чую, все боятся, даже Оксана любит, но боится, Гришка с Мишкой, те просто боятся… а ты вот нет. Тогда, в доме том, куда я тебя повез… специально же, поглядеть, чего ты стоишь и как сломаешься… любопытно стало… так вот, ты не испугался.

 – Неужели? – Я вспомнил дуло, прижатое к затылку, тело поперек порога, скрип половиц под сапогами, стон недобитого «кулака» и свой страх, что со мною так же, на стул и бить, пока не сдамся, пока не раскаюсь во всем, чего делал и не делал.

 – Нет, ну там ты испугался, ненадолго, но все же испугался, а потом почти сразу исчез твой страх. И теперь его нету. И вот понимаешь же, что я тебя изничтожить могу, как вошь… раз, и нету боле Сергея Аполлоновича… и обвинениев искать не надо, и суда устраивать, – Никита медленно, нарочито медленно расстегнул кобуру, вытащил «наган». – Заряженный. Теперь к голове…

Дуло уперлось в затылок, совсем как в тот раз. Вот странность, страха и вправду не было, страх остался за гранью, где-то вместе с желанием жить и утерянным светом Оксаниных глаз.

 – Видишь, все равно тебе… – Никита не пошел до конца, более того, смутился, покраснел и с непонятной поспешностью убрал «наган» на место. – Это потому, что веришь, будто Бог защитит? А если Бога больше нет? Зачем тогда под крестом ходить?

Я не ответил, а Озерцов вдруг сменил тему. Однако нечто мне подсказывало: разговор этот будет иметь продолжение.

 – Крест-то у тебя не поповский. Я помню, Сергей Аполлоныч. Горячий он был. И живой. А тот мертвый…

 – Этот мертвый, – не знаю, зачем я стал уточнять, но Озерцов только хмыкнул презрительно и отвернулся. А рассыпавшиеся по столу ветки отправил в мусорное ведро. Оно, в отличие от кружки, не перевернулось.
 Яна

– Осталось привезти еще прочую банду, – Костик был недоволен, страшно недоволен и даже не пытался это недовольство скрывать. – Ты тоже всех пригреешь, за всех заплатишь… меценатка, мать твою.

Он нервно дернул за галстук. Галстуки Костик не любил и надевал лишь в исключительных случаях, наверное, сегодня именно такой, надо бы спросить, но не хочется. Вообще, я томилась желанием поскорее свернуть неприятную беседу и уйти из кафе. Зачем я пригласила его сюда? Хотя нет, это он меня пригласил, а я охотно откликнулась, надеясь хоть ненадолго вырваться из круга проблем, которых с каждым днем становилось все больше. И дело даже не в работе – там все идет по накатанной, и присутствие мое не столь и необходимо. Дело в Гейни, в Даниле, который снова превращается в чуждое, агрессивное существо, и в моей неспособности что-либо изменить. Нет, мы не ссоримся, Гейни вежлива, услужлива и назойлива до тошноты, а Данила молчалив и замкнут, на мои вопросы отвечает односложно, вымученно, с явной неохотой, а вот чтобы самому заговорить…

– Ян, ты когда очнешься? – Костик постучал ложечкой по чашке, привлекая внимание. – Ты вот сидишь и думаешь о том, что бы такого сотворить, чтобы эти детки прониклись к тебе любовью, так?

Я кивнула. Мне незачем врать Костику, мне незачем врать себе, а больше в кафе никого нет.

– Этого не будет, Яна. Никогда. Ты чужая, тебя можно использовать, разводить на бабки, но не любить, понимаешь? Они любить вообще не способны в принципе. Да увидишь, стоит им почуять твою слабость, и начнется: то одно купи, то другое…

– Мне не жалко.

– Конечно, не жалко. Тебе даже приятно покупать что-либо не для себя, а для кого-то еще, но взамен ты ждешь благодарности, отсюда и проблемы. Не жди. Делай только то, что считаешь нужным, и не позволяй им диктовать условия игры. Понимаешь, чем это может закончиться?

– Чем? – черный разговор, неприятный. Светлое кафе в пастельных тонах, скатерти нежно-абрикосового цвета, голубые салфетки и голубая посуда, все вокруг воздушное, легкое, ясное, а разговор черный.

– Тем, что тебя закажут. Данила – твой единственный родственник, если, не дай бог, с тобой что-нибудь случится, все имущество достанется ему.

– Даниле всего пятнадцать!

– Но при этом он уже имеет проблемы с законом, – возразил Костик. – А через месяц, если не ошибаюсь, исполнится шестнадцать. Через два года – восемнадцать… вот только не уверен, что у них хватит терпения еще на два года. Берегись, Яна, это не дети, это – зверята.

– А ты – идиот! – злость клокотала внутри, злость стерла те запахи, которые я начала ощущать после Ташкиной смерти, злость вернула все на круги своя.

Все, кроме Ташки. А Данила – единственное, ради чего еще стоит жить.

И не звереныш он, обыкновенный мальчишка… просто… просто я ему действительно чужая.

– Ты сердишься, – заметил Костик, подымаясь. – Сердишься, потому что знаешь: я прав. Яна, я боюсь за тебя, я очень боюсь. Нет, конечно, я могу ошибаться и дай бог, чтобы ошибался, но будь осторожнее.

– Обещаю, – я подняла ладонь. – И торжественно клянусь.

Костик улыбнулся и, поправив галстук, предложил:

– Слушай, Ян, а может, в гости заглянешь? Ты у меня столько лет не была. Я такие штуки приобрел – обалдеешь…

– В другой раз, – энергия, клокотавшая во мне несколько секунд назад, вдруг иссякла. – Мне еще один вопрос решить надо.

Я не обманывала, имелся вопрос, пусть и не безотлагательный, но довольно важный. Я нашла для Данилы школу и почти договорилась с директором. Хорошее заведение. Закрытое. Дорогое.

– Я там учиться не буду, – Данила набычился, скрестил руки на груди, всем своим видом демонстрируя решительность и готовность к сопротивлению. – Там уроды сидят.

Отражение Гейни улыбается, искренне так, оно вообще гораздо более искренно, чем оригинал, скромно сидящий в уголке дивана.

– Это хорошая школа, – я старалась не смотреть на Данилу, я старалась не расплакаться. В конце концов, вопрос не принципиальный. Тогда почему на глазах опять слезы?

– Я там учиться не буду, – он упрям и отступать не собирается. Что ж, пусть поступает так, как ему будет угодно. – Не хочу.

– А где хочешь?

– В нормальной школе, – он оглянулся на Гейни, ища поддержки, та едва заметно кивнула. А может, прав Костик? Не стоит ждать благодарности, и все будет намного проще?

Расплакалась я в ванной. Оттого, что клубничная пена потеряла запах клубники, и шампунь, и масло для тела… стерильный мир и ставшее уже привычным одиночество.
 Данила

– Вот видишь, на самом деле она слабая. – Гейни сидела на высоком стуле и жевала бутерброд. С маслом. Она любила такие, чтобы хлеб и тонкий слой масла, и икры еще. Но икру Гейни брала только в отсутствие тетки, при ней стеснялась. – Нужно было с самого начала поставить ее на место и показать, что тебе ее решения по фигу. А то сначала она закомандует, где тебе учиться, потом – на ком жениться, и не успеешь вякнуть, как вообще по команде жить станешь.

Данила кивнул. На душе было как-то погано, хотя после маминой смерти погано было все время, но сегодня как-то особенно. Ведь права же Гейни, от первого до последнего слова права, нельзя позволять собой командовать, да и ни в какую гимназию он не хочет. Стопудово там сначала костюм носить заставят какой-нибудь придурочный, с галстуком, потом корешиться с имбецилами, у которых единственное достоинство – богатые предки. А разговоры, верно, будут про бабки, курорты и то, у кого тачка круче. А учителя пасти станут и, чуть что, на мозги капать…

Если совсем честно, то в школу не хотелось вообще, в принципе.

– Было бы круто, чтоб она нас в одно место устроила, – Гейни похлопала по колену, подзывая Принца, но тот не пошел. Вот отчего-то Принц не то чтобы не любил Гейни, скорее уж игнорировал, совсем как тетка.

Тетка заперлась в ванной. И мама так делала, когда собиралась плакать, но не хотела, чтобы Данила видел, будто он – тупой, по покрасневшим глазам не догадается, что она плакала. А вот тетка не такая, тетка слезы лить не станет, она – железная.

– Ты чего примолк? Неужели жалеешь? – взгляд Гейни стал колючим, и губы сжались в узенькую полоску. Злится. Данила не любил, когда она злилась, не оттого, что боялся, просто лицо ее вдруг становилось некрасивым и чужим.

– Ее жалеешь? Да ты посмотри, как она живет! Хата, тачка, шмотки… про еду и не говорю. Сколько она тебе на карманные расходы оставляет? Да дома вы с матерью столько за месяц тратили. Добрая, верно? Только где ее доброта раньше была? Что ей стоило к вам приехать? Или вас сюда пригласить?

Принц заворчал, предупреждая, Принцу не нравилось слушать Гейни, и Даниле тоже не нравилось, вот только как ей сказать, чтобы замолчала? Обидится и уйдет, и тогда Данила останется один.

Одному плохо.

– Думаешь, ей хотелось видеть тебя и твою мамку? А зачем? Жизнь себе портить, делиться с кем-то… теперь вот, когда старость приблизилась и пришла пора о наследниках подумать, вспомнила. И вообще знаешь, о чем я подумала? – Гейни вдруг перешла на шепот. – Это она твою мамку… а что, машина ведь с московскими номерами была, значит, отсюда. А кто здесь у вас из знакомых? Кроме нее, никого.

– Фигню говоришь, – противно вдруг стало и страшно, до того страшно, что желудок сжался в комок, а во рту возник подзабытый уже кисловатый привкус. Гейни врет. Или нет, не врет, а ошибается. Она ведь тоже может ошибаться.

– Фигню? Да ты сам подумай! Кому еще? Если номера московские, то, значит, из Москвы машина, значит, не случайно сбила, а намеренно, приехали и сбили… зачем? Чтобы убрать. А кому твоя мамаша могла досадить, если она в Москве в последний раз была лет десять назад, если не больше?

– А тетке зачем?

– Ну, не знаю. Может, поругались, или испугалась, что следом за тобой и мать твоя явится, долю в наследстве потребует. Или просто тебя при себе оставить захотела. К примеру, чтобы дело передать. А что, ты ж полноправный наследник получаешься, она тебя сначала в гимназию запихнет, потом в университет, потом к делу приставит, чтобы работал. А ты и будешь работать, из большой благодарности, что в люди вывела и все такое… деньги зарабатывать станешь, тетушку любимую содержать… я вообще читала, что богатые детей крадут, чтобы было кому наследство передать, растят, как родных, дрессируют. А тебя и красть не надо. Вот и складывается сплошная выгода, правда, при таком раскладе мамаша твоя лишняя. А теперь вообще хорошо. Вспомни, как быстро тетка опекунство оформила, а? Два-три дня и все, сунула кому надо на лапу, и пожалуйста, все документы на блюдечке притарабанили, прям на квартиру.

Она была права, снова права… или ошибалась?

Или все-таки права?

Голова болела разбираться во всем этом.

– Тетка из Москвы не уезжала, – Данила возражал, Данила искал причины и цеплялся за них, потому как верить Гейни было страшно и больно. И не может быть такого, чтобы она права оказалась. Тетка сильная, хладнокровная, но не настолько же…

– А то ты знал, – возразила Гейни, отрезая ломоть белого хлеба, свежий и мягкий, он гнулся под лезвием ножа, и на скатерть сыпались крошки, бледно-золотые, как волосы Гейни. – Ты ж сам говорил, что в больнице лежал…

– Она каждый день приходила, и утром, и вечером, и еще в обед иногда. А ехать далеко.

– Ну и что, – Гейни не смутилась ни на секунду. – Вообще при ее бабках можно самой и не заморачиваться, наняла кого, проинструктировала, расплатилась, и пожалуйста, вся чистая и хорошая… черт.

Лезвие, соскользнув, резануло по пальцу, на коже моментально высыпали мелкие красные пятнышки крови, при виде которой Данилу затошнило. Слабак. Как есть слабак.

Гейни засунула палец в рот и промычала:

– Она это, больше некому… да сам понаблюдай. Сука же…

У тетки, когда та наконец вышла из ванной, были красные глаза. Плакала? Тетка и плакала? А чего ей плакать, если все хорошо? Сомнения роились, разрастались, вытесняли все мысли, кроме одной: это тетка убила маму.

Тетка достала аптечку, обработала порез Гейни перекисью и перебинтовала, делала это она молча и с таким выражением лица, что было ясно – помогать Гейни ей совсем не хочется.

Тогда почему?

И взгляд у тетки такой, виноватый, беспомощный… странный взгляд. Если все-таки это она маму убила, то Данила докопается до истины, наизнанку вывернется, но узнает правду. И тогда… тогда ей не жить.

– Ты извини, – тихий голос, непривычный тон. – Ты действительно имеешь право выбирать, где учиться. Ты вообще можешь делать все, что тебе угодно, только… пожалуйста, глупостей не надо, хорошо?

– Хорошо, – пообещал Данила. Глупостей не будет.

Только хорошо бы еще знать, что глупость, а что – нет.
 Руслан

Специалиста по оружию звали Виктором Викторовичем Засельцевым, по его собственному признанию, увлекся он этим делом с младенческих лет, посему к семидесятилетнему юбилею, который Виктор Викторович справил буквально на днях, он заслуженно считался одним из лучших знатоков в России. Отличался Засельцев изрядной болтливостью и несколько необычной внешностью.

– В деда пошел, – пробасил он, пожимая руку, причем в пожатии этом не было и следа старческой немощности, которой опасался Руслан, загодя проинформированный о юбилее. – Тот на медведя с рогатиной ходил, подковы руками разгибал, а кочергу так и вовсе узлом завязать мог.

Росту в Викторе Викторовиче было метра под два. Широкоплечий, громогласный, на семьдесят он никак не выглядел.

– Да ты проходи, проходи, не стесняйся, – Засельцев широко улыбался, демонстрируя желтоватые, несколько неровные зубы. – Из органов, значит? Раньше бы такой визит страху нагнал, а теперь ничего, даже любопытно… а у вас чего, своих спецов нету, ежели старика вспомнили? Хотя какие у вас там спецы, дай-то бог, чтоб револьвер от пистолета отличили… вот раньше, помню…

Голос Виктора Викторовича разносился по квартире. Просторная, обставленная скромно, даже несколько аскетично, и мебель не новая, зато явно не фабричного производства – добротная, крепкая, под стать хозяину.

– Чай будешь? – поинтересовался Виктор Викторович, прерываясь. – Хотя чего спрашивать, конечно, будешь. Составишь компанию старику. Значит, по моей специальности вопрос? Интересный-то хоть или так, ерунда?

– Не знаю, вам решать, – рядом с Засельцевым Руслан чувствовал себя неуютно, да и вопрос, с которым пришел, показался донельзя глупым. Ну какова вероятность, что искомый «наган» вообще выходил на свет божий, да еще и в руки попал именно Засельцеву? Пусть тот хоть десять раз лучший специалист и втихую, если верить добытым сведениям, приторговывает оружейным антиквариатом, все равно – один шанс из тысячи! Если не меньше.

Чай Виктор Викторович подал сам, на отполированной, потемневшей от старости разделочной доске, которую использовал вместо подноса. Граненые стаканы позвякивали в блестящих подстаканниках, из пол-литровой банки с сахаром торчали ложки, а прямо на доске в окружении мелких крошек лежали чуть примятые ножом ломти черного хлеба. И тут же рядом круглая солонка с мелкой сыпкой солью.

– Военная привычка, лучше нету, как хлеб с солью, – пояснил Виктор Викторович, щедро посыпая кусок, – другие-то больше сахар, а я вот соль. Тебе, может, варенья принесть? Малиновое есть, внучка варила…

– Нет, спасибо.

– Вежливый, – хмыкнул Засельцев. – Ну, давай тогда, излагай, с чем явился.

Рассказ вышел путаный, во-первых, нынешние события Руслан старался излагать, соблюдая пресловутую тайну следствия, которую в этом деле как-то не выходило сохранять, во-вторых, события прошлые были известны ему с чужих слов, оттого и в памяти отложились разрозненно и несколько нелогично.

– Вот оно как, выходит… крест и пистолет Никиткины… а что сам он от туберкулеза умер, знаю. Судьба… про отца и сына – ерунда это все, не было у Никиты родственников. И отца своего он и вправду не знал, потому как ублюдком родился. И помер тоже ублюдком, а жил сволочью конченой, – Засельцев больше не улыбался. – Чего, гражданин следователь, или кем ты там будешь, удивил я тебя?

– Удивили, – признался Руслан.

– А то… и ты меня удивил. Надо же, оказывается, порой и вправду дела прошлые спустя десятилетия аукаются… а что до Озерцова, то заинтересовал он меня не так чтобы и давно… дай-ка припомню, чтобы толком рассказать, ты посиди, чаю попей.

Руслан сидел, чай, правда, не пил, потому как заваренный Виктором Викторовичем напиток отличался такой крепостью, что от одного глотка свело скулы. Сам Засельцев, сидя напротив, молчал, хмурил брови, время от времени почесывал переносицу или принимался шевелить губами, но при этом не издавал ни звука. И когда Руслан принялся мысленно подбирать предлог, подходящий для того, чтобы вежливо откланяться, Виктор Викторович вдруг ожил, хлопнул ладонью по столу, отчего стаканы жалобно зазвенели, и заявил:

– Вот. Теперь можно. В общем, лет двенадцать назад это было. Парень ко мне заявился, принес револьвер, не на продажу, а чтобы оценить, я тогда и этим делом подрабатывал. Брал недорого… жить-то надо было, да и, по правде, интересно: бывало, такие редкости приносили – сердце от восторга останавливалось. Вот французские дуэльные, Лепаж… или наши, родные, российские, а до того хорошо сделаны, что никакая Франция в подметки не сгодится… и изукрашены, это теперь пистолет – просто пистолет, а раньше ведь душевные вещи делали, глядишь и радуешься… так о чем это я? Прости, отвлекся. Значит, приволок этот парень вещь на оценку. Револьвер обыкновенный, системы братьев Наган, производство, правда, не наше, не тульское, а родное, бельгийское. Вполне рабочий, кстати. Из особых примет – щечки на рукояти заменены, заместо заводских – накладки из слоновой кости, резьба – сложный орнамент. И с одной стороны пластина чуть темнее… правая? Нет, левая, точно, левая. Там еще скол имеется, а снизу гравировочка с именем. Однако по всему было видно, что оружие хранили бережно и не забывали чистить – ни пятнышка ржи не заметил. В общем-то, пожалуй, и все. Револьвер в общем-то обыкновенный… – Засельцев отхлебнул чаю, скривился и недовольно пробурчал: – Стылый… ненавижу холодный чай. Ну, ладно, опосля попьем, сначала дело.

Руслан кивнул. Да, сначала дело. Неужели наконец-то повезло? Неужели бывает так, чтобы первая попытка, первый выстрел, можно сказать, и сразу удача? Правда, сомнительная, очень сомнительная: ну, приходил кто-то десять лет назад, так разве ж вспомнит Виктор Викторович имя-фамилию клиента?

– Значит, денег я ему предложил, ну по совести чтобы, а он в ответ – не продажная вещица. Поначалу я решил было – торгуется, зачем приносить, если не на продажу? Я ему так и сказал – любой другой подберу, благо имелись тогда возможности, а этот мне отдай. Ну ведь не редкость же «наган», не наградной, самый обыкновенный, из тех, которые после революции, почитай, у каждого пятого имелись. Ну я и дал полный расклад, про цену-то… – Виктор Викторович шумно вздохнул. – Если уж до конца честно, чтоб руку на сердце, то приглянулась игрушка. Вот бывает, глянешь и видишь – твое, как есть твое… прям просится, чтоб взяли, погладили. Они ж живые.

– Кто?

– Пистолеты, револьверы… думаете, с чего люди к оружию тяготеют? А с того, что и оружие к людям тянется. «Наган» тот, вот он будто нарочно для меня созданный был. Любовь с первого взгляда, верите?

– Верю.

– Врешь ведь, – Засельцев погрозил пальцем. – Думаешь, старик умом двинулся… а может, и двинулся, кто ж разберет. Ну так дальше. Торговаться я начал, цену набавлять, ну и разговорились с ним, хороший паренек, любопытный и говорливый, он меня выслушал, я его… в общем, «наган» этот он случайно у знакомых своих увидел, загорелся купить, а те ни в какую. Память, дескать, дедова… единственное, так сказать, что осталось – револьвер, крест да имя с фамилией.

– Озерцов Никита Александрович? – уточнил Руслан. Виктор Викторович кивнул.

– Он самый, Никитка Озерцов… Никитка-Бес… ох и личность, я тебе скажу, была. Ну так по порядку, а то запутаюсь. Тогда с парнем этим мы долго проговорили, он очень коммунистами интересовался, особенно комиссарами. Болел, можно сказать, я-то сам такой, вот и вижу, когда люди горят… рыбак рыбака… снова отвлекся, ты-то не стесняйся, поправляй, коли опять в сторону пойду, я-то поговорить люблю, особенно когда слушают.

– Поправлю, – пообещал Руслан. В горле пересохло, да и жарко было в квартире. Воды, что ли, попросить, да неудобно как-то. Пришлось чай пить. Холодный, кофейно-черный и непрозрачный, он имел явный металлический привкус, который вязкой горечью осел во рту.

– Может, свежего давай заварю? – предложил Засельцев. – Хотя ладно, потом, давай про револьвер пока. Ну, про Озерцова я впервые от парня услышал, тот интересовался, насколько цена подымется, если оружие с историей известной. Тут-то он прав, одно дело, если вещь приметная, исторически и достоверно привязанная к человеку, то платят уже не за вещь, а за причастность к истории… только Озерцов поначалу мне не историей показался, а так, мелкой сошкой, таких комиссаров по России знаешь сколько ходило? Не меньше, чем «наганов». Значит, и на цене сказаться не должно было бы. А парень мне в ответ историю, да в лицах, да почти теми же словами, что и ты сейчас, про Озерцова, про помощника его, про зверства учиняемые и так далее. Ну еще про проклятье какое-то плел, дескать, тот, у кого крест заговоренный, его ни пуля, ни болезнь не возьмет, а единственно чего опасаться стоит, так это людей, потому как на роду гибель от руки спасенного прописана.

– И вы поверили?

– Кончай выкать, надоел, – Виктор Викторович взял с доски ломоть хлеба, чуть примял мякиш пальцами, щедро посыпал солью и, откусив, продолжил рассказ. Говорить с набитым ртом Засельцев не стеснялся. – Я тебе, чай, не начальник. А что до веры, ну так разное случается… бывает, веришь – а оно не сбывается, ну или наоборот, когда ты не веришь, а оно за спиной, крадется, идет по следу, выжидает…

Засельцев замолчал, дожевывая хлеб, прямо так, всухомятку – к остывшему чаю он не прикоснулся. Руслану вдруг снова стало не по себе. Нет, в проклятья он не верил и верить не собирался, но…

– Ты извини старика, сварливый стал… а парень этот с «наганом» и историей своей крепко меня зацепил. Я и до того подумывал книгу написать, про людей и про оружие, про то, кто ж кого все-таки выбирает, ну и очень уж наглядным рассказец показался, простая вещь, а история непростая. Я и сам копать начал, связи старые поднял, дневники кой-какие прочел… не Кармовцева, тот так, мелкою сошкой, шофером при Озерцове был, да и то в последние годы. Сергея Аполлоновича Корлычева откровения, при обыске изъятые, в Москву направленные да хранившиеся вместе с делом в качестве вещественных доказательств. Так вот, револьвер этот и крест поначалу Сергею Аполлоновичу принадлежали, а уже потом у Озерцова оказались… ну да не о том ведь речь идет, верно?

– Не о том, – согласился Руслан. Истории из далекого прошлого уже стояли поперек горла. Да какая теперь разница, кто с кем и в каком родстве состоял, кто был справедливо осужден, а кто расстрелян без суда и следствия. За цинизм было немного стыдно, но здравый смысл твердил, что истории с комиссарами и револьверами – прошлое, а настоящее – психопат-маньяк с оружием и клеймом. И нечего тут высокие идеологии подводить.

– А книгу я так и не написал, – с явным огорчением в голосе заметил Виктор Викторович. – Все времени как-то не хватает, вот вроде и от дел отошел-то, а его как не было, так и нету… вот на другие, так хватает, а тут… Может, как-нибудь потом. Но если возьмусь, то про «наган» озерцовский всенепременно расскажу, и про русскую рулетку… никогда не пробовал играть?

– Бог миловал.

– Надо ж как высокопарно, Бог миловал… а зря это ты Бога поминаешь, может, это совсем и не милость, а наказание такое.

– Фамилию парня вы… ты, – поправился Руслан, памятуя о недовольстве Засельцева, – конечно, не помнишь.

– Отчего же, помню. Мы ж с ним потом часто встречались. И до сих пор, бывает… хороший человек, врач, людей спасает. Наверное, хорошо это, что «наганчик» тот прикупить не вышло… а ну как прецедент возник бы?

– А уверен, что не вышло?

– Конечно, уверен. Костик бы обязательно похвастался, он же бредил револьвером этим, и Озерцовым, и вообще временем… правда, в последние пару лет на Великую Отечественную переключил внимание, ну да по времени оно ж почти рядом-то. Так ты на него думаешь? – Виктор Викторович нахмурился, лохматые белые брови сошлись над переносицей, а в одночасье обозначившиеся морщины разрезали кирпично-смуглую кожу, точно трещины стену дома. – Эт ты зря, Костик – парень хороший, он людей лечит, спасает… да и, гражданин начальник, с чего ты вообще решил, что твой револьвер и озерцовский «наган» – это один и тот же? Логики у тебя нету, один историк, не видя креста, его опознал, причем не сличивши рисунки, а сугубо так, по описанию. И дал наводку на Озерцова, а ты, имея в кармане только эту, прости господи, экспертизу, заявился ко мне и думаешь теперь, как бы половчее дело на хорошего человека повесить. А подумай-ка лучше: револьверов в Москве много, очень много, да и крестов, я думаю, на Руси не одна сотня отыщется, чего ж ты, гражданин начальник, к Озерцову привязался?

– А что ж ты, гражданин Засельцев, так своего друга выгораживаешь? – Руслан, сам того не желая, разозлился, причем злость эта казалась ему похожей на глубокую яму, которую доверху заполнили зеленовато-затхлой цветущей водой. Спокойнее нужно быть, спокойнее, не искать причин для ссоры, тем паче что ссориться с Засельцевым не из-за чего. И презрительные нотки, внезапно появившиеся в голосе Виктора Викторовича, чудятся, и то, что за приятеля своего он вступился, тоже понятно – кому охота приятелей сдавать. И в том, что на логические нестыковки указал, тоже прав. Но вот как объяснить Засельцеву то самое ощущение собственной правоты, даже не запах, скорее тень запаха, тень следа и уверенность – оно это, искомое, верное.

Никак. Только и остается, что усилием воли выбраться из водяной ямы да улыбнуться, вежливо настояв на своем. В конце концов, коль Засельцев не захочет делиться знаниями с Русланом, то поделится со следователем.

– Настырный, – Засельцев вдруг улыбнулся. – Вот, а то сидишь ни рыба ни мясо, а так, хрен с горы. А насчет данных не переживай, данные я тебе дам, дело-то серьезное, тут дружба дружбой, а долг долгом. Правда, что хочешь на кон поставлю – не у Костика «наган». Ошибаешься ты, гражданин начальник.

Первого мая сыграли свадьбу. Оксана да Никита, оба молодые, сильные, верные идеалам коммунизма, нашли друг друга, чтобы создать новую рабоче-крестьянскую семью, которая, несомненно, укрепит рабоче-крестьянское государство. Так вещал товарищ в белой рубахе и черной шапке с красным бантом. Еще товарищ пил самогон из фарфоровой чашки, шумно отфыркивался, занюхивая выпитое рукавом, и обильно потел. Последнее обстоятельство изрядно досаждало, поскольку мне выпала незавидная честь сидеть в непосредственной близости от высокого гостя, будто бы приехавшего из Москвы.

 – За здоровье молодых! – товарищ в очередной раз поднял кружку. – За революцию!

Никита улыбался, впервые в его улыбке мне не виделось двусмысленности, он был счастлив. И Оксана тоже. Я же молча пил, почти не ощущая вкуса, изредка поддакивал москвичу и думал о том, что если бы не мои глупые предрассудки да случай, сведший Озерцова с Оксаной, свадьба могла бы быть моей, равно как и невеста.

 – Никита молодец! – на ухо заорал высокий гость. – Такую бабу отхватил. Красавица! А главное, что сирота! Ну дальние родственники не в счет, главное, чтоб ближние не помешали.

Москвич подмигнул. От выпитого он раскраснелся, и редкие волосы, прилипшие к потному лбу, казались не то чтобы белыми – седыми.

 – Чему не помешали?

 – А всему… много родственников – много проблем, – туманно ответил он. – Нет, ну до чего хороша баба!

Странное дело, мне же, напротив, чудилось, что Оксана подурнела, пополнела, отчего лицо приобрело нездоровую одутловатость, а смуглая кожа – болезненный оттенок желтизны. В этих изменениях виделся мне след болезни, но я поспешил списать все на выпитый самогон да собственную придирчивость.

А спустя три недели после свадьбы Оксана умерла.

Малярия.

В госпитале не было лекарств, да и нигде их не было – Никита обыскал весь город в поисках того самого чудесного средства, которое способно было отпугнуть болезнь. И пригород, и все окрестные селения. Он убегал из дома и тут же возвращался, ложился рядом, обнимал и скулил, в голос, не таясь и не стыдясь. Он не видел никого и ничего, он снова умирал, вместе с ней, день за днем, окутываясь жаром лихорадки.

И умер, и похоронил себя с нею в одной домовине, на старом кладбище, в трех шагах от фундамента разрушенной церкви. Я знаю, я был там, я чувствовал то же самое, но спасительное отупение, охватившее меня задолго до Никитиной свадьбы, сгладило и эту боль.

Вернувшись с кладбища, Озерцов лег на ее кровати. Мой крест он сжимал в руке – тот самый, который я повесил на шею Оксане, узнав о ее болезни.

Никита лежал сутки. Не спал – смотрел в потолок, будто в небо, и улыбался. Сам себе или же ей. Иногда начинал что-то шептать, но запинался, путался и замолкал. Моего молчаливого присутствия он не замечал. К счастью.

 – Он мне мстит, верно? – это были первые слова, произнесенные Никитой. – За то, что я пошел против Него. Это же месть?

 – Ты о ком?

 – О Боге твоем! – Озерцов поднялся и вышел из комнаты. Двигался он медленно, осторожно, как после долгой болезни. – Бог мне мстит… Он мне мстит… а я отомщу Ему. Я сильнее. А Ему больше нечего отнять… все уже… последнее… ненавижу… Всевышний, Всепрощающий… Всемогущий… Все… все равно я жить буду, слышишь?!

Он жил, вернее, снова выживал, день за днем, принуждая себя, подстегивая яростью, которая теперь полыхала в Никите постоянно, сжигая разум и те ростки милосердия, что появились было в Озерцове. Мне же выпало стать невольным свидетелем этого постепенно усугубляющегося безумия, поскольку, обосновавшись в Оксаниных комнатах, Озерцов оказался в таком же одиночестве, что и я. Одиночество Никита переносил плохо. Он более не грозил и был внешне спокоен, но синие прежде глаза чернели, выдавая накапливаемое внутри напряжение. Я же мог помочь только одним – собственным присутствием, которое странным образом успокаивало комиссара.

Постепенно жизнь наша приобрела черты некоего ритуала, включавшего раннее пробуждение, умывание, одевание, завтрак, пустой, черный да горький чай – и все молча, без слов и знаков, без попыток с моей либо Никитиной стороны нарушить заведенный порядок. Домой мы возвращались тоже вместе, ужинали, и лишь потом, после ужина, когда Евдокия Семеновна, поставленная распоряжением Озерцова следить за домом да готовить еду, убирала со стола, наши пути расходились.

По вечерам Никита напивался, я же – привычно и почти без страха – принимался крутить барабан револьвера… трижды поворот, затем к виску и на спусковой крючок.

 – П-почему ты просто не застрелишься? – сегодня впервые за три месяца Никита нарушил молчание. – Ам-мериканка… блажь.

После поллитры мутноватого самогона, запасы которого пополнялись Евдокией Семеновной с той же тщательностью, что и запасы чая, Никита выглядел почти нормальным, бесовской черноты в глазах поубавилось.

 – Наверное, из-за страха. Духу не хватает.

 – Врешь, к-контра, – Озерцов икнул и спешно зажал рот рукавом. Отдышался, вытер отсутствующий пот и только после этого продолжил: – Врешь, что духу не хватает… сколько раз ты уже так? Вечер за вечером крутишь и стреляешься? Долго… и это ж каждый раз решаться… в другом причина. Это Он тебе мешает!

 – Кто?

 – Бог. Он в твою жизнь лезет, Он ко всем лезет… говорят, волю дал, разум, свободу… какая это свобода, если чуть что не по нраву, сразу наказывать? Выпей со мной.

Я выпил, самогонка отдавала древесной стружкой и была нестерпимо едкой.

 – На, закуси, – Никита протянул ломоть хлеба, к которому прилипли белые кристаллы соли.

 – А теперь скажи, ты в Бога веришь? – он сидел, чуть покачиваясь, упираясь обеими руками в край стола, будто желал встать, но не решался, неуверенный в том, что устоит на ногах.

 – Верю.

 – И крест носишь?

 – Ношу.

 – И ей нацепил… и мне… мне твой крест помог, а ей нет. Почему?

Никитины вопросы были отражением моих собственных, но вот ответов на них я так и не отыскал.

 – Покажи, – потребовал Озерцов.

Я, сняв крест, положил его на стол.

 – Это не православный и не католический… – Никита протянул было руку, но, почти коснувшись креста, одернул, точно испугался чего-то. – И вообще на крест не похож. Откудова такой?

– От отца, а тот – от деда, от прадеда и прапрадеда, иных предков, имен которых я, к великому стыду своему, не знаю. Крест мой не столько символ веры и принадлежности рода моего к Церкви Христовой, сколько одна из тех вещей, что связывают прошлое с настоящим. Крест – память рода, крест – ноша рода, крест – наше проклятие и наше спасение. Не смею судить, сколько правды, а сколько вымысла в той древней истории, но…

 – Но все равно веришь, – заключил Никита. – Спасенный да изничтожит… слушай, Сергей Аполлоныч, так это ж я тебя изничтожить должен… я – тебя! Ты меня спас, а в благодарность, значит, я тебя убить должен?

Смех Озерцова походил не то на кашель чахоточного, не то на воронье карканье.

 – Убери, – велел он, отсмеявшись, – смотреть на это не могу.

Я надел крест, спрятав под рубаху. Изогнутые лучи коснулись кожи привычным теплом, будто успокаивали. К чему меня успокаивать, ежели и так… револьвер сегодня не понадобился, а самогон мы с Никитою допили.

Ничего, к завтрему дню Евдокия Семеновна еще достанет.
 Яна

– Ошибаешься, Яна, – Костя небрежно провел рукой по собачьему загривку. – Это не случайность, а скорее эпизод. Проба сил, если хочешь. И нужно было настоять на своем, пусть и со скандалом, но тебе ли их бояться?

Мне. Но это не страх, противно и неприятно, после ссор кофе приобретет привкус меди, а цвета станут ярче, звуки резче, шелест ног по паркету, шорох дыхания, стон-прикосновение плоскостей при отодвигании стула, звон… больно.

– Яна, солнце мое, ты устала. – Костик понимает без слов, хорошо, что он рядом. Он всегда был рядом, сколько себя помню. Спасибо ему за это. Теплая ладонь на затылке, прическа испортится, но уже все равно, растянуть бы мгновение, замереть вот так, ни о чем не думая, наслаждаясь моментом.

– Давай ты поедешь отдохнешь? Два дня или три? – мягкий голос, все оттенки бархата, так и тянет спрятаться в звуках. – Ян, ненадолго, просто отвлечься, вырваться.

– А дети?

– Они уже не дети, далеко не дети. И ничего с ними не случится, а тебе надо сменить обстановку. И не спорь, я врач, я лучше знаю. Слушай, может, не стоит сегодня возвращаться? У меня переночуешь, расслабишься.

– А ты?

– А у меня дела, – Костик подмигнул. Дела! Знаю я его дела – очередное свидание. Странно, сколько лет прошло, а все еще ревную, пусть и вяло, слабо, эхом прошлых эмоций. А предложение стоящее, в Костиковой квартире мне хорошо отдыхается, здесь нет Данилы и его бесцветно-завистливой девицы, нет Принца, нет зеркала на всю стену, нет ощущения беспомощности и одиночества.

В Костиковой квартире много вещей, разных, порой враждебных друг другу и вместе с тем стоящих рядом, порой на одной полке. Каска немецкого солдата и чуть тронутый ржавчиной штык, но уже советский, если верить Костику. Солдатский медальон на тонкой цепочке, отполированный до блеска револьвер, упрятанный где-то в глубинах секретера, и старый альбом со старыми фотографиями… медали, ордена… черное изъеденное временем тело снаряда, который пугает своей неуместностью. Костик клянется, что снаряд пустой внутри, но все-таки предмет кажется опасным.

Мне нравится, преодолевая страх, касаться шершавой бугристой поверхности.

Мне нравится быть у Костика в гостях. А Костику нравится история. Он собирает ее в осколках металла, в истлевающих обрывках бумаг, в вещах и редкостях, интересных лишь ему.

Я осталась. Без предупреждения – довольно странно осознавать, что теперь мне следует кого-то предупреждать о временном отсутствии, – и угрызений совести. Я легла на диван и, закрыв глаза, принялась считать овец. Знаю, что заснуть не поможет, да и сны в последнее время снятся тревожные, но все-таки лучше, чем просто ничего не делать.

Одна овца, две, три… луг зеленый, небо синее, овцы белые, с прорисованными кудряшками. Смешные. Четыре и пять… не хотят прыгать через заборчик, а поле расцветает ромашками. Шесть и семь… все-таки не прав Костик… восемь.

Я почти поняла, в чем он не прав, и почти заставила девятую овцу прыгнуть через этот треклятый забор, когда в дверь позвонили. Нагло, настойчиво, требовательно.

Странно. Сколь помнится, в свое жилище Костик пускает людей неохотно, можно даже сказать, что мое здесь присутствие – знак высочайшего доверия. А звонок не смолкает, переливы простенькой мелодии методично разрушают остатки покоя. Черт, кого это черти принесли?

Руслана. Я сразу вспомнила имя, и человека, которому это имя совершенно не подходило. И удивилась, увидев его на пороге Костиковой квартиры. Он тоже удивился и спросил:

– Вы?

– Я.

Глупый вопрос и глупый ответ, и еще более глупое, почти незаконное приглашение войти. Костику моя самодеятельность не понравится, но Костик ушел на свидание, а звонок распугал овечек.

– Вот не ожидал увидеть здесь вас, – сказал Руслан. Он замер в центре комнаты, удивленный и растерянный, неуместный и нестильный в мятых джинсах и рубашке неопрятно-серого оттенка. – А мне бы Константина…

– Его нету. Садитесь.

Наверное, нужно прогнать этого человека, разговаривать мне с ним не о чем, да и неудобно играть в хозяйку в чужой квартире. Руслан же говорить о цели визита не спешил, и присаживаться тоже. Он медленно обошел гостиную, то и дело останавливаясь, чтобы разглядеть экспонаты Костиковой коллекции, а у подставки со снарядом замер надолго.

– Настоящий? – в голосе мне почудилось опасение.

– Нерабочий. Заряда нет, ну, взрывчатки, – я попыталась вспомнить слова, которыми Костик доказывал мне безопасность этой то ли мины, то ли бомбы, вот сумел же как-то объяснить, чтобы и красиво, и понятно.

– Яна… простите, отчество из головы вылетело.

– Антоновна, – подсказала я, умолчав об аналогичности ситуации. Имя его помню, а вот отчество, фамилия, должность остались где-то по-за гранью сознания. – Но можно просто Яна.

Когда это я кому позволяла называть себя «просто Яна»? Костику? Даниле? То есть людям родным и близким, а этот угловато-неуклюжий, диковатого вида тип ни в коей мере не является ни близким, ни родным.

– Вы ведь не живете здесь? – Руслан обвел рукой гостиную, жест театральный, можно сказать, вдохновенный. Смешной.

– Не живу. В гости зашла.

Он кивнул. Соглашается, значит, но при этом не дает себе труда скрыть удивление. Понятно, хозяина нет, а гостья одета по-домашнему, да и распоряжается в квартире свободно. Сто против одного, решит, что мы с Костиком любовники. Все так думают, и, честно говоря, порой хочется, чтобы в этих сплетнях была хоть крупица правды.

– Господин Ористов – ваш друг? – «догадался» Руслан. – Близкий?

– Близкий.

Надо же, и ни слова неправды.

– Скажите, а все это – что?

– Увлечение.

– А… И давно он увлекается?

– Давно, – я нарочно отвечаю вот так, кратко, хотя могла бы рассказать, что историей Костик увлекался всегда, пожалуй, это единственное постоянное увлечение, девушки-юноши менялись, приходили и уходили, новые привязанности и до отвращения знакомый финал с разговором за гранью откровенности, чашкой кофе и сигаретами. И привычная тишина квартиры-музея. Но эти детали не имеют ровным счетом никакого отношения к милиции. Зачем он сюда пришел?

И зачем я его впустила?

– Вам, наверное, лучше прийти завтра. Или послезавтра, – сохраняя остатки вежливости, улыбаюсь.

– Как себя чувствует ваш племянник? – Руслан тоже вежлив, но уходить не собирается.

– Спасибо, здоров.

– И надолго он сюда?

– Теперь, наверное, навсегда. – Удивительное дело, я только сейчас сказала это вслух и только сейчас поняла, что Данила и в самом деле приехал навсегда. Не день-два, не неделя, не год: навсегда – это гораздо дольше. Каждый день, возвращаясь домой, я буду видеть его. Разговаривать, когда нет желания говорить, выслушивать очередные просьбы и требования, мириться с присутствием подружки, сначала одной, потом другой… а дальше что? Свадьба и дети? Счастливая старость?

Скулы сводит от безысходности. Не мое это, совершенно не мое.

– Случилось что-то? Или вы просто решили, что в Москве ему будет лучше? – любопытный, наглый, раздражающий. И в то же время терплю. И не просто терплю, но зачем-то рассказываю, без слез, без эмоций, сама удивляясь неестественному спокойствию, как и тому, что вообще вываливаю собственные беды перед совершенно посторонним человеком.

А Руслан слушал. Все-таки присел на кресло, подпер подбородок кулаком и слушал. А дослушав, задал один вопрос:

– Вы уверены, что авария, в которой погибла ваша сестра, случайность?
 Данила

– Случайностей быть не должно, – решительно заявила Гейни. Сегодня на ней теткин шелковый халат, сине-зеленый, переливчатый и скользкий. Во всяком случае, прикасаться к нему неприятно, а Гейни нравится. А то, что нравится Гейни, сойдет и для Данилы. Хотя все равно лучше бы она, как раньше, в джинсах сидела или в шортах, а то в халате этом какая-то чужая совсем.

– Вот слушай, что мы будем делать. Для начала нужно поговорить, чтоб я с тобой в одну школу пошла, мне в одиннадцатом классе перевестись сложнее будет, ну для нее это не проблема, подмажет кого надо.

Руки Гейни в сине-зеленых шелковых складках казались совсем тонкими, хрупкими и бледными, будто на стекле рисованными. Когда-то Данила любил рисовать, но потом бросил – несерьезно как-то, а вот теперь вдруг захотелось. Именно на стекле, чтобы краски полупрозрачные, нежные-нежные, и линии тонкие, перетекают друг в друга, свиваются, сплетаются узорами. Лицо и шея, светлые локоны и темная ткань, пальцы, касающиеся белого фарфора теткиной чашки…

О какой фигне он думает-то? Догадайся Гейни о его мыслях, долго бы смеялась, а потом окончательно решила бы, будто Данила – полный псих.

А он не псих, просто рисовать когда-то любил, и теперь вот захотелось. Ничего, перехочется.

– Дальше было бы вообще классно, если б она тут пожить позволила, а что, я ведь не за просто так, я ведь и убираться помогаю, и готовить могу. Хата же большая, не чета твоей, – Гейни кончиком ногтя поскребла нос. – Конечно, она против будет, вот увидишь, придумает что-нибудь, чтоб меня выставить, но если в одном городе, то как-нибудь не потеряемся. Или ты уже присмотрел какую мымру?

– Какую?

– Откуда я знаю, какую, – Гейни сморщила носик. – Какую-нибудь, из московских, образованных, с силиконовым выменем и губами.

– Прекрати.

Гейни только фыркнула и, поправив разъехавшиеся было полы халата, продолжила:

– В общем, если уломаешь тетку, будет супер, а не уломаешь, то как-нибудь перекантуемся. Нам бы года два продержаться, чуть больше, чтоб тебе восемнадцать стукнуло.

– И что потом? – тихо поинтересовался Данила. На самом деле узнавать, что будет потом, после его восемнадцатилетия, было страшновато, во-первых, кое о чем он уже догадывался, во-вторых, понятия не имел, как возразить, да и стоит ли возражать.

Гейни умная.

– Потом – суп с котом, – строго сказала она. – Еще долго до «потом», но ты, надеюсь, не слабак, продержишься?

– Продержусь, – пообещал Данила, хотя не очень представлял себе, как станет держаться. Главное, чтоб Гейни была рядом.

– Кстати, я тут такое нашла… нет, ну чего уставился, только не ной, что это нехорошо. Нужно знать, с кем живешь, а тетка твоя – змеища еще та. И вообще я думала, а вдруг по делу найду, помнишь, про мамку твою говорили? Ну мало ли, а вдруг свезло бы.

Гейни врала. Данила сам не знал, откуда взялось это понимание, но она врала, поэтому и говорила быстро, торопливо, словно спешила за нагромождением слов спрятать правду.

– Ты, главное, ей не говори, потому что тогда точно погонит, скажет, что я воровка, а я не крала, я просто посмотрела, ну любопытно же, не каждый день такое увидишь.

– Что увидишь? – еще немного, и он окончательно запутается. Ясно, что Гейни шарила по теткиным вещам. Честное слово, лишь бы та не обнаружила, а то орать станет или опять, в ванной закрывшись, плакать – неизвестно еще, что хуже.

– Пойдем, покажу. Вообще, это все в кладовке, ну та, крайняя комната, в которой никто не живет. А раз там сгрузила, значит, без надобности. Ну если что-то важное, тогда прячут, а не оставляют в ящике… – Гейни соскользнула со стула и, зацепившись за сине-зеленый шелк, растянулась на полу. – Твою мать! Руку дай!

Данила помог подняться, от халата и Гейни пахло чем-то сладким и приятным, и всякое желание идти в комнату-кладовку пропало, да и не было его, желания, как-то все-таки нехорошо это – в чужих вещах копаться.

– Ну, лапы убери, озабоченный! – Гейни, прикусив губу, поправила наряд. Больно ей, наверное, а в глазах ни слезинки, это потому, что Гейни – сильная, а Данила наоборот. О деле не думает, о будущем не думает, и планы совместные кажутся глупыми до невозможности.

Комната, отведенная под кладовую, и в самом деле была маленькой, вполовину меньше Даниловой, но с окнами. Сквозь прикрытые желтыми шторами стекла внутрь проникал свет, слабый, разбавленный, дрожащий. Выцветшие обои, видно, старые, сохранившиеся от той квартиры, которая была до перепланировки, и мебель, покрытая тонким слоем пыли – все же и здесь иногда убирались, – придавали помещению вид и вовсе нежилой. А разномастные коробки – от широких разноцветных из-под конфет до серых, картонных, с остатками скотча, из-под техники – окончательно выводили помещение в ранг нежилых. Кладовая и есть, с чего бы это Гейни сюда полезла? Вот Данила сколько живет, лишь в самый первый день заглянул, увидел эти горы хлама – и все.

Гейни же, присев на край стола, подтянула к себе одну из коробок и, достав оттуда пачку писем, протянула их Даниле:

– Вот, смотри, видишь?

Данила не видел, точнее, не видел ничего такого особенного, ради чего стоило лезть в кладовую. Подумаешь, письма. Старые, правда, бумага пожелтела, пожухла и на ощупь хрупкая, как сухой кленовый лист. А буквы выцвели и почти сливались с общим фоном, хорошо хоть почерк читается легко – буквы крупные, аккуратные, почти как в учебнике для первоклашек.

– Ты читай, читай, – подсказала Гейни, запустив руку в ящик.

«Милая моя Оксана, Ксения, Ксюшенька».

Чушь какая-то, может, кто-то из теткиных любовников? И она столько лет их хранила? Хотя нет, тетку же Яной зовут, а тут пишут Оксане какой-то.

«Знаю, что письмо это ты никогда не получишь, но все одно пишу. Легче так… прости меня, если можешь, есть ли там Бог, нету ли – не знаю, не Его о прощении прошу – тебя одну».

Роман какой-то в письмах, сопли и муть какая-то, но Гейни смотрит, а значит, надо читать, иначе обидится.

«Вчера вечером опять стрелялись с Сергеем Аполлоновичем, вот ведь удивительное дело, надоело жить, до оскомины надоело, до тошноты и того, что, просыпаясь, думаю о том, скорей бы вечер, и может статься, на этот раз свезет. А беру в руки револьвер Корлычева, и как-то оно страшно становится, пальцы немеют, руки дрожать начинают, и сомнения всякий раз – неужто никак иначе».

– Тут их немного, писем, за раз прочесть можно, – Гейни провела ладонью по поверхности стола и тут же брезгливо вытерла руку о халат. – Вообще прикольно получается.

– Что прикольного? – Даниле было неуютно в кладовке, тесно, пыльно, душно, и письма эти, чужие и непонятные, раздражали.

– Ну так, просто…

«Совсем непросто все выходит, милая моя Оксана. Я вижу многое из того, чего не должен видеть, я думаю о том, о чем не должен думать, я ищу смерти сознательно, потому как боюсь того, что ожидает меня впереди. Гришка и Мишка откровенно меня боятся, прочие же и вовсе за безумца почитают, не замечая, что сами обезумели. И я не замечал, прежде все выглядело верным, правильным, я служил идее, я судил, я делил, чтобы поровну всем, чтобы как завещал товарищ Ленин, как говорил товарищ Сталин… товарищ Дзержинский… холодная голова и твердая рука».

Письмо закончилось, буквы поплыли, склеились, превращаясь в путаные обрывки чернильных линий, разобрать которые Данила не сумел, как ни силился. А жаль, находка Гейни вдруг стала интересной, до того интересной, что никак не хотелось выпускать из рук жухлые листы бумаги.

«Здравствуй, Оксана. Пишу, потому что дальше держать это в себе нет никаких сил. Доверять бумаге опасно, но говорить с людьми куда опаснее. Оттого и мучаюсь, вывожу буквы, а как дойду до конца – сжигаю, так оно надежнее. Прежде прятал, а теперь вот боюсь, что придут с обыском… вчера Сергея Аполлоновича забрали, я ничего не мог сделать, потому как по глазам их видел – стоит слово поперек сказать, и в ту же камеру пойду, или в соседнюю, но так же, к допросу, к следствию, к яме в лесу. Скольких мы расстреливали, а? Не помню. Только отдельные случаи: когда на хуторе кулака одного, который бандитам оружие поставлял, или врача этого безумного, что людей морил, или еще уголовников… я ж за справедливость был, за мир, за то, чтоб крепкое государство… а Сергея Аполлоновича забрали. Антисоветская деятельность, шпионаж, измена, подрывная деятельность… мне следствие вести – удивительно, что не отстранили, я все ждал, когда же объявят о моем аресте. Они же вежливо так попеняли за невнимательность в выборе кадров и велели в скорейшем порядке закрыть это дело. Закрою. Будь уверена, Оксана, что закрою, потому что боюсь».

И снова письмо оборвалось. Гейни встала, поправила халат, все-таки была в этом наряде какая-то неправильность, да и лучше ей в джинсах, намного лучше.

– Ты дочитывай, дочитывай, и поскорее. Мало ли, еще придет эта твоя, – Гейни сморщила гримасу. – Тебе-то ничего, а меня еще погонит.

Данила сам удивился тому, что ничего ей не ответил, просто отложил прочитанный лист в сторону и взялся за следующий.

«Дело перепоручили мне, как знак высшего доверия и прощения. Нужно лишь до конца довести, до финала: признание, представление, приговор. И я доведу, Оксана, не отступлю, не поддамся слабости и эмоциям, потому как нельзя это, невозможно. Ведь не просто ж так мне доверие такое, точно уберег кто-то. Может ты, а? Зачем тогда? Лучше б смерть подарила, без тебя и жизнь не в радость».

Тупое нытье раздражало неимоверно, вот если б Данила был на месте этого человека, он в жизни не стал бы страдать и уж тем более писать письма какой-то там Оксане, которая вообще померла. Это ж каким психом надо быть!

Но письма манят, немного их, если быстро читать, слюнявые моменты опуская, то за полчаса управиться можно. А Гейни все сидит, наблюдает, ногу за ногу закинула, покачивает медленно, и полы теткиного халата так же медленно расползаются, открывая все выше и выше, все больше и больше бледной кожи.

– Ты читай, читай, – Гейни, заметив взгляд, не смутилась и халат поправлять не стала, наоборот, откинулась назад, опершись на руки, так, что тонкая ткань натянулась, обрисовывая гладкие линии тела. Читать письма расхотелось, лучше бы…

«…лучше бы мне умереть тогда, в больнице, когда все ждали, что подохну, а я жить хотел и выжил наперекор ожидающим. И Сергея Аполлоновича заприметил, к себе взял, не чтоб защитить, а чтоб ему, такому чистому, барину холеному, интеллигенту сахарному, жизнь настоящую показать, в дерьмо да с головою, чтоб хлебнул, захлебнулся и человеком стал. Он и был человеком, и остался, а я, Оксана, скотина распоследняя. Я ж ни слова, ни словечка в защиту не сказал. И не скажу. Следят, черти. Кто? Не знаю. То ли Гришка, то ли Мишка, то ли оба. Доносят. Теперь любой шаг в сторону к стенке приведет. А я не хочу подыхать вот так, преступником. Я ж за страну, за Родину, за идеи наши. Помнишь, мечтали, как жить станем, когда ни кулаков, ни буржуев со шпионами не останется?»

Лист оборвался, а следующий начинался с новой строки.

«Прости, Оксана, что долго не писал, сил никаких не было. И стыдно признаться, запивал сильно, потому как иначе невозможно. Не признавался он, сукин сын, интеллигент паршивый, барин, урод, тварь белогвардейская, контра недобитая… Ты прости, Оксана, что я так говорю, но мучил он и себя, и меня. Душу гордостью своей выворачивал… ничего, скоро все закончится, представление уже готово, осталось приговора дождаться. А крест его у меня, чтоб помнил, и револьвер тоже. А стрелять сам буду, своею рукой, чтоб наверняка и без мучений. И похороню не безымянным, не заслужил он этого… хотя скотина, что ж он сразу не признался-то? Самому легче было бы, и мне тоже… погано-то как на сердце, нехорошо. Не хочу жить, а сил, чтоб взять и просто пулю в голову, без забав всяческих, не хватает. Собака я, больная и ненужная, а рядом никого, чтоб милосердие оказать… никто не видит, никто не понимает… страна мертвецов… и столица погостом».

– Это он про что? – Данила зачитал последнюю фразу вслух, потому как не понял, а Гейни ответила:

– Про Москву, ясное дело. И про Ленина, который в Мавзолее, ну, мертвый и не похороненный, а погост – типа кладбище такое.

– Понятно, – все равно Данила ни черта не понял, но дальше спрашивать было совсем стыдно, получилось бы, что он вообще тупой. А он не тупой.

– Если б эти письма нашли, его б расстреляли, – продолжила Гейни. – Это я тебе точно говорю, а он долго еще жил, до самой войны.

– А ты откуда знаешь?

– Справки наводила, – Гейни вздохнула. – Кто ж еще о тебе позаботится-то! Ты дочитывай, уже немного осталось.

Последнее письмо было коротким и явно отличалось от предыдущих.

«Я не знаю, зачем пишу, потому как теперь, находясь в трезвом уме и ясной памяти, понимаю, что обращаться к умершим бессмысленно. Однако старые письма – странно, что столько времени я таскал этот опасный груз с собой, – побудили меня к этому шагу, не слишком осмотрительному с моей стороны, однако единственно возможному в данных обстоятельствах. Прежде всего прошу прощения у Ольги, которой придется решать, что делать с этим наследством. Мне некому оставить его… да и вещей, что дороги мне, немного. Письма и крест. Пожалуйста, если получится, сохрани их. Передай… кому-нибудь, кого сочтешь достойным. А нет – письма сожги. Крест же, пусть он и неказист, но редкостный и возраста древнего, отдай его в музей, коль не нужен будет».

– На завещание похоже, – Данила нарочно не дочитал последние строки, оттягивая развязку.

– Завещание и есть. Ну давай уже, а то торчим здесь… еще эта домой вернется.

«Хочу попросить прощения у Оксаны. Всю жизнь о тебе помнил, тебя любил, но одиночество невыносимо. И у Сергея Аполлоновича – прав ты был, многое сбылось, особенно то, что креста касается: от всего сберег, сам умру, от болезни… поскорей бы уже. А напоследок, тому, кто судить меня возьмется: я служил идеям товарища Ленина и товарища Сталина. Я был верным сыном своей страны. Мне нечего стыдиться. Почти нечего».

– Охренительно в конце завернул, правда? – Гейни накрутила на палец светлый локон. – Он вообще еще тем уродом был, твой прапра… Ну, в общем, прадед.

– Пра-пра… Чего?

– Ну а то! Я узнавала. Помнишь, как-то у тебя альбомы с фотками смотрели? Там еще старые такие были, желтые совсем, а мамка твоя сидела и объясняла, дескать, это прабабка ее, которая перед самой войной в Москву приехала и замуж вышла.

– Когда это было? – Данила историю с альбомом помнил смутно.

– Ну, давай, напряги мозги, помнишь, она еще говорила, что у прабабки этой судьба тяжелая была, что первый муж комиссаром был и умер, когда та беременная ходила?

– Не помню.

– Дурак потому что. Я вот тоже не помнила, а потом вспомнила, когда увидела, вот, – Гейни протянула очередную находку. Фотография, черно-белая, точнее, коричнево-желтая, старая, с фигурно вырезанными по краям зубчиками, которые кое-где смялись, залупились. А само изображение удивительно четкое, будто цифровиком щелкнули. Тощий, больного вида мужик и баба в уродском платье под горло.

А на обратной стороне тем же аккуратным почерком выведено: «Ольга и Никита Озерцовы. Свадьба. 17.06.1937 г.».

– Это и есть прабабка твоя с первым мужем, – пояснила Гейни. – Ты че, и вправду не помнишь? У вас же точно такая фотка есть, только без подписи? Ну, понял теперь?

– Чего понял? – Данила, вглядываясь в лицо предка, пытался найти хоть какое-то сходство. С кем? С собой? С мамкой? С теткой? Не-а, не похож, ни на секунду не похож. Форма прикольная, а лицо вот… ну как у психа обдолбанного, страшное лицо, и взгляд страшный, даже на фотографии.

– Ну как, не понял?! – Гейни схватила за руку, вырывая фотографию. – Ты вообще ни хрена не понимаешь! Он же людей расстреливал!

– Так когда это было? – за прадеда стало обидно, и неприятно оттого, что Гейни так бесцеремонно влезла в эти вот письма, а теперь и за фотографию хватается. – Давно же!

– Давно, да не так, чтобы очень. Вот тетка твоя – она ж бизнесменша, значит, ей за имиджем следить надо, это раньше было нормально, если бандит и из ниоткуда, а теперь дворянами все быть хотят. А теперь прикинь: в газету слить, что дед такой-то известной московской бизнесменши был комиссаром и бандитом… – Гейни раскраснелась. – Ее ж ни одна тусовка не примет, и партнеры с нею не захотят дела иметь, это ж как клеймо… а в суд не подаст – вот они, доказательства, что правду говорим!

– А на хрена нам это? – Данила все ж таки забрал фотографию и письма сложил аккуратно. Не потому, что вдруг сентиментальностью проникся, клал он на эти вздохи семидесятилетней давности хрен с прибором, но раз лежало, пусть и дальше лежит. Данила – не вор, он чужого не брал и брать не будет. А Гейни не разозлилась, вздохнула тяжко и добавила:

– Тупой ты, Данька, как пень. Ну раз мы про нее такое знаем и рассказать сможем, и доказать, то ей придется с нами в мире жить. Понимаешь теперь?

– Шантажировать предлагаешь? – идея не понравилась совершенно.

– Договариваться, – ответила Гейни и, запустив руку в коробку, достала пистолет. Хотя нет, не пистолет – револьвер, потемневший, поистративший блеск, но оттого выглядевший еще более круто. – А это наш последний аргумент. Тут снизу, на рукояти, гравировочка есть, «Н. А. Озерцов», правда, мелко, я с лупой и то намучилась, пока прочитала.

Данила кивнул, Данила не находил в себе сил отвести взгляд. Хотелось прикоснуться, взять в руки… кто бы знал, что в теткиной кладовой подобные сокровища лежат.

Гейни понюхала дуло и скривилась:

– Воняет. Может, помыть его, а? И еще крест найти надо, ну тот, который в завещании. Если револьвер тут, то и крест быть должен. А он, судя по всему, бешеных бабок стоит. Ну, чего молчишь? Твое ж наследство, если по правде, на кой тетке деньги? Ей и жить-то немного осталось… спроси про крест, а?
 Руслан

Ну и зачем ему понадобилось еще и туда лезть? Какое, если разобраться, ему дело до Яниной сестры, матери бритоголового остолопа, битого в Москве и попавшего в больницу? А Яна напряглась, оскалилась улыбкой и тут же, точно устыдившись этого явного проявления эмоций, поблекла.

– Да. Уверена. Зачем кому-то убивать Наташу?

Правильно, незачем.

Не та тема, не Русланова, он о другом спросить хотел и спрашивал. А беседа все одно выходила неправильной. Ну, начиная хотя бы с того, что беседовать в отсутствие хозяина квартиры с его то ли гостьей, то ли подругой было не о чем. Разве что о самом хозяине. Руслан задавал вопросы, а Яна отвечала. Охотно, даже с какой-то маловразумительной и совершенно непонятной Руслану радостью, вот только спрашивать о чем? Об увлечении историей? Черном, изъязвленном теле снаряда, заботливо водруженном на лакированную подставку? Об орденах и медалях? О том, что квартира больше походит на музей? Ну так не Русланово же дело, его другое интересует.

– Революция? – Яна наморщила лоб. – Репрессии? Да, Костя одно время интересовался этим периодом, но потом увлекся Великой Отечественной.

– Почему?

– Откуда ж мне знать. Костик, он – существо увлекающееся, – Яна улыбнулась, грустно так, словно желая подчеркнуть неоднозначность фразы. – Знаете, он как-то сказал, что история интересна потому, что там на самом деле все совсем не так, как кажется на первый взгляд, что если отойти от дат и цифр к людям, то получится, что одни люди делают политику, а потом политика уделывает всех остальных. Это его слова, мне понравились, вот и запомнила.

Руслан тоже решил запомнить, а ну как представится случай интеллектом блеснуть. Пока же он просто тянул время, надеясь, что неуловимый Ористов, хирург и историк в одном стакане, вернется домой. Час-то поздний.

– Не вернется, – Яна непостижимым образом подсмотрела мысли. – Он на свидание ушел, так что не раньше завтрашнего утра… и то если перед сменой заедет, а не сразу на работу. Он иногда сразу, Костик ответственный.

Костик – убийца, теперь, увидев квартиру, Руслан окончательно уверился. Хотя нет, уверенность – пока чересчур сильное определение, скорее уж его подозрения окрепли и теперь выстраивались в версию, главным вопросом которой был – «зачем?» Зачем успешному хирургу эта игра в русскую рулетку? Клеймо? Все это безумие?

Зачем?

– Что зачем? – поинтересовалась Яна. Надо же, оказывается, вслух заговорил, а он и не заметил.

– Да так, просто… может, расскажете?

– О ком? – еще улыбка. Понимает все, видит насквозь, ведьма голубоглазая. А ведь глаза у нее красивые, почти как у Эльзы, но на этом сходство заканчивалось. Эльза, несмотря на фарфоровую хрупкость, сильная, а эта, наоборот, пытается казаться сильной, вон как тогда, когда с адвокатом заявилась племянника спасать, а на самом деле слабая, беспомощная. Больная какая-то. Даже жалко.

Руслан отодвинул жалость в сторону и вежливо пояснил:

– О Константине Сергеевиче. Он ведь ваш друг.

– Друг. А я не люблю говорить о друзьях, когда тех нет поблизости. Тем более когда не знаю, чем этот разговор для них потом обернется.

– А мы с вами тему выберем безопасную… скажем, расскажите о том, как ваш друг, – Руслан сделал акцент на слове «друг», – увлекался историей, именно тем периодом, который репрессий касается… комиссаров.

– Странно, что вы про комиссаров упомянули, – Яна не сказать что нахмурилась, скорее изменилась, неуловимо, непонятно пока, в какую сторону. – Он ведь именно с комиссаров и начал интересоваться… с комиссара.

Все-таки нахмурилась, тень недовольства прикрыла резкие морщины, разгладила, примирила, но все равно Яна буквально на глазах постарела. Может, и вправду больная, а?

– Не знаю, зачем вам, но это больше меня касается, чем Костика.

– А все равно расскажите, пожалуйста. – Руслан вдруг испугался, что не расскажет, отопрется вежливо, отговорится или совсем невежливо выставит за дверь. С нее станется, но Яна заговорила, громко, четко, будто доклад делала:

– Моя прабабка, Ольга, была сильной женщиной. Умерла в возрасте девяноста пяти лет и при этом находилась в здравом уме, про память вообще молчу. Тогда мне казалось, что так не бывает, чтобы каждый день в деталях, в мельчайших, вплоть до того, какого фасону на ней платье было на первомайском митинге в тридцать пятом, а какого – в тридцать шестом. Это я теперь умная, понимаю, что она этими воспоминаниями жила, тридцатыми, сороковыми, пятидесятыми годами…

Руслан сосредоточился на сине-зеленых узорах на ковре. Не то виноградные лозы, не то цветы фантастические, не то просто абстрактные пятна, в которых Руслану со скуки чудилось то одно, то другое. Господи, кто б знал, как надоели ему эти воспоминания! А виду показывать нельзя. Почувствуй Яна, что ему вся эта муть с прабабкиной тяжелой жизнью совершенно неинтересна – замкнется, уйдет в себя, потом спрашивай не спрашивай – правды не ответит. А так хоть мизерный, но шанс отрыть в этой ностальгической куче дерьма полезное зерно.

Ковер же… что ковер, хороший, мягкий, а чего на нем нарисовано – дело хозяйское, хоть черти с вилами.

– Она любила рассказывать, а Костику нравилось слушать, не про наряды, конечно, а про то, как раньше все было, про революцию, про Гражданскую войну, потом про то, как страну подымали, с бандами боролись. Одно дело фильмы – ну те же, про «Неуловимых мстителей», и другое, когда человек рассказывает, который во всем этом участвовал. А она умела, чтобы красочно, чтобы аж сердце из груди выпрыгивало то со страху, то от желания узнать, чего дальше будет. И про мужа своего первого, прапрадеда, выходит, моего, она же рассказывала, но тайно, когда родителей рядом не было, им почему-то эти ее откровения не нравились. Опять же теперь я понимаю почему, – грустная-грустная улыбка, грустные-грустные ресницы и поблекшие глаза.

А у Эльзы вот никогда не гаснут, всегда яркие, будто изнутри подсвеченные.

– Восьмидесятые… гласность… разоблачения… кому охота признавать, что твой предок расстрелами занимался и в НКВД или в ЧК служил? А бабка им искренне гордилась, не понимала, почему это вдруг стало стыдно Родине служить. Это она так говорила. И про деда потом, что честный был, что настоящий коммунист, что в армию попал, когда и тринадцати не было, совсем ребенок… старшие не гнали. Гражданскую не застал, перемирие заключили-то, но война все равно кипела, долго кипела, и банды тоже… он на них охотился. По всему Союзу… осел в Дыбчине.

Пауза, долгая, дымная – пальцы сначала нервно мнут сигарету, а потом не могут справиться с зажигалкой, а огонь вдруг вспыхивает, вытягивается рыжей свечой, едва не опалив волосы, и Яна снова хмурится.

Курила она быстро, выдыхая неровные клубки дыма, держа сигарету на вытянутой руке, над пепельницей. Руслан тоже закурил.

– Какие они на вкус? – голос, соскользнувший до шепота. Жадный блеск в ее глазах. Точно, больная, на голову двинутая.

– Кто?

– Сигареты. Горькие? Едкие? Полынные? Сладковатые? Какие?

– Обыкновенные, – Руслан чуть отодвинулся, непроизвольно, но получилось неудобно, будто испугался. И Яна поняла, пожала плечами, погасила окурок и продолжила рассказ:

– Вот тогда Костик и увлекся, ну, дед мой ему этаким героем казался, вроде Штирлица. Бабка ему письма показывала, фотографию, револьвер дедов.

– Револьвер? – вялость и апатия исчезли. Неужели нашел?

– Револьвер, но это же не оружие, если не стреляет, верно? Я консультировалась, мне сказали, что если не стреляет, то уже не огнестрельное оружие, а предмет антиквариата, – снова та же печальная улыбка, легкое мимолетное прикосновение к вискам, будто у нее голова болит. – Там даже гравировка есть – «Озерцов Н. А.», вот Костик и заболел, он деньги собирал, чтоб револьвер купить…

– Купил?

– Нет, конечно, – она сказала об этом как о само собой разумеющемся факте. – Это же прадедов, как можно? Я храню. И револьвер, и крест. Вот, смотрите, – Яна торопливо расстегнула верхнюю пуговицу и потянула за витую цепочку.

Крест, тот самый, равносторонний, кривоватый, нелепый, лежал у нее на ладони.

– Бабушка, правда, говорила, что это копия… что настоящий пропал с Олеженькой, но я ведь не продавать… мне с ним легче, как будто снова семья есть.

– Позволите? – Руслан протянул руку. На ощупь крест был гладким и теплым, сохранившим слабый аромат Яниных духов, а цепочка вот холодная, скользкая, норовит просочиться сквозь пальцы серебряной струйкой. Крест нужно изъять, а квартиру обыскать, и как можно скорее.

А основание? Яна Антоновна не из тех, кого можно корочками напугать, подкрученная дамочка, при адвокате, тут по-другому действовать надо, осторожно…

– Возьмите, – Руслан протянул крест обратно. – А кто такой Олеженька?

Новое утро, казалось, не принесло никаких изменений в сложившуюся, молчаливо-размеренную жизнь, будто бы и не было ни вечера, ни разговора, только крест по-прежнему казался живым да теплым. Август, конец лета, а я и не заметил, как оно сгинуло, улицы в пыли, грязи и мелких до времени осыпавшихся листьях. Облезшие, какие-то обглоданные стены домов с темными пятнами окон, редкие прохожие, спешащие по каким-то своим важным делам, да запах тухлого мяса. И мухи кружатся, прямо целые облака мух.

 – Подыхает, – со странным удовлетворением заметил Никита, остановившись у обочины. Буквально в шаге лежал пес, беспородный, беспризорный, со всклокоченной, местами поеденной лишаем рыжей шерстью, блеклыми затянутыми катарактой глазами да разодранным ухом. Пес при нашем приближении не шелохнулся, похоже, ему было все равно, кто рядом с ним, худые бока натужно вздымались, из раскрытой пасти на землю стекали нити слюны, а длинные лапы время от времени вздрагивали, будто в судороге.

 – Подыхает, говорю, – повторил Никита. – Давно уже…

Он склонился над собакой, не снимая перчатки, провел рукой по хребту – пес ответил на ласку ворчанием да вяло оскалился.

 – Вчера тут шли, он лежал… и позавчера… цепляется за жизнь. Прям как я.

Озерцов вынул «наган» из кобуры и, приставив дуло к лобастой песьей башке, нажал на спусковой крючок. Выстрел, отраженный подслеповатыми стенами, прокатился по переулку, разрушая августовскую тишину. Озерцов же, убирая оружие, тихо сказал:

 – Может, и мне кто-нибудь… как срок придет… чтоб не мучился.

Не знаю, чем запомнился мне этот случай – жестокостью, которая по сути являлась проявлением милосердия, но все равно оставалась именно жестокостью, либо же странной обреченностью, послышавшейся мне в словах Никиты.

День этот, с самого утра заклейменный пролитой кровью, получил закономерное продолжение. Я не знаю, почему новость об аресте пятерых сестер милосердия и двух врачей нашего госпиталя, состоявшемся около десяти дней тому назад, дошла до меня только тогда. Вероятно, дело в той отстраненности и замкнутости, в которой я пребывал после смерти Оксаны. Или в моем собственном равнодушии к миру, но факт остается фактом – о деле, уже свершившемся и, по Гришкиным словам, закрытом, я узнал позже всех.

Выяснить фамилии арестованных не составило труда. Как я и предполагал, одним из врачей был Федор Николаевич Харыгин, а приказ об аресте был подписан лично Никитой.

Нет, я не испытал удивления или потрясения, скорее мрачноватое удовлетворение от того, что опасения мои подтвердились. Никита мстил. Не в силах дотянуться до Бога, он действовал против людей.

 – Просить за дохтура пойдешь? – Гришка прихлебывал сдобренный липовым цветом чай из грязной кружки. – Ты это… Сергей Аполлоныч, поберегся бы… наш-то дюже лютый стал… гляди, как бы и тебе по прежней памяти не перепало.

Гришка, вытянув губы трубочкой, подул на чай, потом, сунув заскорузлый палец, вытащил вялый комок липовых цветов и, стряхнув его на стол, добавил:

 – Он-то тебя бережет, да только… надолго ли бережливости этой хватит-то? За всех не упросишься, себя побереги.

С прошением и вправду ничего не вышло.

 – В глаза смотри! Давай, ну, скажи, что ты про меня думаешь? – Никита вскочил. – Что молчишь? Честь офицерская не позволяет? Или боишься?

 – Отчего не позволяет? Как раз и велит сказать вам, Никита Александрович, что вы – человек подлый, низкий и неспособный к такому чувству, как благодарность.

Он оскалился, зарычал и подался вперед, сейчас ударит. Или позовет Гришку, велит проводить меня к Харыгину… или прямо в кабинете пристрелит. Глаза сумасшедшие, голубые, яркие, чистые… и ведь не понимает, что творит. Или это просто мне кажется, что не понимает?

 – И все? – Никита опустился назад в кресло. – Низкий и неспособный к благодарности? Ну надо же, до чего изысканно выражаться изволите, Сергей Аполлонович, прямо-таки убили словом… а если я тебя к стенке сейчас поставлю? За антикоммунистические разговоры и потворство белой заразе?

 – Ставь.

 – И без секретаря остаться? Ты ж моя правая рука, Сергей Аполлонович… я тебе жизнью обязан.

 – Федору Николаевичу ты жизнью обязан. И что ты за существо такое, что не помнишь…

 – Помню, – он чуть побледнел. – Зря ты, Сергей Аполлоныч, упрекаешь в беспамятстве, я все прекрасно помню, и как лежал в коридоре, несколько часов лежал, а этот только подошел, глянул, перекрестил и все… и воды подать некому… и одеяло. А холодно очень, до того холодно, что каждую косточку чувствуешь. И подыхаешь, медленно, но верно. Что твой Харыгин сделал? Перевязку? Рану зашил и бросил, как собаку… ты первым подошел. Ты мне воды дал, ты выхаживал, ты супы варил и подкармливал, тебе я и обязан.

У Никиты задергался левый глаз, а пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели.

 – Ты вот думаешь, что я – озлобившийся сукин сын, совсем без совести, и злопамятный ко всему. Да плевать мне на твоего Харыгина, мне без Оксанки на все плевать стало… только не привык я работать вполсилы, а про госпиталь наш странные слухи пошли, дескать, мрут там люди, как мухи по осени. Я проверил, и вправду мрут, особенно мужики с чего-то, будто эпидемия какая…

 – Лекарств нет, материалов нет, элементарного не хватает.

 – Не хватает, – согласился Никита. – Я ж все понимаю, только вот и раньше элементарного не хватало, но ведь как-то управлялись… на вон, почитай лучше.

Он протянул бумагу. Руки дрожат, губы дрожат, того и гляди либо разорется, либо расплачется… хотя плакать Никита не умел.

По белому листу ползли кривые строчки, неровные, какие-то кособокие буквы испуганно жались друг к другу, сплетаясь в слова и фразы.

«…признаю вину… нарушив данную клятву… долг врача… злонамеренно и по предварительному сговору с лицами, фамилии коих прилагаю… имею прямое отношение к смерти некоторых пациентов госпиталя… не желаю становиться жрецом Молоха… не желаю, отдавая жизнь, плодить смерть… в содеянном не раскаиваюсь… Господь да смилуется над моей душой… Анечку не пожалели… к чему теперь… бесов изничтожая… зло, сотворенное мною, всем во благо».

 – Ну? – Никита чуть успокоился, во всяком случае, глаз его дергаться перестал. – Видишь? В содеянном не раскаивается. Убивал твой Харыгин людей, тех, которые к нему за помощью шли, добрый человек, правда? Честный. Интеллигентный. Гнилая скотина!

Я вернул лист с признанием, но строчки так и стояли перед глазами. Федор Николаевич, Федор Николаевич, что же вы натворили… одно дело – разговоры, рассуждения, и совсем другое – самому, своими руками.

 – Кури, – разрешил Никита. – И не молчи, ненавижу, когда ты замолкаешь.

А чего сказать-то? Крепкий Гришкин табак вяжет горечью и почти сразу пробивает на кашель, а нормального по нынешним временам не достать.

 – Ты б бросил это дело, а? – Никита совсем спокоен, и вид у него слегка виноватый. – Смотрю, как ты кашляешь, и боязно становится, не чахотка ли…

 – Нет.

 – А у меня мамка чахоточная была, и сестра тоже. Я вот не хочу так умирать, чтоб медленно и без надежды, это ж как приговор, верно? Таешь, таешь, тело живо, но будто изнутри гниет… хотя гниет – от сифилиса. Что пялишься? Неприятно слышать? А жить, знаешь, как неприятно, когда кто-то рядом с тобой подыхает? Воняет, заходится кашлем, бормочет чего-то, просит… есть просит, пить просит… а прикасаться противно, боязно, а ну как заразишься.

Никита достал сигарету, закурил.

 – Я из дому ушел с этого страха, потому как больше не мог… бросил их, понимаешь, Сергей Аполлоныч? Взял и бросил единственных людей, которых мог назвать родными, а ты за кого-то там просишь… интеллигент. А я ненавижу таких вот «добрых интеллигентов», знаешь почему?

Я молчал, я курил, заглатывая дымом слова, я понимал, что ровным счетом ничего не сделаю для Федора Николаевича, равно как и для прочих арестованных.

 – Мамка моя из деревни родом, во всяком случае, она говорила, что из деревни, вот только всякий раз другую называла, ну так, верно, с того, что пила много… горе свое запивала, жизнь загубленную. Я поначалу верил и в горе, и в жизнь, отомстить хотел… и до сих пор хочу, вот только кому? Сигареткой угости, а?

Никита улыбался, снова улыбался, но сейчас уголки губ нервно подрагивали, выдавая беспокойство.

 – Она любила поговорить, а я слушал… сядет, пьяная, вонючая, грязная, и начинает плакаться… и уйти нельзя, потому как разозлится. Вот и приходилось… про то, как в город приехала, про то, как по рекомендации устроилась в дом к «хорошему» человеку, про то, как этот человек соблазнил ее, но как возникла проблема, мигом отрекся, выставив из дому. Три рубля заплатил.

Он не спешил курить, мял сигарету в руке, мелкие черные крошки сыпались на стол, но Озерцов чересчур увлекся рассказом, чтобы обращать внимание на что-то еще.

 – Мамка стала зваться гулящей прежде, чем и вправду превратилась в таковую. Правда, меня она родила, когда уже вовсю занималась ремеслом. От кого – неизвестно, клялась, что из благородных был клиент, но много ли веры шлюхе? И сестра у меня, как подросла, на панель пошла. А мне дорога была прямиком в фартовые… или в коты еще… однако, видишь, человеком сделался.

 – И что ему будет? – Мне было бесконечно жаль Никиту, который стал не человеком, но неким гротескным подобием оного. Мне было жаль Харыгина, что от теории об убийстве ради спасения перешел к практике. Мне было жаль людей, ни в чем не повинных и не знающих, что Федор Николаевич, повредившись рассудком, пытался сотворить добро через жестокость и убийство. И себя мне было жаль, потому как разумом я понимал, что вся остальная жалость – бесполезна и беспомощна. Я не в состоянии изменить что-либо.

 – Расстреляют, – вяло ответил Никита, складывая бумаги. – Если хочешь… я Гришке скажу, он тебя проводит. Поговоришь.
 Яна

Олеженька? Зачем ему Олеженька? А крест зачем? И прабабкины воспоминания, которые прочно ассоциируются с яблочным повидлом и молоком. Господи, как давно я не ела батона с повидлом, и молока не пила, а вкус помню, точнее, вспомнила, когда про прабабку стала рассказывать.

Узкая комната, неширокая и длинная, точно коридор перегородили, окно прикрыто желтыми шторами, и света не хватает на все пространство, вот и выходит комната разделенной на две половины. Одна белая, наполненная светом до того, что каждая мусоринка, каждая пылинка видна, и пятнышки на воротничке тоже, и грязь, между паркетинами забившаяся, и черные нитки, торчащие из тапок. Вторая половина не темная – сумеречная, там живут длинные тени, книги, сливающиеся в одну мрачноватую неровную поверху стену, на которой изредка проблескивали золотым тиснением уже знакомые мне имена, и высокая кровать с горой подушек.

В той комнате мне было уютно, гораздо уютнее, чем сейчас, рядом с подозрительно-внимательным и уж вовсе непонятно-дружелюбным типом, про которого я помню только, как его зовут и что он работает в милиции. Нужно выпроводить его вон, а я разговариваю.

Почему?

Не оттого ли, что воспоминания лезут, давят изнутри, и, облекая картины в слова, я получаю временную свободу? Иллюзию общения? Жаль, что Руслан не рассказал, каков на вкус сигаретный дым. Пусть будет карамельным… а почему нет?

Но молчание затянулось, надо бы рассказать про Олеженьку, но я и сама почти ничего не знаю. Крест на ладони, привычные линии, знакомый рисунок… родители разозлились, когда я взяла его, потребовали убрать с глаз долой, а я носила, поначалу сугубо из упрямства и желания доказать самостоятельность, потом по привычке. Без креста неуютно, поэтому и Костьке не продала, хоть и просил… книгу он пишет. Пусть пишет, пусть берет, исследует, на время, но не навсегда.

Навсегда – чересчур долго, а я к кресту привыкла.

– Яна Антоновна, – мягко попросил Руслан, – кто такой Олеженька?

Олеженька – это прабабкин сын. У нее в тридцать восьмом двойня родилась, Олеженька и Сереженька, братья-близнецы, Олеженька старше на целых сорок минут, поэтому ему и наследство отцово.

– Положено было так. – Бабкины руки в мелких складочках морщин и желтых пятнах, как от одуванчиков, когда сорвешь. И те пятна, они тоже не отмываются, и руки мои не отмываются, мама ругала, но как удержаться, если выходишь во двор, а там одуванчики. Девчонки венки плели, и чтобы в несколько слоев, и с косой до пояса, и я плела, а теперь наказана. Приходится с бабкой сидеть и истории ее слушать. Хотя еще ничего, она рассказывает интересно, да и Костик обещал заглянуть.

– Олеженьке настоящий крест, а Сереженьке копию… у еврея одного заказала, из оставшихся. Нехорошо, конечно, следовало сообщить, что товарищ Фридеман на дому частным предпринимательством занимается, – бабушка сурово морщится, я жую батон с яблочным вареньем, запивая холодным молоком, повидло норовит сползти, приходится придерживать пальцем. – Но в то время мне не хватало гражданской сознательности.

Понятия не имею о гражданской сознательности. Вот руки в соке одуванчиков или тройка по математике – это понятно… и еще макулатуру собирать, я обязалась принести три килограмма, но откуда их взять, не знаю. Есть мысль книги снять, у бабушки их много, она и сама не знает, сколько, и не читает, вон какие пыльные.

Про книги не рассказываю, про батон, молоко и повидло тоже, и одуванчики оставляю себе. Руслану неинтересно, даже если станет слушать, то из вежливости.

– Олеженька пропал. Когда война началась, бабушка решила, что в Москве опасно оставаться, нет, сама, конечно, осталась, она же коммунистка была, идейная, она связисткой пошла на фронт, а детей к своей матери отправила.

Бабушка рассказывала об этом кратко, сухо, скорее для того, чтобы не нарушить хронику повествования. Я не знаю, как это было на самом деле, думаю, и бабушка не знала, не хотела знать.

– Эшелон в городке остановился, я забыла название, маленький такой, там то ли паровоз меняли, то ли ждали, когда путь освободится, а тут налет. Ну и по вокзалу бомба, и по эшелону тоже…

Ольга Павловна лежала, опираясь на гору подушек. Чуть дальше, за кроватью, начиналась светлая полоса, с пылинками и разноцветными паркетинами. Мне надоело слушать, а она все не отпускала. Встать и уйти? Обидится. Пожалуется отцу…

– Понимаешь, Яночка, наверное, я была не права, отправляя маленьких детей с таким ненадежным человеком, как Глаша… это моя родственница дальняя, из деревни… помогала по дому, – бабушка странно запинается. Почему? Неинтересно, и про Глашу неинтересно, я видела снимки – толстая и с косами до пояса. Некрасивая.

– Если бы я поехала сама, я бы сумела сориентироваться в ситуации. Я бы осталась… Олеженька, как полагаю, не погиб, он просто потерялся. Взрывы, огонь, суматоха… Сереженьку она при себе держала, а Олеженька – мальчик живой, подвижный, вот и отошел в сторону, а потом не сумел вернуться вовремя, эта же дура решила, что он погиб, и поехала дальше.

Впервые слышу, чтобы бабушка использовала слово «дура». Нехорошее, хотя, конечно, иногда можно. Вот Машка из параллельного класса – дура, она никак не запомнит, где в дроби числитель, а где знаменатель, а это ведь совсем просто.

– Потом, после войны, я пыталась найти, запросы подавала, и в детские дома, и в розыск, и муж мой, к стыду, использовал служебное положение, однако бесполезно… война, она все стерла, все следы… но если ты вдруг у кого-то крест увидишь, знай – это Олеженькин.

Тогда мне бабка впервые и показала крест, и потрогать дала – смутное ощущение тепла и жизни, странные изгибы и привкус тайны.

Бога нет – тогда я знала точно, и бабка тоже, но ведь носила же. Зачем?

И письма дедовы, обидные, оскорбительные для нее, – это я понимаю теперь, – и просто опасные по тем временам, сохранила. Странная она. Железная. Настоящая коммунистка.

Или все-таки настоящий человек? Затрудняюсь ответить.

– Значит, Олеженька исчез во время войны? И вместе с крестом? А у вас лишь копия? – Руслан выглядел задумчивым. Ох, чувствую я, грядут неприятности, но не боюсь. Ностальгический зуд поутих, поуспокоился. Поспать бы…

– И больше никто не пытался отыскать родственника?

– Ну… дед искал. И я тоже.

– Вы? – Руслан удивился, нарочито так, брови изогнулись, поднялись вверх, лоб пошел складочками, а подбородок вытянулся вниз. Некрасивое лицо, но интересное.

– Я. Что тут такого? У меня из родственников сестра и племянник… и то, если общались, только по телефону. А тут случайно наткнулась на рекламу. Компания «Поиск», слышали?

Он покачал головой. Не слышал, значит. И я до недавнего времени не слышала. Какая мелочь – рекламная листовка, черно-белая, без рисунков, восклицательных знаков, вязнущих в зубах слоганов. Только текст, простой и емкий. «В мире более 6 миллиардов людей. Но если вам нужно отыскать потерявшегося родственника, друга, знакомого или узнать о судьбе близких вам людей, пропавших без вести, – наши услуги к вашим услугам». И телефоны. Я позвонила, сразу же, и тут же устыдилась этой торопливости, почти приготовилась извиниться и отказаться, но… вежливый разговор, приглашение приехать в контору, и другой разговор, более подробный, более детальный. Договор. Небольшой авансовый платеж и обязательства уплатить сумму «по факту выполнения».

И молчание.

– Мошенники? – поинтересовался Руслан. А я не ответила. Не хотелось думать, что он прав. Они не требовали больше денег, не пытались всучить отчет о судьбе дедова брата, что было бы проще простого, и сумма в договоре указана немалая. Мне приятнее думать, что «Поиск» занимается именно поиском, а значит, рано или поздно найдет, если не Олеженьку, то его потомков.

На словах все это выглядело неубедительно, Руслан вот не поверил, по глазам вижу. Ну и ладно – его проблемы. Закурить, что ли? Вот ведь, вкуса не ощущаю, удовольствия от процесса тоже никакого, но руки сами к пачке тянутся.

– И как давно вы обратились? – вот же настырный, но прикурить дал. В Руслановых лапах моя зажигалка выглядела крошечной и забавной. Ну да, дамские безделушки не для мужчин.

– Где-то с год… хотя нет, – я прикинула: листовку нашла осенью, где-то в октябре-ноябре, потому как холодно было, и лед хрустел под каблуками, а еще дорогие итальянские сапоги промокли, и я злилась. И расстраивалась, но, наверное, больше злилась. Значит, не год получается, а месяцев восемь-девять. Как беременность.

– Беременность? – Руслан усмехнулся. – Вот уж точно, беременность получилась… интересно, кто в результате на свет появится.

Я его не поняла. Что-то в последнее время я вообще мало что из происходящего вокруг понимаю.

Руслан же распрощался, поспешно как-то, почти невежливо, и дверью хлопнул. Знаю, не нарочно – но все равно обидно. У обиды кислый медный привкус, и туман перед глазами, от слез все плывет, а остановиться не могу, сижу, как дура, на полу перед закрытой дверью и вслух, чтобы услышать хоть какой-то звук, пусть и собственного голоса, считаю слезы.

Раз, два, три, четыре, пять… девять… как беременность… выбросить все из головы, вернуться в музейный покой Костиковой гостиной, лечь на диван, поставить музыку и, закрыв глаза, помечтать о том, что на самом деле все в полном порядке.

Не в порядке. Эта маленькая дрянь брала мою одежду! Мало того, что она поселилась в моей квартире, отравляя жизнь крысиной суетой, притворной вежливостью и неубедительными попытками выглядеть лучше, чем есть. Мало того, что она отобрала Данилу, оттеснив меня на второй и даже на третий план. Мало того, что она настраивает его против меня, вынуждая оплачивать ей учебу… и теперь, значит, пришла очередь вещей.

Моя косметика, мои духи… я помню, как выбирала, перебирая запахи, как искала именно эту ультрамариновую легкость «Vetiver Tonka» Жана-Клода Эллена, полуденное солнце «Ellenisia» от Penhaligon’s, вечернюю роскошь флорентийского «Iris Nobile» … или вот это случайно попавшееся в руки тягучее мазохистское удовольствие синтетических «Tar» – асфальт-бергамот-земляника-сигареты – их я использовала крайне редко, под настроение, которого в последнее время не было совершенно, а фигурный, крохотный флакон почти пуст.

Дрянь!

Злоба кипела ядовитым варевом шекспировских ведьм, злоба подкатывала к горлу, злоба требовала выхода…

И ломкий белый волос на халате, последняя капля. Терпения оказалось не так и много.

– Дрянь! – я схватила Гейни за плечи. Узкие, хрупкие, обтянутые моим свитером от Шанель… или Армани? Или Кензо? Какая разница!

– Сама дрянь! – ответила Гейни и залепила мне пощечину.

Мне! Пощечину!

От удивления и обиды я разжала руки. Гейни отскочила в сторону, выгнулась, зашипела рассерженной кошкой:

– Шизичка! Уродина!

– Замолчи. Пожалуйста, – я больше не хотела ссориться, злость ушла, осталось лишь тупое непонимание, что я делю с ней. Почему делю? И как вообще получилось, что мне нужно что-то делить с этим детенышем, который совсем не похож на человеческого?

Плакать не буду. Не сейчас. Пусть она замолчит, пусть берет все, что хочет: духи, косметику, вещи, пусть забирает всю мою чертову жизнь, только перестанет визжать!

Неприятный голос, бензопила, пенопласт по стеклу и осколки по нервам.

– Блядь! Проститутка старая! Дура климактрическая! – Гейни не умолкала, Гейни чуяла победу и мое желание тишины. Она не заткнется, никогда не заткнется… Господи, ну за что мне все это.

Я ударила. Просто чтобы прервать этот визг, неловко, несильно, неудачно. Колечко с аквамарином, царапина, тонкая струйка крови и совершенно детская обида в бесцветных глазах.

– И-извини, – мне стало неловко. А Гейни всхлипнула, нарочито громко, неправдоподобно беспомощно.

Гейни просила помощи – не у меня, у Данилы. Странно, что он до сих пор не выглянул на крики. На крики не выглянул, а на слезы придет, и тоже будет обзывать меня и, возможно, обвинит в чем-нибудь, после чего само существование рядом с ним превратится в пытку. Не хочу слушать, не хочу ссориться, хочу покоя и тишины.

Я заперлась в ванной, я открыла воду, я смотрела и слушала, потом закрыла глаза и просто слушала, прижавшись щекой к махровому полотенцу. Мягкое. Ласковое. Неживое.

Не знаю, сколько я просидела в добровольном заточении, но когда вышла, столкнулась с Данилой. Он сидел за столом, вернее, под столом, обнимал Принца и в мою сторону даже не повернулся.

– Она ушла, – сказал Данила. – Совсем ушла, понимаешь?

– Понимаю, – ответила я.
 Данила

Ничего она не понимала, она не хотела понимать, потому что Гейни ей мешала. И сам Данила мешает, и Принц тоже. Тот, словно догадавшись о Даниловых мыслях, заскулил и лизнул в щеку. Утешает. А Данилу утешать не надо, он же не баба, чтоб слезы лить, он… он сам не знает, кто он теперь.

– Вернется, – тетка произнесла это спокойно. Щелкнул чайник, слабо звякнули чашки, хлопнула дверь холодильника. – Тебе чай? Или какао?

Данила промолчал. Не хочет он ничего, ни от тетки, ни от кого бы то ни было. Нужно было уйти вместе с Гейни, как-нибудь перекантовались бы, тем более что деньги есть. Немного, но на первое время хватило бы, а там… придумал бы чего.

А Гейни велела остаться. У Гейни имелся план, как прижать «старой стерве» хвост. Гейни забрала деньги и ушла. Навсегда. Потому что тетка ее обидела, тетка ее ударила, сильно, до крови. И дрянью обозвала. Из-за халата и духов.

– Значит, чай, – решила тетка за него. Правильно. Теперь она все решать будет, дрессировать, как Принца, купит ошейник подороже, поводок покрасивше и примется воспитывать. Ну почему Гейни велела остаться? Из-за наследства? А если тетка замуж выйдет? Или кому другому деньги завещает? И не нужны Даниле ее деньги, ему Гейни нужна.

Чай был горячим и невкусным, и булка тоже – отдал Принцу, тот заглотал, не жуя, и завилял обрубком хвоста, еще выпрашивал, значит.

– Вернется она, – тетка плеснула себе в кружку молока, и чай из коричневого стал каким-то грязно-серым. – Вот увидишь, не сегодня завтра.

– А если нет? – Данила совершенно точно знал, что не вернется. Гейни сильная, Гейни делает то, что говорит.

– Тогда в розыск подадим. Она ведь еще несовершеннолетняя. Глупо получилось… просто… я не люблю, когда мои вещи берут без спроса.

Жадная. Мещанка. Стерва.

Дальше чай пили молча. И ужинали молча. А Гейни к вечеру не вернулась. И на следующий день тоже.

Правильно, она же сильная и решительная, не то что Данила.
 Руслан

– Ну надо же, девка! – Гаврик оглянулся, будто желал найти подтверждение тому факту, что он не ошибся. Даже оттуда, где стоял Руслан, видно, что труп женский. Длинные выбеленные волосы и тонкие черты лица, розовый лак на пальчиках и удивление в глазах. А цвета не рассмотреть, зрачок расплылся, расползся чернотой, вытеснившей все прочие цвета, и точно в воде, в нем отражалось небо, зажатое между ржавых стен.

Руслан моргнул, прогоняя наваждение. Какое небо, какие стены – рыжие мусорные баки, кривые, просевшие, один проломился, и из трещины торчал мусор. Его вообще было много вокруг, мусора, настолько много, что идти приходилось не по асфальту, а по шелестящим целлофановым пакетам, скользкой картофельной шелухе, огрызкам яблок, конфетным фантикам, серым коробкам и грязным газетам.

– Дерьмо, – Руслан, поскользнувшись, едва не упал. Вот было бы смеху. Хотя какой тут смех, девчонку жалко, совсем молоденькая, отчаянно некрасивая, остроносенькая, тонкогубая, бесцветная. Обыкновенная.

Из крайнего бака, столкнув на землю мятый пакет из-под кефира, выбрался тощий кот, прищурившись, посмотрел на тело, потом на Руслана с Гавриком, мяукнул и снова нырнул в ржавое чрево.

Полное дерьмо.

– Знаешь, – Гаврик с кряхтением присел на корточки, – сдается мне, что как-то он зачастил.

Он перевернул голову девушки так, чтобы и Руслан увидел – левую щеку уродовал красный рубец в форме креста.

Зачастил, а у Руслана ничего, даже поговорить с Ористовым не получилось. Дома тот не объявлялся, а по мобильнику ответил, что в командировке, вернется спустя два дня… вернулся.

– Ты это, командир, не переживай, – сказал Гаврик. – Возьмем мы его, вот те крест!

Установить личность потерпевшей удалось на удивление быстро, и поначалу Руслан счел эту быстроту признаком везения и продолжал так считать до тех пор, пока не прибыл по адресу, по которому была временно зарегистрирована Салтыщенко Галина Ивановна.

Дверь квартиры открыла Яна.

– Что-то случилось? – она не удивилась, ни на секунду не удивилась, хотя должна была бы. Вот Руслан, тот растерялся совершенно. Да, адрес показался ему знакомым, но чтобы Яна… снова Яна…

– Здравствуйте.

– Вечер добрый, – Яна вяло улыбнулась. – Проходите, раз уж вы здесь. Полагаю, дело серьезное.

Время? Ах да, на часах половина второго ночи. Пока шел – помнил о времени, а увидел ее, и все из головы вылетело.

А Яна тем временем отступила в сумрак квартиры, Руслану ничего не оставалось, как последовать за ней – не стоять же на пороге, дожидаясь повторного приглашения.

– Вы собак не боитесь? Принц у нас воспитанный, но если вдруг, то я запру, – Яна держала руку на загривке пса, смолисто-черного добермана, который взирал на позднего визитера внимательно и настороженно.

– Да нет, не надо. Яна Антоновна, – Руслан решил перейти прямо к делу, – где мы с вами можем поговорить?

– Все-таки что-то случилось, – она сказала это шепотом. – С Гейни случилось, верно? Что-то очень плохое. Бедная глупая девочка.

В этой квартире не было кухни, равно как и гостиной, одна плоскость перетекала в другую, отчего складывалось впечатление утомительно бесконечного пространства. Руслану здесь не то чтобы не нравилось, скорее непривычность обстановки напрягала, отвлекая от дела.

– Я кофе сварю, – предложила Яна.

– Если можно, – Руслан пытался собраться с мыслями, сообразить, в каком ключе вести беседу, прежние заготовки совершенно не годились. Но кто же знал, что все так повернется?

Доберман, разлегшийся прямо перед Русланом, лениво зевнул, то ли клыки демонстрировал, то ли, наоборот, намекал, что неплохо было бы спать отправиться. Здоровенная псина, опасная, наверное, из тех, которые Эльзе по нраву. Интересно, этого она высоко оценила бы? И безопасно ли сидеть вот так, в непосредственной близости к желтоглазой твари?

– Он не тронет, – Яна стояла спиной, однако же неведомым образом уловила опасения. – Принц мирный. И ласковый. Так все-таки что случилось с Гейни?

– Вы про Салтыщенко Галину Ивановну? – уточнил Руслан.

– Кажется, ее и вправду Галиной звали, я привыкла, что Данилка ее Гейни называет, и сама также стала… это его знакомая, он попросил, чтобы пожила здесь немного. А у нас места много, сами видите.

Руслан видел. Действительно много: робкие огни, встроенные в стены и пол кухонной зоны, лишь слегка разбавляли сумрак остальной части квартиры. Запах свежесваренного кофе терялся в этих просторах, смешиваясь с другими ароматами. Отчего-то особенно сильно пахло духами, сладкими, тягучими, смутно напоминающими о чем-то, но вот о чем?

– Данила – непростой мальчик, и она непростая девочка. Признаюсь, она не слишком мне нравится, вот и вышло, что вроде и пустяк, а поссорились, – Яна поставила на стол чашку с кофе. – Сливки? Сахар?

– Нет, спасибо, я так привык, без ничего. Лучше расскажите о Галине… как вы сказали, Гейни?

– Гейни, – Яна задумчиво водила пальцем по краю чашки и смотрела куда-то в сторону, не на Руслана, не на Принца, просто в темноту. Странная она и больная какая-то. С прошлой встречи, совсем и недавней, похудела еще сильнее, а вырисованные полумраком тени осели на впалых щеках, залегли под глазами, придавая женщине вид изможденный.

Кофе был горячий и неимоверно горький.

– Из-за чего вы поссорились? И когда? – Руслан сглотнул слюну, пытаясь прогнать вязкую горечь.

– Вчера вечером. Или днем. Наверное, днем. А причина… пустяк. Она брала мои вещи, я заметила и, признаться, не сдержалась. Выразилась довольно резко, а Гейни взяла и ушла. Теперь Данила на меня злится.

– Они состояли в близких отношениях?

– Не знаю, думаю, что да. Она… она имеет на него влияние, очень сильное, а я совершенно не представляю, что с этим всем делать, – тень улыбки, вежливой, вымученной, неестественной, больной. – И все-таки что с ней?

– Убили.

Не было ни обморока, ни слез, ни истерики. Равнодушное движение плеча, чуть дрогнувшая рука и черно-кофейное пятнышко на рукаве халата.

– Извините, – Яна поставила чашку на стол и бумажной салфеткой аккуратно промокнула пятнышко. – Неловкая я сегодня. Значит, Гейни убили?

– Да.

– У вас сигареты не найдется? А то вот закончились… без сигарет как-то неуютно. Привычки, они ведь берут свое, правда?

Все-таки она нервничала, очень сильно нервничала, пусть и пыталась скрыть это. Случайное прикосновение, ледяные пальцы, зажигалка, с которой Яна долго не могла справиться, и дрожащие неровные петли сигаретного дыма. Молчание, затянувшееся, напряженное, бьющее по нервам.

– Считаете меня равнодушной? Богатой стервой, выставившей бедную девочку из дому? Девочку убили, а стерва и виду не подает. Ей все равно, совершенно все равно, – Яна говорила громко и четко, выделяя каждое слово, словно боялась, что Руслан не расслышит, запутается. – Она сама ушла, хлопнула дверью и ушла.

Вздох, судорожный взмах рукой, задетая чашка и пролитый кофе, уже не пятно, но целая лужа, на которую Яна не обратила внимания.

– Задавайте свои вопросы, за этим же пришли. Кто ее убил? Когда? Вчера? Сегодня? Зачем кому-то убивать эту несчастную дурочку? Она бы вернулась, я потому и искать ее не стала, что была совершенно уверена – вернется. Ну куда ей идти? На вокзале одну ночь переночевать можно, но ведь постоянно там жить не станешь. Я и Даниле сказала, что она вернется, просто цену себе набивает.

– А он?

– Он со мной не разговаривает. Он считает, что я виновата… он не знает… Господи, а когда узнает? Что со мною будет, когда он узнает, а? Он ведь любит ее…

Глубокий судорожный вдох, раздавленный о поверхность стола окурок и совершенно иной, спокойный деловитый тон.

– Надеюсь, вы не станете подозревать Данилу? Я предупреждаю, что в случае, если вы попытаетесь повесить это дело на него, то вас, лично вас, ждут большие неприятности.

А глаза у нее синие, тяжелой такой, густой синевы, от которой тянет спрятаться.

Поганый все-таки сегодня день. Нужно позвонить Гаврику, пусть берет ребят, и едут сюда, дальше тянуть невозможно.

– Извините, но нам придется обыскать квартиру…

Федор Николаевич выглядел куда лучше, чем я предполагал. Худ до истощения, бледен, нервозен, но цел. Несколько отсутствующих зубов, перебитый нос да не сошедшие еще синяки не в счет. Могло быть хуже, куда как хуже, уж это я знал совершенно точно.

 – Пришли зачитать приговор? – Он попытался улыбнуться, но вышло жалко и неубедительно. – Печально, Сергей Аполлонович, видеть вас здесь.

 – Добрый день. – Я растерялся, я не знал, о чем разговаривать с Харыгиным, но тот сам разрешил затруднение.

 – Верно, пришли спросить, и вправду ли я делал то, в чем признался? – Он приподнялся, попытался закутаться в грязноватый, бедноватый с виду пиджачок, который я помнил еще с госпиталя. Несмотря на августовскую жару, в камере было довольно-таки прохладно.

 – Что не отвечаете, Сергей Аполлонович? Ох уж эта ваша склонность к молчанию, но как знать, по нынешним временам полезно.

 – А вы и вправду их убивали?

 – Кого их? – взгляд у Харыгина вдруг изменился, появилась в нем некая не замеченная мною ранее хитреца, будто у нищего, вымаливающего копеечку.

 – Людей.

 – Людей? Оставьте, Сергей Аполлонович, какие ж то люди… из людей тут вы да я… а скоро только вы останетесь. Но касаемо вопроса – и нет, и да. Убивать я никого не убивал, я оставлял их на откуп Богу, тому самому, от которого они отреклись. Он судил, а не я. Он решал, кому жить, а кому умирать.

 – А как же долг? Клятва, которую вы давали?

 – Красивые слова, не более, – Федор Николаевич пожал плечами и поморщился, видимо, движение доставило ему боль. – Ныне время красивых слов. Страна для народа… власть народа… светлое будущее… черное настоящее. Откуда они света хотят? Из крови? Из боли чужой? Из унижения? Да вы оглянитесь, Сергей Аполлонович, на минуту выйдите из собственного мира, из этого здания, выберитесь на рынок или просто по городу погуляйте. Они же не люди – твари. Пьют, жрут, спариваются, воюют между собой, унижают друг друга, не выгоды ради, а чтобы власть свою продемонстрировать, поглумиться. Знаете, Сергей Аполлонович, я даже рад, что ухожу… Анечка-то моя преставилась… соседи ссорились, выпившие были, крепко выпившие, ругались сильно, а она их угомонить пыталась… она заснуть не могла, когда за стеною кричат. Они ее избили, больную хрупкую женщину, которая всего лишь попросила относиться друг к другу с уважением. А я в госпитале был, еще лечил, помогал, выхаживал… ее не сумел, единственно дорогого человека потерял, и кто знает, может, избавляя мир от подобных личностей, я сберег сколько-нибудь невинных жизней…

Федора Николаевича расстреляли спустя месяц после этого разговора. Невзирая на молчаливое недовольство Озерцова, я присутствовал при приведении приговора в исполнение. Впервые за все время работы в ЧК – первый день не в счет – я увидел, как это происходило.

С самого утра загрузились в машину, Мишка за рулем, я с Никитою тут же, в кабине, а Гришка и еще двое из красноармейцев в кузове, с арестованными. Вернее, с приговоренными. Туда же, в кузов, сгрузили лопаты. Ехали долго, Никита молчал, глядя вперед, на укатанную колесами дорогу, Мишка насвистывал под нос нудную бесконечную мелодию, хорошо хоть не пел.

А я молился, впервые за долгое время. Богу ли, богам, кресту-талисману, который, подрастеряв былое тепло, висел на груди осколком льда.

Но вот приехали. Машина стала на пригорке, еще пахло летом и сосновой иглицей, лес начинался тут же, в двух шагах, деревья тянулись к небу, высоченные, стройные, укутанные кольчугой золотистой коры да раскинувшие ветви-купола.

 – Красиво, – Никита потянулся, вдыхая теплый воздух. – До чего же красиво… выгружаемся, чем скорее закончим, тем скорей домой вернемся. Вообще на кладбище хоронить положено… только, Сергей Аполлоныч, кладбище – оно для людей, там Оксана лежит, и другие тоже… и нехорошо, если убийцы рядом с убитыми лягут. Неправильно это.

И в который уже раз я промолчал, да и не нуждался Озерцов в ответе, только, повернувшись к машине, крикнул:

 – Давай лопаты и вон туда.

Он показал куда-то на границу леса и подобравшегося вплотную луга, на котором полосами примятой травы отпечатался след автомобиля. Выгрузились деловито, спокойно, даже как-то буднично, роздали приговоренным лопаты, и вот уже на зелени лесной опушки появилось черное пятно срытого дерна.

Харыгин не плакал, не умолял о пощаде, он словно был выше происходящего вокруг. И копал могилу с той же тщательностью и аккуратностью, с которой некогда оперировал.

 – Руки в крови, а держится, точно святой, – Мишка сплюнул под ноги и рявкнул: – Шевелитеся… а то еле-еле.

Кроме Харыгина, были еще трое, ни с кем из них прежде мне встречаться не доводилось, и как-то сразу подумалось, что я совершенно не представляю себе, где работаю.

 – Что, удивлен? – Мишка ухмыльнулся. – А ты думал… Никита Александрыч дело знает, скоро в округе ни одного кулака, ни одной твари белогвардейской не останется, тогда и заживем…

 – Заткнись, – велел Никита и, раскрыв портсигар, протянул мне. – Бери, Сергей Аполлоныч. А лучше ехал бы ты домой, Мишка вон завезет и потом за нами вернется…

 – Я не писал в последнее время постановлений… и протоколов допроса… и признаний.

 – Не писал, – Никита чуть пожал плечами. – Не хотелось тебя мучить, да и с машинисткой-то сподручнее, она форму настучит, там заполнить останется… ты не переживай, заслужили. Все заслужили то, что имеют.

 – И ты?

Никитины глаза вспыхнули прежней яростной синевой, но нет, осела, погасла, выставляя наружу пережитую боль.

 – И я, Сергей Аполлоныч, чем я лучше других?

Все ж таки я остался до конца, до ямы, черная земля в которой сменилась легким сыпучим песком редкостного светло-золотого оттенка, до выстроенных у края людей, до приказа стать на колени, до сухих щелчков затворов и выстрелов, разлетевшихся по округе дробным эхом, которое точно спешило возвестить о свершившемся правосудии. И до тихого мата красноармейцев, которым выпало засыпать могилу.

Этим вечером я сам, без приглашения, присоединился к Никите за ритуальной бутылью самогона. Евдокия Семеновна лишь укоризненно покачала головой, верно, опасалась, что на двоих одной будет мало.
 Яна

Холодный шелк, мягкий кашемир, благолепная бязь и кружево, разноцветные горы на полу.

Пол будет, а Гейни нет. Странно. Жалости к ней нет и страха тоже, хотя, наверное, нужно бояться. Ведь квартиру обыскивали, долго, старательно. Выворачивая вещи на пол, выворачивая банки на столешницу, выворачивая мой мирок наизнанку. Наверное, следовало бы воспротивиться, наверное, следовало пригрозить адвокатом и знакомством с полковником МВД… или генералом. Или депутатом. Если покопаться в записной книжке, то кто-нибудь всенепременно сыщется, знакомых у меня много. Но я не стала угрожать и призывать, я отошла к стене и молча наблюдала за действом, которое разыгрывалось здесь и сейчас, с мазохистским удовольствием впитывая малейшие детали.

Локоть в пятнистом хэбэ задевает керамическую банку с сахаром, та валится на бок, катится по серому языку столешницы, вычерчивая путь белыми кристаллами, и летит на пол. Звон и вялое «извините».

Я извинила. А почему бы нет, сахар – не страшно, завтра уберут.

И одежду тоже. Бело-дымчатая откровенность пеньюара, кружевное бесстыдство белья в чужих руках, тонкая паутинка чулок. Тот, кому выпало копаться здесь, краснеет. Не вижу лица, но уши, толстая складка кожи под затылком, короткая шея плавно наливаются багрянцем. Даже жаль его. И белья жаль. Ненавижу, когда кто-то трогает мои вещи.

Понятые жмутся к стене, им неудобно присутствовать и вместе с тем любопытно, особенно Эмме Ивановне, которая служит в доме вахтером… нет, не вахтером, сейчас это иначе называется, но как именно – забыла. Главное, что Эмме Ивановне интересно, она тихо ойкает и время от времени качает головой, и дымчато-голубоватые кудряшки на голове дрожат вместе с нею. А Вадику, охраннику со стоянки, просто неудобно. И спать охота, зевает, стараясь не открывать рта, и жмурится.

Револьвер и письма нашли в комнате Данилы. Я не удивилась.

Револьвер и письма изъяли. Я не возражала.

Данила остался. Я не знала, как рассказать ему о смерти Гейни, поэтому молчала. В конце концов, он ведь не разговаривает со мной, ни вчера, ни сегодня, ни даже когда обыск шел.

– Яна Антоновна, мы, наверное, тоже пойдем? – голосок у Эммы Ивановны по-девичьи звонкий, неприятный в гулкой тишине. Я кивнула, пускай уходят, и она, и Вадик со стоянки.

– Что творится, что творится… – причитания доносились даже сквозь запертую дверь. Чудится, всего лишь чудится. У меня слуховые галлюцинации, от усталости.

И руки дрожат. Когда протоколы подписывала, то не дрожали, а теперь вот сигарету достать не могу. Да и зачем мне сигарета, вкуса все равно не ощущаю.

Наклонившись, я подняла кургузый пиджачок тоскливо-коричневого цвета. Неужто мой? Пожалуй, да. В этой квартире все мое.

– Что им было нужно? – нарушил молчание Данила. – Зачем приходили? Чего искали?

Не знаю. Руслан не сказал, не счел нужным. А я не настаивала на ответе. Я устала настаивать.

– Это тот, из ментовки, да? Который меня тогда взял? – наклонившись, Данила почесал коленку. Смешной он, вытянутая майка все той же, изрядно поднадоевшей болотно-пятнистой окраски, синие плавки и худые ноги с узлами коленей. – И теперь он к тебе прицепился? А второй тоже?

Второй? Тот, который называл Руслана «командиром», а со мной и поздороваться не соизволил? Который ходил по квартире, без стесненья заглядывая и в шкафы и под шкафы? Тот, который громким шепотом говорил что-то про везение и «верняк», при этом глядел на меня с таким видом, будто знал что-то донельзя тайное?

Да, он тоже из ментовки и тоже, как выразился Данила, прицепился. Все они ко мне прицепились. А вот адвокатом зря не пригрозила, и несуществующим пока знакомством с политиком или генералом. Глядишь, тот второй был бы повежливее.

На блузке из синей дымки остался отпечаток чьего-то ботинка. А в белосахарной пустыне разноцветными оазисами блестели глиняные черепки. Красиво.

– Так чего они хотели-то? – продолжал настаивать Данила.

– Ничего, – солгала я. – Иди спать.

Завтра. Я расскажу ему завтра.
 Данила

Гудок, еще один и еще. Длинные, раздраженные, оттого, что до Данилы все никак не дойдет, что звонить бесполезно – все одно не ответят.

Ну да, пять утра на часах, за окном только-только светать стало, а он уже пятнадцать минут пытается дозвониться до Гейни. И пятнадцать минут слушает эти треклятые гудки. Навороченная труба, теткин подарок, жутко неудобная, норовит выскользнуть из ладони, а руки отчего-то потные, липкие.

Понятно, со страху.

Опять перетрусил, слабак. Вон небось тетка спокойная-спокойная, аж страшно становится от этого нечеловеческого ее спокойствия, будто обдолбанная, и улыбается нехорошо. Может, крышу снесло окончательно? А че, бывает, Данила сам слышал, что человек живет, живет, вроде нормальный, а потом раз – и полный псих.

Только психи улыбаются, когда надо плакать, и, сидя на корточках, ладонью сгребают сахар в кучу. Веник бы взяла. Или пылесос, а она нет, руками, и разровняла потом, принялась вырисовывать что-то.

Данила ушел, тихонько, чтоб не заметила. И Принца забрал, вдвоем как-то спокойнее.

Принц растянулся на Даниловых рубашках, тех самых, теткою купленных и ненадеванных ни разу. Так и висели в шкафу до сегодняшнего дня. Теперь вот на полу валяются. Поднять, что ли? Мамка б уже наорала за бардак…

Нету мамки, и Гейни не отвечает, а тетка с ума сошла. Чего теперь делать?

Чуть кольнула ревность: а вдруг она не спит? Вдруг с того трубку не берет, что не одна? Подцепила кого-нибудь и теперь… Нет, Гейни не такая, она не стала бы… или стала?

Отшвырнув трубу, Данила лег на кровать. Попробовать заснуть, что ли? А завтра часов в десять снова позвонить?

И все-таки он перепугался, подумал, что за ним пришли, и перепугался. А они не за ним, они к тетке… но все ж таки интересно, чего им от нее надо было?

Завтра. Она сказала, завтра расскажет.
 Руслан

– Вот увидишь, завтра дело и закроем, – Гаврик пребывал в состоянии лихорадочного веселья, которое было непонятно и неприятно. – Револьверчик-то вот он!

Гаврик потряс пакетом, в который было заботливо упаковано обнаруженное на квартире гражданки Укревич оружие.

– И в рабочем, насколько могу судить, состоянии! Так что врала тебе твоя краля, командир!

– Может, не специально.

– Ага, конечно, нечаянно получилось, – Гаврик не любил отступать, и ошибок признавать не любил. Он вообще был на редкость упрямым созданием. Теперь если уж вцепился в Яну, то не отстанет.

Отчего-то было стыдно, как никогда прежде. И ведь по правилам же, и кой-какое основание для обыска имелось, и Яна не возражала, но… какого дьявола? Эта покорность, полусвятое спокойствие и почти умиротворение в ее глазах? Это вызывающее равнодушие к происходящему? Ни замечания, ни вздоха, ни жеста… королева на подмостках, публика в восторге замолкает.

А ведь обыск проводили нарочито грубо, чтобы вывести из себя, разозлить и напугать. Не испугалась, не разозлилась, не грозилась знакомствами, не трясла записной книжкой и не сыпала высокими именами. Молча отошла в сторону и наблюдала – за ним, за Русланом наблюдала, и за Гавриком с его суетливой старательностью, и за остальными.

Улыбалась еще.

– Чертова баба! – как-то само вырвалось, а Гаврик подхватил, закивал радостно, будто получил подтверждение своим догадкам.

– Чертова! А глазищи видел? Нет, ты видел ее глазищи? Натуральный психоз! Там же ничего человеческого не осталось…

Это в Руслане ничего человеческого не осталось, если позволил себе вот так прийти и перевернуть чужой дом. Сахарница эта еще не шла из головы. Глиняная, сине-желтая, какая-то совсем уж мещанская и обыкновенная, неподходящая к вызывающе стильному антуражу квартиры. И сахар в ней обыкновенный, белый, сыпучий, липкий.

Крупинки на ботинках, следы на полу, белье и письма, и непонятно, что из этого более личностно, более интимно.

Сегодня же он поедет к Эльзе, нет, сейчас же, ночи осталось пару часов, законное право на сон и незаконное пока – на чужую жизнь. Эльза удивится, но не станет спрашивать, и Церера, палево-черная тварь, родная сестра остроухого демона по кличке Принц, тоже удивится и тоже не станет спрашивать, разве что оскалится недовольно. А Руслан не станет ничего рассказывать, ни про Яну, ни про обыск, ни про пистолет, изъятый Гавриком.

В конце концов, рано делать выводы. Баллистическая экспертиза, проверка связей, алиби… ведь не Яна же их убивала, в самом-то деле.

– К следователю ее когда, завтра уже? Или эксперты сначала? – поинтересовался Гаврик.

– Не знаю. Как скажет, так и сделаю. Мне без разницы.

Эльза и вправду не стала задавать вопросов и удивленной не выглядела. Зато – недовольной, заспанной и впервые за все время их знакомства по-домашнему некрасивой. Примятые кудри, припухшие ото сна глаза и розовый след от подушки на щеке.

Как шрам.

Крест! Он забыл изъять этот треклятый крест! Все время помнил, а потом забыл.

– По-моему, с твоей стороны неразумно являться в такую рань, – заметила Эльза, сервируя стол. Сахарница у нее была один в один с той, случайно разбитой и не вписывавшейся в обстановку. Самая обыкновенная сахарница.

Самый обыкновенный револьвер.

И дело тоже обыкновенное, если убрать некоторые детали… неужели…

– Ты спишь на ходу, – еще один упрек. – Нельзя столько работать.

Нельзя. Но нужно. Правда, не получается. Завтра. Он додумает сегодняшнюю мысль завтра.

На рынке воняло, застарелый смрад, похоже, въелся в камни мостовой, в стены домов, в редкие сохранившиеся деревья и даже в блеклое сентябрьское небо, вместе с грязью и резкими визгливыми голосами торговок. Луковая кожура, гниющий капустный лист, опилки, конское и коровье дерьмо… тут же, на земле, на платках рыжие куриные яйца, крынки с молоком, сметаной и творогом, плетенки чеснока да лука. Мясные ряды с мясными мухами, топор в колоде.

Зачем я здесь? Чего ищу? Следую совету безумного Федора Николаевича? Пытаюсь слушать людей? Люди обходят меня стороной, расступаются, пропуская сквозь бурлящую толпу, и шепот впереди смолкает, а позади вспыхивает с новой силой.

 – Товарищ офицер, товарищ офицер, попробуйте творожку, – бабка появилась откуда-то сбоку, маленькая, сгорбленная, укутанная, несмотря на теплый день, в пуховой платок. – Хороший творожок, домашний… или вот молочка…

 – Сколько? – пробовать и выбирать я не умел, да и на рынке прежде если и бывал, то по иным надобностям. Однако сторговались быстро, и, заплатив за творог, я направился к выходу с рынка. Я думал вернуться домой, но вышел отчего-то к церкви.

Точнее, некогда тут была церковь, теперь же от нее остались фундамент, часть стены да тонкая, стоящая наособицу колокольня. У колокольни, свернувшись калачиком и подложив руки под голову, спал пьяный.

 – Благословен будь, – раздался сзади тихий голос. – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Священник был молод, примерно одного с Никитой возраста, черная ряса смотрелась нелепо, да и опасно по нынешним временам, а крест на груди, поблескивавший желтою эмалью, и вовсе могли принять за золотой.

 – Не боитесь вот так ходить? – я думал поздороваться, а вместо этого вопрос задал.

 – Все в руках Божьих. Отец Сергий, – он чуть склонил голову.

 – Выходит, мы с вами тезки. Сергей Аполлонович, Корлычев.

 – Как же, узнал, – отец Сергий улыбнулся, хорошо так, светло и искренне, давно мне не доводилось видеть подобных улыбок. – Вы, Сергей Аполлонович, личность в городе известная.

 – И чем же?

 – Большей частью вашей близостью к Никите Александровичу Озерцову. Поговаривают, будто вы имеете на него некоторое влияние, более того, что он относится к вам как к отцу… ну или старшему брату. – Отец Сергий присел на одно из не прибранных еще бревен. Признаться, подобный поворот беседы был неожидан и, более того, неприятен.

 – Не волнуйтесь, Сергей Аполлонович, я не стану докучать вам любопытством. Присядьте, отдохните, день сегодня хороший… и место тоже.

Отец Сергий поднял голову вверх. Шея у него была худая, тонкая, с мелкими черными пятнышками грязи, а кадык выпирал, и цепь от креста напоминала ошейник.

О чем я думаю? Лучше и вправду на небо глядеть, отдыхать. Блеклое, размытое, ясное…

 – Знаете, Сергей Аполлонович, порой мне начинает казаться, что на земле слишком много грязи и несправедливости, темноты и боли, чтобы цепляться за жизнь. Или что Господь жесток, раз дозволяет всему этому существовать… или беспомощен, если не способен вступиться за детей своих.

 – И что тогда?

 – Тогда появляется желание уйти, туда, где, говорят, лучше и светлее.

 – И пытались? – сверток с творогом налился влагой, да и неудобно было держать в руках, и я положил его рядом, на бревно.

 – Нет. Вера требует испытаний, иначе как понять, что это – именно вера, а не простое соблюдение установленных традиций.

 – А если веры нет? И Бога нет? – Боль, обида, стыд и еще что-то глубинное, запрятанное на самом дне моей неспокойной души, прорвались наружу. Оксана, Никита, Федор Николаевич с его Анютой, те, кто умер от руки Харыгина, те, кто еще умрет в безвестных ямах, вырытых собственноручно… и слова о Боге.

 – Есть. Только не на небе, – отец Сергий вдруг повернулся ко мне, светлые глаза его смотрели с позабытым уже умиротворением, которое прежде мне доводилось видеть лишь на иконах. – В себе Бога ищите. Какого найдете, тот и ваш.

 – Слышать подобные слова от священника более чем странно.

 – Видеть особиста, который ищет путь на небо, тоже странно, – парировал отец Сергий.

Я вернулся к развалинам церкви спустя несколько дней, и потом, позже приходил ежедневно, не знаю, ради чего – ради непонятного успокоения, которое ощущал лишь на этом оскверненном месте, либо же ради бесед с отцом Сергием. Разговоры наши в равной степени выходили за рамки дозволенного властью земной и небесной.

Как выяснилось, отец Сергий священником не являлся, поскольку в свое время из семинарии был отчислен за крамольные взгляды, однако, по его словам, стремление нести людям слово Божие пересилило условности и запреты. Я не знаю, какие пути привели отца Сергия в наш город, но обосновался он здесь надолго, чему я, признаться, радовался, ибо ежедневные беседы приносили измученной душе желанный покой.

Естественно, что мои ежедневные отлучки, с каждым разом все более длительные, не могли остаться незамеченными. Я надеялся, что Никита спишет их на романтическую связь, однако недооценил прозорливость и воистину звериный нюх Озерцова. Тот не стал гадать и думать, просто как-то вечером вышел к разложенному отцом Сергием кострищу и весело поздоровался.

 – Вот шел мимо… а тут огонь. Найдется место?

 – Как для всякого ищущего, – отец Сергий подвинулся. Я же не испытывал от этой якобы случайной встречи никакой радости: всякий раз, стоило в моей жизни установиться хоть какому-то подобию равновесия, Никита тут же разрушал его.

 – Благодарю. А вы, значит, греетесь? – Озерцов огляделся, кивнул мне вместо приветствия и уселся на разостланную на голой земле газету. Костер был небольшим и горел не столько ради тепла, сколько ради удовольствия. Тонкие язычки пламени взбирались по сыроватым дровам, отфыркиваясь искрами, и даже шипели, поймав редкую каплю дождя.

 – Значит, вы – святой отец? А почему святой? И кому отцом приходитесь? – поинтересовался Никита. – И отчего тут обосновались, а? Церкви-то нету?

 – А нужна? – Отец Сергий подкинул в костер поленце, из тех, что вчера пилили. И снова возникла мысль, что неправильно это – церковь жечь, рушить, пилить на дрова и жечь. – Что важнее, дом или в нем живущий? Здание возведенное либо Тот, Кто возводил его?

 – Или тот, кто им пользуется, – оборвал начавшуюся проповедь Никита. – Красивые слова, за которыми ничего не стоит. Ты вот лучше скажи, почему одни живут, а другие умирают? Кто делает выбор?

 – Господь.

 – Неужели? – В руке Озерцова внезапно появился револьвер, мой револьвер, которому полагалось спокойно лежать в ящике стола. – Господь? Всего лишь некто незримый и вездесущий решает судьбу каждого человека? И твою?

 – И мою, – отец Сергий неотрывно смотрел на оружие. – Все в руках Его.

 – Проверим? – Никита крутанул барабан. – Одна пуля, один круг, по одной попытке на каждого…

 – Это грех.

 – Это способ проверить, нужен ли ты Богу. Или боишься? – Озерцов не собирался отступать, я же не вмешивался. Непостижимым образом это несуразное и даже в некоторой мере оскорбительное по сути своей предложение показалось мне логичным.

 – Если все в руках Его, если ты нужен, то Он не позволит тебе умереть… если милосерден, как утверждают, то простит грех. Так с чего бы не попробовать?

Отец Сергий молчал. А небо вдруг потемнело, набрякло влагой, которая, просачиваясь сквозь мокрую вату облаков, срывалась вниз мелкими частыми каплями октябрьского дождя. Огонь шипел, раздраженно и обиженно, огонь отползал, норовил спрятаться под поленьями да зарыться в толстую серую шубу углей.

 – Скорее надо бы. Неохота тут мокнуть, – Никита поежился и, снова крутанув барабан, приставил револьвер к виску. – Сергей Аполлоныч, если что… спасибо тебе.

Щелчок. Нервная Никитина улыбка да ледяные пальцы, которые крепко вцепились в рукоять револьвера. Ну вот, моя очередь, привычно все, ни волнения, ни страха, только капли дождя холодом касаются лица, очищают.

Осечка.

Опять. И нет ни удивления, ни радости. Протягиваю револьвер отцу Сергию.

 – Вы безумны, – он принимает оружие. – Оба безумны. Я не стану делать этого!

 – Станешь, – отвечает Озерцов. – Пусть все по справедливости… по решению Божию… по судьбе. – Теперь в руках Никиты «наган», его собственный, дуло смотрит аккурат в лоб отцу Сергию, а выражение лица таково, что не остается сомнений – выстрелит. Всенепременно выстрелит.

 – Давай, считаю до трех… либо сам, либо я. Только тут не револьвер, один выстрел – одна пуля. И не промахнусь. – Никита скалится улыбкой, слизывает с губ дождевую воду. – Раз…

 – Нельзя так… не по-людски, – отец Сергий приставил револьвер к виску.

 – Два…

 – Грех это…

 – Три…

Выстрел грянул, заглушив и шелест дождя, и шипение почти залитого водою костра, и прочие мелкие незначительные звуки.

 – Вот Господь и решил, – Озерцов подошел к телу священника, наклонился, забрал оружие и, понюхав, скривился. – Все по чести было, Сергей Аполлоныч, одна пуля из семи… на, забери и прости, что без спросу…

Револьвер вонял сгоревшим порохом.

 – Похоронить надо будет, а то нехорошо как-то, – Никита, присев на корточки, закрыл мертвецу глаза и, чуть подумав, прикрыл длинными волосами дыру в виске. – А я думал, что мой черед… не угадал. Пусть с миром покоится. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

 – Аминь, – я вяло удивился, что Никите известны слова молитвы. Револьвер непривычной уже тяжестью оттягивал карман, а усиливающийся с каждою минутой дождь смывал остатки эмоций.

Было ли мне жаль отца Сергия? Пожалуй, что нет.

Кажется, я потерял умение испытывать жалость. Кажется, я скоро стану таким, как Никита… безразличным.

Я ошибался. Я стал не таким. Я стал хуже.
 Яна

Мне пришлось рассказать, утром, точнее, ближе к полудню – Данила спал долго, а разбудить я не решалась, тянула время, раскладывая разбросанные вещи. Неумело получалось, некрасиво, поотвыкла я как-то от домашнего хозяйства.

А потом Данила проснулся, и я рассказала ему про Гейни.

Быть тактичной не получилось, быть сочувствующей – тоже, оставалось просто быть такой, как есть. Зеркало молча играло отражениями, моим и Данилы. И квартиры. Сложный рисунок светотени на полу, сложный рисунок черных пятен на обоях, сложный рисунок Даниловых эмоций на его лице. Ребенок, который ничего не умеет скрывать.

– Это из-за тебя! – его голос разнесся по квартире, заполняя пустоту, больно ударил по ушам. Заткнуть бы их, чтоб не слышать.

– Это из-за тебя!

Он сделал первый шаг. Потом еще один.

– Я тебя ненавижу, слышишь? – Данила наступал, я отступала. Не ребенок, с меня ростом. Сильнее, гораздо сильнее. Широкие запястья, широкие ладони, пальцы длинные. Не о том думаю, совсем не о том. Данила зол, но не настолько же, чтобы…

– Ты – стерва, богатая, зажравшаяся сука!

Красные пятна на его щеках, будто румянами мазнули… какая чушь в голову лезет.

– Тебя убить надо, – он уже не орет, и это внезапное спокойствие внушает настоящий ужас. А отступать некуда, за спиной холодная скользкая поверхность. Зеркало.

Я хочу туда, в зазеркалье, спрятаться, можно и навсегда. Данила близко… сказать, попросить успокоиться, наорать… что-нибудь сделать, а меня точно парализовало, даже пальцем шевельнуть не в состоянии.

– Ты… ты… – он силился что-то сказать. Чужое лицо, искаженное, испорченное, звериное… не хочу видеть. Закрываю глаза. Все равно. Теперь совершенно точно все равно, что со мною случится. Время тянется, вдох-выдох и несколько ударов сердца.

– Ненавижу! – он выдохнул это слово мне в лицо. И в следующую секунду оглушительный звон стер и звуки и слова… дождь осколков.

Больно.

Мы сидели в кухонной зоне. Молча, стараясь не встречаться друг с другом взглядами. Перемирие? Вынужденное, оплаченное разбитым зеркалом – серебристо-стальная груда на полу – и кровью? Мне порезало щеку и шею, Даниле руку. Обработанные перекисью раны жгли, но не так сильно, как обида. За что он так? Почему?

Данила первым нарушил молчание:

– Это ты ее убила.

– Гейни? – Курить хочется настолько, что почти чувствую вкус сигаретного дыма. Лилово-смородиновый, слегка отдающий мятой. А Данила вместо ответа кивает. На щеке царапина, нужно обработать, но ведь не дастся. Теперь он меня ненавидит, раньше просто недолюбливал, теперь же ненавидит. Мысли прыгали, бессвязные и нелогичные. Костик сказал бы – женские.

Костик – специалист по чужим мыслям. А Гейни убили.

Совсем убили. И теперь Данила меня ненавидит.

– Она все про тебя знала, и ты ее убила. – Данила сжал руку в кулак, на белом бинте проступили красные пятна. Господи, да за что мне все это? – Заказала. Сначала маму, потом Гейни.

Маму? Он про Ташку говорит? Я заказала Ташку?

– Ты кури, ты всегда куришь, когда психуешь, – продолжил Данила. – И вчера тоже курила, еще до того, как про Гейни узнала. А с чего, если тогда все было в норме? И после обыска курила. Они ж поэтому обыскивали, правда? Из-за Гейни?

Сыщик. Еще один сыщик на мою голову, только этот не станет слушать доводов и доказательств, ему не нужны санкции и ордера, он уже все решил, рассмотрел и вынес приговор.

Оправдываться? Мне оправдываться перед пятнадцатилетним мальчишкой, который фактически живет за мой счет? Унизительно.

– Данила, Ташу… Наташу я любила. Всегда любила, несмотря на то что давно не видела. Я никогда бы не… даже подумать не могла! – Срываюсь на крик и замолкаю. Гордость в горле тяжелым комком, не проглотить, того и гляди подавлюсь.

А сигареты безвкусные, но успокаивают. Руки, правда, дрожат. И на костяшке царапинка, которой прежде не заметила.

– Врешь ты все, – Данила поднялся. – Ты только себя любишь. И Костика своего… а остальные побоку.

Он ушел. Я не пыталась остановить. Я сидела, рассматривая чертову царапину на пальце, прислушиваясь к слабому жжению в порезах.

Принц, выбравшись из-под стола, сел напротив и, склонив голову набок, слабо заскулил. А ему что от меня надо? Что им всем от меня надо? Я не убивала. Я никогда бы не смогла…

Груда осколков на полу переливалась серебром и солнечным светом.

Нужно позвонить Костику, я просто не вынесу этой тишины.
 Данила

Гейни умерла. Ее теперь не будет больше. Странные слова, страшные слова, солоновато-горькие, как кровь из прокушенной губы. Бурая струйка стекает по подбородку, щекотно, а сил, чтобы взять и вытереть, нет.

Непонятно, как дальше. Он трус и слабак, даже ударить не смог, не то что убить. И испугался, когда зеркало разлетелось и кровь пошла, решил – вены перерезало, а тетка, та успокоила, полила чем-то жгучим и перебинтовала. Вот он, бинт, уже сероватый, набравший пыли, с темными крапинами подсохшей крови.

От крови тошнит. И от ненависти тоже. Только ненавидеть получается плохо, точнее, совсем не получается. У тетки глаза синие-синие, как у мамки, и смотрела так же… беспомощно. И зажмурилась со страху. Вот если б она не зажмурилась, Данила ударил бы, или в горло вцепился, душу вытряхнул бы, и плевать, что потом суд и тюряга. Он ведь собирался, за маму и за Гейни, за то, что их нет, а он, Данила, жив.

А вышло, что трус и слабак.

И рука болит. И что дальше делать – непонятно. Возвращаться? Смотреть на нее, жить с ней в одной квартире, вежливо делать вид, будто все в норме? Да от одной мысли наизнанку выворачивает. Нет, возвращаться он не станет. Остается идти. А куда?

В никуда. По улице. Горячий асфальт, пыль, редкие больные деревья вдоль дороги, листья отчего-то не зеленые, а серые. И люди, которые идут навстречу, тоже серые. И отражения в витринах. Данила остановился перед одной, разглядывая себя. Дикий. Натуральный псих. А плевать, психам даже проще, с них спросу никакого… и был бы он психом – ударил бы, не задумываясь.

А он не смог.

Пожалел.

Улица изгибалась, то протискиваясь между домов, то, наоборот, разливаясь широким асфальтово-бетонным потоком, по которому неслись автомобили, вдруг сворачивая в сторону, в относительно тихие, прожаренные солнцем дворы. Вероятно, это была не одна улица, а две, или три, или десять. Данила просто шел. По тротуару и вымощенной розово-слюдяной плиткой дорожке, по выщербленному бордюру, мимо припаркованных машин, по узкой белой разделительной полосе, по газону и по земле… если сосредоточиться на том, чтобы идти вперед, просто идти, то в голове почти не остается места для мыслей.

Гейни убили, а он, Данила, – беспомощная тварь.

– Эй ты, урод, куда прешь? – резкий окрик, толчок в плечо.

– Сам урод! – Данила ощерился и ударил. Первым. Хоть раз в жизни он ударил первым. И его ударили. Сколько их было, нечаянных соперников? Данила не знал. Сколько длилась эта драка? Тоже не знал. Били. Бил. И снова его… Встать не получается, пропустил, как сшибли. Ничего, он подымется, он не слабак.

Слабак.

Асфальт перед глазами. Серые камушки в черном желе, щеке горячо, а носом дышать не выходит. Асфальт воняет.

– Ну ты, понял? – голос шел откуда-то сверху. – Понял, да?

Он ничего не понял, он просто будет лежать здесь. Пока не сдохнет. Данила закрыл глаза, и мир выключился.
 Руслан

Вчерашняя мысль, нелепая и выпадающая за пределы выстроенной уже версии, не давала покоя. Она засела занозой и зудела, подталкивая Руслана к действиям не то чтобы противоправным, скорее излишним.

И Эльза обидится: ушел, не дождавшись возвращения, и записки не оставил. Руслан хотел, только не знал, что написать, и, промучившись минут десять, не написал ничего.

Точно обидится. И Церера вместе с нею, они ж две сестры, почти близняшки… почти родственницы.

Яна, против опасений, находилась дома, но в квартиру не пустила. Понятно, не доверяет.

– Что вам надо? – строгий голос. Ледяная королева. Вот только покрасневшие глаза и чуть припухшие веки выдавали ее с головой.

– Поговорить с вами.

– Вы вчера… поговорили.

– Яна Антоновна, вы извините, пожалуйста, но у вас своя работа, а у меня – своя.

– А у работы – издержки. – Она не собиралась принимать извинения, она проигнорировала их с царской небрежностью, и Руслан рассердился. В конце концов, он действительно делает свою работу, он не виноват, что вчера все получилось так отвратительно.

– Яна Антоновна, у меня к вам один вопрос. Скажите, вы составили завещание?

– Что? – голубые глаза вспыхнули яростью. – Да что вы за человек такой!

Обыкновенный. Самый что ни на есть обыкновенный человек. Среднестатистический. Не слишком успешный, не слишком богатый, не слишком умный, иначе раньше бы додумался.

– Яна Антоновна, давайте серьезно. Я не угрожаю, я спрашиваю, и не из любопытства. Мне, как частному лицу, глубоко плевать и на ваш бизнес, и на ваше завещание, да и на… – Руслан вовремя себя одернул.

Или не вовремя.

– И на меня в придачу, – завершила предложение Яна. – Что ж, отвечу. Да, я оставила завещание. В случае моей смерти все должно было отойти Наташе.

– Это ваша сестра, которая погибла? – Руслан похвалил себя за хорошую память. Яна кивнула, нахмурилась и совсем другим тоном произнесла:

– Там есть дополнение… несколько дополнений… в случае Наташиной смерти все отходит Даниле.

– А если и с ним что-то случится?

Она молчала несколько минут, но все-таки ответила.

Ее ответ не подтвердил новую версию. Ее ответ не опроверг новую версию. Ее ответ требовал дополнительного исследования в данном направлении.

– Яна Антоновна, пожалуйста, вы не могли бы позвонить нотариусу… мне нужно взглянуть. А лучше, если он снимет копию. В интересах следствия.

– Если только в интересах следствия.

Она ушла, а в квартиру так и не пригласила, заставив дожидаться под дверью. Мелкая женская месть? Хотя какая разница, уже не так и важно, куда важнее – успеть. Для начала хотя бы к нотариусу.

– Я распорядилась, вам сделают копию. Вот адрес, – в нарушение примет и традиций Яна Антоновна протянула визитку через порог квартиры.

– Спасибо. И… и еще, Яна Антоновна, вы уж извините, но мне нужен ваш крест, полагаю, временно, протокол оформим, изъятия, под мою ответственность… – он бормотал что-то невнятное, а она слушала. Когда же слова закончились и Руслан замолчал, соизволила ответить:

– Креста у меня нет.

– А где он?

– У Костика. Константина… – Она снова задумалась, и мысли ее были столь явными, почти осязаемыми, что Руслану даже стало немного неудобно. Неприлично это, за чужими мыслями подсматривать. – Он книгу пишет… по истории, о том, какая она на самом деле.

– И для этого ему нужен крест? И часто он просил?

Пожатие плечами и вялый ответ.

– Иногда. Но он вернет. Всегда возвращал.

Куда только подевалось сине-яростное пламя в глазах. Куда она вся подевалась, Яна Антоновна? Неужели и вправду больна?

– Вы не правы, Костя ни при чем, – сказала Яна Антоновна, прежде чем захлопнуть дверь.

Копию завещания Руслан получил без проблем. Также без проблем нашел и контору «Поиск», относительно которой испытывал опасения – мало ли, вдруг исчезла, растворившись среди бессчетного количества таких же контор-однодневок. Но нет, на месте и однодневкой не выглядит. Офис пусть и небольших размеров, но в хорошем районе, да и обставлен не то чтобы богато, скорее уж с той невзыскательной простотой, что свидетельствует о работе хорошего, а значит, недешевого, дизайнера.

Рыжая секретарша, узнав о цели визита, велела обождать. Ну да, сейчас начнут говорить о морали и этике, о деловой репутации и невозможности разглашения информации… придется требовать и давить, они станут сопротивляться… а время уходит. Быстро, чересчур уж быстро уходит время.

Как успеть-то?

– Проходите. Евгений Федорович вас примет, – девушка улыбнулась, и Руслан вздрогнул – передних зубов у красавицы не было.

– Любонька, шла бы ты сегодня домой! – донесся зычный голос. – А то ведь у меня сердце слабое!

Рыжая покраснела.

– Коронки она, видишь ли, ставит… сидела б дома, а то как улыбнется, так у меня прям тут все переворачивается, – рыхлый светловолосый тип похлопал себя по груди. – Да вы садитесь, садитесь. Из милиции, значит? На работу устраиваться или как?

– А что, устраиваются? – поинтересовался Руслан, присаживаясь. Директорский кабинет был до того крохотным, что непонятно, как сюда вместилось столько мебели: и шкаф, и стол, и даже два стула, да и сам хозяин, который в силу крупного телосложения занимал места преизрядно.

– Устраиваются. Кто на постоянную, кто подрабатывать… а что, нам опытные люди нужны. Плата сдельная, мы себе посреднический процент берем, а основной гонорар человеку, по делу работающему. Все легально, все чисто и законно. Хотя нет, Любонька ж говорила, что вы по делу, по делу…

– Яны Антоновны Укревич, – подсказал Руслан.

– Точно. Извиняйте, но от жары этой совсем голова не работает, все забываю, буквально все… Укревич, Укревич… не помню. Заказов много. Все кого-то теряют, потом ищут…

– А вы находите?

– Находим, – Евгений Федорович, пыхтя, выбрался из-за стола и, приоткрыв дверь, гаркнул: – Любонька, зайка моя, найди-ка дело Укревич! И побыстрее, побыстрее, птичка моя беззубая… ох, господи, душно-то как… а с кондиционеру болею, вот чуть посижу, и сразу ангина. И чем это вас так заинтересовала Укревич? Нет, нет, конечно, я дело предоставлю, мне с вашим ведомством еще сотрудничать и сотрудничать, но вы уж не обессудьте, постарайтесь особо не распространяться… сами понимаете, времена нынче такие, народу конфиденциальность подавай.

Он был болтлив и потлив, по-медвежьи неуклюж и вместе с тем умен, дружелюбный и вежливый Евгений Федорович.

– Не представляете, сколько людей к нам обращаются. И платить готовы, но мы честно работаем, аванс на расходы и потом уж по факту исполнения… Любонька, солнышко ты мое, иди домой. За папку спасибо, но… инфаркт же случится, с кем останетесь? Совсем не жалеют. А вы смотрите, смотрите…

Руслан смотрел, папка-то тонкая, внутри договор, несколько распечатанных на принтере листов, какие-то справки, частью новые, частью старые, пожелтевшие от времени, полуслепые, с поистершимися печатями и вовсе нечитабельным текстом.

– Позвольте. – Евгений Федорович вежливо взял папку, скоро пробежался по тексту, перелистнул бумаги и затем уж высказался: – Ну, дело-то непростое, но первые результаты есть… куда ребенок попал, мы нашли, осталось судьбу проследить да потомков, если таковые будут, выявить. Согласно желанию заказчицы.

– Нашли, значит.

– Нашли. Я ж говорю, что нашли. О чем известили в официальном порядке, и отчет промежуточный составлен был, копия к делу приложена. Олеженька – мальчик ответственный, молодой, ну да не в возрасте ведь дело, верно?

– Верно, – согласился Руслан, медленно переворачивая бумаги. – Более чем верно.

Не в возрасте дело. И не в ненависти. И не в сумасшествии… в деньгах, всего-навсего в деньгах.

Зима пришла в одночасье, с белым снегом, белым небом и белым же, болезненно-ярким солнцем. Камни мостовой приморозило, покрыло тонкою коркой льда, окна затянуло узорами, будто решетками диковинной ковки, а с пологих крыш потянулись вверх сизоватые струйки дыма.

Зима пахла первозданной чистотой, и, остановившись, я зачерпнул горсть снега, чтобы отереть лицо.

 – Руки, руки умой! – раздалось сзади. Я обернулся – улица пуста и даже пустынна, стенки домов в отдалении наползают друг на друга, смыкаются, скрывая тенью все и вся, кричавшего не разглядеть, а сам он на глаза не покажется.

Боится.

Снег стремительно таял, пощипывая кожу холодом, но умываться расхотелось. До учреждения я добрался быстро и в изрядно подпорченном расположении духа.

 – Сергей Аполлонович? – Гришка, отставив стакан с чаем, кинулся навстречу. – Шинельку вашу давайте, тута натоплено… а Никита Александрович велел зайти, как только объявитесь. Сегодня ехать надобно, а ему никак… дел-то много…

Ехать надо. Что ж, значит, поеду, раз надо.

 – Утро доброе, – Никита не подымает головы. – Запаздывать изволишь, Сергей Аполлоныч.

Он по-прежнему обращается вот так, вроде бы уважительно, по батюшке, но вместе с тем уважения тут нет, как и прежней издевки. Привычка осталась, дань прошлому.

 – Присядь пока, дело есть.

Я сажусь, прислоняясь к теплой стене, с той, другой стороны – печка, топят исправно, хотя во всем городе с дровами сложно, но разве ж нашего учреждения сложности коснутся? Вопрос скорее философский.

 – Тебе Гришка говорил? – Озерцов, оторвавшись от бумаг, подслеповато щурится, трет глаза ладонями. Снова, значит, ночь без сна, над бумагами, снова, значит, выезд. А ведь и десяти дней не прошло!

 – Говорил. Сколько их?

 – Десять. В охрану двоих возьмете… только подальше отвези, а не как в прошлый раз. Придумал тоже, у самого города стрелять… понимать же должен, что дело такое, тонкое, – Никита закашлялся. Плохо он сегодня выглядит, и вчера, и позавчера… с каждым днем все хуже и хуже.

Чахотка. Медленная смерть и приговор, выписанный кем-то, кто стоит несоизмеримо выше Озерцова. И еще выше меня, только со мной этот высший судия почему-то медлит, наказывая жизнью, вернее, тем безумным существованием, на которое я сам себя обрек.

Как же так вышло? С чего началось? С вынужденного самоубийства отца Сергия на развалинах? Или еще раньше? С самой революции, с моих беспомощных метаний и желания жить? С мелких и незначительных событий, каждое из которых влекло события иные, тоже незначительные, однако менявшие мою жизнь…

Никита продолжал давать указания, я слушал, кивал, думая о своем. Гришка с Мишкой позаботятся, Гришка с Мишкой дело знают, они с самого начала с Озерцовым были… теперь вот со мной. Тулупы догадались бы захватить, а то померзнем все.

 – Сергей Аполлонович, – Никита вдруг сменил тон, видать, снова на откровения потянуло, в последнее время подобное с ним случалось все чаще, видимо, сказывались болезнь да поднакопившаяся усталость. – Скажи, ты по-прежнему крест носишь?

 – Ношу.

Сам не знаю, чего ради, вероятно, еще одна деталь жизни, ставшая до того привычной, что и в голову и мысли не приходит с нею расстаться.

 – Будь добр, покажи. Или отдай… ты ж мне его когда-то подарил, помнишь?

Помню, хотя и смутно. Те картины прошлого погребены вместе с эмоциями, переживаниями, поиском какого-то высшего смысла, Бога… крест на Никитиной ладони выглядит блеклым, постаревшим, отливает зеленью старой бронзы, почистить бы надобно, но вот все руки не доходят.

 – Так отдашь? – В Никитиных глазах вспыхивает надежда. – Мне… мне он сниться стал, Оксана и вот он еще… не к добру это.

 – Не к добру, – расставаться с крестом жаль, но и отказывать Никите не хочется, тем более недолго ему уже осталось, вон бледный весь, на лбу испарина, и дышит хрипло. Про кашель с кровью все уже знают, оттого и вежливы со мною безмерно, видать, на Никитино место прочат.

 – Спасибо, – Никита долго возится с пуговицами гимнастерки, сначала расстегивал, потом, спрятав крест, застегивал. Видно, что пальцы плохо слушаются его, и на мгновенье где-то под сердцем проснулась прежняя жалость.

 – Иди… ехать вам пора. И вообще работы много.

Его снова скрутил приступ кашля, тяжелый, заставивший Озерцова согнуться, ухватиться руками за край стола, чтобы устоять на ногах. Я вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Ехали долго, зима за городом развернулась, разнесла по полям сугробы, забила дорогу снегом, пару раз машина застревала, и тогда Мишка с Гришкой, привычно матерясь, выгружали арестованных, раздавали лопаты и поторапливали, когда криком, когда ударами. Им хотелось вернуться домой засветло.

Остановиться решили на опушке леса. Темная зелень еловых лап, мягкий снег, а мороз не то чтобы сильный, скорее уж приятный.

 – Курить будете? – Мишка протянул портсигар, угощая. – Скоро не управимся.

И то верно, не управимся. Арестованные с овечьей покорностью долбили землю, выковыривая смерзшиеся черные комочки. Грязь на снегу выглядела отвратительно, и я отвернулся.

 – Вот оно как в жизни-то… – вонь табачного дыма раздражала, неуместно здесь, почти как развороченная земля. – Когда Никита Александрыч вас к нам работать взял, мы по первости с Гришкою об заклад бились, как долго удержитесь… слабым больно показалися.

Мишка покосился, пытаясь понять мою реакцию на подобные откровения.

 – И кто выиграл?

 – А никто, я на неделю ставил, он – на месяц. Вы ж уже, почитай, сколько времени-то, а? Долго…

Я пожал плечами. Не помню. Время на проверку оказалось материей до невозможности странной, прожитые дни слиплись, склеились в один сплошной ком, в котором не разобрать, что было раньше, а что позже.

Глухие удары заступов о землю действовали на нервы, поскорей бы уж, а то вечереет. Мишка замолчал, сейчас он докурит и пойдет к заключенным, станет подгонять, а те, понимая, что для них ровным счетом ничего не изменится, угрозы его проигнорируют.

Почему они не пытаются бежать? Лес же рядом, уже пронизанный лиловым сумраком близкой ночи, расчерченный тенями, укутанный снегом и обещающий спасение. Но его словно бы и не видят. И хорошо, что не видят. На памяти моей за все три года службы лишь единожды случилось стрелять в спину беглецу.

Неприятно.

Хотя… в сущности, та же работа.

 – Давайте шевелитесь! – заорал Мишка, и Гришка охотно поддержал его. Поначалу меня коробила эта их торопливость и само отношение к приговоренным, будто те и не люди вовсе, а так, неприятность, отрывающая от дома. Но ничего, привык и сам стал относиться точно так же.

Но все ж таки когда это началось?

Спустя три дня после гибели отца Сергия, три дня, пропахших самогоном, табаком и кислой капустой, которую Евдокия Семеновна выставила на закуску. Три дня беспамятного, беспробудного пьянства. Револьвер в кармане, попытки крутить барабан и стреляться… до умопомрачения, раз за разом… теперь вот стыдно, что не додумался зарядить, глядишь, и получилось бы.

На четвертый день Никита взял меня с собой на выезд. Поляна, яма, дождь, грязь под ногами, холод и мигрень, ненависть ко всему миру, ружье в руках – так и не знаю, кто мне его дал – и команда. Исполнил. Выпил. Успокоился.

Потом были еще выезды, я и стрелял, и присутствовал, и постепенно стал командовать. Я не стремился к этому, просто вышло так… Никита судил и выносил приговор, я исполнял.

Две руки Бога… ни в одной нет милосердия.

Яма ширилась, медленно разрасталась чернотой разрытой земли на стоптанном снегу. Люди работали, знали, зачем копают, знали, для чего, и все равно продолжали, безмолвно, бесспорно, не пытаясь изменить что-либо. Пожалуй, в чем-то я понимал эту их обреченность, я ведь тоже следовал по жизни, принимал происходящее как данность, смиренно и покорно.

 – Не успеем до темноты, – Мишка пританцовывал, сгоняя холод. – Может, Сергей Аполлонович, хватит? Закидаем сверх все?

Я подошел к яме, глубина локтя на два, в ширину и длину вроде бы как тоже нормально. Сойдет.

 – Все! Лопаты бросить! Кому сказал! – Гришка для острастки пальнул в воздух. Я отошел к машине, не люблю смотреть, как это происходит, привыкнуть – привык, но вот смотреть все равно не люблю. Черное небо сыпало снегом, черное небо заметало следы, убирало за нами, завтра поутру это место вернет себе прежнюю чистоту.

Жаль, люди так не могут.

Домой я вернулся за полночь и, увидев Никиту, признаться, удивился: в последнее время тот предпочитал ночевать в своем кабинете, а тут вот пришел.

 – Ну как? – Озерцов поставил на стол бутыль самогона – хоть что-то за эти три года осталось неизменным – и два стакана.

 – Отработали. Скоро снова?

 – Да.

 – Много сегодня. – Я снял шинель и поежился. До чего же тут холодно. Потрогал стену, вроде бы теплая, значит, топят исправно, но тогда почему холодно?

 – Много. – Никита разлил самогон, подвинул один из стаканов мне. – И с каждым разом все больше. Как ты думаешь, Сергей Аполлоныч, кто виноват, что их так много? Ведь все же верно, все правильно, все по закону… я соблюдаю. Ты тоже. А они нет. Почему?

 – Может, у нас законы разные? – Самогон по-прежнему дрянной, едкий, отдающий древесными опилками, зато по крови моментально растекается пьяное тепло. – Для тебя один, для них – другой. Они – овцы, паства, ты – пастух.

 – А ты?

 – А я тот, кто служит пастуху. Собака, наверное. Только и пастух и собака в равной мере живут за счет овец, когда просто шерсть стригут на продажу, когда режут… главное, чтоб овцы об этом не догадались. – Я говорил то, что приходило в голову.

 – П-почему? – Никита уже опьянел, при его истощенности пить ему нельзя, но не пить – невозможно.

 – Потому, что из повиновения выйдут. Их же много, больше, чем пастухов. – Я закусил выпитое куском хлеба, который по странности тоже имел привкус древесных опилок… и тут же подумалось, что о привкусе этом я знать не могу, поскольку в жизни дерева не пробовал.

Смешно.

И с пастухом смешно… и с собакой… смех клокотал в глотке, вырываясь наружу воем, за который было стыдно и страшно, оттого, что схожу с ума… сошел с ума, заразившись всеобщим бешенством.

Значит, и меня скоро пристрелят.

Никита молча разлил остатки самогона.

 – Знаешь, Сергей Аполлонович, – тихо сказал он, раздирая пальцами хлебный ломоть – крошки сыпались на стол, совсем как сегодняшний снег из черного неба, – а мне больше жить не хочется…
 Яна

Костя ни при чем. Костя не виноват. В чем не виноват? Не знаю, но ведь не зря же этот, из милиции, задавал вопросы. А я отвечала, рассказывала, предавала друга. Или не друга?

Не знаю, не знаю, не знаю! Запуталась.

Стекло хрустит под ногами, хрупкое ненавистное зеркало, в котором живет мое отражение. Костик предлагал избавиться от зеркала.

И от Данилы.

Костик заботливый… чрезмерно заботливый, до оскомины… постоянно напоминает о том, что я больна… лелеет мою болезнь, подкармливает своим вниманием, нашептывает о беспомощности… Костик – единственный человек в моем одиночестве.

Был единственным, до появления Данилы, и оставался бы долго, ревностно охраняя меня от утомительных знакомств, случайных романов и болезненных встреч со старыми знакомыми. Костик позволял мне оставаться мной.

Саморазрушаться.

Костик… знаю ли я Костика?

И почему не берет трубку? На всякий случай я набрала его номер еще раз.

– Привет, Ян, – он ответил после третьего гудка. Я считала, я всегда считаю, когда хочу успокоиться. – Случилось чего?

– Случилось. – Секундная слабость и решение. – Я все знаю. Приезжай.

Он приехал. Я сидела на подоконнике с чашкой безвкусного кофе, наблюдая, как суетливо мечется по двору Костикова «Мазда», пытаясь отыскать место для парковки. Я вместе с часами отмеряла секунды до встречи.

Раз, два, три, четыре… беззвучно хлопнула дверь, игрушечное авто внизу моргнуло фарами, а крошка-человечек заспешил к подъезду.

Десять, одиннадцать, двенадцать… теперь хлопнула другая дверь, та, которая в подъезде. И Эмма Ивановна, оторвавшись от журнала, поздоровалась. И может быть, спросила о погоде. Костик не ответил.

Костик спешит.

Пятнадцать, шестнадцать… створки лифта стали вратами ада. Оставь надежду всяк сюда входящий. Костик оставил… или нет? Сейчас узнаю.

Двадцать один, двадцать два… кабина медленно плывет вверх. Он, наверное, нервничает, а вот я спокойна.

Двадцать девять, тридцать… звонок в дверь. Вежливый.

– Ну? – Костик хмурится и щурится. Костик улыбается той самой кривоватой улыбкой, которая так хорошо мне знакома. И ямочка на подбородке знакома. И порез на щеке почти родной. Он часто режется и по старой привычке заклеивает порезы кусочками газеты, чтоб не кровили.

Хирург. Убийца. Мой друг.

– Ты чего, Ян?

– Кость, а я ведь догадалась. Обо всем догадалась.

Он толкнул меня, захлопнул дверь и замок проверил, закрылся ли. Закрылся. Ловушка.

– Догадалась, значит? – повторенный вопрос, внимательный взгляд и липкий-липкий страх, которого еще секунду назад не было. – Зачем ты догадалась? И как? Ты же не интересуешься новостями… да и в новостях не было, я смотрел. Я каждый вечер садился и смотрел, все думал, когда покажут…

– Что покажут? – Я отступала в глубь квартиры, сдавала позиции. Стекло хрустит под ногами, сыплет светом в стороны, и Костик жмурится, ладонью заслоняясь от солнечного пятнышка, скользнувшего по глазам.

– Их покажут. Мальчишек, которых… которых… – он запнулся, а я помогла.

– Ты убил.

– Убил. Я не хотел… я думал, случайно, а потом… потом это началось… Яна, ты ведь поможешь мне? Я не сумасшедший! Я не могу быть сумасшедшим! Я… я только хотел, чтобы они умерли… и они умерли.

Я споткнулась о кресло. И упала в ловушку из металлических труб и белой кожи. А Костик остановился рядом, близко-близко… слишком близко, чтобы безопасно. Распахнутая рубаха, светлая, а кожа, наоборот, темная, загорелая, и капелька пота скользит по шее.

Костя – убийца. Он сам признался, что убийца.

– Сколько их было?

– Пятеро… шестеро… не помню, Яна. Я ничего не помню.

– А зачем? Ради денег, да?

Ради составленного мною завещания, которое вдруг стало приговором. Сначала Наташе, потом Даниле, заодно и мне… и все мое имущество, движимое и недвижимое, достанется Костику. Лучший друг и хитрый враг. Но почему он выглядит настолько растерянным?

– Деньги? При чем здесь деньги? Нет, Янусь, ты… ты не понимаешь. Денег не надо… нет, надо, всем надо, но ведь я зарабатывал. Я хороший врач, я очень хороший врач. Я мог бы уехать, ведь приглашали же… Франция и Швейцария… даже Америка. А я остался, я не хотел, чтобы только за деньги, я помогать хотел. Людям помогать. Понимаешь теперь?

Не понимаю и не хочу понимать. Я совсем потерялась. Запахи, цвета, вкусовые ощущения – это все, оказывается, не важно, мир совсем другой, мир больной и сумасшедший, и способность к восприятию этого безумия лежит за гранью ощущений.

Равно как и за гранью разума.

– А получилось, что, помогая, я начал задумываться. Добро и зло… белое и черное. Делай что должно, и свершится, чему суждено. Знаешь, я ведь поначалу и вправду верил, что творю добро, в то, что не важно, кто перед тобой, ибо все в равной степени заслуживают помощи и участия.

– А на самом деле?

– На самом деле сегодня к тебе привозят бритоголового мальчика, избитого и несчастного, и ты жалеешь, тянешь его, шьешь, радуешься, видя, как он выздоравливает. Чувствуешь себя почти Богом и даже больше – ты сохранил жизнь человеку. А спустя неделю привозят девочку, изнасилованную, избитую, почти потерявшую связь с реальностью, потому как в вымышленном мире ей спокойнее и нету боли. И узнаешь, что девочку эту насиловали и избивали бритоголовые мальчики, одного из которых ты вернул к жизни своими собственными руками. А за что они с ней так? За то, что нерусская. Или иногда бывает, что не девочку везут, а тоже мальчика, тоже молодого, но с раскроенным черепом, многочисленными переломами и обширными внутренними повреждениями, и вытащить его не получается. Он умирает. За то, что нерусский, – умирает. А потом привозят скина, и приходится, наступив себе на горло, лечить. Милосердие… к людям, мать их, милосердие. Неотъемлемое право врача.

Костик горел гневом, мой незнакомый знакомец, недружелюбный друг, человек, который собирается убить меня во имя каких-то высших, недоступных пониманию идей.

Убьет, непременно убьет. Свидетелей убирают, и Принц не поможет, Принц Костика считает своим.

И я считала. А он на самом деле ничейный, чужой-чужой человек.

– А если они – уже не люди, если, отвернувшись, уступив смерти то, что должно, я привношу в этот мир больше добра, чем спасая жизнь никчемному, агрессивному, тупому существу, которое формально относится к тому же биологическому виду, что и я?

– Демагогия.

– Злишься. Ты всегда злишься, когда чего-то не понимаешь. Ты, Яна-Яночка-Янина, моя плата и мое наказание. Вот что мне с тобой делать? А с собой что?

– Убить, наверное, как этих мальчишек.

– Мальчишек? Несчастных деток, которые всего лишь запутались, но непременно поняли бы, осознали глубину совершенной ошибки, раскаялись бы? Так?

– Примерно.

– Нет, не так. Из волчат вырастают волки, и если в шестнадцать лет он – тварь и ублюдок, то к двадцати, и к тридцати, и к сорока вряд ли что изменится. И знаю. Я видел таких, повзрослевших и… – Костик вытер пот. – Их боялись, собственные родственники боялись и ненавидели, приходили ко мне, спрашивали, а надолго ли в больнице… а потом они радовались их смерти, ведь, по сути, смерть мучителя – избавление. Болезненное, потому что о погибших родичах надлежит горевать, но в душе все равно радость, понимание – боль пройдет, забудется, наступит мир и покой.

– Неужели?

– Да, Яна. Ты мне не веришь, ты думаешь, покой – это плохо, хотя на самом деле ты, обитая в своем долбаном мире, в фарфоровой шкатулке придуманных бед, настоящих-то не видела.

Не видела. Я ничего не видела. Я боялась смотреть и думать, боялась жить, и за это наказана. Данилу жаль, он глупый мальчишка, не тварь и не ублюдок, и Костик это знает. Но знание не остановит, потому как что бы там Костик ни говорил о высоких целях, но дело не в высшем благе, дело в моих деньгах.

В жадности и зависти.

В людях.

– Ян, я до сих пор не знаю, как все это получилось, – Костик сел на стул, так, чтобы видеть меня. – Веришь, не помню, ничего не помню… я ведь только думал… первый самый когда. Его с переломом привезли, открытый, кость раздроблена, операцию делать пришлось… сначала плакал, а как от наркоза отошел и понял, что все в порядке, принялся сестер доводить. На всех матом орал, и на жену свою тоже, она ласковая такая, вежливая, постоянно извинялась за него… плакала сильно, я утешал… возрастное, пройдет… успокоится… перебесится.

Костик сглатывал слова. Нервничает. И золотой браслет часов дергает постоянно.

– А потом он обозвал меня… Этот моральный уродец, которому я помогал, меня же опустил! И ржал как ненормальный при этом. Я тогда подумал, что если б не перелом, если б что серьезнее, и он взял бы да подох на операционном столе, то кому было бы плохо от этого? Никому. Всем легче стало б…

– И ты его убил?

Костик замотал головой.

– Я не помню, Яна! Не помню я! Я в детстве лунатизмом страдал… перерос… а тут как-то за рубашкой в шкаф полез, а там паспорт. Чужой. На имя этого урода. Я вернуть хотел, подумал – случайно… вернее, я хотел думать, что случайно, а прихожу – говорят, пропал.

Он всхлипнул и снова дернул браслет, а тот не выдержал, порвался, и часы, соскользнув с запястья, шлепнулись на пол. В стеклянно-зеркальной пыли появились золотые ноты.

– И следующий тоже. Открываю тумбочку, а в ней чужие права… и фотографии. Мертвый парень, видно, что мертвый, а я его знаю, он тоже в больнице был, его собака покусала, я швы накладывал… я… я не убивал. Я не помню, как убивал!

– Успокойся, – от моего прикосновения Костик вздрогнул, подался назад и едва не свалился со стула.

– Нет, Яна. Я виноват. Я хотел, чтобы они умерли, и убивал. А не помню – это разум защищается… я узнавал, бывает такое, что не помнишь. Я – маньяк, Ян. Убийца. Псих. И я не знаю, что мне делать. Когда ты позвонила, когда сказала, что знаешь, я… я думал – решилось. Ты уже позвонила в милицию, верно?

Я покачала головой.

– Кому ты рассказала об этом?

Никому. Ни единому человеку. Молчать… назвать имя… чье-нибудь, не важно чье… поздно. Костик понял, по глазам его вижу, что понял.

– Ян, я не могу так больше! Это пытка, каждый день… открываю и думаю – кого я вчера убил. Или позавчера… или раньше… убил и не помню.

Костиковы руки на моей шее, тонкие пальцы, нежные пальцы, чуткие и ласковые.

– Зачем ты позвонила? Я почти решился… я сегодня собирался… или завтра… я врач, я лечить должен, а убиваю. Почему, Ян? За что мне это?

– Не надо, Костя, пожалуйста!

Страх в его глазах, боль в его глазах и еще что-то, наверное, то самое безумие, которое я давно должна была заметить, но не заметила. Принц зарычал, и руки на моем горле разжались. Костик отступал, медленно, неловко, не выпуская добермана из поля зрения. Костик уперся в стену и медленно сполз, сел на пол, обхватил голову руками.

– Звони. Все равно не смогу. Тебя не смогу… и жить потом тоже… и сейчас.

– Ты поэтому хотел, чтоб Данила уехал? – я села рядом, плечо к плечу. Мокрая от пота рубашка, слипшиеся волосы, тонкая серебряная цепочка на бронзовой коже. Костик, Костик, что ж ты наделал, а?

– Я боялся, что когда-нибудь открою шкаф, а там его фотография. Я не хотел его убивать, Ян. Я не хотел… – он заплакал. Мой друг, все-таки друг, несмотря ни на что, сидел на полу и плакал.

В последний раз я видела Костиковы слезы в шестом классе. Что сказать? Не знаю.

Что делать? Тоже не знаю.

– Помоги мне, Яна. Пожалуйста…
 Данила

Он очнулся от холода. Мелкие капли ползли по лицу, забирались в нос и рот, ледяные и совершенно безвкусные. Мокрая одежда прилипла к телу, и Данила с трудом подавил желание содрать ее, до того неприятным было прикосновение.

Больно. Все больно. Дышать, лежать, шевелиться. Но надо вставать – под ним целая лужа набралась. Темно, звезд нету, ничего нету, кроме дождя, холода и боли. Кисти огнем горят, и челюсть тоже, а носом дышать не получается. Сломали, наверное.

Данилу рвало долго, мучительно, казалось, что эта пытка никогда не закончится.

Правильно, он заслужил, он виноват, он трус и слабак. Тряпка. А еще его избили.

И он понятия не имеет, где находится и что делать дальше.

Для начала встать с колен. Ноги затекли и онемели, ничего, если рукой держаться за… угол дома? Наверное. Ладонь скользнула по мокрой неровной поверхности. Ногтями бы зацепиться, короткие, но хоть как-нибудь. И идти, опираясь на все ту же стену… в тупик. Значит, повернуть назад. Где-то вдалеке сквозь шелест дождя пробился рев мотора. Дорога. Идти нужно к дороге.

А потом?

О том, что будет потом, Данила старался не думать. Адрес он помнит… а вот как добраться? Метро закрыто. В такси тоже вряд ли возьмут. Попутку ловить бесполезно.

И ехать некуда, к тетке он не вернется.

На углу дома, там, где заканчивалась такая удобная и надежная стена, его снова стошнило. От обиды и несправедливости Данила заплакал. Правильно, трусам и слабакам не остается ничего, кроме слез.

Он не знал, как долго шел вдоль дороги. Час? Больше? Меньше? Дождь закончился, тучи разошлись, в лужах отражались звезды. Периодически Данила принимался их считать, лучше уж звезды, чем шаги, а когда считаешь, то не думаешь о том, что тебе плохо и холодно.

На сотой звезде у обочины притормозил автомобиль, блекло-серая, как все в этом вечернем, очищенном дождем городе, иномарка. Дверца открылась, и смутно знакомый голос приказал:

– Садись, дурак, подвезу.

Внутри было тепло, даже жарко, воняло туалетной водой и полиролью, сразу захотелось пить.

– Печку включить? Ну и в какие неприятности ты, идиот малолетний, опять влип? – Мент. Тот самый, который вчера приходил квартиру обыскивать, протянув бутылку с минеральной водой, велел: – В бардачке салфетки лежат, умойся, а то вид такой, точно под грузовик попал.

– Иди в задницу.

– В задницу? – Мент усмехнулся. – А мы давно уже там. Мы все давно в глубокой заднице… а ты все равно умойся, обивку испачкаешь.

Данила послушал, не потому, что боялся обивку испачкать, просто кровь, засыхая, стягивала кожу на лице, да и мало удовольствия грязному сидеть. А этот, за рулем, ни слова не сказал, на дорогу смотрит, насвистывает что-то себе под нос.

Урод.

– Куда везешь? В ментовку? Или к тетке? Это она в розыск подала, да? Лучше в ментовку давай.

– А к тетке, значит, не хочешь?

– Не хочу.

Дорога впереди влажно блестела, желтые капли фонарей разукрасили лужи, черные следы шин соединили их в одно. От лужи к луже, цепью, веревкой…

– А тетка ведь тебя любит… волнуется, наверное. И расстроится, если с тобой, остолопом этаким, что-нибудь произойдет.

– Что произойдет? – стало как-то не по себе. Хотя чего там, пугает, урод ментовский, нарочно и на жалость давит.

– Что-нибудь, – повернувшись к Даниле, он улыбнулся. – Мало ли, что с человеком произойти может… сегодня побили, завтра убили. Город такой, сумасшедший. А мы почти приехали.

– Куда?

– В гости. К одному очень хорошему человеку.

Двор-колодец, черный, пустой и гулкий. Мотор заглох, но эхо продолжало гонять в темноте тающие звуки, а когда стало тихо, человек из милиции, сумасшедший человек из милиции, приказал:

– Выходи. И в подъезд давай, третий этаж, седьмая квартира. Ключ держи.

– А ты? – Бежать надо, прямо сейчас, подальше от психа этого и от места, нырнуть в темноту, потом в переулок, и еще один, главное, подальше.

– А я следом. След в след. И дуло в череп. Так, на всякий случай, – он достал пистолет. – Ты же не станешь рисковать, верно?

Данила не стал.

Куда он ввязался? А тетка… наверное, и вправду волноваться станет. Жалко ее. И себя жалко.

– Это будет сюрприз. Прощальный сюрприз хорошему человеку. Ты ведь поможешь мне, верно?
 Руслан

Он опаздывал. Спешил и все равно опаздывал, более того, был почти уверен, что уже опоздал, но уверенность не мешала подгонять себя.

Проверка информации заняла больше времени, чем он рассчитывал. Уже стемнело, день ушел, ускользнул, а он так до конца и не понял: прав ли.

Двор. Стоянка. Мест нет… к черту, можно и здесь поставить… подняться на пятый этаж и, утопив кнопку дверного звонка, стоять. Ну же, открывай! Пожалуйста, открой, скажи, что ошибка вышла, случайность.

– Нету его! – соседняя дверь распахнулась, выпуская мужика в вылинялой красной майке и мятых спортивных штанах, в которые мужик отчего-то вцепился обеими руками. – Нету его!

– Точно нету?

От соседа несло соляркой и самогоном. Икнул, чихнул, отпустив штаны, вытер нос рукой и только после этого ответил:

– Так если не открывает, то ясно, что нету. И машина не стоит, значится, поехал.

– Куда поехал?

– А мне почем знать. Куда надо, туда и поехал, – обитатель соседней квартиры захлопнул дверь.

Черт, черт, черт! Значит, не ошибка… значит, опоздал.

Телефон молчит, бесполезная игрушка – «абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». Это Руслан вне зоны действия, точнее, в зоне бездействия, когда не понятно, куда дальше ехать и что дальше делать.

Звонить. Ей. Оставляла же визитку, но где она? Где, где, где… черт… выскользнув из рук, бумажник упал на грязные ступеньки, и содержимое его разлетелось вокруг. Собрать, сгрести в кучу, потом разберется, если еще будет это «потом». У него, у Руслана, несомненно, будет, а вот у остальных…

Вот. Номер набрать получилось с первого раза, и гудки, длинные, раздражающие. Возьми же трубку, мать твою! Возьми трубку!

Взяла.

– Да? – голос-шепот, голос-боль, что у нее случилось? Неужели… – Я слушаю.

– Яна Антоновна? Это Руслан, из милиции.

– Да.

– Ваш племянник, мне нужно знать, где ваш племянник!

– Данила?

Да что ж она тормозит-то, можно подумать, у нее с десяток племянников, а то и больше.

– Да, Данила, ваш племянник, где он?

– Ушел. Днем ушел. Он сказал, что я виновата… что я убила Гейни и Наташу… я… – Она заплакала. Руслан не видел, но как-то сразу понял – плачет, и слезы, наверное, размазывает по лицу, а всхлипывать стесняется. Воспитанная.

– А друг ваш? Ористов Константин? Где? – Бумаги, собранные в кучу, не лезли в карман, а во дворе натужно и долго сигналила машина. Наверное, он запер кого-то, ведь бросил тачку, не глядя, теперь кто-то выехать не может, злится и материт Руслана.

Яна молчит. Долго молчит, даже возникает опасение, что связь прервалась, и Руслан почти решается нажать на отбой и перезвонить, когда наконец слышит ответ:

– Костя здесь. У меня.

Костя у нее. Значит… значит, Руслан знает, куда ехать, главное – не опоздать.

– Ты, урод, оборзел совсем! – хозяин матово-зеленой «Шкоды» буквально подпрыгивал от возмущения. – Ты че, не видишь…

– Да пошел ты! – Руслан кинул телефон на соседнее сиденье. Время убегало, время улетало. Надо спешить.

Надо успеть, иначе он в жизни себе не простит.

Но Никита жил, несмотря на нежелание, несмотря на чахотку, кровохаркание и приступы слабости, когда и с кровати-то с трудом подымался. Его врожденное упрямство разом заменяло и врачей, и лекарства, и рекомендованный отдых, перечеркивая самые мрачные прогнозы.

 – Заговоренный он, – сказал как-то Мишка. – Вот поглядишь, всех еще переживет…

И в словах его мне почудилось нечто пророческое, хотя снова я не сделал ровным счетом ничего, чтобы изменить судьбу. Меж тем зима, перевалив через декабрьские снегопады и январские метели, застряла в феврале с его трескучими морозами и убывающими ночами.

 – Весну я не переживу, – Никитин голос осип, ослаб, точно выцвел на этих морозах. – Осенью тяжко, весной еще хуже. Думаю, в апреле… в апреле умирать хорошо.

 – С чего это?

 – Грязь подсыхает, в могиле сухо будет. Ты похоронишь меня возле Оксаны? Помнишь, где она лежит?

Не помню, давно уже не захаживал на городское кладбище. Озерцов наотрез отказывался использовать его по назначению, а я прихотям его не перечил. Все равно ведь где. И Оксану почти забыл, какая она была, точно знаю – черноволосая и голубоглазая, и на этом все. Никита усмехнулся: за то время, что мы провели друг подле друга, он научился угадывать мои мысли.

 – А я как сейчас, каждую черточку ее… как улыбалась, как хмурилась, как голову набок склоняла… любила она меня, одна из всех, и ту забрали. Я часто к ней хожу, разговариваю… в последний год особенно. Так похоронишь?

 – Похороню, – мне было неприятно давать подобное обещание, тем более я не был уверен, что сумею исполнить его, и, как оказалось, для неуверенности этой имелись все основания.

…Гости из Москвы нагрянули без предупреждения, трое, в привычных уже кожанках, правда, щегольских, видно, что на заказ шитых, как и шинели, поверх этих кожанок наброшенные, и сапоги, начищенные до блеску.

 – Никита Александрович? – поинтересовался один из них, низкорослый, круглолицый, раскрасневшийся с морозу. Озерцов хотел ответить, но согнулся в очередном приступе кашля. Ох и не вовремя же его скрутило-то.

 – Озерцов. Никита Александрович. – Он выговаривал свое имя нарочито четко, а от уголка губ вниз по подбородку поползла темная струйка. – Полпред ОГПУ по губернии. Это Сергей Аполлонович, мой заместитель. С кем имею честь беседовать?

 – Фильский Антон Игоревич, – представился круглолицый. – Степан Егорович и Ефим Макарыч.

Эти двое чем-то неуловимо походили друг на друга и вместе с тем на Гришку с Мишкой.

 – Морозно тут у вас, – заметил Антон Игоревич.

 – Февраль, – ответил Никита, вытирая рукавом кровь. – Сергей Аполлоныч, будь добр, сделай-ка нам чаю…

За чаем пришел один из москвичей, он же стал у двери молчаливым сторожем, стало понятно, что визит этот не случаен, а беседа идет о вещах, знать которые людям простым не положено.

Ночевать домой Никита не пришел, увидеться с ним днем не вышло по причине той же «занятости товарища Озерцова и товарища Фильского», о которой мы были поставлены в известность, верно, чтобы хоть как-то объяснить нежданное исчезновение Никиты.

А третьего дня за мной пришли.
 Яна

Гудки в трубке, короткие, оборванные.

– Это из ментовки, верно? Тот тип, который приходил? – Костик по-прежнему сидит на полу. Костик снова спокоен, почти спокоен, рассеянно перебирает осколки зеркала, выкладывая одному ему понятный рисунок. Я наблюдаю.

Долго. Знаю, что прошло много времени, более чем достаточно, чтобы принять решение. Какое? Хоть какое-нибудь. А решения нету.

Он – убийца. Маньяк. Психопат.

Он – мой друг.

А друзей не предают. Вот такая странная мораль. Я не могла принять решение, потому и сидела, наблюдая за Костиковыми стараниями. Рисунок не складывался, но осколков было много и времени тоже… целая вечность.

Вот что он пытается сложить – Вечность.

Ганс Христиан Андерсен. Великий сказочник, великий обманщик с его Снежной королевой и разбитым зеркалом. Мир, обещанный Каю, если он сложит слово «вечность».

Костя – не Кай, я – не Герда, да и сказки остались далеко в прошлом.

– Это ведь из ментовки звонили? – повторил вопрос Костик, не отрываясь от занятия.

– Да.

– Ты правильно сделала, что сказала. Меня… меня надо остановить. Нельзя вот так, чтобы и дальше… я сам не хочу… я не хочу убивать, Яна.

Вот так. В его глазах тот самый сказочный лед, которого не существует и не должно существовать, в его глазах совершенно несказочная боль, в его глазах отражаюсь я.

– Он сюда приедет?

– Наверное.

И снова тишина, слабый блеск осколков. Костик смотрит на них долго, думает о том же, что и я. Откуда знаю? Наверное, мы и вправду, как Кай и Герда, слишком долго рядом, чтобы не понимать друг друга.

Он одним движением разрушает недописанное слово, сгребая осколки в блестящую кучу, отряхивает руки, подымается.

– Яна, ты… ты ведь отпустишь меня? Не станешь задерживать? Я… я не хочу суда. Не выдержу, Ян.

Не выдержит. Следствие, дознание, суд и клетка, приговор и снова клетка, пожизненно, без шанса выбраться.

– Я решу эту проблему иначе. Я сразу должен был, после первого же случая. Или когда понял, что это не… не кажется, что я на самом деле… что убиваю. Я обязан был, я… я испугался. Надеялся, пройдет, само исчезнет. Выход искал, а оказалось, его нету. И бояться нечего.

– Кость, ты…

– Не перебивай, Ян. Я тебя люблю как сестру, ты – самый дорогой мне человек, а я ехал сюда и думал, что если тебя убить, то никто не узнает.

На Костиных брюках блестела зеркальная пыль, и на ботинках тоже, и на ладонях, и на волосах. Зеркальный человек, выросший из сказки Кай, которого почти предала его Герда.

– Потом я думал, что ты позвонишь, решишь за меня, а ты не стала. Правильно, я сам должен, я только теперь понял, что сам… я сделаю. Не здесь, не хочу, чтобы отсюда забрали, чтобы наручники, понятые, камера… я не смогу там, Ян. Я по-другому… русская рулетка, один патрон, и играть до финала. Револьвер есть, и патроны тоже. После каждого случая меньше и меньше… еще одно доказательство. Я записку оставлю, я признаюсь во всем, но… разреши мне уйти вот так, Ян? Пожалуйста.

Я разрешила. Я не сказала ни слова, не пыталась отговаривать, не пыталась остановить, не пыталась звонить Руслану, я просто снова осталась одна, в своей квартире, в своей пустоте.

За окном ночь, чуть разбавленная редкими желтыми пятнами света. Фонари, автомобили… один отъехал, наверное, это Костя.

Что я делаю? Черт побери, что я делаю? Костя сейчас умрет. Вернется домой, сядет за свой секретер (конец XVIII – начало XIX века, красное дерево, инкрустация и медальоны), черканет пару строк и пустит себе пулю в голову. Он не виноват, он не убийца, он просто не способен убивать, а я вот так взяла и отпустила его?

– Принц, лежать! Место, я сказала!

Ночь пахла земляникой и липовым цветом. И бензином, и асфальтом, и мокрой собачьей шерстью, чужими духами, собственным потом, хвойной отдушкой… ночь жила. А я спешила. И дьявольски боялась опоздать.
 Данила

– Верхний свет не включай, ни к чему нам лишнее внимание, правда? Вон там, в углу, лампочка.

Данила послушно – как тут не послушаешь, когда в спину дуло упирается, – нажал на плоский выключатель, и в комнате стало светлее. Правда, свет этот был робким, приглушенным, каким-то размытым, и шел не с потолка, где сумрачной громадой висела люстра, а откуда-то со стены.

– Заходи, чувствуй себя как дома. Давай на диван для начала.

Диван чуть слышно заскрипел под Данилиным весом. Вот же влип! Мент этот – натуральный псих, а чего ему надо – непонятно.

А квартира ничего, прикольная, как в музее, который про Вторую мировую, только круче. В музее трогать ничего нельзя, а тут все на виду лежит, так и тянет пощупать, особенно вон ту штуковину на подставке. Никак снаряд. Настоящий?

– Сидеть! – рявкнул псих с пистолетом. – Давай знакомиться. Тебя Данилой зовут?

– Ну зовут. И чего?

– Ничего. Я – Олег, для тебя – Олег Никитович.

Ну и хрена Даниле радости с того, что он имя знает? Теперь точно ясно – замочит.

– Ты, Данила, извини, ничего личного против тебя не имею… просто сложилось так, – тип не стоял на месте. Он подошел к здоровому столу, стоявшему в углу комнаты, и, выдвинув ящик, что-то оттуда достал. Что именно – разглядеть не получилось, свету в комнате все ж таки было маловато, а встать Данила не решился. Возникла было мыслишка сзади напасть и врезать уроду, но очень уж тот шустрый.

– Сейчас мы с тобой поиграем… – сказал Олег Никитович.

– В города?

– В города? А ты с чувством юмора, однако. Нет, Данила, не в города. В русскую рулетку, слышал про такую?

Слышал. Кто ж про нее не слышал-то? Вот, значит, чего он из стола достал – револьвер.

– Смотри, одна пуля в барабане, шесть против одного, неплохой расклад, верно?

Данила кивнул. Как и тогда, в комнате-кладовой среди чужих секретов, он не мог отвести взгляд от револьвера. Один в один брат-близнец найденному Гейни: те же четкие ясные линии, та же красота, то же нестерпимое желание прикоснуться.

Псих крутанул барабан, потом резко, не глядя, остановил, вернул на место, взвел курок и, перехватив револьвер за дуло, протянул Даниле:

– Бери.

Данила взял. Осторожно – а ну как заберет? Не забрал. Точно псих, сам оружие дал.

– Ты подумай, Данька… можно я тебя буду Данькой называть? Так вот, Данька, у меня – полная обойма, а у тебя – один заряд из семи. Я стреляю – ты умираешь, ты стреляешь и… как повезет. Я предлагаю поступить иначе. Сначала ты, потом я… и снова ты… до финала. Пусть Бог рассудит, кто из нас прав.

– А почему я первый?

– Потому что у меня аргумент, – Олег Никитович продемонстрировал пистолет. – Давай, Данька, не тяни. Ты ж не трус, верно? Не слабак? Плакать и умолять не станешь?

Не станет. Не трус он и не слабак, он докажет, хотя бы этому психу докажет.

Рукоятка револьвера скользит в ладони – руки вспотели, и спина тоже, в подмышках щекотно. Страшно, вот так взять и самому себе… а мент смотрит, улыбается, не торопит.

– На самом деле лучше, если дуло в рот засунуть… ну, на крайний случай в висок целиться. Ты же не хочешь умирать долго?

Данила вообще умирать не хочет, а рука сама, точно чужая, подымается, и дуло, упершееся в висок, неприятно холодит.

– Молодец, а теперь давай, не тяни, всего-то и осталось, что на спусковой крючок нажать. Давай посчитаем, чтоб на раз-два-три… Раз.

Локоть дрожит, и рука тоже, и дуло у виска пляшет. Страшно. Мамочки, до чего страшно… он не хочет, чтоб вот так… он, Данила, трус…

– Два…

Не трус. Докажет… во рту сухо, сердце стучит, как оглашенное, вот-вот через глотку выпрыгнет или прям в груди разорвется.

– Три…

Палец сам соскользнул, и спусковой крючок поддался, поехал вниз… сухой щелчок, и ничего. Ничего! Живой! Он, Данила, живой!

– Твою мать, повезло, – со странной веселостью произнес Олег Никитович. – В первый раз вижу, чтоб повезло. Но ничего, мы ведь только начали, правда? Давай повторим эксперимент.

– Повторим? Это ж нечестно! Ты говорил, ты… – Данила хотел закричать, но пересохшее со страху горло выдавало слабый сип.

– А ты поверил? В этом мире никому нельзя верить, Данька… никому и никогда.
 Руслан

Никогда прежде он не оказывался в настолько сложной ситуации. И дело даже не в том, что дверь заперта, а ломать ее вроде как повода нет. С другой же стороны, можно, конечно, и без повода. Но, во-первых, дверь солидная, такую ударом ноги не вышибить, ну а во-вторых, малейший шум, и Гаврик, чертов сукин сын Гаврик, убьет мальчишку.

И если ничего не делать, он тоже убьет мальчишку.

А на окнах решетки… старый трюк с соседкой вряд ли пройдет, Гаврик – хитрая сволочь, не купится, но не стоять же, гадая, что ж происходит там, за запертою дверью.

Самого хозяина квартиры Руслан не узнал и пропустил бы, если б тот, завидев Руслана, не шарахнулся в сторону.

– В-вы? Уже? К-ко мне?

Он заикался и отступал вниз, ступенька за ступенькой. Рука на перилах дрожала, и воротник рубашки, вызывающе расстегнутой и некрасиво мятой, тоже дрожал.

– Я. К вам. – Руслан обрадовался. А тип почему-то сник.

– Судьба, значит. Бог так рассудил.

Бог? Да какая разница, Бог, дьявол, английские фэйри или толкиеновские эльфы послали сюда Ористова, главное, что у него есть ключи.

– Давайте, – Руслан протянул руку. И Константин Сергеевич тоже протянул. Руки. Обе. Будто под наручники.

Псих. Твою мать, еще один псих на Русланову голову.

– Ключи дай. От квартиры.

– Зачем? А… обыскивать будете, – он неловко шарил по карманам, и это выводило из себя. Нарочно, что ли? Наконец связка нашлась.

– Вот, это от верхнего замка. Это от нижнего. А мне что делать?

– Тут сиди.

Константин кивнул, присел было на ступеньку, потом поднялся и вежливо шепотом спросил:

– А можно я не тут? Можно во дворе? На воздухе?

Можно. Все что угодно можно, лишь бы не мешал. Дверь была заперта на один замок, верхний, два поворота ключа, легкое нажатие на ручку, и она открылась, к счастью бесшумно. Руслан немного постоял на пороге, привыкая к сумраку внутри квартиры. Вспомнить, нужно вспомнить, где и что стояло. Справа, кажется, стойка для обуви – не задеть бы ненароком. А слева подставка для зонтиков… вот она, черный силуэт на фоне серой стены. И снова дверь и узкая полоса света, какого-то робкого, хрупкого, полустертого темнотой.

– Повторим? Это ж нечестно! Ты говорил, ты… – ломкий голос, злой, обиженный.

– А ты поверил? В этом мире никому нельзя верить, Данька… никому и никогда.

Это точно, никому и никогда. Разве что собакам, но уж точно не людям. Руслан толкнул дверь и громко, сколько хватило глотки, рявкнул:

– Стоять! Оружие на пол!

– А, командир, ты, что ли? А орешь чего? – Гаврик улыбался, широко и радостно, а Гавриков пистолет упирался в бритый мальчишкин затылок. – Не надо орать, лучше давай по-дружески проблему решим. А про оружие ты верно сказал, давай на пол, не то разговору не получится. Обидно будет, если разговору не получится, правда?

Твою ж мать! Ну что за день сегодня такой? Руслан, нагнувшись, положил пистолет.

 – Итак, Сергей Аполлонович, будьте добры, расскажите о той подрывной деятельности, которую вели, хитростью внедрившись в ряды ОГПУ? – Фильский, присев на край стола, протирал носовым платком стекла очков.

Допрос этот длился четвертый час кряду, признаться, поначалу я решил, будто возникло недоразумение, все ж таки биография моя не совсем вписывалась в нынешние каноны, ни рабочее-крестьянским происхождением, ни участием в революции либо гражданской войне в рядах Красной армии я похвастать не мог. Однако же надеялся, что годы безупречной службы станут достаточным подтверждением моей лояльности.

 – То есть вы утверждаете, что работать здесь не желали? – Фильский прищурился. – Тогда почему не отказались? И почему не желали? Вы не были согласны с политикой, которую провозгласило государство и товарищ Сталин?

Я отвечал, по третьему или по четвертому кругу… я пытался объяснить, уже понимая, что никакой ошибки не было, что Никита попросту отдал меня в качестве откупной жертвы, сохраняя собственную шкуру.

 – Как вы объясните следующие факты, – Фильский зашуршал бумагами. – Вот, к примеру, службу в госпитале, где, по показаниям свидетелей, имели тесные дружеские отношения с Харыгиным Федором Николаевичем, впоследствии осужденным за многочисленные преступления против Советской власти и народа? И смерть товарища Озерцовой Оксаны Евгеньевны фактически сразу после свадьбы с Озерцовым Никитой Александровичем?

 – Малярия…

 – Или отравление? С целью вывести товарища Озерцова из душевного равновесия? И, быть может, именно по причине личной трагедии он манкировал служебными обязанностями, в результате чего заговор сотрудников госпиталя был раскрыт намного позже, чем это могло бы быть? А ваша беседа с Харыгиным? А ваше странное желание присутствовать при расстреле, чего, по словам тех же свидетелей, вы всегда избегали? А ваши тесные отношения с известным мошенником, выдававшим себя за служителя церкви? И смерть его от вашего же оружия? Тоже случайность?! Или вы надеялись использовать его в качестве орудия, смущающего умы простого народа дурманом веры, но не поделили прибыль?

 – Какую прибыль?! – я кричал, поскольку не мог более выносить этот бред. Фильский, закурив – господи, до чего же курить-то хочется… и пить… и в туалет… – произнес:

 – А вот вы, Сергей Аполлонович, сейчас и расскажете мне, какую прибыль вы не поделили. И почему урожденный дворянин, белая кость, голубая кровь… офицер армии Его Императорского Величества… кавалер ордена Георгия третьей степени стал работать в ОГПУ.

Сигаретный дым плыл вверх, сворачиваясь кольцами. На петлю похоже, на ту, что затягивается вокруг моей шеи…

 – Ну, Сергей Аполлонович, с вашим-то опытом следует понимать, что рано или поздно, но признание я выбью. Лучше расскажите все сами.

Я рассказал, точнее, рассказывал, вытягивая из памяти детали, которые хоть как-то могли убедить в моей правдивости. Я делал это не из страха, скорее рассказ мой больше походил на исповедь.

Священника бы еще другого.

И в качестве прощения – мой револьвер, на этот раз я бы выиграл в американку…

Дознание продолжалось неделю или больше. А может, и меньше, время смеялось надо мной, то слипаясь в короткие мгновенья сна и отсутствия боли, то растягиваясь на долгие часы допросов.

Мне не давали ни умереть, ни потерять сознание надолго, раз за разом вытягивая из милосердного небытия, чтобы задавать вопросы.

Спрашивающие менялись… Фильский уехал, но Гришка с Мишкой остались. И Никита. И другие, которых я смутно помнил по прежней жизни, когда еще не был врагом.

Мучительно.

Нелепо, но я их понимал, и их внезапную ко мне ненависть, которая лишь прикрывала страх. Любой мог оказаться на моем месте, а они не хотели… и я тоже…

Поздно. Пятно света на потолке, пятна крови на полу… на собственную кровь смотреть странно… черной кажется… и горькой.

Почему я сопротивляюсь? Всего-то и надо, что ответить на их вопросы так, как им хочется… я знаю правила… я держусь за собственную правду… я не хочу брать на себя еще и этот грех.

Сегодня допрашивает Никита. С ним легче, чем с остальными, тоже старается, но не так остервенело.

Лучше бы пристрелил, как того пса… все равно сдохну, так чего тянуть. А пол холодный, встать надо, но сил осталось лишь на то, чтобы свернуться клубком.

 – Что ж ты наделал, сволочь белогвардейская? – Никита присел рядом. – Зачем, а? Зачем молчишь, я тебя спрашиваю?

Его сапог вписался в ребра. Больно. И кашлять больно. А во рту горько и зубов не хватает, перед носом лужа крови… и рвота… снова рвет… отползти бы, руками в пол и в сторону. Встать, сначала на четвереньки, потом на колени. Кружится все… кружится… плывет… у Никиты синие глаза… у Оксаны синие глаза… и небо синее, а потолок белый… в красных пятнышках.

Комаров били. И меня тоже.

Больно.

 – Вставай, – Озерцов помог подняться и усадил на стул. – Что ж ты придумал, а, Сергей? Ну зачем ты это со мной делаешь?

 – Что… делаю? – рот онемел, и звуки корявые выходят, но Никита понимает.

 – Упрямишься зачем? Запираешься зачем? Вредителей жалел, а теперь и сам вредитель… и я тоже буду, если признание не выбью… я не хочу тебя бить, Сергей Аполлоныч. Мне больно от этого, мне противно, сам себя ненавижу.

А мне все равно… сидеть бы на стуле, вот так, целую вечность, и чтобы кружение стихло, а спинка упиралась в лопатки… и если дышать медленно, то и ребра не сильно беспокоят.

 – На вот, выпей, – Озерцов сунул в руку стакан, а пальцы не держат… наверное, сломали. Жаль, почерк теперь испортится.

 – Пей давай, Сереженька, пей, – Никита сам держит, сам поит, а вода соленая, невкусная, но глотаю, хоть и не хочу воды. Ничего не хочу, разве что покою.

 – Признайся, а? Ну я сам все напишу, а ты только подпись поставишь и на трибунале тоже покаешься… лагеря – не расстрел.

Я отказался. В очередной раз отказался. Я не стану каяться, ибо не виновен. Я не стану обвинять других людей. Я хочу использовать этот шанс и вновь стать человеком. Почему он не понимает?

 – Подумай, Сергей Аполлонович, – руки Никиты дрожат, а вода в стакане отчего-то розовая, такой не бывает.

 – Значит, нет?

Нет.

Бьет не по мне – по стулу, ногой, опрокидывая на пол… сапоги кованые, я сам к сапожнику носил… блестящие гвоздики на подошве… и каблуком на руку, на пальцы, проворачивая. Кажется, кричу… Господи, за что ты меня?

За равнодушие. Только сейчас начинаю понимать, насколько виноват. И уходить вот так, без искупления и прощения, страшно, не уходить – больно. Но чего они от меня хотят? Почему не оставят в покое? Почему не позволят просто умереть?

Прихожу в сознание резко, мучительно, с кашлем и болью во всем теле. По небу плывут белые круги… это не небо – потолок… а круги – след от свечей. Лежать, не шевелиться, не открывать глаза, выманить обманом несколько минут покоя… еще одного допроса не выдержу, признаюсь.

 – За что ты так со мной, а? – прикосновение к волосам, до того осторожное и ласковое, что в первую минуту кажется, будто я все-таки сошел с ума.

 – Я ведь не хотел, я ведь взаправду не хотел, – Никитин голос неправдоподобно тих. – Ты заставил… они и ты меня заставили… почему не признался сразу?

Никита плакал, я никогда прежде не видел, чтобы он плакал. Наверное, чудится… наверное, я еще не пришел в сознание… и боль тоже чудится… и пятна-тени на потолке… и слезы эти.

 – Ты лежи, лежи… еще немного времени есть, – говорит Озерцов, и слова эти дополняют картину охватившего меня безумия.

Не страшно. Больно только… и дышать нечем.

Моя голова у него на коленях, его руки поддерживают, его руки подносят флягу со спиртом и вытирают кровь. Невозможно.

До чего странное безумие, до чего мучительное, скорей бы смерть.

Закрываю глаза, и свет исчезает. В темноте одиноко и легко заблудиться, я плыву, я оплываю свечным воском, я скоро исчезну.

 – Помнишь, ты говорил, что должников прощать надо? – Никита здесь, рядом, в темноте. Не отпускает. – Ты ведь простишь меня? Остальные безразличны, твари тупые, даже не зверье – скот, а ты…

Я – человек. Хочу сказать, а не выходит, темнота давит на грудь, прячет слова.

 – Прости меня, слышишь? Слышишь, ты?! – снова боль, пощечины, по губам, по носу.

Никита хочет, чтобы я открыл глаза.

 – Лежи, Сергей Аполлоныч, лежи… – Никитин голос срывается с крика на шепот. – Я знаю, простишь, ты же крест носил… под крестом ходил… должен прощать. А я вот не научился и не буду… не хочу… человеком больно быть, уж лучше так, как я, не привязываться, не просить, самому по себе.

Его пальцы на моем лице, жесткие, причиняющие боль, а убрать никак. Руки не слушаются, онемели… теперь вряд ли я даже подпись поставить сумею. А я почти готов признаться… не помню, в чем обвиняют, но признаюсь, лишь бы отпустили, лишь бы не заставляли открывать глаза.

Еще немного темноты.

 – Пришло предписание.

Вот и все. Скоро темноты будет много, гораздо больше, чем нужно.

 – Завтра, Сергей Аполлонович. Я… я врал, что это ты меня заставил. Или они. Никто не заставлял, выбор был, предложение, – он всхлипнул. – Я сразу согласился, без раздумий, без сомнений. А знаешь почему? Потому что вы все тут ждали, когда я сдохну. Каждый день приходил и видел это долбаное ожидание в глазах, шепот этот… болен, мол, а держится… заговоренный… стая проклятая. Нового вожака выбрали. Тебя. А меня, значит, в могилу. Живьем, считай.

Стук в углу, мерный, громкий, перебивающий болезненный Никитин шепот. Стук разделял время на отрезки, секунды ли, минуты – не столь важно, стук позволял не слушать эту исповедь.

Я – не исповедник. Я не хочу прощать и не хочу обвинять.

Я хочу умереть.

 – Мне и жить не хочется, правду тогда сказал, но не могу я просто взять и отступить, уступить место свое, даже тебе не могу. Натура такая сволочная, – рука вцепилась в волосы. – Но ты не волнуйся, больше не будет боли, я сам… как в рулетку. И… Сергей Аполлоныч, я вот что сейчас подумал. Не надо меня прощать, забудь. Лучше прокляни, так оно мне привычнее.
 Яна

Костик сидел на лавочке, а тень его вольготно раскинулась в желтом пятне единственного уцелевшего во дворе фонаря. У тени нарочито длинные ноги и руки, и стоит Костику шелохнуться, как она начинает суетливо дергаться. Костикова тень пуглива, а сам он полон такого неестественного спокойствия, что мне становится не по себе.

– Приехала? Зачем ты сюда приехала? – наклонившись, Костик сорвал травинку и, засунув ее в рот, принялся грызть.

– За тобой. – Я сажусь рядом и сразу начинаю жаловаться: – Данила не отвечает, я ему звоню, звоню, а он не отвечает.

– И не ответит. Наверное. Он туда пошел, ко мне, обыскивать, значит, Данила там.

– Кто пошел? И где там?

– Из милиции, тот, длинный, который с тобой еще к Даниле в больницу ездил. Он взял ключи и пошел ко мне, в квартиру. Значит, Данила там. Значит, я все-таки его убил. Прости, Ян, я не хотел. Я не помню, как и когда… – Он сорвал еще траву, целый пук травы, и принялся перебирать ее, раскладывая на коленях. Травинка на левое, травинка на правое. Тень на земле суетливо металась, а я думала… лучше не говорить, о чем я думала.

– Наверное, тебе опасно рядом со мной, – продолжал Костик. – Если я не помню, то не могу себя контролировать.

– Если ты не помнишь, то этого не было! Не было, слышишь! – Схватив его за плечи, я хорошо тряхнула. – Подумай, когда ты мог убить Даньку? Он ушел днем, потом, буквально через час или два, приехал Руслан. А потом я позвонила тебе! И ты все время был у меня!

– А эти час или два? – Костик отнял руки. – Что я делал в это время?

– И что ты делал в это время?

– Ну… спал, – он потер переносицу. – Я… я обманул его. Мне звонил этот, который из милиции, я испугался, соврал, что в командировке, а сам… в квартире, безвылазно. Наверное. Я ведь как отрубаюсь, то все, потом не помню ни черта. Яна, ты уходи, хорошо? Я не хочу, чтобы еще и с тобой что-то случилось… я не хочу, как сегодня, думать о том, как тебя убить.

Решение было спонтанным и идиотским, но в то же время сидеть и смотреть, как он тихо сходит с ума, я не могла. Да и слова про Данилу… вдруг ошибаюсь, вдруг Костя и в самом деле…

– Пойдем, – я взяла его за руку.

– Куда?

– К тебе. В гости. Я сама хочу увидеть.

– А если… – Костя поднялся, тяжело, нехотя, но поднялся. И трава посыпалась вниз, а тень вдруг перестала метаться, будто бы это она приняла решение.

– Ты же сам сказал, что милиция уже там, а значит, мне ничего не угрожает.

Дверь в Костикову квартиру была приоткрыта.

– Подожди, Ян, – он решительно отодвинул меня в сторону. – Сначала я сам. Я должен сам…
 Данила

– Я должен был подумать, что ты можешь догадаться, – Олег Никитович стоял сзади, выражения его лица Данила не видел, но отчего-то был уверен – злится. И пистолетом в башку тычет со злости. Того и гляди, совсем распсихуется, нажмет на спусковой крючок, и тогда… с «ТТ» в русскую рулетку не играют, тут без шансов. Тут придет ему, Даниле, полный абзац.

– Ты ж у нас умный. Въедливый. Не дергайся! – это уже предназначалось Даниле, а он и не дергался, он просто поглядеть хотел, чего этот второй мент делать станет.

Ничего. Стоит, руки вверх поднял, сдался, значится. А пистолет вон, на полу… это он, конечно, зря оружие положил, теперь псих обоих кончит.

Обидно.

– Придется на ходу планы менять, ненавижу экспромты, – дуло убралось от затылка, может, и не далеко, шевелиться Данила все ж таки поостерегся, но дышать стало легче. Все ж таки неприятно, оказывается, когда в башку пистолетом тычут.

Олег Никитович, наклонившись, поднял пистолет. Ну вот, теперь вообще кисло, у него два ствола, а у Данилы – один, и то незаряженный, один шанс из семи. Хотя уже один из шести – стрелялся-то он взаправду, – но однофигственно поганый расклад.

– Итак, картина будет следующая, ты, командир, летел сюда, желая спасти мальчишку, но увы, опоздал…

Точно пристрелит, урод обдолбанный!

– И застал убийцу, так сказать, на месте преступления. И геройски погиб… увы. Я же приехал слишком поздно. И был вынужден пристрелить сумасшедшего… конечно, будет служебное расследование, но все знают, что ты у нас личность неординарная, к подвигам склонная, хлебом не корми, дай грудью амбразуру прикрыть. А мальчика жаль… жаль мальчика.

– Себя пожалей, чмо болотное, – огрызнулся Данила.

– Видишь, какой ершистый, правильно говорят, кровь – не вода…

– А деньги – не бумага, – отозвался второй мент, тот, который вроде за хорошего. – Особенно такие, правда, Гаврик? Когда ты это придумал, изобретатель ты наш? С полгода? Раньше?

– Не надо, командир, я эти штучки знаю и в признания играть не собираюсь. Данька, не расслабляйся, продолжим игру…

Револьвер в руке вдруг стал тяжелым, до того тяжелым, что поднять его не было сил. А ствол снова в башку уперся, сзади, в затылок.

– Я и так тебе мозги выпустить могу… а потом тетке твоей фотографии пришлю. У нее нервы слабые, потрепанные, того и гляди совсем сдвинется… интеллигенты, мать их… что она, что дружок ее. Давай, Данька, ты ж не такой, у тебя духу хватит…

– Пушку убери. Я сам.

– Молодец, – мент отступил, всего на шаг, но и этого достаточно… рукоять уже привычно скользит во вспотевшей ладони, теперь или никогда… один заряд в барабане… глупо надеяться, но… все равно ведь убьет… убьет… и убил… это он. И маму, и Гейни, а Данила на тетку думал. Тетка ни при чем. Сказать надо. Извиниться. А этот псих сзади стоит…

– Раз…

Снова отсчет, нравится ему… взял бы и сам пристрелил, если так неймется, а он тянет, играет. Ничего, Данила тоже с ним сыграет.

– Два.

Вот прямо сейчас и сыграет.

– Три!

Резко вывернуть руку, не глядя, не целясь, нажать на спусковой крючок. Он сзади. Близко.

Громко-то как… больно… уху больно и щеке… и тихо вдруг совсем… почему тут так тихо?
 Руслан

Сумасшедший мальчишка. Дикий мальчишка. Везучий мальчишка. Чертовски везучий! Пуля пошла косо, снизу вверх, пуля поставила точку в этом деле, такую, которой никто не ожидал.

– Дерьмовая рана, командир, – пробормотал Гаврик. И улыбнулся. – Н-не должно было так… н-неправильно. Крест защищал… крест меня… защищал… я не спасал… никого… даже собак… чтобы жить… хотел жить. А… д-доктор… откуда?

– «Скорую» вызывайте, – это Ористов, откуда он тут взялся? На лавочке сидеть надоело, что ли?

– Быстро «Скорую»! Умрет же!

– У-умру, – согласился Гаврик. – В-в-твоей х-хате ум-мру… эскулап х-хренов. З-зря мечешься. Эт-то ты, к-командир, вин-новат… з-зачем д-догадался? А п-пацан м-молодец. П-правильно сыграл, п-по-честному… м-моя очередь б-была с-стреляться. Р-рус… т-ты крест ему отдай… п-подарок… н-на память от р-родственника…

Он прожил еще пять дней. Четыре операции, прозрачная пуповина капельницы, тонкие нервы проводов, размеренный стрекот механической утробы и врожденное Гавриково упрямство. До самого последнего момента он находился в сознании, вот только показания давать отказывался. Четыре дня. А на пятый сам попросил приехать, но условие выдвинул.

– Последнее желание, командир. Не принято отказывать.

– А если откажу?

– Тогда до свиданья. Но не откажешь. Ты добрый. И любопытный, – Гаврик улыбался, теперь почти постоянно улыбался, словно желая показать, что ему все нипочем. И шутил. И имел право на последнее желание.

Места в палате было немного, еле-еле вместились все, согласно Гавриковому списку.

Константин Сергеевич – серьезный, деловитый, в зеленом халате хирурга, совсем не похожий на полусумасшедшего типа, который был тогда, на лестнице.

Яна Антоновна – можно просто Яна – белый костюм и темные очки, то ли имидж поддерживает, то ли прячется. Скорее уж второе.

Данила. От тетки не отходит, на Гаврика смотрит так, что будь Русланова воля – выставил бы пацана из палаты от греха подальше.

Гурцев, следователь. Недоволен присутствием посторонних, но терпит, и правильно: дело есть дело, раз уж так получилось, придется терпеть.

Сам Руслан. Зеркала нету, не понять, как со стороны выглядит, хотелось бы, чтоб солидно, с профессиональной выдержкой, а на самом деле на душе – темнота и тошнота.

– День добрый, – Гаврик пошевелил пальцами, попытался сжать в кулак, но, видно, сил не хватило. – Ну, давайте знакомиться… хотя, наверное, вы знакомы уже, правда, Данька? И с тобой, командир, тоже… и с тобой, Гурцев. Ты уж извини, что я так, хочется напоследок по счетам заплатить.

Он прервался, облизнул губы, задышал вдруг тяжело и быстро, в такт зеленой линии на черном мониторе машины. Что она поддерживала? Сердцебиение? Дыхание? Саму жизнь в тощем Гавриковом теле? Руслан не знал, просто вдруг испугался, что Гаврик умрет, вот здесь и сейчас.

– Скоро подохну, – ответил тот. – Уже. Недолго. Вчера еще думал – выберусь. А сегодня все. Больно мне. Уйти хочу. Не отпускает. Крест не отпускает. Наверное, пока не покаюсь. Ненавижу каяться. И говорить тяжело.

Снова пауза, все молчат, в зеркальных плоскостях Яниных очков – искаженный мир палаты с узким потолком и кривой кроватью.

– Ты, командир. Ты рассказывай. А я помогу. Объясню. Давай, Руслан. Пожалуйста. Не тяни. Больно.

Больно понимать, что человек, с которым ты столько лет работал рядом, не одно ведро водки выпил, которому не один секрет доверил, который если и не друг, то почти друг, а иногда и ближе, – что этот чертов человек на самом деле убийца и скот.

– С-скотство. Так? И сволочь я. Правда. Но все равно, не тяни. Я… я помогу. Я начну, а ты продолжишь, хорошо? – Гавриковы глаза – второе зеркало, но смотреться в него тошно. – Мой дед, Олег… меня в его честь назвали. Он долго жил. Хороший человек. Неудачник только. Сирота. Детский дом, потом завод… всю жизнь завод. А он умный, он учиться хотел. Он даже на пенсии учился. Французский сам… и испанский тоже… врачом мечтал, а на завод… деньги нужны… один же… потом отец мой, тоже на заводе… как дед… трудовая династия.

Гаврик перевел дыхание.

– И меня туда же. Квартира однокомнатная… и ту еле выбили. Жизни никакой. Зато поступил… дед радовался… сказал, что я – в него пошел, талантливый. И крест подарил.

– По нему ты и понял, что являешься родственником Укревич Яны Антоновны? – уточнил Руслан, не для себя – сам он уже все понял – для других.

– Да. Понял. В «Поиске» подрабатывал. На квартиру… двухкомнатную… чтоб не было, как у родителей: дед, они и я за перегородкой. З-забавно вышло, самого себя найти… я думал – совпадение… крест – это же не доказательство… копать начал… истории сопоставил.

– И выяснил, что твой дед Олег – тот самый пропавший во время войны ребенок Ольги Павловны Озерцовой?

– Умный. Ты, к-командир, всегда умным был. Выяснил. Доказать сумел бы… он потерялся на вокзале, а потом в больницу попал, которую эвакуировали… и в детдом. Дальше ты. Говори. Устал, – Гаврик прикрыл глаза, не спит – отдыхает.

Говорить, а о чем говорить-то? Яна Антоновна сняла очки и тихо спросила:

– Почему вы ко мне не пришли? Я ведь искала…

Пришли, когда я почти свыкся, слежался с темнотой, нашел такую позу, в которой не больно, только холодно, но это даже хорошо: холод не позволял сознанию соскользнуть в бездну, очищал и приводил мысли в порядок.

Странные это были мысли, до невозможности странные. Я вспоминал свою жизнь, день за днем, в деталях и мелочах, вроде рассыпавшегося табака, белого пера из подушки да скатерти, отобранной домоуправом. Оксанино лицо вспомнилось, сразу и вдруг, и следом – понимание того, что упустил ее по гордости своей и недомыслию.

Не пара она мне… я ей не пара, а Никита любил, хоть кого-то в этой жизни он любил, и уже тем намного лучше меня.

Прощать или проклинать Озерцова я не стал, ибо первое было не в моих силах, а второе – он и так уже проклят, приняв из моих рук крест. Так пусть же свершится то, чему суждено.

Постепенно мысли становились все более путаными, будто чужими и силой вложенными в мою голову. Зато они отвлекали от боли. И я покорно путешествовал по закоулкам памяти до тех пор, пока не раздался звук шагов и следом скрип отворяющейся двери.

Хоть бы смазали, право слово.

Приказали встать, а у меня не вышло. Я и пошевелиться-то сам был не в состоянии, даже испугался, что прямо тут пристрелят. Хотелось бы взглянуть, что там, снаружи, вдруг уже весна ощущается?

Подняли, поволокли вверх по лестнице. Больно и неудобно, я пытался идти сам, но ноги не успевали, ударялись о края ступенек, и пришлось прикусить губу, чтоб не застонать от боли.

Двор-яма, охристо-желтые стены, в разводах и трещинах краски, вздымаются вверх, сходятся над головой. Тяжело смотреть, голова моментально начинает кружиться, и кашель рвет грудь, зато если руками опереться на стену, то вполне могу стоять.

 – Молодец, – к чему-то сказал Гришка, отворачиваясь. – Никита Александрович, мы это, готовы.

 – Вон пошли, – знакомая сталь в голосе и никакой слабости, никакой хрипоты. – Позову, когда будет надо.

Снег сыпется, мелкая-мелкая крупа, колючая, холодная, тает на руках. А на белой земле расцветают красные пятна. Кровь. Моя. Наверное. Сглотнуть вязкую слюну, пытаясь не потерять равновесие, вытереть кровь. Хотя какая уже разница.

Никита молчит, ощущаю его присутствие. Странная наша связь, даже жаль, что оборвется.

 – Я твой револьвер взял. Одна пуля, как прежде. Помнишь?

Помню. Бельгийский, образца 1895 года, системы братьев Наган, прообраз того, который носит сам Озерцов. На рукояти щечки заменены на накладки из слоновой кости, орнамент в индийском стиле, выполнены в единственном экземпляре, причем одна чуть темнее другой, и узор не совсем симметричен.

Я помнил этот чертов револьвер, подаренный мне перед самой революцией, в мельчайших деталях. Я думал о нем и о том, что могилу будет тяжело рыть, земля-то твердая.

Дуло уперлось в затылок.

 – Извини, но в руки не дам, – это снова был прежний Озерцов, тот, до болезни. – Мало ли что. Давай, посчитай со мной, Сергей Аполлонович… до десяти. Сумеешь?

Сумею. Наверное.

 – Раз… – Никита говорил громко и четко.

 – Раз, – разлепить губы, склеенные кровью, голоса своего не слышу, но все равно. До десяти. Десять ступенек, десять шагов до темноты. Боли не будет, он обещал.

 – Два.

 – Два… – дуло у затылка, совсем как в первый раз, на том хуторе… и женщина с топором в голове. – Три.

Я понял, что произойдет, за мгновенье до того, как это случилось.

Десять – слишком долго для Никиты.

 – Три, – повторил он. И вдруг стало очень больно. И очень темно. Только снег светился красным… похож на знамя.

Зато я выиграл в эту игру.
 Яна

Искала ли? Заплатила деньги и ни разу не поинтересовалась, что они узнали. Что он узнал, мой дальний родственник, мой непонятный враг, к которому нет ни ненависти, ни жалости – непонимание только, отчего же все так нелепо получилось.

– Прийти? – переспросил Руслан. – Полагаю, поначалу у него была такая мысль, прийти к вам. Но дальше что? Родство слишком уж далекое, даже не троюродное… четвероюродное? Не знаю, бывает ли такое. В лучшем случае он мог рассчитывать на вашу вежливость и хорошее воспитание. Чай с тортом, открытки к Новому году и дню рождения, небольшие сувениры. А ему хотелось большего, верно?

– Я имел право, – жестко сказал Олег. Олег – в честь дедова брата, от которого осталась пара фотографий и прабабушкины истории. – Я имел право. Я все узнал. Ее дед стал академиком, известный филолог, переводчик… карьерист. А мой на заводе всю жизнь… он тоже талантливым был, но сиротой. Бросили и даже не искали.

Искали, я-то знала, что искали, и прабабка моя, и супруг ее.

– А отец ее? Тоже карьерист. Выполз в чиновники. Во власть. Н-наворовал… а она на эти деньги бизнес открыла. Б-бизнесменша хренова.

Не на эти, мне муж дал, мой покойный и любимый муж. Он вытащил профессорскую внучку из раковины, он заставил меня заниматься делом, которое я поначалу ненавидела. Он помогал. Он ругал. Он требовал.

Наверное, сейчас он бы мною гордился.

– Мой отец на з-заводе… а меня – в милицию. К-карьера… если бы иначе, я бы тоже… бизнес… машина… хата нормальная, а не конура… даже ремонт сделать не на что.

А у меня дизайнерское оформление, хай-тэк и зеркало во всю стену. Было зеркало, теперь пустая рама, на проплешину похоже. Стыдно.

И обидно. Я же не виновата, что получилось так нелепо. Не я выбирала, кем родиться.

– Я имел право на это наследство. Имел.

Наследство? Но я ведь живая!

– Так уж получилось, – встрял в разговор Руслан. – Олег Никитович рассудил, что имеет полное и законное право на все имущество, которым обладала Яна Антоновна. Однако, имея юридическое образование, он понимал, что закон вряд ли учтет события многолетней давности, значит, вопрос суда и легитимного изъятия своей доли наследства отпадал.

– В-верно, командир. И красиво. Продолжай.

– Некоторое время он просто наблюдал, собирал информацию, возможно, искал иные способы, скажем, случайное знакомство, легкий роман… но ваша личность, Яна Антоновна, и ваш образ жизни подтолкнули к другой идее. Весьма и весьма рисковой идее.

– Риск в крови… от прадеда-комиссара… вот кто не боялся ни черта, ни Бога… всегда выигрывал… я тоже хотел… раз в жизни… всего раз… дед ведь старшим был… главный наследник… а она присвоила.

Не могу слушать, не хочу. Уйти? А Данила как же? Он имеет право знать. И Костик тоже. Легко коснулся локтя, кивнул – успокаивает, дескать, все в порядке.

Какой порядок, если все так нелепо. И запахи, отчего здесь столько запахов? Отвыкла я. Стерильная белизна воняла хлорированным апельсином. И кровью, хотя крови здесь не было, и гнилью, и резкими мужскими дезодорантами, туалетными водами… людьми.

Выбраться. На воздух. Не важно куда, лишь бы из этой клетки-палаты.

– С одной стороны, вы, Яна Антоновна, человек, известный деловой хваткой и скептическим отношением к людям, – это снова Руслан. Спасибо, вывел из приступа внезапной паники. Я спокойна. Все хорошо. Все закончилось. – С другой – если разобраться, вы очень одиноки. Единственный человек, которого в полной мере можно назвать вашим другом, – Константин Сергеевич, личность неординарная и неоднозначная.

– Спасибо на добром слове, – откликнулся Костик. А Руслан и не заметил, Руслан рассказывал. Нравится ему это занятие, вижу, что нравится. Еще один из милиции тихо сидит в углу, не перебивает, грызет себе колпачок от ручки и слушает, задумчиво так, внимательно.

– Итак, составив список наиболее близких вам людей, видим следующую картину. Первым номером идет ваша сестра, Наталья…

Ташка-Наташка… уехавшая из Москвы и моей жизни, близко-далекая, вравшая по телефону, будто все в порядке, и ни словом не обмолвившаяся о проблемах. А я и не спрашивала, я своими занималась, где уж тут про чужие слушать.

– Ее сын и ваш племянник Данила, на тот момент состоявший в рядах местной радикальной группировки…

Данька поежился, нахохлился и руки на груди скрестил. Закрылся, значит, не желает про группировку слушать, и правильно. Незачем теперь.

– И ваш близкий друг, довольно известный хирург Ористов. Все трое упомянуты в вашем, Яна Антоновна, завещании. Ну, а четвертым в нем значился тот, кто предъявит нотариусу доказательство родства с вашим покойным дедом.

Крест. Мертвый Крест, проклятый крест, единственная нить в прошлое. Порыв души и хулиганское желание приукрасить последнюю волю вот такой любопытной деталью. Про деталь сказал нотариус, а я согласилась, что да, и вправду любопытно.

– Поскольку крест имелся, осталась сущая ерунда – устранить иных претендентов. Одномоментная гибель всех троих могла вызвать некоторые подозрения, и Олег это очень хорошо понимал. Вашу сестру он устранил просто, без особой фантазии – автомобильная авария, несчастный случай, водитель скрылся с места происшествия, увы, случается более чем часто. Но вот с остальными подобный фокус не прошел бы, кого-нибудь могло насторожить такое совпадение, поэтому Олег и повернул дело так, что мелкие частности, вроде некой Яны Антоновны и людей, с нею связанных, отступили на второй план. В Москве вдруг появился убийца, серийный, избирающий жертвами парней весьма характерного внешнего вида: бритые головы, военная форма, берцы… На всякий случай, для полноты картины, этот психопат ставил своим жертвам клеймо, и убивал он их с редкой изобретательностью.

– Мы играли. Русская рулетка. Один патрон, один шанс из семи…

– И ни одного, если играть отказывался, верно?

– Верно, к-командир, – Олег улыбнулся. – Дуло в спину – лучший аргумент…

– Ты врал, что отпустишь, если им повезет?

– Да. Но им не везло. Знаешь, почему? Я обманывал. Я врал, что в барабане один патрон. Он полный был, барабан… шутка такая. И-идеально вышло. У жертв н-никаких связей… со мной.

– Зато есть, точнее, были с Константином Сергеевичем.

Костик вздрогнул. Теперь моя очередь успокаивать. Легкое прикосновение и кивок в ответ – все нормально. Теперь да, а я вот не могу забыть разбитое зеркало и недосложенное слово на полу.

– Потом, позже, когда, поймав маньяка, начали бы проверять, думаю, установили бы, что каждый из убитых пересекался с Ористовым, или же сам находился на излечении, или же родственников навещал. Вот такая забавная связь, в которую прекрасным образом вписывается и убийство Данилы.

– Правильно, командир. Говорю же, умный. Да… так надо было… он убивал… где спрятать труп… среди других трупов… просто и красиво… никакого наследства… и маньяка получили бы… с револьвером. И крестом… брал же время от времени. Она не вспомнила бы дат, да и не стали бы копать глубоко.

– Рассчитывал на самоубийство? На то, что нервы сдадут и он себе башку прострелит?

– Да. Рассчитывал. Интеллигент. Хлипкий урод. Все говорят – сознательность, совесть… а этот совестливый небось не побежал в милицию, когда понял, что происходит, – длинная фраза далась Олегу с трудом, виски вспотели, с уголка рта потянулась тонкая струйка слюны.

– Я хотел пойти. Я собирался. А потом понял, что не смогу. Что будут говорить про врачей и убийц… а у меня деда репрессировали по «делу врачей», на всю жизнь клеймо, он же не был убийцей… а я вот… наоборот. И все бы и его вспомнили, и про меня стали бы… – Костик вынул из кармана очки и принялся яростно тереть стекла, даже не платком – пальцами, оставляя жирные разводы. – Я решил, что лучше уж, если сам… а сил не хватало.

– Потому как трус, – Олег облизал губы. – Ты б не выдержал, еще немного, и поплыл бы…

– Немного, – пояснил Руслан, – это труп Данилы, который, согласно задумке, Ористов должен был обнаружить в своей квартире. Полагаю, после такой находки Константин Сергеевич, человек порядочный, поступил бы единственно возможным способом.

– Я ехал, чтобы… поступить единственно возможным способом, – Костик улыбнулся, неловко так, будто стыдясь того, что поневоле оказался втянутым в эту историю. – Я ведь и вправду думал, что это я… вещи ведь появлялись, и фотографии, я же не помнил, откуда и как. И главное, когда…

– Константин Сергеевич, скажите, вы пьете перед сном?

– Что?

– Быть может, коньяк, вино, чай? Витамины?

– Успокоительное, – Костик смутился еще больше. – Мне друг посоветовал, давно уже, еще после института. Со сном проблемы, я нервный очень, заснуть не могу, постоянно думаю, прокручиваю в голове проблемы и сам себе мешаю. А тут выход, я почти сразу засыпать стал, и мыслей никаких, и последствий тоже.

– Снотворное, – удовлетворенно заметил Руслан.

– Немецкое, – подтвердил Олег. – Дорогое, падла, но качественное. Заменить таблетки, и все. А он так и не понял.

– Расчет был на то, что испуганный человек не станет анализировать, да и если станет, то привычка принимать успокоительное на ночь старая, сформировалась давно, о таких и не помнят, автоматически исполняют.

– Было пару случаев, когда меня в клинику вызвать пытались и не смогли дозвониться. Я решил, что это потому… потому…

– Потому, что в тот момент вас не было дома? Вы в это время убивали?

Костик кивнул.

– А вы просто спали слишком крепко. Один. Тоже привычка посторонних в квартиру не пускать, верно? Поэтому и уверенность в том, что убийство – ваших рук дело, ведь других-то людей здесь не было. Вы даже не подумали, что украсть ключи и сделать дубликат не так сложно, верно?

– Верно, к-командир. Больница – проходной двор. И кабинет его тоже. А сам никогда на месте не сидит. Удобно. Р-револьвер в столе. Взять и в-вернуть… даже если на несколько дней… списал бы на провалы в п-памяти. Г-главное, н-на ночную смену не попасть… следить, к-когда дома н-ночует. Я следил. Я старался. П-получалось. Н-но ты дальше давай, времени немного осталось… до конца выясни, чтоб без вопросов потом.

– Дальше? Ну, дальше просто. Создать серию, с чем ты справился, поучаствовать в расследовании… наверное, удивился, когда на прадеда твоего вышли, сначала испугался, что от него к тебе нить протянется, но потом решил использовать момент. Специалиста по оружию ты порекомендовал, знал, что они с Ористовым до сих пор сотрудничают, а значит, уже какая-никакая, а нить к серийному убийце. Ты ведь надеялся, что управишься прежде, чем его арестуют, так?

– Так. Т-ты ж у нас спешки не любишь. Т-ты п-по закону все… я успел бы…

– Почти успел. Мне только два момента непонятны. Ольгерд и девчонка. Их-то за что?

– Д-догадайся, – Олег с видимым усилием согнул руки, точно собирался привстать. Не выйдет, сил не хватит, слишком ослаб. Или выйдет, похож он, удивительно похож на прадеда. Та же худоба, болезненная и в Олеговом случае смертельная, та же улыбка, скорее на оскал смахивающая, та же ярость в глазах. Бешеный, как есть бешеный.

Неужели и я такая же? И Данила?

– Л-ладно. Подскажу… спроси гомика, что у них с Ольгердом за дела были?

– Не надо спрашивать, я сам расскажу, без вопросов, – Костик надел очки, потом снял и снова принялся тереть стекла, и снова пальцами. Я протянула носовой платок.

– Спасибо, Яна. Ольгерд, он посредником был. Черные копатели, слышали, наверное? Я виноват, я знаю, что это противозаконно и недопустимо… и аморально тоже… но предложение очень выгодное. Они все равно ведь копали и продавали, а я приобретал…

– Награды, письма, военные билеты, солдатские медальоны… – перечислил Олег. – Стервятник.

– Они бы все равно сгнили в земле! Я хотел восстановить некоторые моменты истории. Это важно, понимаете? Правду узнать, как все было на самом деле! – Костик, запнувшись, замолчал.

Костик – лицемер. Я вдруг вспомнила тот разговор в моем кабинете, его обвинения, что Данька могилы разоряет. И собственное возмущение. Выходит, зря возмущалась.

– Связь бы выявили. Но позже. А что в спину… струсил этот урод. Отказался играть. И правильно… я его достал и без игры. Правда, не совсем чисто… но и у маньяков бывают неудачные дни. А д-девчонка… в «П-поиск» пришла. По нашей же визитке. Ко мне. Узнать, сколько стоит н-найти п-потомков тех, кого Оз-зерцов р-растрелял. Ш-шантажировать в-вас хотела, дура. П-пятьсот евро аванса.
 Данила

Пятьсот евро, те самые пятьсот евро, которые он отдал Гейни. Она говорила, хату снять хочет, а на самом деле тетку шантажировать собиралась. Ну да, она ж сильная, как сказала, так и сделает… противно.

И больно, будто это он сам ее туда отправил, к психу долбаному. Жаль, что не насмерть пристрелил, хотя все же насмерть выходит, вон какой желтый весь, и рожа страшная, точно у мумии. Не сегодня завтра помрет.

Интересно, за это посадят или нет? Данила ж защищался вроде как, и теткин адвокат говорит про правомочность чего-то там, но мало ли, сейчас говорит, а на суде бац – и срок. Сидеть не хотелось, особенно за такого вот урода.

Урод, отдышавшись, продолжил:

– Она не скрывала, чего хочет. М-маленькая жадная с-сука…

Сука? Это он про Гейни так? Он ее убил, а еще и сукой обзывает? Теткина рука легла на плечо. Ага, успокаивает, пусть она лучше дружка своего успокаивает, врача ненормального. Это ж каким идиотом быть надо, чтоб человека, тебя подставившего, спасать? Ладно еще «Скорую» вызвать, но чтоб самому и операцию делать… Этого Данила не понимал. Тетка, правда, гнала что-то про врачебную этику и клятву какую-то там, ну да все равно хрень и чушь. По морде бы ему, улыбку кривую стереть да за Гейни посчитаться, и за мамку тоже.

– От к-конкурентки избавился. Н-ничего личного.

Он и тогда, на хате, тыча стволом в башку, говорил, что ничего личного.

– А с ним, – Олег попытался указать на Данилу, а руки дрожали, больно ему, наверное. И хорошо, если больно, пусть бы подольше помучился, за мамку. И за Гейни тоже, и за остальных, хотя, конечно, на остальных плевать. – С Д-данькой я п-по честному сыграл. К-как надо. Одной крови же, т-только у м-меня крест был, н-настоящий крест. А он меня убил. Н-нельзя было спасать, н-нельзя… н-но если бы его насмерть, то план р-рухнул бы… я п-пуганул, там, в п-парке, и ушел. А вышло – спас. Слышишь, Д-данька, я т-тебе жизнь спас, а ты м-меня… м-меня… убил.

Жизнь спас? Это он про парк говорит? Про тех уродов, с которыми непонятки вышли? Да плевать Данила хотел на такие спасения. И если кто рассчитывает, что его совесть тут начнет мучить, – фигушки. С чего он спасал? Чтоб самому прибить, значит, не считается.

Олег понял, вот ни слова не сказал, губу только вывернул смешно и языком по ней провел, точно облизал, только губа изнутри и язык отчего-то желтые.

– Н-нашей крови. М-молодец, Д-данька, так и живи. С-сам п-по себе… п-по своим правилам… остальных п-по боку. К-крест потом заберешь. П-подарок.

Да в гробу он такие подарки видал. Хотя, конечно, круто, крест-то настоящий, древний… наследство.

– З-заберешь, н-не устоишь. Т-ты ж как я, т-только моложе. И в-везучий.

– Олег, отстань от пацана, – длинный мент на Данилу глядел настороженно, недоверчиво, будто ждал чего-то. А чего ждать? Данила ж не совсем отморозок, чтоб с умирающим отношения выяснять, сам подохнет, без Даниловой помощи. – Ты лучше скажи, как ты понял, что он в Москву приедет? Или тоже спланировал?

– Н-нет, не планировал. П-повезло. Он сам сюда… я д-думал, м-мать уберу, и т-тетка за племянничком явится, к себе заберет. А он сам приехал. П-провидение. Т-ты спрашивай, к-командир, а то совсем хреново. Скоро уже. Скорей бы…
 Руслан

И вправду, скорей бы. Руслан не мог отделаться от подлой мысли – как удачно получилось, ведь Гаврикова смерть все упрощает, очищает, отпускает те грехи, за которые в ином случае пришлось бы судить. А как судить? Гаврик, он же свой, он же рядом всегда, он улыбался, зубоскалил, не давая удариться в меланхолию, он ставил в тупик своими вопросами и раздражал неуместными шутками.

Гаврик был Гавриком.

Гаврик был убийцей.

– Крест на стене, в квартире свидетельницы, ты нарисовал?

– Д-домовой, – огрызнулся Олег. – К-конечно, я.

– Почему тогда свидетельница тебя не узнала?

– Б-бухая была. Когда я приходил, вообще в хлам. А я еще п-принес. Бутылку. С-сказал, от друзей. Я ей и вправду д-друг. И-избавил от урода. Они все ур-родами б-были, н-ни одного н-нормального. П-последний, к-который… тетку заказать хотел… я н-на этом и законтачился… п-профилактика п-преступлений. И Д-данька т-тоже в-волчонок. П-подрасти т-только. И в-волк будет.

Он все больше запинался, останавливался, отдыхая, отчего речь становилась похожей на заезженную проселочную дорогу, с ямами, колдобинами и долгими паузами-лужами, в которых и трактор застрянет.

– Записка. У парня. Про Мертвый Крест?

– П-под диктовку. Д-для интересу. К-какой псих б-без идеи? Д-да и п-потом, к-когда н-нашли бы доктора. И п-прадеда вспомнили б. Что к-крест м-мертвым называл.

Очередная пауза, на этот раз долгая, чересчур уж долгая. У Руслана даже появилось опасение, что все, умер Гаврик. Но зеленая волна по-прежнему спокойно ползла по экрану, то скатываясь вниз, то карабкаясь вверх.

– Еще спрашивай, – Олег закрыл глаза и, в противовес спокойной волне, дышал прерывисто и тяжело.

– Еще? Хорошо… крест. Ты собирался их заменить? Себе взять тот, который принадлежит Яне Антоновне, а ей, вернее ее другу, оставить свой? Тогда любая экспертиза подтвердила бы, что клеймо ставили именно им? Верно?

– В-верно. Экспертиза. И т-таблетки п-потом н-на место вернул бы… я бы постарался… я умный… вышло бы… все вышло… н-нельзя б-было играть… н-не повезло. Рулетка… одна пуля… судьба… не обманешь… надо было, как остальных… солнышко катится… солнышко греет… холодно.

– Бредит. Сегодня, боюсь, он уже ничего не скажет, – Константин, мигом поистратив былую нервозность, превратился во врача, хладнокровного и профессионального. Стоящего где-то за границей добра и зла – Руслан в очередной раз позавидовал этой отрешенности. Как тогда, на квартире, когда «Скорую» ждал, пытаясь остановить кровотечение, потом еще с бригадой ехал и операцию сам проводил, хотя ведь знал, что убийцу спасает.

А теперь знает, что не просто убийцу, но и того, кто едва-едва его самого с ума не свел, и все равно спасает. Благородство.

Но все же хорошо, что спасти не получится. Гаврикова смерть, она Гаврика извиняет. Перед всеми извиняет, и перед Русланом в том числе.

Эльза ждала, сидела на лавочке, читала книгу, и Церера тут же, растянулась у ног хозяйки, вывалила розовый язык из пасти и дышит тяжело. Жаркое нынче лето выдалось, неуютное.

– Ну, все выяснил? – Эльза сунула книжку в сумочку, белую и крохотную с виду. – Пойдем тогда, а то зверье надолго без присмотру оставлять нельзя. И вообще, бросил бы ты эту дурную работу… мне помощник нужен, в бизнес.

– Собачьи бои?

– Ага. А что? Все честно, по правилам, правда, девочка?

Церера зевнула, демонстрируя белые длинные клыки. Ну да, у них все честно, по правилам, собаки притворяться не умеют. И планы строить тоже… и если уж горло дерут, то из ненависти, настоящей ненависти, а не потому, что у кого-то там денег больше.

Я живу. Все еще живу. Исполненное желание. Кто бы знал, как ненавистны они, исполненные и ненужные, как тяготят и доводят до исступления.

Суки. Твари. Уроды.

Горький самогон, горький хлеб, горькая жизнь. А все завидуют, по глазам вижу, что завидуют и ждут, когда же, наконец. Ни черта! Я буду жить! Назло всем буду!

Кашель сгибает пополам, иногда кажется, что сейчас с кровью сами легкие выплюну. Но ничего, проходит, снова дышу, пока еще дышу. Из-за креста – он помогает. Я не верю в Бога, а все равно помогает. Подарок.

 – Никита Александрович, вас домой отвезть? – шофер вежливый, предупредительный, спешит открыть двери, даже порывается помочь сесть, будто я баба какая. И тут же, испугавшись, шарахается. Ну да, это не Мишка с Гришкой. Этот – слабый, трусоватый, вроде как и преданный, собака, до того, что прикажи – в снег бухнется да сапоги лизать станет. Да только знаю – чуть ослабни, и бросится.

Все они тут ждут моей смерти.

Не выйдет. Буду жить, не потому, что хочу – уже не хочу, уже ненавижу эту проклятую жизнь, в которой ничего и не осталось, – но буду. Не сдамся.

 – Ольгу Евгеньевну забирать надобно?

 – Потом, – позже, потому что чувствую – накатывает, как-то сегодня особенно плохо, это потому, что весна скоро, а весной приступы чаще. Ольга подождет, Ольга поймет, в чем дело, она вообще понятливая у меня, с того и женился.

Дальше едем молча, Ефим больше не решается заводить разговор, а я из последних сил давлю огонь, что разгорается под ребрами. Нет, не выдержу, сейчас опять…

 – Останови машину!

Позже Ефим таки помогает подняться, а я не могу оторвать взгляд от снега. Белый и красный, красный и белый…

 – Пойдемте, Никита Александрович. Перемерзнете еще. Февраль же, мороз.

Февраль и мороз. И когда Сергея Аполлоныча стрелял, тоже был февраль и мороз… нет, март уже, но только-только начавшийся, с морозом и снегом, как сегодня. И кровь на снегу, красная. Сначала мало, потом много…

А Гришку с Мишкой – весной.

Этих не жаль: либо я их, либо они меня, а Сергей Аполлоныч… вот его часто вспоминаю, пытаюсь понять, кем же он мне был. И ведь ненавидел же поначалу, нарочно в дерьмо наше окунул, кровью причастил, думал доказать, что все люди – твари, не Божии, а просто.

 – Приехали, Никита Александрович. Может, мне за доктором съездить? – Ефим тянет наверх, помогая преодолевать ступеньку за ступенькой. Стыдно за слабость, как когда-то за неестественную привязанность к человеку, с которым у меня совершенно ничего не было общего.

Разве что Оксана… Оксаночка моя, солнышко, звездочка погасшая, бросила меня, ушла, убежала, пусть и любила поначалу его, а потом меня. А я не ревновал, отчего-то вот к нему не ревновал, наверное, верил, что отпустит, не станет тебя удерживать. И еще потому, что как-то вы мне оба дороги стали, что он, скотина белогвардейская, контра недобитая, слабак, что ты, моя девочка.

А ты взяла и умерла.

 – В кровать ложитеся, сейчас Ольга Евгеньевна подъедут, – Ефим стащил сапоги. Все ж таки зря я на него, неплохой человек, слабый только.

А за Ольгу прости, одному совсем невмоготу, особенно по ночам. Ольгу не люблю, кажется, теперь уже никого любить не в состоянии, дотла выгорел. Сначала, когда ты ушла, потом, когда его убивал.

Предписание помню, до слова, до буквы, до запятой.

Товарищу Озерцову Н.А. Согласно постановлению заседания коллегии ОГПУ… от 10 февраля 1932 года… предлагается расстрелять Корлычева Сергея Аполлоновича… 43 лет… всего один человек… подписи… печать… исполнено 2 марта 1932 года.

Приговор приведен в исполнение 4 марта 1932 года… комиссия в составе…

Револьвер и крест… некому передать, со мной пусть похоронят… я обманул его, я сказал, что в барабане одна пуля, а зарядил весь барабан. И до десяти досчитать не позволил.

Выстрел и кровь, совсем как моя сегодня… священник сам застрелился… он ненастоящий был… а Сергей Аполлоныч…

 – У товарища Озерцова сильный жар, – голос вклинивается в прошлое, хочу заорать, чтобы пошел вон, не мешал думать, а не выходит. – В результате чего бред… не стоит придавать значения.

Ледяная рука на лбу. Оксана. Вернулась, пришла ко мне, простила. Обнять бы.

 – Увы, к несчастью, современная медицина не в состоянии излечить эту болезнь, – голос снова помешал. Когда же он исчезнет? – А вам я порекомендовал бы временно уехать… в вашем положении небезопасно здесь находиться… я возьму на себя организовать уход за больным.

Уход? Я не хочу уходить, я буду жить.

Назло всем.

 – Конечно, будешь, – ответил знакомый голос. Сергей Аполлоныч сидел за столом, в одной руке стакан граненый, в другой – бутылка самогону. – Ты же в это веришь.

Верю. Наверное.
 Яна

Я ждала Костика в коридоре. Скользкая стена, холодная и отчего-то влажная, будто бледно-зеленая краска тоже потела на солнце. Впрочем, солнце сюда не проникало, оставалось где-то снаружи, а внутри больничного корпуса, в коридоре, свет был электрическим, ровным, постоянным.

– Я на улице подожду, – Данила дернул за рукав, привлекая внимание.

– Иди.

На мгновенье вспыхнул подзабытый уже страх пустоты. Уйдет, а я как же? Как я здесь одна?

Больше не одна, ведь Костик есть и всегда был, и Данила тоже. Не знаю, как мы с ним уживемся, он ведь уже самостоятельный, почти взрослый, злой и готовый воевать по любому поводу, но… как-нибудь. Справлюсь. Постараюсь.

В опустевшем коридоре время тянется медленно, пробираясь сквозь запахи, которых снова слишком много. Железо, камень, вода, туалетная вода, моя собственная и чужая, Костикова, моющее средство, пыль… а прежде казалось, что пыль не пахнет.

Костик говорит – это со временем пройдет, это из-за перенесенного стресса, обратная реакция, а потом организм привыкнет, и я снова стану такой, как все.

Нормальной.

Дверь в палату открылась, и Костик махнул рукой. Зайти? Зачем? Я не хочу больше разговаривать с этим человеком. Но и отказать не могу. Не принято отказывать умирающим.

– Я выйду, – Костик говорит шепотом, но в тишине все равно получается громко. – Ты постарайся не нервничать, ладно?

Ладно. Постараюсь.

Олег выглядел еще хуже, чем несколько минут назад. Держится на одном упрямстве.

– Почему ты не спросила. Что я собирался. Сделать с тобой? – он говорил, разрубая фразу на куски, отчего приходилось делать усилие, чтобы понять смысл. Хотя чего уж там, поняла.

– Убить, – а что он еще мог со мной сделать? Только убить и получить наследство по тому чертовому завещанию.

– Нет. В крайнем случае. Я бы заботился. Я бы заполнил пустоту. В твоей жизни. Много пустоты. Никого рядом. Я бы был. Я бы помог тебе. Ты – мне. Одиночество – это ведь страшно.

Страшно. А умирать в одиночестве, наверное, еще страшнее, чем жить. Теперь мне его жаль. В мутных глазах плавает боль, и тщательно скрываемый ужас, и еще что-то – не разобрать, да и не хочется разбирать, потому что смотреть в эти глаза – уже безумие.

Я сажусь рядом. От него пахнет смертью: лекарства, кровь, пот и гниль, а еще этакая резковатая цветочная тяжесть, как в магазине, маленьком душном магазине, где день ото дня вянут срезанные бутоны.

– Ты приходил ко мне, обыск устраивал, неужели думаешь, я не запомнила?

– Запомнила. Знаю. Я… я бы извинился. Сказал, что не знал, кем ты мне… ведь простила бы?

– Простила бы.

Не лгу, я и вправду простила бы, обыск – это пустяк. Одиночество – хороший повод, чтобы простить кого угодно.

– А сейчас? – взгляд проясняется, острый, резкий и злой, совсем как у Даньки. И глаза тоже голубые, Данькины. Или мои.

– И сейчас, – обнимаю руками его ладонь – влажная и вялая, пальцы чуть вздрагивают, а пульс почти не прощупывается. – Почему ты просто не пришел? Почему?

– Дед. Говорил. Если бы хотели найти. То нашли бы. А так… выставили… бросили… не хотел, чтобы меня тоже… выставили. Посидишь со мной?

– Посижу.

Тихо-то как. И снова время тянется медленно, ползет по монитору, отсчитывая секунды жизни. Солнце, пробираясь сквозь зеленые жалюзи, растягивается на полу желтыми полосами горячего света. Одна, добравшись до кровати, легла поперек одеяла, и Олег задышал ровнее.

Кажется, всего лишь кажется. Солнце ни при чем, просто… просто так получилось. Совпадение.

Тихо хлопнула дверь. Костик подошел к кровати, положил руку мне на плечо и шепотом сказал:

– Извини, задержали. Ты это, наверное, иди.

– А он?

Олег дышал спокойно и ровно, и я испугалась, что, если отпущу руку, он умрет. А Костик, чуть пожав плечами, с профессиональной жестокостью ответил:

– Без сознания. И теперь уже, наверное, насовсем. Пошли, Ян, покурим. Тяжело как-то…

– Ненавижу, когда пациент уходит, а этот уйдет. Без шансов. Завтра или уже сегодня… – Костик упорно избегал слова «смерть». – Будешь?

Он протянул пачку, я отказалась – свои есть. Сигаретный дым пахнет сигаретным дымом, и вкус соответствующий.

– Костя, а почему ты… почему сам его оперировал? Нет, ты, конечно, врач хороший, замечательный и все такое, но почему сам? Его?

Я давно хотела спросить, но стеснялась. Выходило, что я снова в нем сомневаюсь, поэтому и спрашиваю. А я не сомневаюсь, больше ни секунды не сомневаюсь. Костик же курил, стряхивая пепел в громоздкую серую урну, выпускал неровные колечки дыма и не спешил отвечать. А я не торопила.

– Ну… я должен был доказать… себе доказать, что я – врач… что могу… вне зависимости от того, кто пациент. Право на милосердие. Понимаешь?

Наверное, да. Или нет. Слишком сложно все. А сигаретный дым чуть отдает горечью.

– Я пойду. Там Данька уже заждался. Ты заходи… заезжай. Когда время будет.

Он кивнул и, бросив окурок в урну, сунул руки в карманы.

– Знаешь, Ян, я вот гадаю, мог бы убить или нет? Может, он разглядел что-то во мне, чего я сам не видел? А если…

– Глупости, Костя, глупости.
 Данила

И чушь все это. Милосердие, прощение и прочая хренотень. Врагов прощать нельзя. Врагов надо бить и добивать. Только трусы думают иначе.

Данила не трус.

Тетка машину на самом солнцепеке бросила, теперь та раскалилась – не прикоснуться, а в салоне точно кожей вонять будет и еще полиролью, и климат-контроль, поубавив жары, с вонью не справится.

Данила погладил авто, может, если к тетке подкатить по-доброму, то порулить даст, прав у него, конечно, нету, но все ж знают, были б бабки, а права приложатся.

Нет, тачка – это, конечно, круто. И жить тоже круто. Странно, что он раньше не понимал.

– Привет, – коротко стриженная девчонка в розовом топе остановилась шагах в трех, на Данилу она глядела с явным интересом. – Твоя тачка?

– Моя, – зачем-то соврал Данила, и тут же стало стыдно. – Теткина.

– Теееткина, – протянула девчонка. – Жаааль…

Данила не совсем врубился, чего это ей было жаль, но на всякий случай поспешно добавил:

– Зато у меня собака есть. Доберман.

– Доббер? Отстой. Я от мастино тащусь… или вот риджбеки прикольные, а доббер – вчерашний день. Расти, мальчик.

Вот дура. Хотя все бабы – дуры. Вчерашний день… много она понимает. За Принца было особенно обидно: ну да, пусть дефективный, как белобрысая ветеринарша сказала (тоже дура), и в боях участвовать не может, и вообще характер у него не добермановский, зато Принц – как человек, только лучше.

Он Данилу понимает, правда, говорить не умеет, иначе сказал бы, что нельзя врагов жалеть.

Не, жарко сегодня, парит не по-детски, видать, гроза собирается. И майка прилипла к телу, и крест тоже. Вообще прикольная штука, правда, пока теткина – дала поносить, но этот, который псих, ему свой завещал, настоящий, что от прадеда. В смысле прапрадеда… или еще древнее.

А что, Данила имеет право. Как наследник.

Небо над головой чуть потемнело. Ну точно гроза будет.

А жить все-таки хорошо!

Тяжко, тяжко дышать, будто и не воздух вовсе, а огонь лютый. Жжет нутро, крутит болью нестерпимой, и каждый вдох – криком, воем оборачивается.

 – Проснулись, батюшко? – невестка спросила и зевнула – широко так, с душою, видать, и сама придремала. И то ладно, что и вовсе не ушла. Не боятся теперь Матвея, чуют немощь его, пользуются, что ни крикнуть, ни уж тем паче за кнут взяться сил нету. Еле-еле осталось, чтоб вдохнуть жгучий воздух да зубы сцепить, стон подавляя. Когда ж пытка это закончится? Скорей бы… опостылело, опротивело подыхать вот так, долго да мучительно. За что ему?

Невестка, с лавки поднявшись, подушки поправила, перину натянула до самого подбородка. И сразу стало совсем уж невыносимо, легка перина, а на грудь камнем могильным легла… крестом…

На груди крест, под рубахою, успокаивает привычно… держит в жизни этой, не дает уйти, только на этот раз не теплом от него, а холодом могильным, спасительным… скорей бы.

 – Отвару принесть? – опять зевнув, спросила невестка и, не дождавшись ответа, ушла. Тяжко ступала, половицы проседали, скрипели под ногами, да толстая коса качалась из стороны в сторону.

Отвар пах ромашкой и липовым цветом, как Синичка… сколько лет минуло? И не сосчитать уже, а ведь гляди ж ты, все вспоминается. Глаза ее, синие да яркие, совсем как у сына Матвеева… редко сюда сын заходит, брезгует больным иль опасается хворь неведомую подхватить, небось донесли, рассказали про проклятье, ведьмаком наложенное. Откуда только прознали, черти…

 – Пей, батюшко, – строго велела невестка. – И простоквашу тож.

Он пьет, через силу пьет, хотя не поможет отвар, да и простокваша выйдет горлом, а невестка потом станет хмуриться недовольно да на девок дворовых кричать, что барину худую еду подсовывают. Не в еде дело, в болезни этой невиданной.

Прости, Господи, за прегрешения былые, прибери раба своего, Матвея, в Царствие Небесное, избави от мучений.

И невестка молитву бормочет, старательно проговаривает слова, навроде шепотом, но все одно слышно. Надоела. Хоть бы ушла… а нет, уйдет, и страшно станет, одиноко. Тело неподъемное будет испариною томиться, лихорадкою гореть, вонью твари гниющей исходить, а никого рядом нету.

Синичку бы… до чего ж руки ласковые у нее были. И сама вся нежная, тонкокостная, слабая… не уберег ее Матвей. Да и не берег, право слово, так, побаловался да продать думал, а она сына принесла. И померла.

Хорошо, Матвей дитя признал, как наперед чуял, что другими Господь не порадует. Имя дал, в вере истинной вырастил, в слове Божьем, а о матери не рассказывал. А может, и зря, что не рассказал, и без Матвея охотники сыскались, переврали все, перекрутили. Вот и вышло, что вроде и своя кровиночка, а не родной, дичится батьки, не заходит… одного помирать кинул.

Тяжко, тяжко-то как… и воздух огнем, жжет чрево изнутри, крутит… скорей бы отпустило… сколько дней еще осталось?

А как стемнело да окна ставнями позакрывали, Николай пришел, жене кивнул на дверь. Та и рада уйти, прискучило бабе целый день при хвором-то.

 – Крест отдай, – Николай не стал присаживаться. И здоровья не пожелал, он вообще старался в сторону глядеть, понятно, силу почуял. В иное время Матвей улыбнулся бы – верно люди говорят, что яблочко от яблони недалеко падает. В отца пошел Николай, глаза Синичкины, а стать его, Матвеина, и характер тож. Крутой, лютый, беспощадный, оно так и надо, оно так и жить легче.

 – Здраве будь, сынок, – говорить было тяжко и душно.

 – Крест верни, – повторил Николай и добавил, точно устыдившись: – Материн он.

 – Мой. Крест. И судьба… заберешь – твоею будет… жизнь долгая… от напастей сбережет… ото всех сбережет… на смерть… – Матвей не договорил-таки, закашлялся, захлебнулся словами и жгучим воздухом. И почти не удивился, когда Николай, откинув перину, сам снял Мертвый Крест. Нетерпеливый. И до чего похож на самого Матвея в молодости.

Без креста стало жарко, душно, как в натопленной, наполненной доверху паром бане. Вдохнуть нельзя… нельзя вдохнуть… никак нельзя…

Тихо скрипнула, затворяясь, дверь. Темно здесь.

И пусто.
 Примечания
 1

Дисгевзия – утрата или извращение восприятия некоторых вкусовых раздражителей (возникает при поражении глубинных отделов височной доли или у психически больных). (Прим. автора.)