» » Елена Арсеньева - Клад вечных странников

Елена Арсеньева - Клад вечных странников

Елена Арсеньева

Клад вечных странников

Около пяти часов вечера в магазин «Сириус», что на привокзальной площади села Арень, вошла молодая женщина и спросила продавщицу, когда пойдет автобус на Вышние Осьмаки.

Продавщица с натугой грохнула на прилавок ящик с пивными бутылками и вытаращила глаза.

Перед ней стояло воистину странное создание, не иначе, свалившееся в Арень с этого самого Сириуса: в платьице, которое казалось нарисованным прямо на худеньком теле, с прической из локонов цвета бледного северного золота, с огромными дымчато-серыми глазами в обрамлении шикарных ресниц — и лицом воистину неземной красоты. А главное, только пришелица со звезд могла интересоваться автобусом на Вышние Осьмаки!

— Христос с тобой, подруга, — отмахнулась продавщица, затаривая пивом облезлую клеенчатую сумку, которую ей протягивал дедок в мутной рубахе и рваных тренировочных штанах. — Какой автобус? До каких Осьмаков? Впервые слышу!

— Да ты шо, Люська? — прошамкал дедок. — Да это же деревня у болота, рядом с которой какие-то авторитеты обосновались в староверском скиту.

— А, ну да! — вспомнила продавщица. — Точно, это ж Осьмаки и есть. Полста кэмэ отсюда. Но в той деревне живут полторы старухи да старик какой-то, а остальные разъехались. И автобусы туда не ходят. Только пешочком и дойдешь.

Красавица опустила взор. Она была обута в немыслимое сплетение ремешков, охватывающих божественные ножки чуть не до колена. Ремешки крепились к двенадцатисантиметровым каблукам.

— М-да… — вздохнул дедок. — Маловато у тебя обувки для нашей местности! Тут вишь, как народ ходит? — Он лихо задрал скрюченную конечность, всунутую в болотный сапог.

— Что же делать?! — всхлипнула красавица. — Мне обязательно нужно в Вышние Осьмаки!

— Не повезло, — посочувствовал старикан. — Главное дело, сегодня аж три попутки туда было. Мы с мужиками сидим себе за околицей, глядь — трюхает «уазик». Тормознул рядом с нами, высунулся парень, кудрявый весь из себя, и спрашивает, как на Осьмаки проехать. Мы ему объяснили, он нам дал на пивко за совет — и упылил. Вскорости едет могучий такой джипяра. И ему Осьмаки понадобились! Тоже не пожадничал. Я уже навострился было в магазин, как вдруг несется аж «Мерседес»! И около нас притормаживает. Ну, мы тут орем в три глотки: «На Вышние Осьмаки поворот направо, по заброшенной дороге!» Думали, из окошка веером денежки полетят, а он, «Мерседес», гад такой, дал газу — и только ручкой помахал.

— А может, и мне пойти подождать за околицу? — с надеждой спросила красавица. — Вдруг еще кто-нибудь проедет и дорогу спросит?

Дедок осторожно поволок с прилавка сумку с бутылками:

— Это навряд ли. Удача — она до трех разов ходит, да и то на третьем, вишь, спотыкается. Еще год сидеть можно, а не дождешься, чтоб проехал кто. Тем более на Осьмаки!

— Кому тут на Осьмаки? — вдруг раздался громовой голос, и дедок от неожиданности выпустил свой ценный груз. Однако в то же мгновение откуда-то протянулась могучая ручища и поймала сумку в сантиметре над бетонным полом, встреча с которым, конечно же, кончилось бы плачевно для ее хрупкого содержимого.

— Держи, дедуля! — Сумка полетела к хозяину, которого аж зашатало. — А ты, тетенька, живенько брось мне пару ящиков «Нижегородской». Сдачи не надо.

Из разлапистой руки посыпались купюры, на которые продавщица налетела коршуном и успела сгрести их под прилавок прежде, чем чей-нибудь острый глаз мог хотя бы прикинуть сумму этой самой ненужной сдачи.

— Так кому в Осьмаки? — повторил щедрый покупатель.

— Мне! — пискнула красавица — и онемела.

Если правду говорят, будто человек произошел от обезьяны, то в магазине стояло живое подтверждение теории дарвинизма. Причем, судя по всему, процесс завершился буквально вот-вот, еще волосяные покровы сойти не успели. Могучие клубки мышц, глыбы плеч, шея в два обхвата, плавно сужающаяся к макушке, — ну сущая горилла! Правда, голова оказалась уже вполне человеческая: белобрысая, бритая, — и лицо было бы даже симпатичное, когда б не портил его косо срезанный подбородок.

Голубые глаза вновь образованного гомо сапиенс расширились при взгляде на стройную фигуру и немыслимые ноги красавицы.

— Мать твою… — выразил он свое неподдельное восхищение и воздел кулачище с зажатой в нем пачкой купюр. — Шампанского даме!

Продавщица метнула на прилавок черно-серебристую бутылку.

— Да что ты мне даешь? — рявкнул покупатель. — Ящик волоки! Ящик шампанского!

Продавщица, спотыкаясь, зарысила в подсобку.

Горилла одним махом содрала фольгу, отвинтила проволоку и тычком по дну вышибла пробку.

Девушка отпрянула, пыталась спастись от пенистой струи, хлынувшей из бутылки, словно из огнетушителя.

Подтверждение теории Дарвина с неподдельным восторгом наблюдало за грациозными движениями ее изящного тела.

Убедившись, что ни одежде, ни прическе не принесено урону, красавица подняла на гориллу дивные очи:

— В Вышние Осьмаки не подвезете?

— Подвезу, — хрипло выдохнул новенький гомо сапиенс. — Хоть на край света подвезу!

Продавщица с грохотом проволокла по полу ящик.

Галантная горилла выхватила еще одно шампанское, выбила пробку столь же замечательным способом и звонко чокнулась с бутылкой, которую держала девушка:

— Со знакомством! Виталя меня зовут. А тебя?

— Ирина… Ирина Бурмистрова.

— Иринка, значит, — ласково уточнил Виталя. — Красивое имя! А ты вообще отпад!

Вслед за этим Виталя рассовал бутылки шампанского по карманам необъятных шортов, заграбастал каждой ручищей по ящику водки и скомандовал:

— На выход!

Ирина потащилась за ним, будто во сне. Ей уже давно казалось, что с ней происходит нечто нереальное, ну а сейчас это ощущение усугубилось.

Виталя так на нее смотрел… Вообще-то сегодня с самого утра все мужчины смотрели на нее именно так. И, надо признать, это доставляло ей удовольствие. Но все же с обочин сознания нет-нет да и кукарекала ехидненькая мыслишка: «Что ты о себе возомнила, интересно?! Они, дураки, ничего не знают, но ты-то, ты… Кому голову морочишь?!»

Ирина запуталась на ступеньках в своих каблучищах и влетела прямиком в объятия Витали, который уже запихал ящики в багажник огромного серебряно сверкающего автомобиля и даже избавился от бутылок.

— Ух ты какая тоненькая! — пробормотал Виталя. — Хоть узлом тебя завяжи. Прямо змейка! А ты, между прочим, змеев боишься?

— Не змеев, а змей, — уточнила девушка с видом человека, привыкшего исправлять речевые ошибки ближних своих, но тут же испугалась: — А что, тут водятся змеи?!

— Одного я своими глазами видел час назад, — хохотнул Виталя. — Садись. А ну, красивая, поехали кататься!

Ирина забралась на переднее сиденье и попыталась натянуть юбку на колени. С тем же успехом Ева могла проделывать это со своим фиговым листком.

Миг — и поселок остался позади, а к дороге с обеих сторон подступили сосны.

Ирина смотрела на бегущую под колеса дорогу — и недоверчиво качала головой.

Вчера! Неужели все это началось только вчера?! Сутки назад?! Впервые слова: «Чудилось, целая жизнь прошла с тех пор!» показались ей не банальностью, а истиной…

— Ты работаешь-то где? — спросил между тем Виталя, выныривая из глубокой колдобины, залегшей на пути, как тайный враг. Впрочем, следует сказать, что на всей дороге таились такие «враги». От асфальта осталось только жалкое крошево по обочинам, и если бы не высокие колеса и мощные рессоры авто, поездка превратилась бы в нечто зубодробительное и скуловоротное. А так седоков лишь слегка подбрасывало на сиденьях.

— В областной библиотеке, — сказала Ирина. — В отделе редких фондов.

— А в Осьмаки зачем? К родне?

Ирина ругательски ругала себя за откровенность. Вот уж воистину: простота хуже воровства! Надо было все три часа в электричке не отражением своим любоваться в оконном стекле, а легенду сочинять. И вдруг ее осенило:

— В командировку еду. Деревня хоть и заброшена теперь, но, по слухам, осталась нетронутой сельская библиотека. А в ней были очень ценные экземпляры старых книг. Здесь места староверские, вдруг сохранились, к примеру, неправленые Библии, ну, еще до раскола изданные, это ведь настоящий клад…

Стоп! Ирина заставила себя в буквальном смысле прикусить язык и сморщилась от боли и злости. Дура болтливая!

Сосняк, плотной стеной стоявший вдоль дороги, внезапно поредел, а потом и вовсе разошелся, и впереди показалась небольшая деревня. У въезда стоял столбик с табличкой, однако разобрать на ней хоть слово оказалось невозможно: железо все было изорвано дырами, словно кто-то тыкал туда железным острым пальцем.

— Что это?

— Да ну, чепуха! — ухмыльнулся Виталя. — Мы со Змеем тут позавчера тренировались в стрельбе из автоматического оружия.

Ирина испуганно моргнула:

— Со змеем?.. Но разве они умеют стрелять?

— Не знаю, как насчет остальных, а этот очень даже умеет! — сообщил Виталя. — Обставил меня на пару ящиков, гад ползучий. Везу ему свой проигрыш. Но это даже к лучшему, ведь иначе я б не встретил тебя. Сейчас приедем, выпьем со знакомством…

Ирина снова попыталась натянуть свой фиговый листок на колени: ее зазнобило от страха.

Еще не хватало по гостям разъезжать, да еще с каким-то Змеем пить! Может быть, ей и удалось опередить тех, кто преследует ее, но надолго ли? Времени терять нельзя!

И вдруг на обочине мелькнула табличка с перечеркнутой красными буквами надписью: «Вышние Осьмаки».

«То есть как это? — растерянно оглянулась Ирина. — Знак, что Осьмаки кончились, есть, а что они начинались — нет?»

И тут до нее дошло, что тот самый изрешеченный пулями кусок железа, болтавшийся на столбе, и был названием деревни! Выходит, Виталя отлично знал, что они уже в Осьмаках? Знал — и не сказал?!

— Остановите, остановите, — забормотала она, хватаясь за ручку двери. — Я уже приехала, я уже сойду.

— Да ладно-ка! — вальяжно пробасил Виталя. — Чего тебе тут делать, на этом кладбище? Пыль книжную глотать? Это для легких вредно! Поехали лучше к нам на базу. Тебе полезно на природе пожить, вон ты какая бледненькая.

— Здесь тоже природа! — взвизгнула Ирина, изо всех сил дергая ручку, но та не поддавалась ее усилиям.

— Не дергай, — мягко посоветовал Виталя. — Здесь система «четыре-один». Один замок сломаешь — все из строя выйдут. Тогда придется нам с тобой тут жить всегда. Хотя почему бы нет? Выпить есть чего, спать есть где.

Он нажал на какую-то кнопку, и спинка Ирининого сиденья внезапно откинулась, так что девушка оказалась простертой плашмя.

— Нет, здесь очень даже можно жить… половой жизнью, — хохотнул Виталя.

Ирина мгновенно вышла из ступора и взвилась над сиденьем так, что макушкой врезалась в потолок. Замолотила кулаками в стекло, но оно не поддавалось. И безлюдье, такое безлюдье кругом! Мелькнула на обочине деваха в красном сарафане; рядом лениво брела корова, которую деваха то и дело подхлестывала прутом.

Корова вскинула голову, встретившись с безумным Ирининым взглядом своими огромными безмятежными глазами. И у девахи были точно такие же сонные, равнодушные глаза…

— Лежать! — скомандовал Виталя, хватая Ирину за волосы и опрокидывая на сиденье. — Ну чего ты колотишься, не пойму, нас же там всего двое! Лежи! А то ты меня так возбуждаешь, что уже сидеть больно. Еще раз дернешься — и я… Вот так, умница, — хохотнул одобрительно. — Хорошая девочка, лежи тихо!

Ирина лежала тихо. А что еще оставалось делать?
* * *  Из старых писем:

«Здравствуйте, моя любимая жена Асенька, родные дети Володя и Машенька!

Не пугайтесь, получив письмо, написанное чужим почерком. В последнем бою меня ранило в правое плечо, оттого не в силах я сам держать карандаш, пишут за меня добрые люди.

Спешу сообщить, что жив и здоров, насколько позволяет моя рана. Поначалу боялся, что руку отнимут, но доктор сказал, вроде бы обойдется дело. Не иначе, твоими молитвами и горючими слезами, дорогая Асенька, начал я выздоравливать.

Хотя не всякому так повезло, как мне. Вот на соседней койке позавчера умер один человек… А знаешь, кто это был? Ни за что не угадаешь! Наш сосед со старого двора — ну, тот самый, у которого дед себе домовину при жизни выстругал. Вспомнила?

Много он чего понарассказывал про себя, я мало чему верил, но поскольку здешний особист разговаривал с ним по-человечески, значит, не так уж он и врал. Выходит, и правда искупил свою вину кровью и, если бы выжил, вернулся бы в строй уже как человек. Только, беда, не выздоровел он. Ты, Асенька, сходи к Анне Ивановне и покажи это письмо. Небось через военкомат известят ее, а ну как нет? Он же, помирая, все просил, чтоб я непременно известил о его кончине мать. И чтобы ей передал: надо, мол, достать из-под порога какой-то черный гроб (сестренка его Тонечка якобы знает, где он лежит), а открыть нужно позвать деда из Вышних Осьмаков. Конечно, сосед при этих словах уже заговаривался предсмертно, потому что дедушка его давным-давно сгинул из дому неведомо куда и, конечно, уже помер. Да и разве может под порогом находиться гроб?! Однако я перечить ему не стал и обещал, что все передам досконально. Ты, Асенька, не поленись, сходи к Анне Ивановне, буде она еще жива, а то, может, не перенесла того горя, какое сын ей принес. Но он клялся, умирая, что ни в чем не был виновен и оговорили его злые люди. Ну, земля ему пухом…

Девушка, что пишет за меня это письмо, работает на швейной фабрике. Она была при кончине нашего прежнего знакомца, она ему и глаза прикрыла. Ее зовут Клава Кособродова, душа у нее добрая, а почерк разборчивый, не то что у меня, так что надеюсь крепко: каждое слово ты в моем письме разберешь и поймешь правильно.

Целую вас крепко, любимая моя жена Асенька, родные дети Володя и Машенька. Желаю вам быть здоровыми и ждать меня терпеливо, а я вернусь домой непременно, как только разобьем фашистского зверя в его логове.

Ваш муж и отец Василий Дворецкий».
* * *  Прошлое

Девчонка плакала на остановке.

Плотная, широкоплечая, круглощекая, с разноцветными перышками волос, она то стискивала руки на груди, то бросалась вперед и начинала стучать в стекло маршрутки.

— Позвони мне! — кричала она. — Позвони, ну пожалуйста! — И вдруг: — Я тебя люблю! Люблю!

Люди, стоявшие на остановке, пялились на нее во все глаза; шофер тоже посматривал в зеркальце заднего вида, но не трогался с места. Он хотел, чтобы полупустая маршрутка заполнилась. И ему было все равно, что человек, которому адресовались признания, явно мечтает провалиться сквозь землю.

На него оглядывались. Кто-то понимающе вздыхал, кто-то откровенно ухмылялся.

Катерина не удержалась и оглянулась тоже. Ладненький, хорошенький парнишка, сидевший на заднем сиденье, то натянуто улыбался своей неистовой подружке, то раздраженно махал через стекло: уходи, мол! — но девчонка или не понимала, или просто не в силах была уйти.

— Позвони, ну пожалуйста! — кричала она сорванным голосом, тиская на груди футболку.

— Пьяная, что ли? — громко сказала какая-то женщина.

Дверцы маршрутки наконец-то закрылись, и Катерина услышала, как парнишка испустил вздох нескрываемого облегчения.

Девчонка бессильно уронила руки.

— Я же люблю тебя! — отчаянно выкрикнула она и вдруг ударила себя по щекам — сильно, с размаху. Сперва по одной, потом по другой.

Маршрутка резко взяла с места, словно испугалась.

Катерина отвернулась.

Она смотрела в окно, но ничего не видела, кроме пухлых короткопалых ладоней, которые били по тугим щекам.

За что она себя так? Почему любовь заставила ее возненавидеть свое лицо? Ну да, она понимает, что не нравится, не может понравиться этому тихому хорошенькому парнишке. Она избивала себя за то, что не уродилась какой-нибудь длинноногой изящной блондинкой, а значит, этот парнишка никогда, никогда…

Маршрутка бодро промчалась по опустевшей улице, но не успела проскочить светофор и рывком затормозила. Прямо напротив Катерины образовалось огромное лицо, от которого она испуганно отшатнулась, не сразу сообразив, что видит перед собой рекламный плакат.

Лицо на плакате было разделено на две половинки: одна — довольно уродливая, а вторая — неописуемой красоты. Многоцветная надпись просто-таки кричала о сети косметических салонов «Аллюр», где обладательница любой внешности могла бы из дурнушки стать несусветной красавицей с помощью каких-то селеностероидов, выращенных на космической станции «Мир».

Интересно, видела этот плакат та девочка, что, наверное, все еще плачет на остановке? Да если даже и видела! Такие превращения по карману небось только супругам мэров и губернаторов. Или женам олигархов. Хотя олигархи и так женятся исключительно на красавицах, которым не нужны никакие селеностероиды!

С другой стороны, не родись красивой, а родись счастливой. А счастье — это любовь…

Некрасивым в любви не везет, это Катерина отлично знала, потому что и сама была некрасивой.

Маршрутка промчалась мимо ярмарки, свернула на мост, потом на набережную — и картина заката, ранее скрытого высокими домами, вдруг открылась во всей красе. Солнце уже ушло в воду, виднелся только ярко-золотистый край, и это сияние размывалось серо-лиловой полосой, а выше сгущалось немыслимо малиновым цветом, бросавшим яркие отсветы на темнеющие с каждой минутой облака. К востоку их уже не было, там небо казалось лазурно-прозрачным, как дорогой шелк.

После пасмурного дня этот немыслимый закат казался внезапным подарком. Кому?..

«Да уж точно не мне», — уныло подумала Катерина.

И, словно подтверждая это, автобус резко повернул от Волги. Закат исчез из глаз, и пока автобус медленно тащился в гору, забираясь на площадь Минина, пока ехал по улице того же названия, а потом выруливал на Сенную, небо померкло, и, когда Катерина вышла на своей остановке, оно было уже самым обыкновенным, тускло-серым, сумеречным.

Катерина миновала продуктовый магазин, у крыльца которого топтались трое парней. Свернула во двор и пошла к своему крыльцу.

За ее спиной зазвучали шаги. Эхо, что ли?

Катерина покосилась через плечо. Нет, не эхо: те трое шли за ней. Она торопливо отомкнула дверь подъезда своим ключом, проскользнула внутрь, захлопнула дверь, перевела дух и начала подниматься.

Однако дверь снова открылась.

Ключи есть только у своих. Наверное, это квартиранты с третьего этажа. Там постоянно меняются квартиранты, всех не упомнишь!

«Квартиранты» промчались вверх по лестнице, даже не взглянув на Катерину. Да и она не больно-то на них смотрела, отметила только, что один из них нахлобучил какую-то нелепую каскетку с огромным козырьком.

Дошла до второго этажа, достала из сумки ключ, вставила в скважину своей двери, но в это самое время что-то сильно, больно уткнулось ей под ребро, и незнакомый голос пробормотал:

— Открывай быстро, не дергайся.

Катерина замерла.

Те трое стояли рядом, взяв Катерину в тесное кольцо, буквально прижавшись к ней.

Да это никакие не квартиранты! Это грабители!

— Крикнешь — застрелю, — раздалось над ухом. — Соседи не прибегут, не надейся: пистолет с глушителем.

Голос был ровный, спокойный, в нем не звучало ни полтона угрозы, однако Катерина поверила сразу.

Один замок, другой — дверь открылась, и торопливое пиканье встретило их на пороге.

— Сигнализация! — выдохнул кто-то встревоженно, однако пальцы, вцепившиеся в локоть Катерины, не разжались.

— Отключи! — раздался спокойный приказ, и она послушно нажала на четыре кнопки.

Наступила тишина.

— Заходите, быстро! — велел голос, принадлежавший, как сообразила Катерина, главному в этой компании.

Катерина покосилась на него и ахнула. У этого человека не было лица!

Миновало мгновение дикого страха, прежде чем она поняла, что у грабителя не содрана вся кожа с головы, а просто на нее напялен светлый капроновый чулок.

— Погодите, — выдохнула Катерина, хватаясь за косяк. — Мне плохо, меня сейчас…

Она не договорила, зажала рукой рот и рванулась в туалет.

«Чулок» шагнул было следом, но тотчас брезгливо скривился и отпрянул:

— Блюёт. Эй, присмотрите за ней, а я тут займусь.

Катерина спустила воду, выпрямилась, вытирая дрожащие губы.

Смуглый парень стоял в дверях и мерил ее взглядом.

Она снова покачнулась и оперлась на стиральную машинку. Туалет в ее квартире был совмещенным с ванной.

— Пожалуйста, выйдите на минуточку, — пролепетала Катерина, не слыша своего голоса за шумом набегающей в бачок воды. — Мне… у меня что-то с желудком, мне надо… — Она махнула на унитаз.

Лицо смуглого искривилось, он брезгливо отшатнулся в коридор:

— Медвежья болезнь? Давай быстро! А то, когда пристрелим, будешь в дерьме лежать. Некраси-иво!

И захохотал, выходя.

Катерина закрыла дверь на защелку и припала к ней лбом. Ей казалось, будто она бумажная кукла, так подгибались ноги и тряслись руки. Но пришлось все-таки найти силы, чтобы обхватить стиральную машинку и с силой сдвинуть ее с места, подперев дверь. В жизни не поверила бы, что сможет своротить эту махину! Какое счастье, что дверь в ванную открывается внутрь, это всегда было жутко неудобно, Катерина постоянно мечтала перевесить дверь, но, конечно, так ничего и не вымечтала. И слава богу!

На стиральную машинку она взгромоздила все тазы, и ведро для мытья полов, и вешалку для полотенец, и сами полотенца, и вообще все, что нашлось в ванной. Уперла швабру в косяк и в противоположную стенку. Прислушалась к возмущенному воплю, раздавшемуся в прихожей, и прыгнула в ванну. Всем телом, всем лицом втиснулась в ледяную белую эмаль, — и замерла.

Кто-то из грабителей бился в дверь изо всех сил, но машинка была широкая, она перекрывала косяк и блокировала задвижку. Конечно, если навалятся все вместе… если успеют навалиться…

«Раз, два, три… десять, пятнадцать… тридцать, — считала Катерина секунды. — Господи, ну что так долго, мы в квартире уже не меньше семи минут, а тревожной группы все нет! Я ведь нажала кнопки «вызова под принуждением»! Они ведь должны понять, что меня заставили!»

Звонок! Звонок во входную дверь! Обычно он был еле слышен, но сейчас Катерине показалось, будто зазвенело прямо в ее голове. Вся ванна от этого звона заходила ходуном. Опять звонят. И еще раз, еще.

Катерина зажмурилась.

Это не звонок. Это стреляют через дверь, а пули попадают в ванну.

А вот целая очередь! У них что, и автомат есть, а не только пистолет с глушителем?!

И вдруг настала тишина. А потом снова очередь… Нет, не очередь, а непрерывная трель дверного звонка.

Полиция все-таки приехала!

Мгновение тишины…

— Ну, ты меня еще вспомнишь!

Голос долетел до нее — ледяной, мертвенно-спокойный, словно выдох из могилы. А потом — топот, звон, треск, крики!
* * *

Ирина никогда в жизни не видела староверских скитов, разве что в каком-то фильме по Мельникову-Печерскому, однако, лишь взглянув на это мрачное строение, темное от времени, с крестом, прибитым на уровне второго этажа, она сразу поняла: точно, скит!

Раньше она думала, что самым трудным будет отыскать это место и войти внутрь, но, похоже, куда труднее будет выбраться отсюда и избавиться от Витали и… и от этого ходячего ужаса!

Сцепив руки на груди, расширив глаза, чувствуя, как холодеет лицо, она завороженно смотрела на высокую мужскую фигуру, возникшую в воротах.

Сказать, что этот человек в ворота вышел, можно было лишь условно, настолько гибки, текучи, неуловимы были его движения. Сказать, что выполз, — как-то неловко: ведь он перемещался на двух вполне нормальных нижних конечностях. И все-таки ассоциация с движениями пресмыкающегося была полной. Вдобавок он оказался невероятно худ, узкоплеч, с маленькой черноволосой, коротко остриженной головой, которая, вероятно, была слишком тяжела для длинной тонкой шеи и клонилась то влево, то вправо… точь-в-точь как голова змеи, ждущей добычу! И в довершение всего его тощие ноги облегали, как перчатка, узкие черные брюки из блестящей кожи.

Но и этого ему оказалось мало! Все его тощее тело от плеч до пояса было покрыто сплошным узором татуировки. Рисунки словно бы перетекали один в другой, подрагивая и шевелясь при каждом движении худого тела. Они казались ожившей чешуей, которая покрывала тело двуногого пресмыкающегося, и Ирина подумала, что назвать его можно было, конечно, только одним словом — Змей.

— Ух ты, какое чудо! — Как ни странно, Змей не шипел, не свистел, а разговаривал вполне человеческим голосом, разве что чрезмерно тонким, даже писклявым. — Только имей в виду, киска, больше 50 баксов за ночь я не даю. Да ты не переживай, — тут же успокоил он, заметив, как вздрогнула Ирина, — Виталя отвалит как минимум столько, так что свою сотку ты всяко заработаешь. Ну и за день положим тебе полсотни за хлопоты… хорошие деньги даже в Нижнем, а уж в этой дыре — тем более! Ну, пошли!

Змей открыл дверцу, которая почему-то мгновенно подчинилась ему, выволок Ирину из машины, окольцевал ее талию гибкой длинной ручищей и повлек за собой в дом, чуть приподнимая, когда ее ноги начинали путаться каблуками в высокой траве. Распахнул дверь, втащил девушку в просторный холл и выпустил из рук.

Очень кстати сзади оказалось кресло, в которое Ирина и рухнула, поскольку ноги ей по-прежнему не повиновались.

Откуда-то шло ровное, успокоительное тепло. Да это камин, в котором пылала преизрядная лесина! Даже в том состоянии, в каком она сейчас находилась, Ирина не могла не отметить нелепости этого сочетания: староверский угрюмый скит — и камин, сложенный из дикого камня. Конечно, здесь все переделано новыми хозяевами, для которых горит огонь в камине, разбросаны кругом ковры и в изобилии заставлен тарелками огромный круглый стол.

Ирина, у которой маковой росинки не было во рту со вчерашнего дня, почувствовала легкое головокружение от внезапно пробудившегося голода и с интересом уставилась на стол, на котором, казалось, не было только птичьего молока.

Змей то ли решил помочь Витале разгрузиться, то ли просто выполз по неведомой надобности. Оставшись одна, девушка сорвалась с кресла и очутилась около стола. Глаза разбежались, но все же она успела схватить два ломтика сыра и пласт копченого мяса и даже проглотить все это, прежде чем скрипнула, открываясь, дверь.

До кресла бежать было далеко; Ирина метнулась к камину и замерла, протянув к огню руки, делая вид, что греется, а сама в это время усиленно пыталась прожевать остатки сыра. При этом она чувствовала себя Васисуалием Лоханкиным, застигнутым над кастрюлей.

— Замерзла? — раздался оживленный голос Витали. — Ну ничего, мы со Змеем тебя согреем. Хочешь — прямо тут, у камина, на коврах?

Ирину передернуло. Сыр и мясо заметались в желудке в поисках выхода.

Вот странно, да? Жизнь прожила в убеждении, что переизбыток мужского внимания — это все, о чем может мечтать женщина, а оказавшись объектом повышенного сексуального интереса двух мужиков, только и мечтает, что избавиться от них!

Ирина обернулась и увидела, что Виталя и Змей выставляют на стол все звенящее и булькающее содержимое водочных ящиков, а также бутылки шампанского. И ее пронзил приступ нового страха: не может же быть, чтобы все это намерены выпить Виталя со Змеем! Наверняка сюда заявятся еще какие-то братья-разбойники, ведь нет никаких сомнений, что она попала в разбойничий притон! И что эти братья-разбойники с ней сделают?..

Надо выбираться отсюда, и поскорее!

— Ребята, а вы очень проголодались? — удалось выдавить ей.

— Это в каком же смысле? — похотливо промурлыкал Виталя, и Ирина вдруг перестала бояться.

Этот Виталя, такое ощущение, не живой человек, а персонаж, сошедший со страниц плохого романа об этих, как их там… отморозках. А если он впрямь такой, каким отморозков рисуют книжки, значит, туп и несообразителен. Со Змеем будет, наверное, сложнее управиться, но следует помнить, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Всякого мужчины! И вряд ли эти двое являются счастливым исключением.

— Терпеть не могу сухомятку… — начала Ирина, но Змей перебил:

— Да мы тебя подмажем! Виталя, где у нас крем из того секс-шопа?

Он похотливо заржал, и Ирина чуть не разрыдалась. Только яростное нежелание испытать на себе действие «крема из секс-шопа» заставило продолжать игру.

— Я имею в виду, — отчеканила она, — что хотела бы съесть какое-нибудь горячее блюдо, например, жаркое, да и вы, наверное, не отказались бы от нормальной еды. У вас есть что-нибудь в холодильнике, мясо какое-нибудь? Я отлично готовлю, через пятнадцать минут угощу потрясающими отбивными.

Змей взглянул с неподдельным интересом:

— Горяченького покушать, говоришь? А ведь это мысль! Виталя, а ну, волоки все, что у нас есть!

— Давайте лучше я сама посмотрю, — с невинными глазами вызвалась Ирина.

Виталя нескрываемо обрадовался:

— Пошли! Я тебя провожу. А потом помогу на кухне.

— Только давайте там быстренько, — буркнул Змей, придвигая к столу одно из кресел и начиная с неимоверной быстротой метать себе в рот содержимое тарелок. — А я покуда закушу маленько.

Почему-то Ирина надеялась, что Виталя выведет ее во двор, в летнюю кухню. Однако кухней оказалось соседнее с холлом помещение. Здесь стояли шкафы с посудой и плита, настолько залитая жиром и остатками еды, что прочесть марку оказалось невозможно, и такой же чумазый газовый баллон.

Кругом царил стойкий запах несвежей пищи: в так называемой кухне не оказалось ни одного окна, чтобы проветрить помещение… а также сбежать.

В это мгновение Виталя отшвырнул табурет и, наклонившись, дернул за толстое железное кольцо в полу. Отвалилась большая квадратная крышка, открылось мрачное пространство, веющее ледяным духом и освещенное тусклой лампочкой, подвешенной на стену.

Ирина отшатнулась.

— Да ты чего? — удивился Виталя. — Сама же хотела на продукты взглянуть. У нас тут движок хреновый, то потухнет, то погаснет, вот холодильник и загнулся. Теперь все в погребе храним. Навезли льда — и ничего! Все всегда свеженькое.

Виталя ловко спустился по земляным покатым ступеням и протянул руки откуда-то из непомерной глубины:

— Ну, иди сюда, не бойся!

Ирина с тоской оглянулась. Самое время захлопнуть крышку и дать деру… но куда? Окошка, как уже было подмечено, в кухне нет, а чтобы выскочить во двор, придется пробежать холл. Вряд ли Змей, чавканье которого слышно даже здесь, спокойно отнесется к ее попытке смыться!

Она неловко сползла на первую ступеньку, так и ощущая заинтересованный взгляд Витали, который, чудилось, мечтал во что бы то ни стало разглядеть, какого цвета у нее трусики.

Ужас в том, что разглядывать там было практически нечего. Чистая символика. А лифчика ей и вовсе не дали!

Ирина уже в который раз за сегодняшний день с отчаянием подумала, что, не иначе, она была утром под гипнозом, если позволила не только сотворить с собой такое, но и так себя одеть.

Наконец она утвердилась на плотно утоптанном земляном полу.

Даже в полумраке было видно, что лицо Витали не утратило исследовательского интереса. Чтобы отбить у него охоту пойти эмпирическим путем, Ирина торопливо засеменила на свет, деловито бормоча:

— Какой огромный погреб! Здесь, наверное, продуктов на целую армию может сохраниться! Запасливые люди были эти староверы!

— Ты будешь смеяться, — хохотнул Виталя, — но тут все было забито сундуками со всяким хламом и какими-то заплесневелыми книжками. Такое старье старое, сырое, вонючее, что его даже крысы жрать не стали.

Ирина споткнулась. Виталя тут же оказался рядом, заботливо подхватил под локоток:

— Да не бойся, в подвале крыс уже нет! Мы тут все мышьяком засыпали.

— А где теперь все те сундуки, те книги? — возбужденно спросила Ирина.

— Как это где? Сожгли, в натуре. Выволокли во двор и сожгли. Это барахло даже гореть поначалу не хотело. Пришлось облить бензином. Ох, и вонища тут стояла!

— Сожгли… — потерянно прошептала Ирина. — Неужели все сожгли?!

— А на хрен оно нужно? Понимаю, еще были бы иконы приличные, сейчас это, говорят, хороших денег стоит, а то одни доски черные. Не, чепуха все.

Вдруг голос Витали интимно понизился:

— Слушай-ка, а ты типа сообразительная девочка оказалась! Я так и понял, что ты хочешь со мной с первым. Ну, давай по-быстрому, вот тут, у стеночки.

Ирина в первую минуту даже не сообразила, что имеется в виду. Растерянно уставилась на Виталю, который проворно расстегивал джинсы, — и вдруг, пронзительно взвизгнув, метнулась к лестнице.

— Куда?! — изумленно вскрикнул Виталя, мгновенно догнав ее и поймав за платье. Тонкая ткань не выдержала и разошлась на спине. — Не пищи! — велел Виталя. — Тихо! А то Змей услышит!

— Уже, — послышался наверху писклявый голос, и Змей, вихляясь всем телом, сполз по ступенькам в подвал. — Уже услышал.

Он схватился за платье на Ирининой груди и дернул так, что с тела девушки свалились два лоскута.

— Теперь хорошо. Сейчас я с этим бешеным конем разберусь — и начнем.

Змей укоризненно покачал головой, уставив на ошеломленного Виталю свои тусклые, немигающие глаза:

— Привез кусок для нас двоих, а сам норовишь отъесть украдкой? Нет, я такого не люблю. И не прощаю!

Разноцветное тело Змея метнулось вперед и обвилось вокруг Витали, который качнулся, но все же и устоял. Создавшаяся скульптурная группа очень напоминала знаменитое изображение Лаокоона, окольцованного морскими чудищами. Вся разница в том, что на сей раз борьба шла один на один, без участия Лаокооновых детей, да и вторая змея еще не выплыла на троянский берег.

Однако Ирина не стала ждать, когда это произойдет. Придерживая остатки платья, она взлетела по ступенькам и выскочила на деревянный покосившийся пол кухни. Метнулась было к двери, но тут же, спохватившись, вернулась, вцепилась в тяжеленную крышку и с натугой поволокла ее к люку. Одной рукой это было сделать совершенно невозможно, а другой она придерживала платье. Отбросила его, и дело сразу пошло лучше. Крышка легла в пазы, но слитный вопль, раздавшийся снизу, дал понять, что Змей и Виталя наконец-то опомнились.

Ирина вспомнила могучий загривок Витали, его широченные плечи, клешнятые ручищи — и поняла, что никакая преграда между ней и ее преследователями не будет чрезмерной. Как в лихорадке, принялась двигать стол, табуретки, тазы, громоздить на крышку люка.

Она сразу взмокла от усталости и страха, приостановилась дух перевести — и вдруг ее поразила странная тишина, царившая внизу. Почему-то никто не орал, не бился головой в крышку, не пытался ее своротить и выбраться из подвала.

«Может, они уже замерзли там? — подумала с робкой надеждой. — Хотя Виталя без ущерба для здоровья вполне перенесет полярную зиму, с его-то волосатой шкурой, а Змей — он же вообще холоднокровный…»

Да, в этой тишине было что-то пугающее. Ирина на цыпочках прокралась в холл и припала к окошку, выходящему во двор.

Ох, нет!

В поросшем травою бугорке откинулась дверца, и оттуда высунулись могучие плечи Витали. Он подтянулся и выскочил, как пробка из бутылки. Следом, извиваясь всем телом, выползал Змей.

Ну конечно! У погреба оказался еще один выход!

Ирина обежала холл безумным взглядом. В камине полыхают дрова — не больно-то спрячешься! Под стол… за диван… Глупости. Нет ни одного укромного уголка, разве что под лестницей.

О! Лестница на второй этаж! Однако на втором-то этаже ее и будут искать первым делом — и поймают, конечно. И тогда… и тогда…

Ирина метнулась обратно в кухню, смела всю нагроможденную на крышке баррикаду, с силой, рожденной отчаянием, откинула люк — и вновь задвинула крышку над своей головой в то самое мгновение, как на крыльце затопал Виталя, оглашая окрестности возмущенным ревом:

— Ирка, сука! Попадись мне!

Ирина слетела с последней ступеньки и растянулась на стылом полу подвала. О господи, хоть бы Виталя оказался и на самом деле таким тупым, как с виду! О господи, хоть бы Змей оказался лишен кошмарной интуиции, присущей всем представителям его рода и вида! Хоть бы они не догадались, куда подевалась беглянка!

Она вскочила и обхватила руками голые плечи. Как здесь холодно! Но некогда дрожать! Надо немедленно найти выход во двор!

Где же он, где?

Что-то забрезжило справа, Ирина побежала туда, спотыкаясь. По глазам ударил яркий свет. Девушка рванулась к нему — и мгновенно выползла во двор, поросший высокой, давно не кошенной травою.

Не дожидаясь, пока ее бегство обнаружат, Ирина перелетела двор, с силой рванула засов, выскочила из калитки и кинулась было сгоряча в глубь леса, но тотчас поняла, что и двух шагов не пройдет на своих каблучищах по неровной земле, по бурелому. А пока разуется, столько времени потеряет. Да и не факт, что босиком сможет бежать быстрее, вон какими иглами усыпано все под соснами. Вдобавок лес просматривается насквозь, лучше уж по дороге, вдруг какие-нибудь добрые люди…

Мысли скакали в голове в такт неровным прыжкам по ухабистой дороге. Боже мой, боже, помоги! Ведь и вчера, и ночью, и сегодня утром ты был на моей стороне, побудь же на ней еще немножко!

Нет, похоже, лимит везения исчерпан. Яростно-довольный вопль раздался за спиной. Ирина оглянулась, споткнулась при виде двух знакомых фигур, но все-таки удержала равновесие и зарысила вперед в последней отчаянной надежде на чудо.

Что это? Шум мотора?!

— Помогите! — пронзительно завопила Ирина, простирая вперед руки. — Спасите, люди добрые!

И замерла при виде автомобиля, выскочившего из-за поворота дороги, как хищный зверь.

Зверь, воистину — черный зверь с тупой мордой и непроницаемым взором зеркальных глазищ, с огромными шипастыми лапами, на которых он передвигается с жуткой, фантастической скоростью. Нет, на этаких автомобилях добрые люди не ездят…

Да это же братки Витали и Змея, отморозки, бандиты!

Захлопали дверцы, высокий парень с угрожающим выражением лица выпрыгнул на дорогу, за ним другой, с таким же видом, потом третий…

Ирина метнулась на обочину, вознамерившись снова бежать в лес, но тут же запуталась в собственных ногах и упала на колени, громко зарыдав от злости и бессилия.

Чьи-то руки схватили ее за плечи, рывком подняли:

— Ф-фу, стыдобища! Прикройся!

Зеленые глаза укоризненно блеснули у самого ее лица.

Ирина машинально приняла что-то в руки, взглянула. Это был головной платок — белый, ситцевый, в меленький горошек.

Понадобилось немалое напряжение мозга, чтобы Ирина поняла, зачем ей платок. Бог ты мой, она ведь голая по пояс! А следующее мыслительное усилие помогло сообразить, что протягивает ей платок та самая деваха в красном сарафане, которую Ирина совсем недавно видела за околицей Ельцовки в компании коровы.

Правда, на сей раз коровы рядом не было. Зато был черный зверь на колесах и три парня, которые с угрожающим видом двинулись… нет, совсем даже не к Ирине.

К Витале со Змеем!
* * *  Прошлое

— Как вам это вообще в голову пришло?! Ведь такой риск!

Катерина устало пожала плечами. Этот вопрос ей за вечер задали раз шесть, не меньше. Сначала наряд, присланный из отдела охраны, — ее спасители. Потом опергруппа из райотдела полиции, вызванная разбираться с двумя схваченными грабителями. Теперь этот капитан в дежурке отделения, куда все, наконец, приехали.

Заглянул в дверь еще какой-то высокий парень, посмотрел с любопытством на Катерину, словно тоже хотел спросить: «Как вам это пришло в голову?!» — но ничего не спросил, только смешно взъерошил светлые волосы и исчез.

Катерина устало вздохнула:

— А что было делать? Если бы я не спряталась в ванне, они бы меня застрелили, только и всего.

В эту минуту в соседнюю комнату вошел человек. Кабинет был пуст, однако свет горел и окно было открыто настежь, несмотря на глухую ночь. Человек осуждающе покачал головой, подошел к окну и взялся за створки, но в это мгновение до него долетел разговор из соседнего кабинета, где тоже было отворено окно. И он начал прислушиваться.

— Ну, вообще-то задержанные не показывают, что шли на «мокруху», — сказал сержант, который привез Катерину. — Якобы тот, кто их нанял, просто заплатил им за участие, сказав: все, что сможете унести — ваше. И никаких разговоров о… Они, дескать, даже не знали, что у него пистолет при себе.

— Ну ты даешь, Асипов, ты даешь! — усмехнулся капитан. — Они тебе что, в расстрельной статье должны с порога сознаться? Сейчас наплетут, что впервые в жизни видели этого типа, а на самом деле…

— А знаете, очень может быть, — задумчиво перебила Катерина. — У меня тоже создалось такое впечатление, что они — случайная компания.

— Это почему ж вы так решили?

— Ну, например, те двое испугались, когда запищала сигнализация. А «чулок» или знал, что она есть, или предполагал. Если бы они работали сообща, он должен был их предупредить о сигнализации, верно?

Человек в соседней комнате задумчиво кивнул. Он вроде бы даже забыл, что собирался закрыть окно, потому что в два шага вернулся к двери, погасил свет и опять подошел к подоконнику. Более того, он сел, устроился поудобнее и принялся внимательно слушать.

— Ну, это так, психология, — отмахнулся капитан. — Хотя и не исключено… Во всяком случае, задержанные уперлись: мол, этот парень нанял их около стекляшки, наобещал златые горы и реки, полные вина, и таким образом образовалась преступная группировка. Теперь такой вопрос, Екатерина Дмитриевна. Что конкретно они могли искать в вашей квартире?

— Представления не имею, — пожала плечами Катерина. — Я уже говорила вот… товарищу сержанту. — Она кивнула на Асипова. — У меня в самом деле нечего взять. Я живу очень просто, долларов дома не храню, да и рубли…

— Насчет рублей вообще интересно, — подхватил Асипов. — У гражданки Старостиной имелась сумма денег около пяти тысяч рублей, положенных в ящик тумбочки. Там же находились и документы: диплом об окончании вуза, паспорт, сертификат на приватизированную квартиру, еще некоторые бумаги, несколько фотографий на документы, какие-то письма. И в одном полиэтиленовом пакете со всем этим гражданка Старостина хранила деньги…

Капитан укоризненно покачал головой. Он явно не одобрял, что деньги, пусть и не самые большие, валялись у гражданки Старостиной, можно сказать, где попало.

— Грабитель явно искал что-то среди документов, — продолжал Асипов. — Нашел, не нашел, это нам неизвестно, хотя гражданка Старостина утверждает, что ничего не исчезло. Однако все документы он расшвырял как попало по комнате, и деньги тоже небрежно бросил в угол.

Человек, сидевший на подоконнике, задумчиво посмотрел на звезды, словно спрашивал их: что же искал «чулок» в квартире гражданки Старостиной? Звезды загадочно мигали.

— Загадочно, — пробормотал в эту минуту капитан. — И что, Екатерина Дмитриевна, в самом деле ничего не пропало?

— Говорю же, особо пропадать было нечему, — ответила та. — Рубли ему не понадобились, драгоценности все на мне, вот, колечко, цепочка и сережки, но их не тронули. Может, просто не успели. Другая бижутерия совсем дешевая. И документы все на месте. Насчет точного количества старых фотографий не скажу, но вряд ли этот «чулок» пришел, чтобы взять на память мои фотографии, верно?

«А почему бы и нет?» — подумал человек на подоконнике.

— Да, вы, наверное, правы, — согласился капитан, меряя взглядом Катерину.

Капитан совершенно не собирался обижать гражданку Старостину, просто сейчас, среди ночи, ему было не до тонкостей и деликатностей. Ну кому, скажите на милость, придет в голову врываться в квартиру, чтобы взять на память фотографию скучной, можно даже сказать, унылой женщины, которой можно дать и двадцать пять, и на десять лет больше, худой, бледной, а точнее, бесцветной, с гладкими русыми волосами, закрученными на затылке в куцый узелок?

Гражданка Старостина Екатерина Дмитриевна не предпринимала ни малейших попыток как-то приукрасить себя, словно давно смирилась со своей заунывной внешностью.

«Голова у нее, конечно, работает: вон как обставила грабителей! — но мордашка… А может, ее и не волновало никогда, как она выглядит, есть ведь такие женщины, как их, синие чулки, что ли», — подумал капитан, который все-таки чувствовал, что ляпнул что-то не то.

Человек в соседней комнате зевнул.

— Хорошо, — подавив зевок, сказал капитан. — Вернемся к нашему фигуранту. Вы показываете: лицо закрыто чулком. Но этого мало. С такими показаниями мы далеко не уйдем. Все-таки были у него брови, нос, голова, у головы была какая-то форма, рост опять-таки был какой-то. Вы же видели всех троих около магазина, тогда на нем еще не было чулка. Хоть что-нибудь вы должны были зафиксировать в памяти! Прошу вас, сосредоточьтесь, Екатерина Дмитриевна.

Услышав этот вопрос, человек в соседней комнате даже чуть свесился с подоконника во двор, чтобы лучше слышать.

— Да я ведь его толком не видела, — тихо сказала Катерина. — Только каскетку его помню. Наверное, он очень обыкновенный, без особых примет. Бывают такие люди, вы знаете.

Капитан посмотрел на нее и кивнул: бывают, что и говорить!

— Он вел себя очень сдержанно, — продолжала Катерина. — Говорил приглушенным голосом. И даже после того, как стрелял в дверь ванной, после того, как понял, что все пропало и надо бежать, он угрожал мне все так же ровно, спокойно, мертвенно. Наверное, он очень редко выходит из себя и прекрасно контролирует ситуацию.

Она умолкла. Капитан несколько секунд смотрел на нее, ожидая продолжения, потом пожал плечами и разочарованно сказал:

— Ну, это, опять же, психология! Значит, доведись вам встретиться с этим парнем лицом к лицу, вы пройдете мимо и не узнаете его?

— Если лицом к лицу… — задумалась Катерина. — И если он опять будет говорить таким мертвым голосом…

Человек в соседней комнате закатил глаза, словно хотел сказать: «Ну, это уж чересчур. Слишком много если!»

— Хорошо. Сделаем фоторобот согласно показаниям задержанных, а вы посмотрите, может, что-то и добавите. Но это уже завтра, — сказал капитан. — Приходите часикам к двенадцати, займемся этим делом. А сейчас пора домой, спать.

Асипов громко зевнул, но тут же спохватился и прикрылся ладошкой.

— Спать? — испуганно спросила Катерина. — Я что, поеду домой? А если он вернется?

Человек в соседней комнате, сделавший движение спрыгнуть с подоконника, насторожился.

— Кто и зачем? — спросил капитан, и в его голосе впервые за все время прозвучали нотки раздражения.

— Ну, этот, «чулок», — робко подсказала Катерина. — Он, кажется, так и не нашел в моей квартире того, чего искал, но не просто же в гости он ко мне приходил, верно?

Асипов хихикнул.

Человек в соседней комнате слегка усмехнулся.

— Ну? — сердито сказал капитан.

— Ну и вдруг он ночью вернется?

— А вы ему что, откроете? — полюбопытствовал капитан с плохо скрываемым ехидством.

Хихикнули в ответ сразу трое: Асипов — искренне, человек за стенкой — презрительно, Катерина — нервно:

— А если он через балкон заберется?

— А вы балкон на ночь закройте, — посоветовал капитан. — Ну а сейчас, чтобы вы не волновались, вас отвезут на нашем транспорте, вон сержант вас проводит, осмотрит квартирку на всякий случай.

Асипов посмотрел по сторонам, словно искал, нет ли здесь какого другого сержанта, кроме него. И, не найдя никого, понурил голову.

— А вы что, думаете, он сейчас уже там, ждет меня? — испуганно спросила Катерина. — Господи! Ведь он оборвал сигнализацию, квартира не сдана на охрану!

— А вот это — плохо, гражданка Старостина, — сухо сообщил капитан. — Между прочим, на его месте я бы этим воспользовался.

Человек соскочил с подоконника и метнулся к двери. Он двигался очень быстро, но каждое его движение было бесшумным, как у рыси. Он успел выскочить за дверь и даже немного пробежал по коридору, когда из соседнего кабинета вышли Катерина, капитан и Асипов. Человек мгновенно сменил свои размашистые прыжки на неспешную, чуточку усталую походку, однако не выдержал и оглянулся. Смерил всех троих взглядом и повернул за угол, к лестнице, ведущей на первый этаж.

— Я его уже видела, — задумчиво сказала Катерина.

— Кого? — спросил Асипов, который спал на ходу.

Холл первого этажа был пуст, но сумеречная тишина длилась только мгновение. Распахнулась настежь дверь, и омоновец, ухмыляясь во весь рот, вогнал в отделение трех размалеванных девчат, одетых чисто условно, как дань приличию. На одной было вообще намотано только банное полотенце. Другая девушка горько, с подвывом плакала, держась за подбитый глаз. Вслед за девицами втащили, заломив ему руки за спину, огромного красивого парня, потом пинками препроводили еще нескольких…

Асипов по стеночке пробирался к выходу и сделал Катерине знак следовать за собой.

Капитана закрутила многоголосая человеческая волна. Катерина даже не успела проститься с ним, как дверь закрылась.

Они с Асиповым сели в полицейскую «Киа» и через несколько минут были около Катерининого дома.

— Подожди меня, — сказал сержант шоферу. — Я сейчас, осмотрю квартиру — и назад поедем.

Асипов первым вошел в квартиру, пошарил по всем углам, даже под диван заглянул и удовлетворенно зевнул:

— Ну, я пошел. Спокойной ночи. — Взглянул на несчастное лицо хозяйки и замешкался: — Хотя… знаете что? Вы ведь все равно боитесь, да?

— Боюсь, — угрюмо призналась Катерина.

— Давайте сделаем так. Вы свет в комнате погасите, а на кухне пока не выключайте. Не полная темнота, не так страшно будет. А часика, к примеру, через два я нарочно заеду к вам проверить, как дела. Придумаем сигнал, просто на всякий случай. Ну… если вам станет совсем худо, вы включайте свет в комнате. Если же заснете и не захотите, чтобы я вас побеспокоил, погасите везде свет. Договорились?

Катерина задумчиво поскребла ногтем косяк, на который опиралась. Она подумала, что человек, мечтавший ее убить, может каким-то образом все-таки проникнуть в квартиру еще до истечения этих двух часов, сделать то, что хотел, и уйти, аккуратно выключив за собой свет.

Но она ничего не сказала Асипову. Кто его знает, может, он решит, что его долг — остаться караулить гражданку Старостину. Тогда еще и его убьют. Да и вообще…

— Ну, договорились? — пробормотал Асипов, зевая на разрыв рта и думая сейчас только о том, что успеет вздремнуть в машине, а потом найдет в отделении свободную каморку и хоть на час, хоть на полчаса прикемарит украдкой! — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — прошептала Катерина, запирая за ним дверь.

Потом она погасила люстру и в полутьме, при слабых отсветах из кухни, начала стелить постель.
* * *

Что-то пыхтело, кряхтело и звучно брякало за спиной, а также стукалось глухо. Топталось множество ног. Иногда земля вдруг начинала гудеть, словно от падения чего-то тяжелого.

Ирина все еще стояла на коленях, прижав к груди платочек, не в силах не только подняться, но и обернуться, посмотреть, что же там происходит, сзади. Что-то страшное, судя по разгоревшемуся лицу девахи в красном платье, которая топталась рядом, стиснув на груди руки и азартно блестя глазами.

Наконец взгляд ее снова упал на Ирину.

— Обезножела с перепугу, что ли? — спросила с брезгливой жалостью. — Давай помогу!

И, ловко ухватив под мышки, вздернула Ирину на ноги.

— Эх а-яй, ну и каблуки! — хмыкнула чуть ли не испуганно. — Как ты на этих ходулях хоть шаг сделала? А ну, повернись, платок завяжу.

Ирина только и могла, что тупо смотреть в ее яркие зеленые глаза, сиявшие на энергичном румяном лице.

Тогда деваха развернула ее, как тряпичную куклу, к себе спиной и ловко завязала концы платка между лопатками. Платок оказался не столь маленьким, каким казался, и спереди прикрыл не только грудь, живот, но и немножко бедра.

Потом деваха провела рукой по карману и отколола с изнанки преизрядную булавищу.

— Бабка дала, — пояснила деваха, шагнув за спину Ирины и стягивая нижние концы платка чуть ниже попы. — От сглазу. Ну, вот и все. Ты только садись покуда осторожнее: не дай бог расстегнется да вопьется — так заорешь…

И внезапно заорала сама:

— Петька! Сзади!

У Ирины от этого вопля, находящегося на пределе пронзительности, даже в глазах прояснилось. И она увидела, что темная кряхтящая масса, которая мечется по дороге, — это пять дерущихся человек.

Двое были ей знакомы — слишком хорошо знакомы! Виталя и Змей. Троих других она вроде бы тоже где-то видела.

Ну конечно, это они так своевременно прикатили на черном автомобиле. Спасители! Сейчас они измолотят этих ненавистных отморозков, в порошок их сотрут! Все-таки их трое, а тех гадов только двое! Так их, так!

Ирина всхлипнула от избытка чувств.

— Да ладно-ка, — покосилась деваха. — Чай, отобьются, ребята крепкие.

Оказалось, численное преимущество мало что давало спасителям. Виталя стоял неколебимой скалой. Вдобавок у этой скалы имелись мощные ручищи, которые мелькали, будто крылья ветряной мельницы при урагане. Их стремительные движения почти невозможно было уловить, однако то один, то другой нападающий отлетали на дорогу, мгновение валялись плашмя, оглушенные, потом, словно спохватившись, вскакивали и бросались вперед, чтобы снова нарваться либо на удар Витали, либо на неуловимый бросок Змея. А тот, чудилось, прошивал эту кучу-малу своим цветастым телом, будто иголкой с ниткой, предпочитая нападать сзади и бить по самым чувствительным местам, потому что оттуда, где появлялся Змей, то и дело слышались болезненные вскрикивания.

— Петька! Дай ему бодка! — снова заорала деваха.

Из переплетенья тел вырвалось одно, в серой рубахе, и, словно только и ждало подсказки, с силой ударило Змея в живот раскосмаченной русой головой.

Громко ахнув, Змей отлетел на несколько метров и, распростершись у самых колес автомобиля, остался недвижим.

— Маришка, в машину! — крикнул русоголовый, на миг блеснув такими же зелеными, как у девахи, глазами, и снова ринулся в гущу боя.

— Командует еще! — обиженно буркнула деваха, однако послушно двинулась к автомобилю, волоча за собой спотыкающуюся Ирину.

— Это ты, значит, Маришка? — догадалась та, когда обе девушки забрались внутрь и прилипли к стеклам.

— Ну, — кивнула деваха, не оборачиваясь. — А ты кто?

— Ка… Как мое имя, ты имеешь в виду?

— Ну, хоть имя скажи.

— Ирина. Ира.

— Иришка, значит. Маришка с Иришкой сидели в затишке, — проворчала деваха, втискиваясь носом в стекло и нетерпеливо теребя подол сарафана. — А мужички давали друг дружке тычки.

— Спасибо тебе, — пробормотала Ирина, только теперь осознав, кому обязана своим спасением. — Это ведь ты парней привела?

— Ну да, увидела, как тот слон тебя гнет, — и подняла на деревне крик. Ребята сразу схватились — и ходу.

— А говорят, там только старики да старухи…

— Старик, — уточнила Маришка. — Один старик на всю деревню, остальные пять бабок. А эти ребята буквально за час до тебя приехали по всяким делам. Я их и не знаю толком никого, кроме Петьки. Вроде бы вон тот, в синей майке, каратист, — Сергей, это его машина, а который в черном — Павел. Ну а в серой рубахе — Петруха.

Ирина добросовестно пыталась различить цвета, но черное, синее и серое пятна перемещались слишком быстро.

— У Петрухи глаза точь-в-точь как у тебя. Он твой брат? — спросила она, рассудив, что постороннего человека не станут называть уменьшительным именем. Маришка бросила на нее странный взгляд, потом снова отвернулась к окну:

— Друг брата.

А за окном продолжалась битва. Теперь соотношение сил было трое на одного, однако рыжеволосая скала по имени Виталя все еще казалась неколебимой, несмотря на то, что каратист Сергей и крутился вокруг своей оси, и размахивал пяткой, и кричал пронзительным голосом. Скале все было нипочем, разве что нос у нее сделался расквашен и заплыли глаза. Однако и противники выглядели не лучше, а конца сражению не предвиделось… Вдобавок на земле началось какое-то шевеление, и Ирина с ужасом увидела, что оживает поверженный Змей.

Он поднялся сначала на четвереньки и какое-то время стоял так, ошеломленно мотая головой. Потом поднялся и шаткой походкой двинулся в бой, однако Ирина успела увидеть, как рука Змея скользнула в карман и выхватила оттуда что-то длинное, блестящее. Нож!

— Нож! — выдохнула Ирина.

— Нож! — завопила Маришка, ныряя рукой под сиденье, выдергивая оттуда монтировку, а затем вылетая из машины. — Петька! У него нож!

Сверкающая глазами, румяная от ярости, в красной, словно бы обагренной кровью одежде, она была сейчас похожа на какую-нибудь былинную девку-богатырку, а то и вовсе на валькирию Брунгильду.

Маришка сделала мощный взмах, готовая смести Змея с лица земли монтировкой, подобно тому, как хоккеист сметает шайбу со льда клюшкой, однако Петруха успел выхватить грозное оружие из слабых женских ручек и подсек Змея под коленки. Словно подломившись, тот грянулся оземь и вновь сделался неподвижен. Нож подлетел к ногам Петра, и тот азартно пнул его, да так, что просверк прочертил подлесок вдоль дороги и наконец исчез.

Эта мизансцена на какое-то мгновение отвлекла внимание основных боевых сил и дала Витале возможность передохнуть. Однако передыхал он очень своеобразным образом: не вытирал, к примеру, пот со лба, а сунул руку в карман и достал из широких штанин… нет, не нож, а пистолет.

Черный ствол нахально уставился на отпрянувших парней:

— А ну, девку сюда! Сами убирайтесь, пока я добрый. Ирка! К ноге!

Маришка громко ахнула.

Ирине почудилось, будто сердце сжалось маленьким ледяным комочком.

— По-моему, силы равны, — долетел до нее задыхающийся голос.

Маришка ахнула снова.

Ирина решилась открыть один глаз, но как-то так получилось, что распахнулись оба — изумленно. Сергей тоже держал пистолет! Другой рукой он приподнимал голову Змея, к виску которого и был приткнут ствол:

— Уходи, а то… Считаю до трех, потом щелкну твоего размалеванного приятеля.

Голос его звучал негромко, но была в нем такая ледянящая душу решимость, что по Ирининой спине побежали мурашки, а на окровавленном Виталином лице появилось растерянное выражение.

Все застыли, меряя друг друга взглядами. Вдруг разбитые в лепешку губы Витали дрогнули и раздвинулись в подобии улыбки:

— Да ну… Да вы чо, мужики? Из-за бабы — на мокруху? Ладно, забирайте девку, черт с ней. Она не наша, мы ей ничего не сделали.

— Как не сделали? — вылетела вперед Маришка. — А платье? Когда я ее с тобой в машине видела, она была в платье!

— За гвоздик зацепилась, — буркнул Виталя.

— За гвоздик!.. — взвизгнула было Маришка, но Сергей схватил ее за руку и сдержал боевой порыв:

— Ладно, хватит на сегодня. Пусть забирает своего индейца.

Виталя, оскалясь от злости, спрятал пистолет в карман и наклонился поднять Змея.

Сергей тоже убрал оружие и, не оглядываясь, пошел к автомобилю, одной рукой убирая со лба взмокшие волосы, а другой поддерживая Павла, который ощутимо прихрамывал.

Петр отступал последним, настороженно оборачиваясь на Виталю и Змея, словно ожидал от них еще каких-то подвохов, и подталкивал Маришку, с лица которой никак не сходило воинственное выражение.

Молча, тяжело дыша, набились в автомобиль. Сергей завел мотор, дал задний ход и ехал так до тех пор, пока распростертый Змей и склонившийся над ним Виталя не скрылись из глаз.

Начал разворачиваться. Дорога была узкая, автомобиль сначала сунулся за обочину задними колесами, потом передними. Всех швыряло друг на друга. Павел болезненно охнул.

— Что, попало? — встревоженно обернулась с переднего сиденья Маришка. — Давайте остановимся, посмотрим, что с ногой. Вдруг перелом?

— Упал, очнулся — гипс… — пробормотал Петр, который сидел рядом с Ириной и деликатно старался держаться от нее подальше, однако это ему не очень удавалось, особенно когда при разворотах их швыряло друг на друга.

— Ох, лучше не надо останавливаться, — морщась и улыбаясь одновременно, попросил Павел. — Нет у меня никакого перелома. К тому же заимка тут недалеко, этот рыжий примат вполне успеет добежать и вернуться, к примеру, с автоматом. А то и с пулеметом! От таких маразматиков всего можно ожидать. А у нас всего один ствол.

— Это точно, — кивнул Сергей, выравнивая, наконец, автомобиль. — Зажигалки-автомата, тем более — пулемета у меня нет.

Последовала минута молчания, во время которой Сергей вынул из кармана свой пистолет, спустил курок… из ствола бесшумно выплеснулось пламя и образовало ровный язычок.

— Ой… — пискнула Ирина и вдруг принялась хохотать, как сумасшедшая.

Да и все уже хохотали, не в силах справиться с новыми и новыми приступами смеха, падая друг на друга от толчков и обессиленно постанывая.

При очередном повороте дороги Ирину просто-таки забросило Петру на колени, что вызвало новый обвал хохота. В это мгновение Маришка оглянулась, и ее зеленые глаза встретились с залитыми слезами смеха глазами Ирины. Тотчас Маришка отвернулась, и в кабине снова воцарилось безмятежное веселье.

Однако теперь смеялись все, кроме Ирины. Впрочем, поскольку именно в эту минуту расстегнулась Маришкина булавка, это было вполне объяснимо.
* * *  Прошлое

Ветер пронесся по вершинам деревьев и стряхнул на землю последние капли, оставшиеся от недавнего дождя. Они угодили в макушку человеку, который стоял, прислонившись к стволу. Он стоял здесь так давно и неподвижно, что словно бы слился с деревом и был совершенно невидим со стороны.

Хрипло выругавшись, он выскочил из-под дерева, сильно потер макушку и посмотрел на часы. Нет, так не договаривались!

Достал из кармана телефон, набрал номер.

— Алло?

Это округлое слово в устах ответившего было острым, как нож.

— Это я.

— Ну и в чем дело? Чего ты тянешь?!

— Она еще не спит, свет горит на кухне.

— Может, ушла, а свет погасить забыла?

— Ну куда она уйдет? Она ведь даже из ментовки вернулась домой.

— Вернулась, а потом смылась, зараза!

— Дверь подъезда у меня перед глазами. Никакая собака не выходила.

— Точно? Она ведь хитрая тварь, я ее знаю!

— Да ты видел ее полторы минуты, — буркнул звонивший.

— Этого мне на всю жизнь хватило. Никогда ее не забуду!

Эти слова прозвучали как смертный приговор. Впрочем, они и были смертным приговором.

— Да что, мне в дверь ломиться? — переминаясь с ноги на ногу, проворчал звонивший. — Ты знаешь, на сколько замков она заперлась? И соседи ее все сейчас на стреме. И ментовозки тут шныряют мимо дома.

В трубке царило молчание.

— Блин, отключилось, что ли? — с досадой пробормотал звонивший. — Эй, ты где?

— Я здесь, — отозвалось совсем рядом, а в шею воткнулось что-то ледяное, круглое.

Звонивший скрежетнул зубами:

— Псих! Ты здесь?! Убери ствол, больно.

Его послушались, но тут же прозвучал приказ:

— Хватит тут стоять. Иди работай! У тебя и ствол, и нож — справишься. Вон там над подъездом труба газа проходит. Очень удобно. Если уж я сиганул оттуда без ущерба для здоровья, ты всяко залезешь. А я подстрахую около дверей.

И он, поколдовав секунды три над замком подъезда, вошел в дом.

Оставшийся разбежался, пружинисто подпрыгнул и ухватился за край бетонного козырька, нависавшего над дверью подъезда. С силой забросил тело на козырек и встал. Желтая труба газоснабжения проходила совсем рядом, однако она не понадобилась. Человек дотянулся до края балкона и через секунду уже перемахивал через перила, стараясь не задеть ящики с цветами.

Он осторожно сунул лезвие своего ножа в щель между косяком и балконной дверью, и вскоре ручка запора мягко повернулась.

Человек разозлился на себя. Надо было рискнуть, не ждать, пока появится Псих и пинком под зад пошлет его делать привычное дело. Сейчас уже все закончил бы и спал спокойно дома.

Он сунул руку под рубашку и достал из подмышечной кобуры пистолет. Снял с предохранителя и утвердил палец на курке.

Дверь с балкона отворилась бесшумно. Он умел делать такие вещи, умел беззвучно втираться в узкую щель и невесомо перемещаться по старым, скрипучим половицам так, чтобы они не издавали ни звука. Сразу отпрянул от окна в сторону, к стене, чтобы его силуэт не вырисовывался на фоне окна, и помедлил, пока глаза снова не привыкли к темноте.

Сигнализация больше не пищала. Человек усмехнулся. Все, что Псих смог сделать в прошлый раз, это в сердцах сорвать проводку, хотя следовало бы обмотать ее вокруг шеи этой твари и покрепче затянуть. Не удалось. Не такой уж он крутой, как изображает. А строит-то из себя!

На диване белела постель. В постели никого. Значит, она все-таки на кухне. Или в ванной.

Он переместился в узенький тамбур, ведущий в кухню, ворвался в тесное помещение, с трудом удержавшись, чтобы не нажать на курок.

Пусто!

Отпрянул в коридорчик, дернул дверь в ванную (в двери зияла россыпь крошечных дырочек).

Пусто!

В прихожую, стукнув кулаком по выключателю, — пусто! Дернул входную дверь — заперта.

Ну-ну…

Теперь, когда он уже обнаружил себя, можно было не таиться. Хозяйка, конечно, забилась в какую-нибудь щель в безумной надежде, что ее ночной гость поудивляется пустоте квартиры и уберется восвояси. А зря надеется! Он найдет ее: в нише, в шкафу, под диваном, под столом — куда бы она ни спряталась в паническом страхе. Если понадобится, он поднимет каждую доску пола!

Обыск был закончен за три минуты. После этого человек с пистолетом остановился посреди комнаты и тупо уставился на пол, словно и впрямь вознамерился поднимать доски.

Похоже, ему оставалось только это: квартира была пуста.

Но почему?! Куда могла деваться хозяйка?

Звонок в дверь прозвучал так внезапно, что ночной гость едва не выронил пистолет. Ринулся к балконной двери — бежать, но тут же понял, что это Псих явился. Убрав оружие, открыл несложный замок.

Псих шагнул в квартиру и прикрыл за собой дверь.

— Значит, смылась? Так я и предполагал. Хочешь что-то сделать хорошо — сделай это сам.

— Слушай, я не понимаю… Она не могла! — забормотал его подельник. — Я не сводил глаз с подъезда, никто не выходил, все ее окна на эту сторону, только во двор, я за ними наблюдал, никто не спускался с балкона, на соседский ей никак не перелезть, далеко, да я бы заметил!

— И все-таки она ушла, — спокойно сказал Псих, держа руки в карманах и покачиваясь с пятки на носок. — Знаешь, как это можно было сделать?

— Чердак! Неужели она вылезла через чердак в другой подъезд?

— Чердак заперт вот на такенный замчище, я проверил. Уйти можно иначе. Спуститься на первый этаж и позвонить в любую квартиру, окна которой смотрят на противоположную сторону. Вылезла в окошко. И вот вам результат.

— Вряд ли! Здесь на первом этаже окна очень высоко. Она бы не рискнула ноги ломать.

— Рискнешь, когда тебе грозит смерть.

— Да ну, брось. Она не сомневается, что это было обычное ограбление, вернее, не состоявшаяся попытка ограбления. Откуда она могла знать, что ты ей заранее подписал приговор?

— Откуда? — Человек помедлил, в упор глядя на своего проштрафившегося напарника. — Ну, может, она прочла это в моих глазах. Как читаешь ты.

Последнюю фразу его собеседник уже вряд ли услышал, потому что к моменту, как она была произнесена, в его лбу образовалась круглая аккуратная дырочка.

Выстрелом его отбросило на диван, и он теперь лежал головой на белой подушке, свесив ноги, с выражением тупого изумления на одутловатом лице с синеватой щетиной на щеках.

Псих сунул в карман пистолет. На это ему потребовалось куда больше времени, чем выхватить его.

Затем он огляделся и прямиком шагнул к креслу, на которое были аккуратной стопкой сложены большой мягкий плед и несколько разнокалиберных подушек, украшавших диван днем, когда постель была убрана. Псих хватал каждую, крепко стискивал и подносил к уху, словно ожидал услышать какой-то звук. Так иногда выбирают арбузы на рынке: сжимая их изо всех сил и прислушиваясь, не захрустит ли. Захрустит — значит, спелый. Но ни одна подушка не была арбузом, может быть, поэтому они и не захрустели.

Лицо Психа, бывшее доселе подчеркнуто спокойным, помрачнело. Он огляделся в поисках других подушек, одну даже выдернул из-под головы мертвеца, но та оказалась мягчайшая, как пух, которым была набита.

Машинально он приподнял убитого и снова уложил его простреленную голову на подушку. И уже по второму разу начал исследовать остальные.

Наконец его внимание привлекла одна, самая маленькая. На суровом полотне наволочки были вышиты васильки и маки, среди которых затесалась ромашка с полуоборванными лепестками. Вышивка была сделана давно: мулине изрядно выгорело, как выгорают цветы в засуху. Да и суровая ткань поблекла. А вот серые нитки, которыми была зашита наволочка, казались на этом фоне очень яркими. Тем более что стежки были крупные, небрежные, в то время как остальные зашивали меленько, аккуратно, почти не заметно…

Псих хмуро посмотрел на нитки, а потом подцепил стежок ногтем и рванул с такой силой, что шов лопнул. И стало понятно, почему подушка плоская, будто безжизненная: в ней лежало старенькое, застиранное до дыр полотенце, свернутое несколько раз.

Псих стоял, держа чехол и полотенце. Он был неподвижен, только руки сильно тряслись. Наконец он отшвырнул тряпье, снова вырвал из кармана пистолет и несколько раз выстрелил в человека с простреленным лбом.

Тело подскочило на мягком диване.

Да, это глупо, стрелять в убитого. Но тогда оставалось бы стрелять только в себя, ведь он сам во всем виноват, если быть честным.

Сам виноват. Сам упустил удачу — громадную, фантастическую удачу, которая совершенно случайно пошла вдруг в руки!

Ну где она? Где ее теперь искать? Неизвестно, зачем ей то, что она вытащила из подушки, ведь она ни о чем не подозревает! Или… подозревает? Она оказалась хитра, очень хитра, Псих сам мог в этом убедиться. Она не только угадала его замыслы, но и сбежала, хотя это было, казалось, невозможно. Почему бы ей не додуматься и до главного?!

Но теперь надо уходить. Делать здесь больше нечего.

Псих спустился на первый этаж, открыл дверь на улицу — и едва успел отпрянуть, когда опасное синее мигание озарило темный двор.

Полиция! Почему? Что случилось? Кто-то услышал выстрелы? Или за ее квартирой еще с вечера следили? Но почему, ведь это выглядело как простое ограбление, вернее, его попытка?! А может, они не сюда?

Автомобиль затормозил рядом. Сюда!..

Убийца вжался в стену — и едва удержал равновесие, когда одна нога вдруг скользнула куда-то вниз.

Черт! Какая-то лестница?

Да ведь это лестница в подвал, где жильцы хранят гнилую картошку и всякую старую рухлядь. Вот бы куда шмыгнуть! Но дверь заперта, конечно, на такой же амбарный замок, как и чердачная дверь.

Пальцы ощупали засов. Нет. Он отодвинут. Замка нет. Дверь что — открыта, что ли?

Открыта…

У Психа пересохло в горле. Мысли, смешавшиеся от страха, вновь обрели ясность.

Вот куда она подевалась, эта девка. Почуяла опасность неким звериным нюхом, который просыпается у людей в предсмертные минуты, выскользнула из квартиры, может, за мгновение до того, как они с напарником проникли туда, и спряталась в подвале, в одной из ячеек, провонявших прошлогодней проросшей картошкой и прелым луком.

Какой там номер ее квартиры? Пять? Можно не сомневаться, что, подойдя к дощатой двери с цифрой пять, он найдет эту уродину там: за грудой каких-нибудь пыльных мешков, трясущуюся от страха.

Его уже не беспокоило, что наверху полиция, что они будут искать убийцу того человека, который валяется в квартире на втором этаже. Он точно знал, что все обойдется. Главное, что верный друг, счастливый случай, не покинул его, вывел к подвалу, где спряталась эта хитрая дура!

Псих снова вынул пистолет и осторожно вошел в подвал.
* * *

— Я сейчас лопну, — прошептала Ирина, когда сидевший рядом Петр начал подкладывать картошку в ее тарелку.

Сто лет не ела такой вкуснотищи! Вообще она ела мало, но сегодня вечером… с перепугу, что ли? Говорят, стресс повышает аппетит.

Что характерно, вокруг сидели одни сплошные подтверждения этого утверждения: принесенная Маришкой сковородка полуметрового диаметра была уже вторая, первую, такую же, они благополучно усидели под малосольные огурчики, копченое сало и селедочку. Может, конечно, дело было вовсе не в стрессе, а в необыкновенного вкуса наливочке, которую подала баба Ксеня?

— А все-таки странно… — Павел задумчиво взял огурец, словно забыв, что рядом с его тарелкой уже лежит один, едва надкусанный. — Деревня староверская, а вы никак не протестуете против такого соседства, как эти бандюганы!

— Да какие мы староверы? — удивилась бабка Ксеня. — Это небось на Керженце еще сохранились деревни, где скопцы держат старую веру, а у нас тут испокон бегуны, вечные странники[1], приют находили. Теперь один дед Никишка остался, да и ему уже не до скита.

— А что, веру переменил? Или больной? — полюбопытствовал Сергей, загребущей рукой подцепляя сразу два ломтя сала и с невинной улыбкой покрывая ими огромную скибку хлеба.

— Не больной, а просто старый. Ему небось сто лет уже, да, баба Ксеня? — вмешалась Маришка, вошедшая из кухни с очередной горой хлеба.

— Может, и больше, — кивнула та. — Он не курит, не пьет, от веку праведничает, так и все двести проживет на своих травках. Знатный травознай!

— Травознай?! — оживился Павел. — О, мне к нему!

— Вы что, аптекарь? — удивился Петр.

— Нет, я винодел. Знаете фирму «Заливаевы и Ко»? Я там работаю технологом. Хотим возродить производство наливок и настоек по народным рецептам. Вот это, что мы пьем, — Павел щелкнул ногтем по рюмке, — это ведь настоящий шедевр! На чем она настояна?

— Липовку вы пьете, липовничек, — улыбнулась бабуля. — Моя любимая, дед Никишка научил ставить. Вот к нему и иди за рецептами травяных зелий. Он даром что сам не пьет — тебе много чего порасскажет. А уж сказок знает, баек!..

— Сказок? — Сергей чуть не подавился своим колоссальным бутербродом. — Баек?! О, тогда мне к нему. Я ведь фольклорист, пишу докторскую диссертацию по народному творчеству староверов. И как раз фольклора бегунов у меня практически ничего нет.

— Фольклорист? — ошеломленно перепросил Петр. — Ё-ка-лэ-мэ-нэ…

— Эй ты, потише! — грозно рявкнула Маришка. — Петьке больше не наливайте.

В Петровых глазах всплеснулось зеленое пламя, но он ничего не сказал молодой хозяйке, а подчеркнуто повернулся к Ирине:

— Еще картошечки? Со дна, поподжаристей? А?

— Ой, нет, — слабо пискнула она, выставляя ладонь. — Я и так уже со стула не встану.

— Ничего страшного, — галантно сказал Петр. — Донесем на руках куда прикажете. Хоть на край света.

— Да он здесь и есть, край света, ты что, не знал? — проворчала Маришка. — Самый краешек…

— Да, глуховатое местечко, — согласился Сергей, наливая в Маришкину рюмку знаменитой липовки, но не забывая и остальных. — Неужто вы, Мариша, тут всегда живете? Работаете, наверное, в Арени? Но ведь это довольно далеко, на чем же вы добираетесь?

— Да нет, я вообще-то из Нижнего, просто приехала бабулю навестить, на огороде помочь, — ласково улыбнулась ему Маришка. — Тут не больно-то в Арень наездишься, автобусы не ходят уж бог знает сколько времени. Который год уговариваю бабулю хоть на зиму в город перебраться, да разве ее сдвинешь с места? Они зимой тут знаете как живут? Дороги все заметены, Осьмаки полностью отрезаны от мира. Когда завьюжит, поутру первым делом прокапывают от дверей дорожки к калиткам. Чтобы дать знать остальным: жива, мол, я, жива пока еще. Сотовые телефоны тут не работают, сети нет. Жуть истинная!

— Подумаешь, нашла жуть! — отмахнулась бабка Ксеня. — Зато в своем дому, а не в приживалках. И не больно-то мы скучаем. Соберемся с девушками-бабушками, напоемся и напьемся, а потом дед Никишка нас по избам провожает. Сперва он нас, потом мы его. Ночи после буранов светлые, лунные, все аж звенит вокруг. Красотища!

— Так я не понял: этот старик один живет? — уточнил Павел.

— Теперь один. Раньше — это еще до войны, мамонька моя рассказывала, прибрел он сюда и к бобылке Серафиме подселился. Она тоже была староверка, вот они и сошлись. Потом Серафима померла, а дед Никифор Иваныч в ее избе так и прижился. Старый он, слабый совсем. Иной раз как обомрет — вроде совсем преставился. А потом глядишь — отойдет, и опять не хуже молодого.

Ужин продолжался, но наконец все почувствовали, что рты больше не открываются, а глаза слипаются. Настала пора расходиться по избам, куда определились на ночлег.

— Да куда вы пойдете в такую позднотищу? — сладко потянулась Маришка, и сарафан туго натянулся на ее спелой груди. — Ложитесь вон вповалку на сеновале. Там хорошо, дух сладкий от сена идет, живой. Сны хорошие снятся…

— Ой, нет, идите, сыночки, — засмеялась баба Ксеня. — Не то меня Вера с Ольгуней поедом съедят. В кои-то веки на постой к ним кто-то встал, да и те сначала ужинать на сторону пошли, теперь еще и ночевать не придут. Им, бабулькам, тоже небось скучно, хочется живого голоса. А ты, Петенька, у меня останешься по старой памяти.

— Баб, ты что, забыла: у нас же Ира ночует, — недобрым голосом сказала Маришка. — Места больше нет. А Петра дед Никифор к себе звал.

— Да он уже небось десятый сон видит, тот дед Никифор, — отмахнулась хозяйка. — А Петенька на сеновал пойдет, правда, голубочек? Ну, гости дорогие…

Все начали дружно подниматься из-за стола.

— Завтра увидимся? — тихо спросил Павел, наклоняясь к Ирине.

— Конечно, — смущенно кивнула она. — Здесь мудрено не увидеться. Тем более мне тоже нужно к этому деду Никифору. Если кто и поможет найти старые книги, так это только он. Вы представляете? Этот дурацкий Виталя сказал, что в подвале скита была целая гора старых книг и они все пожгли. Вот варварство, да?

— Вандализм! — возмутился Павел.

— Что вы говорите? — Это Сергей услышал их разговор. — Сожгли старые книги?! Невозможно, невозможно поверить… Но, может быть, хоть что-то осталось? Хоть что-нибудь! Как бы попасть в этот скит, поискать?

— Ради бога! — обеими руками схватилась за него Маришка. — Не вздумайте! Еще неизвестно, чего нам сегодня ночью от этого Витали ожидать, а вы опять голову волку в зубы сунуть хотите.

— Да уж, с вашим личным оружием супротив Витали делать нечего, — подал ехидную реплику Петр. — Я все хотел спросить: вы же вроде не курите, зачем с собой такую зажигалочку интересную таскаете?

— Таких дураков пугать, как ты и Виталя, — огрызнулась Марина. — Пойдемте, Сережа, я вас до калитки провожу.

И, подхватив молодого человека под руку, вывела его на крыльцо.

— Я готов помочь со стола убрать, — робко предложил Павел. — Я очень люблю мыть посуду. А потом мы с вами, Ира, может, немножко прогу…

— Посуда — дело бабье, — буркнул Петр, протягивая ему руку на прощание и очень ловко вытесняя из горницы. — И не до прогулок, поздно уже, спать пора.

— Ира! — крикнул Павел, высовываясь из-за его крутого плеча. — Ваши вещи, они пропали, конечно, у этих мерзавцев, так мы можем завтра съездить в Арень, купить вам чего-нибудь. Денег у меня достаточно, вы не беспокойтесь. И мне все равно надо ехать за продуктами для моей хозяйки, я вас заодно прихвачу. Хорошо?

Последние слова долетали уже из-за дверей.

— А чего ему Маришкино платье не нравится? — удивилась баба Ксеня, беря Ирину за руки и поворачивая так и этак. — Красивенькое, веселенькое, оборочки вон какие… разве что великовато малость, ну так подумаешь!

«Платьице» было «великовато» как минимум на четыре размера.

Против окна громко, вызывающе расхохоталась Маришка, и Ирина разглядела ее статную фигуру. Рядом маячил высокий мужчина — Сергей. Он заботливо вел ее по колдобинам улицы, поддерживая под локоток, а Маришка жалась к нему, словно в стужу к печке.

— Ох, дорезвится молодка! — пробормотала баба Ксеня, начиная собирать со стола ложки.

Ирина с тоской поглядела на стол, заставленный грязной посудой.

Кошмар! Сейчас придется мыть все это. А горячей воды нет. Про «Фэйри» здесь небось и не слыхали, придется по старинке, с хозяйственным мылом. От Маришки помощи не дождешься, она, видимо, отправилась провожать этого долговязого Сергея не только до калитки, а до самой избы бабы Веры. Потом, конечно, он проводит ее… А что ж, в такую ночь только и провожаться до рассвета. Луна таинственно заглядывает в окно, так и манит. Может, и Ирине следовало выйти проводить Павла — тем более что он именно этого и хотел.

Ирина вспомнила его глаза — светлые, широко расставленные, нос — будто ястребиный клюв, губы — твердые, четкие, которые не смягчались даже улыбкой. Красивый парень. Петр тоже очень симпатичный, с этим его не то диковатым, не то добрым взглядом. Он единственный ничего о себе не рассказал за столом. Кем он работает, интересно? Обветренные щеки, загорелое лицо — наверное, много времени проводит на свежем воздухе.

Впрочем, Сергея с Павлом тоже «белыми воротничками» по виду не назовешь. Они между собой чем-то похожи, общим типом, что ли, хотя у Сергея более худощавое лицо и резкие черты. Недобрый излом бровей, пристальный прищур серых глаз. Странно — откуда это ощущение, будто она его видела раньше? Ну, наверное, и впрямь видела — в библиотеке: все-таки он фольклорист, не мог там не бывать. Правда, она раньше и представить не могла, что бывают такие фольклористы. Они все какие-то тухлые, заморенные, а этот вон как махал руками и ногами в драке…

— Поставь, поставь! — воскликнул кто-то над ухом, и задумавшаяся Ирина от неожиданности чуть не брякнула на пол сковороду с остатками картошки.

— Никак посуду мыть собралась? — возмущенно спросила баба Ксеня. — Да ты и так еле на ногах держишься. Иди, иди спать! Зайди в задец[2] по нужному делу, да и поднимайся в светелку в Маришкину. А она в боковушке ляжет ради такого случая.

— Да не надо, это неудобно, я сама могу в боковушке, — смущенно пробормотала Ирина.

— Нечего, нечего! Гостю честь и место!

У Ирины заплетались ноги и закрывались глаза. Она кое-как нашла этот самый задец, помыла руки под умывальником, висящим на стенке, взобралась по кривой лестничке в мезонин и вошла в комнатенку с покосившимся потолком.

С улицы несся заливистый Маришкин смех.

«Ох, дорезвится молодка!» — вспомнила Ирина. Хотела выглянуть, но окошко оказалось затянуто марлей от комаров. Луне, однако, марля была не преграда: на полу лежал бледный, дымчатый квадрат, да и вся комната, чудилось, плавает в голубоватом тумане.

Кровать была жутко старомодная — железная, с шишечками на спинке. И до чего узкая! Как только объемистая Маришка на ней помещалась?

Ирина стащила платье и трусики — она всегда спала голой — и забралась под покрывало.

Спать! Боже, какое счастье! Наконец-то кончился этот бесконечный день. Ни о чем не думать, только спать. Завтра надо будет…

Она так и не успела решить, что будет делать завтра: голова ухнула в мягкую бездну подушек, и сон, как лунный свет, озарил ее прекрасное даже в глубокой усталости лицо.
* * *  Из старых писем:

«Дорогая мамаша, здравствуйте. Дорогая мамаша, первым делом хочу сказать: если сейчас рядом с вами сидит кто-то из меньших, или тетка Серафима, или соседи, а то еще какие пришлые люди, вы письмо мое далее не читайте, а примите какой-нибудь вид, что вам неможется. Как бы заболела голова или схватило сердце, но читать нету сил. Или еще чего-нибудь соврите. И только если рядом с вами сидит братишка Минька, ему дозвольте прочитать, что скажу, потому что без его подмоги дело сие не сделать.

Мамаша и Минька, знайте, что здесь, в госпитале, мне привелось услышать весть о том, как нам, наконец, выбиться в люди из нищеты нашей. Только все это надо сделать шито-крыто, чтоб ни одна живая душа не проведала, не то плохо нам будет, еще даже хуже, чем теперь.

Слушайте, что надо сделать поначалу. Вы, мамаша, сходите сей же момент на Черный пруд, там за кинотеатром стоят домишки, ни номера, ни квартиры не знаю, но вы спросите, где живет Ася Николаевна Дворецкая с ребятишками. Наврите ей чего хотите, только наведите разговор на письмо, которое пришло ей от мужа из госпиталя. Разузнайте, кровь из носу, тот адрес, по которому она должна была сходить из-за мужниной просьбы. Это должно быть ваше первое и главное дело.

Мамаша, не мне вас учить, как человеку в душу влезть. Вы сами без мыла куда угодно влезете. Если не выведаем адреса, по которому ходила Дворецкая, все пропадет пропадом, и очень скоро. Поэтому до Дворецкой отправляйтесь прямо сейчас! Я хотела вообще выбросить письмо ее мужа, чтоб никто даже и намеком не понял, что случилось, однако тогда мы не нашли бы адреса, по которому теперь лежит наше богатство и счастье.

Теперь слушайте самое главное.

У тех людей еще с до революции… (Эта строка зачеркнута.)

Нет, опасаюсь. Всяко может быть, еще попадет письмо мое в чужие руки, и лучше мне все вам сообщить с глазу на глаз. Поверьте на слово, сделайте, как прошу, и ни о чем нам в жизни больше печалиться не придется. Помните, как я маленькая девочка была и все играла в барыню, про каких бабушка сказки сказывала? Все хотела такой барыней быть, чтоб в драгоценных каменьях и золотых браслетках?..

А теперь немедля же отправляйтесь к Дворецкой. А потом ждите от меня новых вестей. Глядишь, и выберусь к вам на денек, все сладим, а там… Ну, прощайте на этом. Сделайте же, как прошу.

Дочь ваша Клавдия Кособродова».
* * *  Прошлое

— Везучая вы, однако, девушка, Екатерина Дмитриевна, — покачал головой капитан.

В пятом часу этого туманного, сырого утра у него пролегли тени под глазами, а щеки сделались синеватыми от проклюнувшейся щетины. Он смотрел на Катерину, то щурясь, будто она отлетела куда-то далеко-далеко, то широко открывая глаза, словно она вдруг надвинулась на него близко-близко. У самой Катерины тоже плыла муть в голове и глаза резало так, словно в них сыпанули песку, однако она старалась держаться перед этим бесконечно усталым человеком. У него выдалось тяжелое дежурство, в отделении народ кишмя кишит, будто белый день в разгаре, и все какие-то криминальные элементы, и с каждым надо разбираться, а тут Катерина Старостина второй раз за ночь! То ее грабить собрались, то обнаружился труп в квартире…

— В самом деле, если бы я не пошла к соседке, они бы меня наверняка застрелили!

— Почему вы думаете, что были какие-то они? — сердито подавляя зевок, спросил капитан. — Не исключено, тот человек сам у вас в квартире застрелился. Вообще, надо еще выяснить, не были ли вы с ним знакомы, может быть, что это ваш отвергнутый поклонник покончил с собой.

— Поклонники у меня, конечно, были, — соврала Катерина с независимым видом. — Однако этого человека я вижу в первый раз, честное слово. А главное, сам он вряд ли мог застрелиться четырьмя выстрелами, не так ли?

Сержант Асипов закашлялся, подавляя смешок.

— Да, что и говорить, вовремя вашу соседку прихватило, — пробормотал капитан. — И часто с ней такое бывает?

— Довольно часто, но так сильно, как этой ночью, ни разу не было. Она позвонила, конечно, в «Скорую», но они никак не ехали, а ей становилось все хуже и хуже. И тогда она позвонила мне и попросила зайти и сделать укол. Ну, внутримышечно все умеют делать, это совсем не сложно, а вот внутривенно… — Катерина поежилась. — Я иногда знакомым своим делаю уколы, даже капельницы ставила, а все равно ужасно боялась, руки знаете как тряслись? Но, слава богу, все обошлось. И докторша из «Скорой» потом сказала, что все сделано очень хорошо и своевременно. Но я так с этим уколом перетряслась, что потом, когда началась вся эта суматоха вокруг трупа, даже не очень-то испугалась. До меня как-то только сейчас все это начинает доходить… И как же мне теперь там ночевать, в этой квартире?

Она испуганно огляделась и сгорбилась, обхватив плечи руками.

— А ночевать сегодня и не придется, уже утро, — успокоил ее Асипов. — Днем вам не так страшно будет, а к вечеру вы приберетесь, успокоитесь. Если хотите, я могу вам дать телефон одной женщины, она зарабатывает тем, что убирается в квартирах после всяких таких случаев. У вас еще ничего, только постель сменить да чуть-чуть замыть вокруг дивана, а знаете, бывают какие квартирки? Ого-го! То расчлененка, то вырежут всю семью, то братки начинают выяснять отношения и палят друг в дружку через всю комнату так, что мозги по стенам…

Катерина издала какой-то странный звук и поспешно зажала рот рукой.

— Заткнись, Асипов, — устало сказал капитан. — Главное, что Екатерина Дмитриевна жива, что мы спугнули убийцу. Но куда он мог подеваться, если у входа в подъезд наша машина стояла?

— Через подвал ушел! — быстро сказала Катерина.

— Мы проверили подвал, — обиделся Асипов. — На всех ячейках замки наружные висят, не мог же он сам себя снаружи запереть. А которые без замков, те пустые были. Куда ему деваться? Нет, не было его в подвале!

— Был, — уныло сказала Катерина. — Был! Он меня искал. И первым делом, конечно, сунулся в сарай с цифрой «5» — номером моей квартиры.

— Мы тоже туда заглянули, — кивнул все еще надутый Асипов. — Никого там не было, и замка тоже не было. У вас сараюшка совсем пустая, хоть шаром покати, да еще и стенка проломлена.

— А она, кстати, не моя, — усмехнулась Катерина. — У нас там почему-то все цифры перепутаны, мой сарайчик, например, номер 17. Разве угадаешь, если не знаешь? А в пятом вообще никто своих вещей не держит, он лишний, ничей, и в стенке не просто пролом, а ход в подвал соседнего подъезда.

— Ход?! — вскрикнули капитан и Асипов.

— Именно так. Когда-то давным-давно подвал затопило, надо было протаскивать помпу, стенку сломали, ну и не заделали, конечно. Теперь вы понимаете, каким образом этот человек скрылся?

Асипов возбужденно кивнул.

— Это-то мы понимаем, — озвучил его движение капитан. — Одного мы так и не смогли понять, Екатерина Дмитриевна, — одного. А именно: за каким чертом он упорно лезет именно в вашу квартиру?

Катерина опустила голову так резко, что уставший за ночь узелок на затылке развалился.

— Не знаю, — сказала она глухо. — Не знаю, и от этого мне еще страшнее.

Капитан и Асипов озадаченно переглянулись. Второй раз за ночь они общались с этой невзрачной особой, но ни разу никому и в голову не пришло, что ей может быть страшно. Гражданка Старостина вела себя совершенно не так, как полагалось бы перепуганной женщине. Она совершала поступки, на их взгляд, бессмысленно рискованные, она пыталась сопротивляться обстоятельствам там, где элементарная осторожность требует подчиняться. И все это, оказывается, делалось от страха?!

— Ну ладно, — сжалился над ней (а может, над собой) капитан. — Давайте на сегодня с этим покончим. Асипов вас отвезет, проверит квартиру.

— Не привыкать! — усмехнулся Асипов. — И мы опять какой-нибудь условный знак установим, правда же, Екатерина Дмитриевна? В прошлый-то раз сигнальчик сработал, это мы на ваши освещенные окошки отреагировали так оперативненько! Вот классно, что преступник сам нам просигналил, верно?

Катерина благодарно улыбнулась ему и опустила глаза. Строго говоря, этот сержант со странной фамилией Асипов спас ей жизнь, а она только что и капитану, и ему соврала. Сказала, будто не знает, что искали в ее квартире.

А ведь она знала…

Но она будет молчать. Она никому ничего не скажет.

Поэтому она снова улыбнулась Асипову и пошла было к двери, как вдруг от стенки послышалось задушенное хрипенье, а потом беленькая коробочка динамика, висевшая рядом с листом календаря, сказала человеческим голосом:

— Оперативная группа, на выезд.

— Какого там еще?.. — Асипов закончил предложение шепотом и перегнулся через стол к селектору: — Куда едем? Что случилось?

— На улице Горького, напротив ночного клуба «Гауди», убийство. Какой-то маньяк застрелил двух женщин и скрылся, разумеется. Сосед случайно трупы обнаружил: собака скулить начала, он вышел, а там дверь нараспашку и трупы. Там жили старуха с правнучкой. Девушка убийце, очевидно, отперла, он ее тут же, в прихожей, в упор… А старуху достал уже в комнате — прямо в лоб. Что характерно, в квартире ничего не тронуто. Пришел, убил и дальше пошел. Фамилии убитых: Оксана Мальцева и Клавдия Ефимовна Кособродова.

Послышался звук, словно упало что-то тяжелое.

Асипов испуганно обернулся. Капитан растерянно глядел на гражданку Старостину, которая в глубоком обмороке лежала на полу.

— Ничего удивительного, — сочувственно сказал Асипов. — Ей, бедняге, сегодня досталось!

Эх, знал бы он…
* * *

Ирина очень удивилась, почувствовав, что проснулась и таращится в полутьму. Что-то ведь разбудило… И это была не луна — ночное светило уже ушло из окна, оставив только бледный туманец за стеклом, как раз достаточный для того, чтобы различить очертания скудной мебелишки — и темную фигуру, застывшую как раз против окна.

Тело сковало страхом. Ирина только и могла, что лежать и беспомощно смотреть, как человек совершает какие-то странные, торопливые телодвижения. И вдруг до нее дошло, что незнакомец… поспешно раздевается!

— Ты здесь, моя сладкая? — выдохнул он едва слышно. — Ждешь?

И, мгновенным движением спустив с бедер плавки, он шагнул вперед и скользнул к Ирине в постель.

Она почувствовала тяжесть раскаленного мужского тела, сильные руки стиснули ей грудь — и от этого бесцеремонного, грубого прикосновения словно пробку вышибли из горла. Ирина взвизгнула, рванулась — и сразу почувствовала себя свободной. Человек отпрянул, отдернул руки, будто обжегся, навис над ней, всматриваясь в лицо.

Ирина, что-то бессвязно лепеча, тоже пыталась его рассмотреть, слишком испуганная, чтобы возмущаться… И вдруг ударило по глазам светом! Она инстинктивно закрыла лицо ладонями.

— А-ах! — громко вскрикнул кто-то неподалеку грудным голосом.

Ирина осторожно приоткрыла веки, но тут же с воплем вытаращила глаза.

Картина, открывшаяся ей, заслуживала того, чтобы смотреть на нее, не отрываясь. Рядом с Ириной на кровати мостился голый Петр, одной рукой прикрывавший лицо от яркого света, а другой тянувший край одеяла на свои нагие чресла. А в дверях стояла…

Боже ты мой! В дверях стояла Маришка и смотрела на кровать остановившимися глазами.

— Ма-ри-ша… — потрясенно пролепетал Петр, переводя взгляд с Ирины, которая тоже старалась прикрыть свою наготу, на ошеломленное лицо молодой хозяйки. — Ты… ты здесь? Ты… пришла? А я думал, ты уже…

— Думал, я уже сплю и никто тебе не помешает в моей постели с другой тискаться? — выдохнула Маришка. — Блудня! Блудня поганый!

Она закрыла лицо руками, сгорбилась, но тут же выпрямилась, пылая возмущением.

В это время между Ириной и Петром шла непрерывная, ожесточенная борьба за обладание одеялом, которое непонятным образом, может, со страху, вдруг уменьшилось в размерах, словно шагреневая кожа. Стоило Ирине натянуть его на себя, как обнажались мускулистые бедра Петра, а если одолевала грубая мужская сила, то все могли наблюдать, как дрожит от страха худое Иринино тело.

— Доска струганая, — с отвращением оценила Маришка ее стать и возмущенно обратилась в Петру: — Занозиться не боишься?

— Мариша! — простонал он, плюнув, наконец, на борьбу за одеяло. Вскочил, стыдливо прикрывшись горстью, метнулся к плавкам, натянул их на себя и, мгновенно почувствовав себя уверенней, ринулся к Маришке.

— Не подходи! — яростно выставила она ладонь. — Потаскун! Охальник! Пошел вон! Чтоб духу твоего здесь не было! Видеть тебя не хочу, чтоб у тебя отсохло все навеки! Чтоб у тебя невстаниха учинилась!

Петр споткнулся на полушаге, замер. Ужас мелькнул на красивом, загорелом лице. Петр собрал свою разбросанную одежду, прижал к груди и шаткой походкой двинулся к двери.

— Ну уж нет! — глумливо подбоченилась Маришка, застыв на пороге. — Как пришел, так и уходи, козлище бродячий. В окошко влез — в окошко и вылезешь. Нечего бабку пугать!

Но, видимо, бабу Ксеню уже успели напугать: снизу неслись какие-то странные рыдающие звуки.

— Ну! — недобро прищурилась Маришка. — Лети турманом! И чтоб утром духу твоего в Осьмаках не было!

Петр скрипнул зубами, но больше на Маришку даже не взглянул: подошел к окну, на котором болталась сорванная марля, и бросился всем телом вниз, в темноту, словно в глубокую воду.

Ирина испуганно взвизгнула. Маришка метнулась к окну, и на миг могло показаться, что в ней проснулась человечность, что она решила проверить, не валяется ли Петр под окном с переломанными костями… Однако напрасно было ждать снисхождения от разъяренной воительницы: в окошко полетели забытые Петровы кроссовки и благое пожелание:

— Да чтоб тебе разлететься на все четыре стороны!

Вслед за этим Маришка напористо развернулась к Ирине, и та вжалась в скрипучие пружины своего греховного ложа.

— А ты… ты… Я за халатом пришла в свою же комнату, а тут…

— Да я не виновата! — взвизгнула Ирина. — Я спала, а он…

— Рассказывай! — уничтожающе хохотнула Маришка. — Эх, знала бы, какая ты, не стала бы тебя спасать! Мымра размалеванная! Думаешь, я не видела, как ты в машине голым задом по коленкам Петькиным елозила, как жалась к нему за столом? Не видишь разве — мужик пьяный в сиську, ему все равно, на кого вскочить!

Ирина робко пожала плечами. По ее мнению, Петр был вполне трезв, но возражать она не решилась — да и бесполезно было даже и пытаться прервать поток Маришкиного красноречия.

— Чего вытаращилась? Бесстыжие твои гляделки! Ох, испекла бы я тебе лепешечку во всю щеку, да боюсь, пришибу ненароком. Что, в городе хахалей мало осталось, сюда на промысел приехала? Мотай отсюда, немочь бледная!

Ирина, оглушенная количеством и качеством незаслуженных эпитетов, соскользнула с кровати и ощупью нашарила платье. Словно кнутом, ожгло вдруг мыслью, что станется, если возмущенная Маришка вдруг отнимет у нее свое платье.

Чтобы не дать разошедшейся Брунгильде сосредоточиться, Ирина сгребла босоножки в охапку и ринулась в дверь. Скатилась по кособокой лестничке, пронеслась через горницу, чая лишь одного: не встретиться с бабой Ксеней. Уж ее-то праведного гнева она не вынесет!

Повезло: баба Ксеня громко рыдала за занавеской, на диванчике.

Ирина вывалилась на крыльцо, скатилась по кривеньким ступенечкам и полетела к калитке, но выронила одну босоножку, потом вторую, начала подбирать их — да так и встала, растерянно озираясь, завороженная отнюдь не красотою летней ночи, а внезапно ударившим вопросом: куда идти?

Идти было совершенно некуда.

Стрелки на запястье мягко светились. Ого, половина третьего. Надо где-то затаиться до утра, пересидеть, а потом прошмыгнуть к дому этого местного патриарха, деда Никифора, успеть поговорить с ним, пока злобная Маришка не разнесет по деревне молву о непристойном поведении гостьи.

А при чем тут вообще она?! Совершенно непонятно, с чего Петра разобрало? Павел бросал на нее за ужином куда более горячие взгляды, скорее, ночью можно было ожидать его визита. Петр же был вежлив, очень любезен, но не более того.

Ирина нахмурилась. Куда все-таки податься?

Как всегда перед рассветом, налетел легкий ветерок, и порыв его принес пряный запах сена.

О, сеновал! Вот где можно отсидеться до утра! Там даже поспать можно. Судя по книгам, это ни с чем не сравнимое наслаждение!

Она повернулась и пошла на запах. Ирина ощупью нашарила дверку огромного сарая, распахнула ее, вошла — и тотчас аромат сена обрушился на нее, словно лавина. Он был плотный, словно даже материальный…

Да он и был материальный! Он имел горячие руки, которые схватили Ирину за плечи, он имел губы, которые сначала восторженно выкрикнули:

— Я знал, что ты придешь! — а потом прильнули к ее губам.
 Прошлое

— Ах ты тва-арь… ах, тварю-юга! Поганка, дурища! Что ж ты наделала, а? Что ж ты натворила?..

Оксана вздрогнула и привскочила, суматошно оглядываясь. Ох, она и не заметила, как задремала. Прямо в кресле… А что, уже утро? Нет, на небе едва брезжится, часа четыре, не больше.

Что? Уже четыре часа? А Стаса еще нет? Странно. Не случилось ли чего?

Ее бил озноб с недосыпу и от волнения. Она обхватила себя руками, съежилась, пытаясь согреться.

— Ах ты дура, убить тебя мало! Тьфу! Тьфу!

Теперь понятно, что ее разбудило. Раненько сегодня началось… Оксана успела к этим причитаниям привыкнуть, но на свежего человека они действуют, конечно, очень сильно. Когда Катерина впервые услышала бабкину брань, увидела, как плюет Клавдия Ивановна в зеркало на свое отражение, так аж побелела вся. С этого все и началось: со старухиных причитаний, Катерининого испуга и Оксаниных объяснений.

— За что она себя так? — спросила тогда Катерина.

— А она не себя, — усмехнулась Оксана. — То есть себя, но не теперешнюю, а ту, которой она была в сорок втором году.

— Что-о?!

— Честное слово. — Оксана захихикала: тогда ей было только смешно. — Это наши семейные призраки: прабабкины военные воспоминания. Я тебе никогда не рассказывала? Она в войну работала на швейной фабрике в каком-то городишке, а там стоял госпиталь. Ну, фабричные девчонки туда ходили письма за раненых писать, ухаживали за ними. В войну же скукотища была смертная, где еще мужика найдешь, кроме как в госпитале? И вот однажды старуха наша случайно услышала разговор двух раненых земляков. Они тоже были здешние, из Нижнего, в смысле, из Горького, как тогда город назывался. Говорили они про какую-то чепуху, а бабке черт знает что почудилось. Знаешь ведь, как в войну жили? Бедность была страшная! Ну и возомнила она, будто речь идет о каком-то кладе. А где, у кого, по какому адресу — неизвестно. Однако адрес этот должна была знать одна женщина. Ну, бабка Клава быстренько отписала своей мамане, как следует поступить: найти эту женщину и выспросить, куда она носила письмо мужа из госпиталя.

Катерина посмотрела на нее непонимающе и зевнула. Конечно, следовало прекратить эту досужую болтовню. Но Оксану словно подталкивало что-то! Все равно им с Катькой тогда было совершенно нечего делать. Та пришла по старой дружбе поставить бабке капельницу. Она, хоть и не была профессиональным медиком, все же изрядно поднаторела в этом деле, ухаживая за своими родителями, на которых зимой, как нанятые, обрушивались всяческие хвори. И никогда не отказывала в помощи ни соседям, ни бывшей однокласснице Оксане Мальцевой.

Вот и сейчас — физраствор в соседней комнате капал себе и капал, время шло, а Оксане хотелось почесать языком. Но о чем говорить? Про мужиков? Но Катерина не любила разговоров про мужиков, что вполне понятно при ее внешности. Вот Оксана и продолжала трепаться про бабку. И правильно делала, как выяснилось вскоре!

— И тут начались сплошные глюки, — продолжала она. — Во-первых, письмо не дошло. То есть дошло, но не скоро, чуть ли не через полгода. Знаешь ведь, как в войну ходила почта! А к тому времени Клава наша умудрилась потерять память.

— Да ладно! — отмахнулась Катерина.

— Клянусь тебе! Ты что, думаешь, только в «Санта-Барбаре» герои память теряют? От сотрясения мозга такое бывает запросто! — воскликнула Оксана. — Тут что произошло? В письме Клавдия не могла сообщить ничего подробно. И решила вырваться с работы буквально на день, на два домой. Думала, быстренько обернется, все шито-крыто будет. Наверное, подмазала там какое-нибудь начальство. Не знаю, словом! Села на поезд и через сутки должна была приехать в Горький. А тут самолеты немецкие прорвались и дорогу разбомбили. И Клавдин эшелон попал под эту бомбежку. Народу погибло — море, а она была ранена в голову и осталась лежать под обломками вагона. Узелок с вещами не то пропал, не то сгорел, ее подобрали без всяких документов и отвезли в обычную гражданскую больницу. А когда Клавдия очнулась, выяснилось, что она ни черта о себе не помнит.

Катерина недоверчиво вскинула брови.

Видя интерес к своему рассказу, Оксана совсем разошлась:

— И тут за нее взялся СМЕРШ. Потому что она, гражданская, оказалась в воинском эшелоне. Они же не знали, что Клавдия работала на фабрике военного обмундирования и какие-то знакомства среди военных у нее были. А может, через военных медиков на поезд устроилась, этого она до сих пор толком вспомнить не может.

— СМЕРШ — это что, «Смерть шпионам»? — спросила Катерина.

— Ну да, ее приняли за шпионку и начали мотать по тюрьмам и лагерям. А в это время на фабрике сообщили куда следует, что военнообязанная Кособродова дезертировала.

— Как ты сказала? Кособродова?

— Ну да, это бабкина девичья фамилия. Жуть, правда? — стыдливо хмыкнула Оксана.

У Катерины глаза так и полезли на лоб. Конечно, у нее-то фамилия довольно звучная — Старостина! Впрочем, Оксана тут же вспомнила, что у Катерины только и есть достоинств, что фамилия, и успокоилась.

— Ничего не жуть, — сказала Катерина. — Просто я эту фамилию — Кособродова — уже где-то слышала.

— Ну, наверное, есть и еще страдальцы-однофамильцы, — фыркнула она. — Короче, прошло чуть не пять лет, пока к старухе нашей не вернулась память. Да и то не полностью. Она вспомнила, кто такая и как ее зовут, откуда родом, вспомнила, как разбомбило эшелон, даже фабрику свою вспомнила, а больше — ничего. И когда ее в 49-м году наконец-то отпустили за полнейшей безвредностью, она вернулась домой, совершенно ничего не помня о разговоре тех двух земляков, о своем письме и о кладе. Мать ее к тому времени умерла, а брат служил в армии. Потом вернулся, начал ее про письмо спрашивать, а у нее в памяти абсолютный нуль. Ну, а жизнь тем временем шла, шла… Прабабка моя, несмотря на то, что пережила бог знает сколько, была еще очень даже ничего. Между прочим, судя по фотографиям, я — вылитая Клавдия в те годы. Так что посмотри на меня — и увидишь, какой она была.

Оксана потянулась так, что все ее стройное тело заманчиво напряглось. Точеное смуглое лицо, великолепные брови, яркие губы, голубые глаза, смоляные гладкие волосы, убранные в строгий узел на затылке…

— Ну, словом, она быстренько нашла мужа — постарше себя и одноногого, но все остальное у него было на месте, как я понимаю. Жизнь шла… Уже я родилась. Потом, десять лет назад, мои родители и дед с бабушкой погибли в аварии. И на похоронах, это же надо, к прабабке вдруг вернулась память! Про госпиталь, про письмо, про клад. Не представляешь, что было! Натурально после поминок она рысью побежала по тому адресу, где жила та женщина. Это где-то на Черном пруду, возле кинотеатра «Рекорд». Но… поезд уже ушел. Те дома давным-давно снесли, никого и в помине не осталось из старых жильцов. Сколько лет после войны прошло! Потыкалась в адресный стол — тоже облом, никаких Дворецких никто не знает.

— Ну почему, — сказала Катерина. — Я знаю. Например, мой двоюродный дед Владимир Васильевич, тот, что в Питере живет, — он Дворецкий, и все его дети, разумеется. Забавно, правда, что у нас в роду такие «услужательские» фамилии? Дворецкие, Старостины…

— Ага, — рассеянно сказала Оксана, которой было, конечно, наплевать на Катерину и весь ее род. — Бабка тоже нашла каких-то Дворецких, но не тех, которых нужно. А главное, что проку было искать? Поезд, говорю, ушел!

— И что потом?

— Ну, что потом? У бабки снова крыша поехала. Так-то она тихая, но как поглядит в зеркало — видит там не себя, такую развалину, как сейчас, а ту Клавку Кособродову, какой была в 42-м. И начинает себя, в смысле ее, материть почем зря. Это ты слышала еще очень приличные выражения. Не забывай, она ведь лагеря прошла. Иной раз такое завернет — мужики падают. Я так словарь свой пополнила благодаря ей…

— За что ж она себя ругает? Она ж не виновата, что попала под ту бомбежку?

— Да нет, бабка никак не может успокоиться, что по-другому не написала в письме. Более вразумительно. Брат Минька этот, он давно уже помер, он что рассказывал? Дескать, Клавдия просила узнать у Дворецкой адрес тех людей, к которым она ходила с сообщением от мужа. А надо было как написать? Чтобы они выспросили адрес прежней соседки Дворецких, какой-то Анны Ивановны, у которой сына репрессировали!

— А клад был где? — рассеянно спросила Катерина.

— В какой-то черной деревяшке, которую невозможно открыть, не зная секрета. Она была в виде гробика, а хранилась под порогом. Представляешь, гроб под порогом?! Триллер!

Катерина нахмурилась:

— Странно… У тебя не бывает такого ощущения, что с тобой уже когда-то происходило то, что происходит в данный момент? Мне кажется, я все это уже слышала от кого-то. И про гроб под порогом, и про Анну Ивановну, у которой репрессировали сына, и про Клаву, которая писала письмо раненому под его диктовку… Это даже как-то называется, — она пощелкала пальцами, вспоминая, — это ощущение как-то очень красиво называется… Дежавю?

— Привет! — Оксане до смерти надоело сидеть тихо, она вскочила и танцующей походкой прошлась по комнате. — Скажешь тоже! «Дежавю» — это такая туалетная вода. Или парфюм? Хотя нет, что я говорю! Это стиль моды. Знаешь, как говорят: от-кутюр, дежавю…

— Сука, уродина! — простонала за стеной бабка, а потом послышался звук пощечины и горькие старческие рыдания.

Оксана усмехнулась. Да, было время, когда и она так на себя злилась, что тоже готова была сесть перед зеркалом и хлестать себя по щекам! Но, по счастью, та самая судьба, которая лишила в 42-м году Клаву Кособродову шанса на главную удачу в жизни, решила возместить убыток ее правнучке, Оксане Мальцевой.

Не пойти ли к бабкину комнату, не успокоить ли старуху? Нет, еще рано. Вот вернется Стас…

В дверь позвонили.

Он! Наконец-то!
* * *

Ирина едва успела что-то возмущенно выдохнуть в жадно приоткрывшиеся мужские губы, как они отпрянули от ее губ. Разжались руки, и возмущенный голос выкрикнул:

— Опять ты?! Да что же это за напасть?!

Ирину так и передернуло:

— Опять я?! Опять ты!

— Зачем ты за мной пошла?

— Я-а?! За тобой пошла? Да ты же сам ко мне на каждом шагу лезешь! Маришка на меня ведро помоев вылила, но ты-то знаешь, что я тебя не завлекала, не звала!

Темнота фыркнула сердито, потопталась, шурша сеном, потом призналась упавшим голосом:

— Знаю.

— Зачем же лез?

— Зачем, зачем! — Петр тяжело пыхтел, словно не зная ответа. — А ты чего сюда пришла? Я спать хочу.

— Ты знаешь, я тоже! — зло призналась Ирина. — Но по твоей милости мне спать негде! Маришка меня взашей выгнала. Не по деревне же ночью шастать, ночлега искать. Вот я и решила тут переждать. И надо же… Опять ты!

— Маришка выгнала? — переспросил он. — Вот здорово!

Похоже, у Петра вдруг коренным образом улучшилось настроение.

Вот же наглый котяра! Он что, рассчитывает продолжить прерванное Маришкой занятие? Прямо здесь, на сеновале?!

— Знаешь что? — сказала Ирина решительно. — Давай сразу расставим все точки над i. Тебе со мной ловить совершенно нечего. Если вздумаешь приставать, я плюну на свою репутацию и подниму такой крик…

— Ага, так тебе и поверят, что ты ко мне на сеновал пришла просто о погоде поговорить! — хмыкнул Петр. — Нет, уж лучше не кричать. Ладно, успокойся, нечего ловить — значит, нечего! Иди вот сюда, ложись, я тут сена взбил целую гору, знаешь, как мягко! А я наверх полезу.

— Да я не вижу ни зги, — с досадой сказала Ирина, слепо шаря в темноте. — Куда идти-то?

— Давай руку.

Она вытянула руки в разные стороны, наудачу. Левую тотчас поймала шершавая ладонь Петра и потянула вниз:

— Вот сюда, ложись.

Ирина бухнулась на колени, засмеявшись от щекочущего прикосновения сухой травы, и в это время огнем ударило по сеновалу — огнем и криком:

— Вот вы где валандаетесь?!

Прижав ладони к глазам, Ирина обреченно подумала, что ее жизнь необычайно горазда на повторы…

Она села, угрюмо сгорбившись, и молча принялась слушать новые и старые упреки, которые обрушила на них с Петром Маришка.

Петр тоже не оправдывался, тоже сидел сгорбившись, обхватив руками голову и раскачиваясь взад-вперед, словно в приступе крайнего отчаяния. А может быть, это только казалось в свете фонаря «летучая мышь», который ходил ходуном в руках разъяренной Маришки.

— Уснуть не могла, — орала она, — пошла воздухом подышать, только спустилась с крыльца — чуть ногу себе гвоздем не пропорола. Гляжу, а это вон что валяется.

Она воздела в воздух что-то несуразное, с ремешками. Ирина вгляделась — и только головой покачала. Да это же ее босоножки, которые она бросила, когда согревалась таежным способом, — да так и забыла. Это же надо, чтобы на всем обширном дворе, в темноте, Маришка наступила именно на них!

Она рухнула лицом в сено, опять не зная, то ли смеяться, то ли плакать от нелепости происходящего и от крайней усталости. Да черт побери! Да неужели так и не удастся поспать нынче ночью?!

— Погоди-ка, — вдруг настороженно проговорил Петр. — Вроде едет кто-то?

— Не заговаривай мне зубы! — визжала Маришка. — А ты чего развалилась, волочайка разукрашенная? Ну-ка, вставай! Мотай отсюда!

— Погоди, говорю! — рявкнул Петр, и Ирина, повернувшись, увидела, что он вскочил и, высоко поднимая ноги в ворохах сена, зашагал к двери, в которую вливался яркий, чуть ли не дневной свет.

Теперь и она расслышала урчание мотора, хлопанье дверей, мужские голоса.

Сердце ухнуло куда-то в желудок, в груди стало пусто и холодно.

Все! Этого надо было ожидать! Виталя и Змей… среди ночи, как самые распоследние разбойники… и никакой надежды, что Маришка снова бросится на ее защиту.

Внезапно глаза залепил поток яркого света и оглушила команда:

— Всем встать, выйти во двор!

В ту же минуту чьи-то руки грубо вздернули Ирину с земли, поволокли. Маришку и Петра тоже вытолкали с сеновала и поставили посреди дворика.

На крыльце затопали чьи-то тяжелые шаги; появился широкоплечий парень, который волок бабу Ксеню за шиворот ночной рубахи:

— Здесь только старуха!

— Давай ее сюда, — велел тот же командный голос, и баба Ксеня, трепыхая рубашонкой, полетела прямо на Ирину, которая еле успела ее подхватить.

— Да что здесь?! — возмущенно вскричали в один голос Петр и Маришка, но из потоков света, источаемых автомобильными фарами, выступила кряжистая фигура и вскинула автомат.

Оба умолкли, словно подавившись, прянули назад. Петр раскинул руки, одной обхватил Маришку, другой — Ирину, к которой жалась дрожащая баба Ксеня.

В стайке тревожно взревела корова.

— Да не переживай, мужик, — довольно миролюбиво сказал кряжистый. — Не тронем мы твой гарем. Нам нужен парень с заимки. Скажи, куда вы его спрятали, — и мы отчалим в две минуты.

Если бы не нужно было поддерживать бабу Ксеню, Ирина, наверное, опять рухнула бы — на сей раз не от страха, а от ошеломляющего чувства облегчения.

— Какой парень? — осторожно спросил Петр. — С чего ты взял, что он здесь?

— С того, что видели, как он чесал в деревню, — все с тем же миролюбием пояснил незнакомец. — Мы буквально по его следу гнали, но на самом подъезде он вильнул куда-то вбок и ушел. А ваш дом, ты понимаешь, крайний. Конечно, нет никаких проблем тут все наизнанку вывернуть, но зачем тратить время зря? К тому же у меня приказ однозначный: очистить заимку, о деревне слова не было сказано. Однако если ты думаешь, что я не перетряхну тут все сверху донизу, коль будет нужно, то ты полный дурак.

Было что-то жуткое в его словоохотливости. У Ирины снова стало пусто в груди, от страха ее даже затошнило.

— Да здесь правда нет никого! — выкрикнула она осипшим голосом. — Ни Змея, ни Витали!

— Ого, какая информированная девочка, — повернул к ней фонарь кряжистый. — Змей — это такой длинный, раскрашенный? В самом деле, очень похож на гада ползучего. Зачем же ты прикрываешь такую пакость? Скажи, где он, — и дело с концом. Потому что если мы начнем спрашивать серьезно…

— Между прочим, уже достаточно светло, — послышался вдруг спокойный голос. — Так что вполне можете погасить ваши фонари-фонарики.

Кряжистый обернулся, будто от удара в спину, и едва жгучий луч оторвался от глаз Ирины, как она сообразила, что и впрямь — уже занимается рассвет. На сеновале-то было, конечно, темно, а на улице ощутимо брезжило, и отчетливо можно было разглядеть мощный автомобиль, протаранивший забор палисада, и горстку вооруженных парней около, одетых в черное. Будто стая воронья опустилась вдруг на деревенскую улицу! Разглядела Ирина и кряжистого парня с тяжелой челюстью, который только что держал на прицеле женщин и Петра, а теперь настороженно следил стволом за каждым движением высокой мужской фигуры, неспешно приближавшейся к дому.

Это был Сергей.

— Стоять!

Придя в себя от удивления, один из ночных гостей шагнул вперед, вскидывая пистолет, но Сергей ловким движением обогнул его и, прыжком махнув через забор палисада, приблизился к кряжистому, дружески протягивая руку:

— Здорово, тезка. Ты что тут делаешь ни свет ни заря? Зачем людей пугаешь?

Лица кряжистого Ирине не было видно, однако и по его спине можно было понять, что человек впал в крайнюю степень ступора. Он даже автомат опустил и теперь стоял как каменный, только выдыхал ошеломленно:

— То… то…

— Толмачев, он самый, — кивнул Сергей. — Ну, очнись!

— Ста… ста…

— Старый друг, факт! — засмеялся Сергей. — Что, так и не подашь руку?

Кряжистый очнулся, неловко перехватил автомат левой рукой, а правой стиснул руку Сергея.

— Ну, я рад, — пробормотал он. — Сколько лет, То…

— Зови меня просто тезка, — весело сказал Сергей. — А я — тебя. Как раньше. Помнишь?

«Тезка» продолжал мять его руку, громко дыша от полноты чувств.

— Так что ты здесь делаешь? — приветливо спросил Сергей. — Ух, какие у тебя гвардейцы! Делите сферы влияния?

— Да нет, у меня… мне… — начал было заикаться кряжистый, но наконец-то отцепился от Сергея и настороженно спросил: — Ты здесь один?

— Да нет, с товарищами, — беспечно отозвался тот, кивая в сторону Петра.

«Тезка» обернулся, ожег мгновенным взглядом Петра и прильнувших к нему женщин, кивнул угрюмо:

— Понял. И что теперь будет?

— А ничего, — пожал плечами Сергей. — Разлетимся, как в море пароходы.

«Пароходы ведь вроде не летают?» — удивилась Ирина.

— Разлетимся? — напряженно повторил «тезка». — Точно?

— Ну, такая жизнь! — пожал плечами Сергей. — А что, ты хотел посидеть, поболтать, вспомнить былые годы? Увы, не располагаю временем. Да и ты, как я понял, спешишь покинуть место действия?

— Я не могу! У меня приказ пощекотать парочку тел и очистить… — В голосе «тезки» внезапно прорвалась нотка отчаяния, но тотчас он махнул рукой: — Хотя приказ вроде бы выполнили: скит очистили… Ладно, черт с тобой. Не думай, что забываю старых знакомых и старые долги. Но теперь, теперь-то мы квиты?

— Квиты, успокойся, — кивнул Сергей. — Все, чего я прошу, это чтобы ты уехал и не возвращался. А что будешь делать дальше — твое личное дело.

— Тогда пока? — «Тезка» снова протянул ему руку, и Сергей крепко пожал ее:

— Пока. До новых встреч?

— Нет уж, с меня хватит!

«Тезка» ринулся вперед, к машине:

— Отбой, ребята! Всё, уходим!

Черные вороны недоверчиво поглядывали на своего предводителя, но не спорили: погрузились в автомобиль. Тот взревел мотором и ринулся вперед, к выезду из села.

Корова громко мычала, словно трубила вслед отступившему врагу.

— Внучоночек! — Бабка Ксеня выпорхнула из-под Ирининой руки и повисла на шее у Сергея. — Да какой же ты герой оказался! Какой молодец!

— Ге-рой? — негромко спросил кто-то из-за спины Ирины, и она обернулась, как ужаленная.

Павел! В отличие от Сергея, который выглядел так, словно и не ложился, Павел был босиком, в одних шортах. Плечи широченные: когда в рубашке, даже и не скажешь, что он столь атлетически сложен, — лицо хищное, волосы взъерошены. В руках двустволка, палец окаменел на курках. Глаз не оторвать!

Однако насмешливый голос Сергея мгновенно разрушил очарование:

— Павел, где вы откопали такой антиквариат? Это же «Тулка» образца, не соврать, начала века. Хотя… — Он подошел вплотную к Павлу, как бы не замечая, что оба ствола уперлись ему в грудь. — Да ведь это дважды антиквариат. Черт побери, какая великолепная имитация! Она же деревянная! Она же из дерева выточенная!

— Это тебе Ольгуша ее дала? — обратилась к Павлу баба Ксеня, на диво быстро пришедшая в себя. — Ну, так и есть. Ее мужик покойный всю жизнь резкой дерева баловался.

— Очень красиво, — кивнул Сергей. — Просто потрясающе. Но ведь это просто палка. Если кто тут из нас герой, так это Павел: с палкой против автоматов броситься!

— Во-первых, когда надо, и палка выстрелить может, не только ваша зажигалочка, — огрызнулся взъерошенный Павел, плечи которого от утреннего ветерка покрылись пупырышками гусиной кожи. — А во-вторых, вы нам тут зубы не заговаривайте, уважаемый фольклорист!

— А что, я действительно знаю много заговоров против зубной боли, — хохотнул Сергей и вдруг завел причетом, да таким тонким, надтреснутым, что Ирина невольно повела глазами, высматривая, не бормочет ли рядом какая старушка-знахарка: — На море, на Окияне, на острове Буяне стоит Дуб Дубович, на нем сидит Ворон Воронович, держит во рту ларец, в том ларце зубная скорбь…

— Оставьте! — Павел вскинул стволы своего бутафорского ружьишка так угрожающе, словно это и впрямь было грозное оружие. — Немедленно объясните, что значила вся эта сцена. Что у вас общего с этими типами? Вы что, думаете, никто ничего не понял? Мы угодили в эпицентр какой-то крупной мафиозной разборки. В таких случаях вокруг только клочки идут по закоулочкам, эти негодяи никого не щадят, оставляют за собой горы трупов. И вдруг они отказываются выполнить приказ, уезжают восвояси по одному вашему слову, будто по взмаху волшебной палочки. Как это можно объяснить? Это, знаете ли, наводит на определенные размышления…

— Наводит, — согласился Сергей. — Например, на такие, что вы неважно знаете преступный мир. Убивают всех без разбора только изощренно жестокие люди, маньяки. Стреляют ни с того ни сего только психи! А Бридзе я сто лет знаю. Мы в одном дворе жили и учились в одном классе, в восьмой школе. Я слышал, что он пошел по кривой дорожке, и узнал его с первого взгляда. Ему потребовалось немного больше времени, но, как вы могли видеть, он меня тоже узнал, наконец, и понял, что глупо бороться со старым другом. Особенно если кое-чем ему обязан.

— Чем же, интересно знать, вам обязан этот Бридзе? — подозрительно спросил Павел. — Прятали его от погони? Или краденое хранили в своем подвале?

— У вас, Павел, явный стресс, — дружелюбно сказал Сергей. — Вы сами не понимаете, чего несете. Я же говорю — мы старинные знакомые. Я когда-то тезку спас. Его затянуло в глубокий омут, он уже с ручками и ножками ушел, а я… Понятно, что он по жизни чувствует себя обязанным мне.

— Бридзе, говорите? — прервал его излияния Павел, который все еще не опустил «ружья» и смотрел на Сергея недоверчиво. — Не похож он что-то на грузина…

— А он никакой и не грузин. Какие-то очень далекие предки по отцу — возможно. Но с тех времен только фамилия сохранилась.

— Да хватит вам, чего пристали к человеку, — нетвердым голосом заговорила, наконец, Маришка. — Главное, что все спаслись. Отделались легким испугом. Неизвестно, каких бы они тут дел натворили, если б не Сергей. Запросто сожгли бы деревню, как фашисты, чтоб выкурить этого Змея.

— Типун тебе на язык! — всплеснула руками баба Ксеня, негодующе уставившись на внучку. — Куда нам тогда?! Тут хоть развалины, да свои, родимые!

— Да я сто раз говорила, что готова тебя в город забрать по первому твоему согласию, — безнадежно сказала Маришка. — Но тебя ведь не переломишь!

— Ох, да что я ж тут с вами лясы точу?! — всплеснула руками баба Ксеня, пропустив слова внучки мимо ушей. — Я ж сегодня мирской пастух, мой черед коровку и козочек на луговину гнать. Маришка! Собери позавтракать людям, верещагу на сальце зажарь, да на большой сковороде, да яиц побольше возьми. А мне пора. Сейчас подою Ласточку, вон как она растревожилась, да и…

Она улетела в избу, словно осенний листок, подхваченный ветром, а через мгновение, никто и слова сказать не успел, выпорхнула оттуда уже в платье, повязанная платком и с подойником в руках.

— Сейчас, моя неженка! Сейчас, моя ласковая!

Любовно причитая, баба Ксеня шмыгнула в сарайчик, откуда слышалось сердитое мычание, но в ту же минуту раздался визг, металлический грохот, корова взревела, как рассерженная медведица, а потом дверца распахнулась, и на двор вывалилась какая-то странная фигура, отдаленно напоминающая очень худого человека с бесформенной железной головой.

Человек шатаясь побежал по траве, и Ирина разглядела, что его голова очень похожа на шлем пса-рыцаря из кинофильма «Александр Невский», только шлем оказался безрогий.

— Отдай подойник, изверг рода человеческого!

Баба Ксеня выскочила из стайка и, потрясая деревянной лопатой, словно боевым штандартом, ринулась вслед за железноголовым. Он слепо метался по двору, не переставая делать при этом какие-то странные движения руками, будто задался целью непременно, вот прямо сейчас оторвать себе голову. Баба Ксеня носилась за ним следом, словно фурия, и один раз достала-таки лопатой по башке. Металлический гул смешался со страдальческим стоном, а ноги странного существа заплелись, словно лишенные костей.

Все стояли, окаменев от изумления, только Петр выступил вперед и, подхватив падающего, с силой сдернул с его головы шлем. В руках Петра оказался подойник с вмятиной на боку, там, где на него обрушилась лопата бабы Ксени, а перед ним, согнувшись в три погибели, пошатывался длиннотелый человек с маленькой, черноволосой, прилизанной головой.

— Змей! — взвизгнула Ирина, отшатываясь, и наткнулась на Павла.

Тот с готовностью обхватил ее за плечи и прижал к себе.

Змей тупо поворачивал туда-сюда голову на длинной шее. Глаза у него были совершенно очумелые.

— Мужики, это не корова, а гомосексуалист какой-то, — пробормотал он, еле шевеля языком. — Затрахала меня своими рогами в задницу!

— Я тебе покажу гомоглиста! — вскричала баба Ксеня, снова занося лопату.

Змей грянулся плашмя, прикрывая руками голову и стеная:

— Лежачего не бьют!

Словно не слыша, все дружно шагнули к нему — и так же дружно остановились. Маришка ахнула, Павел цокнул языком. Стиснутые кулаки разжались, и даже баба Ксеня опустила воздетый штандарт, он же лопата, он же орудие боя.

Да… Змею досталось и в самом деле крепко. Нежная, ласковая Ласточка только что не запорола его насмерть! Татуированная спина была исполосована кровавыми рубцами, кожаные штаны спасли нижнюю часть тела от проникающих ранений, однако висели клочьями.

— Ну, гад же ты! — с чувством сказал Петр, не трогая, однако, поверженного врага. — Нас тут на прицеле всех из-за тебя держали, а ты в это время под коровьими сиськами отсиживался?!

— Поглядел бы я на тебя, где бы ты отсиживался, храбрый такой! — неразборчиво пробухтел Змей, по-прежнему утыкаясь лицом в траву. — Они как налетели среди ночи, я еле успел через забор чесануть, а Виталю небось убили. Там такая стрельба стояла, ужас один!

— Похоже, там не только стреляли, но и жгли что-то, — вдруг сказал Сергей, вскинув голову и принюхиваясь. — Слушайте! Мне кажется, или…

Все замерли, воздев головы и тревожно раздувая ноздри, внезапно сделавшись до смешного похожими друг на друга: и Маришка с Ириной, и мужчины, и баба Ксеня, и даже Змей, который принюхивался лежа.

— Горит… — пролепетала баба Ксеня. — Точно, дымком наносит…

— Подожгли заимку! — ахнул Змей, вскакивая. — А ведь там… там…

Он взвился с травы и перемахнул через забор, забыв про свои боевые раны и не видя распахнутой калитки.

Все бросились за ним — правда, через забор лезть не стали.

— Погодите! — крикнул Петр. — Давайте в машину!

Он метнулся за дом, где на лужайке стоял старенький «УАЗ». Первым туда влетел Змей и устроился на переднем сиденье, нетерпеливо ерзая и болезненно поохивая. Сзади, толкаясь, набились Ирина, Сергей и Павел — как был, в одних шортах, но успевший заботливо прислонить деревянную «Тулку» к забору. Сергей уже начал было закрывать дверцу, как из сенника вылетела Маришка, размахивая связкой чего-то непонятного, вроде бы копытцами какими-то. Заскочила на заднее сиденье, и «УАЗ» тяжело осел на задние колеса.

— Ну, а тебя куда несет? — безнадежно спросил Петр. — Сейчас бы еще гайцов на дороге…

— Нет тут никого, разве что лось пробежит, — успокоила его Маришка и швырнула свою ношу на колени Ирине: — Держи обувку. Походи-ка по нашим борам необутая — живо обезножишь.

Ирина с изумлением узнала свои босоножки. Шевельнулось тепло в груди — какая она все-таки добрая, какая заботливая, эта внешне сердитая Маришка! Однако та бросила, словно плюнула:

— Носи тебя потом на руках! Хотя тебе небось только того и надо!

— А что, я готов! — радостно сказал Павел.

— Ну, вы угомонились там? — сердито спросил Петр и рванул с места.

Всех так и швырнуло друг на друга. Ирина ощутила, как сильные руки Павла подхватили ее, а в следующий миг она оказалась сидящей у него на коленях.

Смущенно встрепенулась, однако лицо Павла выражало такое неприкрытое удовольствие, что Ирина как-то засовестилась ему мешать.

Сидящий рядом Сергей похлопал по своим худым коленям, обтянутым джинсами.

— Прошу! — весело сказал он, адресуясь к Маришке.

— Да что вы! — кокетливо повела она глазами. — Я же вас раздавлю!

— Да я совсем не против! — галантно отозвался Сергей.

— Хватит вам возиться, — прикрикнул Петр. — Все рессоры мне поломаете!

— Забавно, — сказал Сергей. — Я же совсем забыл, что у меня тоже есть автомобиль.

— Да и у меня, если на то пошло, — усмехнулся Павел. — Видимо, судьба нам ездить всем вместе, что на бой, что на пожар. Но ведь так гораздо веселее, правда?

Никто ему не возразил — может быть, потому, что Петр врубил предельную скорость, и «УАЗ» поскакал по проселочным ухабам так, что вести светские беседы стало опасно для зубов и языка.

Ирина покосилась на Сергея с Маришкой, которые продолжали, как нанятые, обмениваться улыбками, и обняла Павла за шею. У того блеснули глаза, и, воспользовавшись очередным скачком, он поцеловал девушку в губы.
 Прошлое

Ему и раньше приходилось убивать, и одно он знал наверняка: никакая душа из человека в это мгновение не вылетает. Все это писатели сочиняют: мол, в глазах меркнет жизнь и отлетает душа. Крик, кровь, судорога мышечная — вот и все. Только что был живой человек, потом он трепыхнулся — и сделался неживой.

Очень просто!

Он не считал себя жестоким человеком и всегда стрелял быстро, чтобы жертва не успела испугаться. Оксана тоже не успела…

«Поздно, — сказал он ей. — А вот если бы ты сразу сказала мне про подушку, все могло быть иначе».

Выстрелил. Оксана упала, и он сразу прошел в комнаты.

Прабабка ее, старая ворона, пташка ранняя, уже не спала: сидела, как всегда, перед зеркалом: нечесаная со сна, неряшливая, опухшая вся.

Увидев его, вскинулась:

— Ты? Принес письмо?

— Ждите ответа, — сказал он, приятно улыбаясь, и израсходовал свой последний патрон.

Бабка опрокинулась вместе со стулом, и он потратил мгновение или два, чтобы посмотреть на эту бесформенную тушу в линялом халате.

Как ни странно, ему было жаль старуху. Не красотку Оксану, которая все-таки доставляла ему немало удовольствия, а главное, рассказала про письмо. Сучка! Если бы она еще тогда, днем, сказала, где именно нужно искать, может, жива осталась бы. И сейчас он уже ехал бы в Вышние Осьмаки… Нет, затаила самую важную информацию. Он зря тратил время, перетряхивая пожитки, а в это время из отдела охраны мчались менты. Уйти удалось, но после этого все пошло наперекосяк.

Оксана клялась, что ничего не утаивала, а просто забыла про подушку, но он видел в ее глазах ложь. Она оставляла для себя какой-то запасной ход, она, может, и сама не знала, для чего это делает, просто так, из врожденной хитрости и потребности привирать. В результате она перехитрила сама себя.

Нет, Оксану он не жалел. Он жалел именно старуху, которая ненавидела и его, и всех на свете, и даже себя. Ей, бедолаге, с самого начала не повезло. Даже если бы не попала в 42-м под ту бомбежку и не потеряла на десять лет память, все равно ее дело было бы швах. Сразу, еще в войну, попалась бы на этом ограблении. Можно себе представить, как они с братишкой Минькой и этой их мамашей завалились бы в дом тех людей, как перевернули бы там все на свете, прихватив не только то, что искали, но и все, что плохо лежало! По этому барахлишку их бы вычислили и взяли. Но до этого они передрались бы из-за клада, еще небось начали бы травить друг друга крысиным ядом, как это водится у примитивных хапков. Да, Клава Кособродова была обречена на неудачу с самого начала, с той минуты, когда подслушала в военном госпитале разговор двух дружков, один из которых вскоре умер на ее руках, а другой написал невразумительное письмо.

Письмо, все дело в этом письме…

«Собственно, зачем мне это письмо? — подумал он, осторожно перешагивая через кровавый ручеек, набежавший из старухиной головы, и направляясь к выходу. — Я и так знаю все или почти все».

Вот именно — почти! В этом слове и была вся закавыка. По складу характера своего он не любил недоговоренностей и в каждом деле все заранее раскладывал по полочкам, видел результат в своем воображении еще до того, как получал его. Ничто не должно остаться на волю случая, этому правилу он следовал всю жизнь. Вот за последние сутки дважды отступил от него — и получил то, что получил: исчезнувшее письмо — и исчезнувшую хозяйку письма, которая казалась такой простушкой, а оказалась хитрей любой лисы.

Придется уехать без письма. Придется в очередной раз положиться на удачу…

Он нервно хихикнул. В этом выражении ему всегда чудился явный оттенок непристойности. Положиться на удачу — то есть лечь на нее, что ли? Как на женщину?

Улыбка слиняла с его лица. Не больно-то везет ему сегодня — что с женщинами, что с удачей. Облом за обломом. Хотя, если порассудить, все могло быть еще хуже. Например, его запросто сцапали бы в подвале, не найди он пролома в стене. Что характерно, именно в сарае под цифрой 5! То есть интуиция вела его буквально следом за этой хитрой лисой, которая сейчас уже небось несется в Вышние Осьмаки, заметая хвостом след…

Ничего у нее не выйдет! Скоро они там встретятся, скоро. Какое счастье, что он был так предусмотрителен и не дал ей увидеть своего лица! Хотя тогда ему самому казалось, что напрасно перестраховывается: все равно ведь она должна была словить пульку. Но интуиция не подвела! Те пьянчуги, которых он нанимал в напарники, разумеется, не смогут его описать. В худшем случае — рост, сложение, цвет волос и глаз. Под эти общие приметы подпадают сотни тысяч людей. Так что беспокоиться совершенно не о чем. Прямо сейчас домой, взять машину и…

Он пошел напрямик, через газон, то и дело брезгливо перешагивая многочисленные следы собачьих прогулок и думая, что не бывает правил без исключений. Когда эта девка будет умирать, он с удовольствием заглянет в ее тусклые глаза. Авось и высмотрит в них что-нибудь этакое, о чем сочиняют писатели. А впрочем, ему будет вполне достаточно страха. Последнего в ее жизни страха!
* * *

Никакого пожара не было. Это стало ясно еще на подъезде к скиту, но когда его подновленный забор забелел сквозь красноватые сосновые стволы, все испустили радостный крик. Ирина подумала: довольно странно, что в одном отдельно взятом «УАЗе» собралось столько ревнителей старообрядческой старины. Ну, с ней все ясно, она ради этого скита сюда и приехала. Жаль, не смогла воспользоваться случаем, оказавшись там в первый раз, но, может быть, теперь повезет? Хотя вряд ли, она ведь представления не имеет, где искать, а главное — что искать!

«УАЗ» резко затормозил, чуть не клюнув ворота, и Павел с явным сожалением разжал руки, выпуская Ирину из объятий.

Змей первым выскользнул из машины. Пока выбирались остальные, он ввинтился в калитку, и в следующее мгновение послышался его отчаянный вопль.

«Все, нашел Виталю», — поняла Ирина.

Все осторожно вошли во двор. Посреди громоздилась смятая груда серебристого металла. Только при большом напряге воображения можно было узнать тот шикарный автомобиль, на котором Виталя вчера доставил из Арени свою нечаянную пассажирку.

— Варвары! — прошептал Павел со смесью отвращения и восхищения. — Как же это им удалось, интересно?!

— Старались ребята, — согласился Сергей. — Часом, не вакуумные бомбы тут бросали? А что, от моего друга детства всего можно ожидать!

Лицо Павла помрачнело, в глазах мелькнула неприязнь.

«Он что, нас всех дураками считает? — подумала Ирина, исподтишка поглядывая на Сергея. — Друг детства, видите ли! Хотя… небось и у преступников бывает какое-нибудь детство, хотя бы в эмбриональном состоянии. Нет, ну где же я его все-таки видела, этого Сергея?!»

— Трупа в машине нет, — объявил между тем Сергей, тщательно исследуя покореженный металл. — Если они все-таки добрались до рыжего, то не здесь. Пошли в дом, что ли?

Все разбежались по холлу, слышались изумленные восклицания. На столе валялись остатки вчерашнего ужина вперемешку с битым стеклом. Да и все вокруг было изрядно изрешечено пулями. Вряд ли Виталя выжил, конечно…

Змей метался из комнаты в комнату, сопровождая свой очередной заход воплями:

— Нет! Не нашел!

Ирина его просто не узнавала. Куда девалось отвратительное пресмыкающееся, которое так напугало ее вчера вечером? Чтобы наводить страх, Змею нужна была гора мышц, именуемая Виталей, а без этой поддержки он стал просто ничем. Распался на составные части!

Однако Павел, судя по всему, не доверял мгновенным превращениям и с подозрительным видом следовал за Змеем как тень, наблюдая за каждым его шагом.

Сергей с восторженным видом рассматривал плотно проконопаченные стены скита, тяжелые засовы, громоздкие пороги, изредка что-то чиркая в крошечном блокнотике, который достал из кармана. Очевидно, архитектура тоже имела какое-то отношение к фольклору.

Петр куда-то запропастился.

Маришка со скучающим видом стояла посреди холла, бросая на Ирину странные, неприязненные взгляды, потом, зевнув, включилась в общий поиск.

Ирина присела на остатки кресла, напряженно размышляя. Это только в Нижнем все казалось просто… Не справится она одна, нет, не справится! Может быть, посвятить в обстоятельства дела кого-то из мужчин?

Глупости. Во-первых, ей никто не поверит, во-вторых…

— Эй, Ира, а ну, иди сюда, посмотри, что здесь, — прервал ее мысли негромкий голос Маришки, заглянувшей из боковой дверки.

Ирина обернулась:

— Что?

— Иди, иди сюда.

Маришка приглашающе махнула рукой.

Да уж, посмотреть было на что! Оказывается, к холлу примыкала великолепная сауна. Вернее, некий вариант ее, под который приспособили просторную комнату. Вместо бассейна в пол была вмонтирована разрезанная вдоль железнодорожная цистерна, уложенная поверху диким камнем. Тут же была сляпана каменка-новодел.

— Ну, что? — настороженно спросила Ирина.

Маришка обезоруживающе улыбнулась:

— Да ладно тебе злиться. Чего не бывает в жизни? Я все-таки выросла в староверской деревне, распутства не переношу. Тем более в бабкином доме…

Вдруг она осеклась и, нагнувшись над бассейном, всматривалась в темную воду.

— Что такое?

— Ой, не могу… — простонала Маришка. — Посмотри… мерещится мне, что ли? Вроде бы вон он… там…

Ирина на подгибающихся ногах подскочила к ней и стала рядом на осклизлых камнях, с ужасом пытаясь разглядеть хоть что-то в темной глубине — и отчаянно не желая ничего видеть.

— Где?! Ничего там нет.

— Да ты не туда смотришь, — с досадой сказала Маришка, — вон, правее. И ниже наклонись.

Она положила свою тяжелую длань на плечо Ирине, чуть нажала… острые каблуки скользнули по неровному камню, Ирина взмахнула руками — и полетела в бассейн ногами вперед.

Плеск оглушил ее, а ледяная вода отняла дыхание. Ноги почти сразу встретились с дном — не так уж тут было глубоко, но вынырнуть Ирине удалось только чудом. Знать, что там, на дне, лежит мертвый Виталя… о боже!

Она рванулась на поверхность и от страха выскочила из воды чуть не до пояса, однако зацепиться за край не удалось.

Маришка и не думала вылавливать ее, стояла, театрально всплескивая руками и громко декламируя:

— Ах, какой ужас. Какой кошмар. Бедная Ирочка. Она тонет. Страх, страх! — И гораздо тише: — На помощь! Помогите! — И уже совсем чуть слышно, так, что Ирина разобрала эти слова лишь потому, что все чувства в ней сейчас были необычайно обострены: — Ничего, умойся маленько!

«Она нарочно!..»

Догадка тяжело ударила по голове, а снизу уже тянул мертвые руки Виталя-утопленник, они были длинные, как водоросли, вязкие, мертвенно-бледные…

Тело Ирины вдруг налилось каменной тяжестью, и вода снова сомкнулась над головой. В то же мгновение что-то тяжело ухнуло в воду рядом с ней, схватило и поволокло на поверхность. Она попыталась рвануться, но не смогла. Мелькнуло ощущение, что эти тиски, сжавшие ее талию, чем-то знакомы. В то же мгновение голова Ирины показалась над поверхностью, и воздух прорвался к почти задохнувшимся легким.

Она слепо открыла глаза, отмахнула с лица воду и налипшие волосы. И не ушла опять на дно только потому, что ее удержал плавающий рядом… негр.

Натуральный негр! У него было черное лицо, а глаза почему-то голубые, словно полиняли в воде. Впрочем, в этом бассейне была, очевидно, налита не вода, а какой-нибудь пятновыводитель, потому что чернота сыпалась с негра клочьями и плавала на поверхности бассейна, а под ней оставалась довольно белая кожа, знакомо поросшая рыжей шерстью.

Виталя! Утопленник Виталя!

— Давай вылазь, — сказал он сердито. — Вода вон как лед! Я в печке-то нагрелся, как бы пневмонию на фиг с тобой тут не выловить.

— Живой! — взвизгнула Маришка, доселе стоявшая с разинутым ртом. — Так ты, значит, в печке прятался? Твое счастье, что эти гады ее не затопили.

— Я тебя щас затоплю, в натуре, если мужиков не крикнешь, — выстукал зубами грозную дробь Виталя. — Мне самому не выбраться, тем более, видишь, Ирка в обмороке.

— Ничего, очухается, — равнодушно сказала Маришка, ловя протянутую руку Витали и без видимых усилий, одним мощным рывком вытягивая «на берег» и его, и висящую у него под мышкой Ирину.

Судя по тому, что та слышала каждое слово и воспринимала все происходящее, она не была ни в каком обмороке: просто крайняя степень ошеломления и ледяная вода привели ее в некий ступор. Впрочем, стоило почувствовать под ногами твердую землю, как ей резко полегчало.

— Змей! Ты где? Ты жив? — Убедившись, что Ирина способна стоять самостоятельно, Виталя ринулся из баньки. Вода лила с него потоками, вдобавок осыпались последние хлопья сажи, которой он изрядно-таки понабрал на себя, пока отсиживался в глубинах русской печи.

Ирина обхватила себя за плечи, выбивая зубами дробь и сознавая, что выглядит не лучше. Ну, может, сажи на ней и не было, однако количеством воды, слившейся с ее тела, вполне можно было наполнить небольшое озерко.

Маришка стояла, руки в боки, и злорадно всматривалась в ее озябшее и, наверное, посиневшее от холода лицо.

Это же надо — так ненавидеть человека! И за что?!

Нервы не выдержали.

Громко всхлипнув, Ирина выскочила из сауны, пробежала пустой холл, в который откуда-то доносились беспорядочные, счастливые вопли Витали и Змея, потом скатилась с крылечка, перебежала двор и, подламываясь на каблуках, со всех ног бросилась по лесной дороге куда глаза глядят.

Казалось, так худо никогда не было на душе. Хотя наоборот, радоваться надо! Ведь раньше никакой Маришке и в голову не пришло бы ревниво топить соперницу. Да никто и не увидел бы соперницы в…

— Эй, куда летишь, ничего не видя?

Ирина с разбегу ударилась обо что-то. Сердито вытерла глаза — и обреченно покачала головой.

Сказать, что мир тесен, — это ничего не сказать. Опять Петр!

— В жизни не видел, чтобы женщина так промокла от слез, — пробормотал Петр, с изумлением оглядывая Ирину, с которой беспрестанно капало.

Она невольно прыснула:

— Да какие слезы! Это меня твоя Маришка чуть не утопила.

Он вытаращил глаза:

— Где, господи помилуй?! В ведре? В кастрюле?

— Ну почему? — невольно обиделась Ирина. — В очень приличном корыте, вернее, цистерне. Мы на заимке сауну нашли, там цистерна в пол вделана — вместо бассейна. Кстати, Виталю мы тоже нашли в той сауне. Он в печке спрятался, там и спасся от ночных налетчиков.

— И куда ты теперь бежишь, такая красивая? — хохотнул Петр.

— Куда угодно, лишь бы подальше от этой сумасшедшей! — рявкнула Ирина. — И вообще, мне надо с дедом Никифором поговорить. О старых книгах. Чем скорее, тем лучше.

— То есть ты думаешь, что бежишь в деревню? — уточнил Петр.

— Ну да, а куда еще?

— Прямо в противоположном направлении, увы.

Ирина недоверчиво оглянулась:

— Как это?

— Легко! От ворот повернула не направо, а налево.

— О, злодейство какое! А лесом тут в деревню не пройти?

— Отчего же? Только дорогой короче будет.

— Ладно, придется возвращаться. — Ирина решительно повернула назад.

— Эй, погоди. — Петр схватил ее за руку.

— Опять?!

Ее даже в жар от злости бросило. Да что за напасть, что за липучка такая?! В следующий раз Маришка зарежет Ирину из-за этого придурка, ну просто зарежет — и все.

— Да нужна ты мне! — обиделся Петр, когда она с ненавистью вырвала руку. — Охота простудиться — на здоровье! Только сегодня день жаркий, конечно, а ветерок все равно вон как забирает. Надень мою рубаху, а платье твое выжмем хорошенько — и оно в два счета высохнет. А мы пока по лесу погуляем.

Ирина посмотрела на него подозрительно:

— Рубаху давай, так и быть, но гулять я с тобой не буду. Надоело мне с твоей Маришкой отношения выяснять. Она от ревности просто на стенку лезет!

— Маришка? От ревности на стенку? — хохотнул Петр, но Ирина заметила, что хохоток получился невеселый. — У нее вон с другим намечается…

Ирина с любопытством уставилась на Петра. Он что, ослеп?! Конечно, Маришка так откровенно кокетничает с Сергеем, что встречает с его стороны самое горячее одобрение, однако дураку ясно: Петра она ревнует, как кошка! Впрочем, очень может быть, местная Брунгильда — из тех женщин, которые считают, что внимание всех мужчин на свете должно быть обращено только на них. Знала, знала Ирина таких женщин, даже дружила когда-то с одной из них… У нее вдруг снова поползли из глаз слезы.

— Ладно, хватит реветь, — нетерпеливо сдернул с себя рубаху Петр. — Иди вон за кустики, переоденься. И по-быстрому давай.

Когда Ирина, не без труда отлепившая от тела мокрый ситчик и переодевшаяся, снова выбралась на дорогу, она от души желала, чтобы Петр не дождался ее и ушел, предоставив ей самой решать свои проблемы. Проблемы же состояли в том, что рубаха Петра, бывшая Ирине очень широкой, едва прикрывала бедра, а стоило чуть нагнуться… Трусишки же ее не прибавились со вчерашнего дня ни в объеме, ни в плотности ткани, оставаясь по-прежнему двумя чисто символическими треугольничками.

Однако Петр не обратил ни малейшего внимания на этот рискованный туалет. Взял из ее рук платье, свернул таким жгутом, что на дорогу полился целый ушат воды, встряхнул и отдал Ирине:

— Подержи его на ветру. Просохнет моментом. Ну, пока.

И зашагал по дороге — почему-то в ту сторону, которая заканчивалась тупиком.

— Эй, а как же рубашка? — закричала вслед Ирина. — Подожди уж, высохнет платье, снова переоденусь — тогда и пойдешь по своим делам.

— Да черт с ней, с рубашкой, — не оборачиваясь, отмахнулся Петр. — Потом отдашь.

И свернул с дороги в лес.

Ирина оглянулась.

Все-таки далеко она отмахала, в слезах-то! Заимки даже не видно. Хотя скит не может быть далеко — ощутимо наносит дымком. Наверное, там растопили печь, а может, камин. На печи жарится яичница, а в камине играет огонь. Хорошо бы сейчас поесть, сесть поближе к огню… Ирина мечтательно вздохнула, облизнувшись, но тут же задумчиво нахмурилась.

Странно. Петр сказал ей идти направо. Заимка там. А дымом пахнет почему-то слева. Или Петр что-то перепутал?

Ирина вскинула голову, пытаясь определиться по солнцу, да так и замерла, удивленно уставившись в небо. Она еще никогда не видела, чтобы облака бежали с такой быстротой! Ветерок, который пронизывал ее здесь, внизу, был просто легким трепетанием по сравнению с тем штормом, который играл в небесах. Грозу наносит, что ли? А дымом почему-то пахнет все сильнее. Не озоном, как перед грозой, а именно дымом.

В это мгновение из леса рядом с ней с треском выломился Петр.

На его голой груди алела свежая царапина, и Ирину пронзило мгновенное раскаяние: ведь рубаха-то на ней! Вообще Петр выглядел дико: всклокоченный, потный, в глазах тревога.

Ирину он заметил, только налетев на нее. Взглянул с некоторым удивлением, как бы не узнавая, потом схватил за руку и заработал ногами с такой скоростью, что она повлеклась следом, словно сухой листок в шлейфе вихря.

— Да ты что? — взвизгнула возмущенно.

— Пожар идет! — выкрикнул Петр, не оборачиваясь. — Верховой пожар!

Ирина на бегу задрала голову. Значит, это не облака, а дым? Но разве бывает, чтобы пожар подступил так быстро? Конечно, по телевизору что-то такое передавали, на севере области, мол, горят леса, но в Осьмаках же все было нормально…

— Может, просто костер? — выкрикнула, задыхаясь и размахивая платьем, будто канатоходец — веером, чтобы не упасть.

— Сосна горит, я по запаху понял! — крикнул Петр. — И с дерева видел…

Махнул рукой и поддал скорости.

Когда они добежали до забора скита и ворвались в калитку, Ирине казалось, что ноги ее теперь так и будут мелькать, словно спицы велосипедного колеса, не в силах остановиться!

Петр ринулся в дом, а она медленно побрела следом, ловя ртом воздух и прижимая руки к груди.

В сенях остановилась, наслаждаясь прохладой, и вдруг услышала:

— Это не Камикадзе, точно тебе говорю.

Голос Змея. Рука Ирины, нашаривавшая ручку, замерла.

— Камикадзе нашему бугру такой подлянки не сделает.

— Но кто тогда? — угрюмо отозвался Виталя. — Не Камикадзе, не Сжигатель жира, не Конь-в-пальто. Может, они отвязные, в свободном полете?

— А чем ты дорогу кому перешел, чтоб на тебя такую армию спускать? Я тоже вроде давно чист… И вдобавок своими ушами слышал, как этот Бридзе, или кто он там, талдычил: у меня, мол, приказ. Приказ, понял? Это был не просто налет, а конкретное задание.

Как интере-есно!.. Голоса слышны совершенно отчетливо, будто Змей с Виталей стояли рядом. Ирина читала, что в скитах иногда устраивали особые слуховые трубы — голосники, усиливавшие акустику в молельне, где происходили радения, однако благодаря им звук в стенах так резонировал, что большак, глава братства, мог слушать самые тайные беседы, оставаясь при этом незамеченным. Может быть, она ненароком оказалась именно в таком местечке, где сходятся голосники? Не стоит спешить уходить отсюда. Вдруг да Виталя со Змеем ляпнут что-нибудь о…

— Знаешь, что я тебе скажу? — снова зазвучал угрюмый голос Змея. — Это может быть только Псих.

— Псих! — недоверчиво присвистнул Виталя. — Да он же окраску сменил, говорят. В легальный бизнес подался.

— Это кто тебе такое наплел? Плюнь ему в глаза! Психу легально только к стенке стать можно, а все остальное время ему судьба быть в маске, как в песенке поется. Конечно, я тоже слышал, что он больше по норам не отсиживается, выправил себе ксиву липовую и нахаванные бабки отмывает в приличном месте, только думал, он куда-нибудь в столицу перебрался, а то и за океан. Но на нас наехать мог только Псих. Ему ведь причина не нужна, он без тормозов: взбрело в голову — стреляет. Я от старого кореша слышал, а он раньше под Психом ходил, все про него знает. Он мне по пьяной лавочке даже знаешь что сболтнул? Как Психа зовут! Как его настоящее имя!

— Иди-и… — недоверчиво протянул Виталя. — Западло тебе врать-то!

— Сукой буду! Век свободы не видать! — азартно побожился Змей. — Его зовут Стас Торопов. Погоди! Что за базар?

Голоса Витали и Змея стихли, и Ирина поняла, что они обратили внимание на шум, поднятый Петром. Постояла около заветного местечка еще минутку и поняла, что ничего интересного больше не узнает. Строго говоря, и то, что услышала, было ей совершенно не нужно и не важно. Ну с чего она взяла, что эти два бандита будут обсуждать между собой секретные захоронки староверов? Нет, в городе, когда ее план еще только рождался, Ирине почему-то казалось, что все будет гораздо проще. Что самое главное — найти скит.

Нашла. А толку? С другой стороны, она не могла ожидать, конечно, что в скиту обоснуются какие-то отморозки, а в безлюдье аренских лесов ей шагу нельзя будет ступить без того, чтобы не наткнуться на ревнивую девку-богатырку, либо на загадочного фольклориста, у которого в друзьях бандиты и убийцы, либо на винодела — любителя целоваться в автомобиле, либо на… Кстати, она до сих пор не знает, кто такой Петр.

— Да я пожарный по профессии, парашютист-пожарный! — раздался в этот миг его отчаянный выкрик, и Ирина обнаружила, что в задумчивости уже прошла сени и оказалась в холле, где за поднятым и заново накрытым столом сидели Маришка, Павел и Сергей, а напротив топтался Петр, бия себя в голую грудь: — Маришка, да скажи ты им! Я такие вещи знаю, за версту беду чую. Сильный ветер, сухая погода — опасность номер четыре!

— Ну да, он пожарный, они с моим братом вместе работают, — подтвердила Маришка, но как-то рассеянно, не отрывая глаз от мускулистого торса Петра. — Ой, Петька, ты где так порвался? А рубашку потерял, что ли?

— Да вон она, рубашка, — рассеянно махнул Петр на вошедшую Ирину. — Вы что, оглохли все? Не слышали, чего я вам сказал? Уезжать надо в деревню. Ветер к полудню усилится, накроет заимку — чихнуть не успеем, а уже…

— Ах ты блядешка! — громко, словно бы удивленно, перебила его Маришка. — Жаль, я тебя совсем не утопила.

— Ира! — воскликнул Павел, бросаясь к ней. — А я тебя искал, искал! Что все это значит? Сергей сказал, ты убежала вся в слезах…

Ирина метнула на Сергея недобрый взгляд и обиженно поджала губы. Видеть, что женщина плачет, — и не сказать ни слова утешения? Да он просто глыба льда, этот Сергей! Вот Павел — совсем другое дело… Ирина охотно повиновалась нажиму его сильной руки, которая уже как-то совершенно по-хозяйски чувствовала себя на ее плече, и прильнула к нему.

— Ой, да ну ее, эту дуру деревенскую, — пробормотала в горячий изгиб его шеи. — Спихнула меня в воду, ты представляешь? Наверное, хотела, чтобы с меня косметика потекла, а ведь я совершенно не накрашена, ну совершенно!

Павел взял ее за подбородок и внимательно, словно исследуя, осмотрел лицо. Ирина засмеялась:

— А что, ты тоже думал, будто на мне полпуда грима? Честное слово, у меня все свое!

— Кажется, да, — со странным выражением пробормотал Павел, и руки его еще крепче обвились вокруг Ирины. — Господи, какая же ты тоненькая, одним движением переломить можно, как хворостиночку…

— Да здесь остался кто-нибудь нормальный?! — отчаянно возопил Петр. — Кто-нибудь способен понять, о чем я говорю?! Надо уезжать, и поскорее! Если ветер усилится, через несколько часов здесь будет один сплошной костер!

— Где горит, какой пожар? — ворвались в холл Виталя и Змей.

— Дымом тянет, у вас что, носы заложило? — буркнул Петр.

— Э, нашелся пес нюхастый, дымом уже вторую неделю непрерывно тянет, — перебил Виталя.

— Слушайте, — явно теряя терпение, процедил Петр. — Я двенадцать лет в лесной охране работаю, это вам что-нибудь говорит? Я на пожары чаще прыгал, чем вы на баб! Дым далекого пожара и дым близкого — это разные вещи. Разные! К тому же на севере горели торфяники, а у них и у сосны запахи совершенно разные. У каждого пожара свой запах! Сейчас отчетливо пахнет смолкой — это значит, что горит сосна. А она знаете как вспыхивает? Как бумага! А клочья огня? А искры и горящие ветки, которые летят на сто-двести метров при хорошем ветре?

— Рассказывай! — хмыкнул Виталя. — Сосна — вон какая громадина! Даже когда полешки кладем в камин, они долго разгораются, а дерево?! Нет, ты нам тут зубы не заговаривай.

Петр обвел всех безнадежным взглядом, и Ирина вдруг заметила, как осунулось за эти несколько минут его лицо. Он как бы усох мгновенно, черты обострились, глаза впали…

— Вы послушайте меня еще минуту, а потом говорите что хотите, делайте что хотите, — негромко сказал Петр. — Я залез на дерево и увидел дымовую завесу на горизонте с севера, но она захватывает и восточную сторону, дорогу на Арень, причем все активнее. А день сегодня ветреный, более того — верховик набирает скорость. К полудню ветер всегда усиливается. И если ты, Виталя, хочешь, мы можем поспорить, что самое большее — через четыре часа здесь разгорится такой камин… Понимаешь, верховому пожару совсем не нужно ждать, когда сгорит все сверху донизу, чтобы следовать дальше. Он потому и называется верховым, что идет по верхушкам, выбрасывая искры на десятки метров, оставляя нижнему, спокойному огню все, чего коснулся. Это как бы передовой отряд пожара, ты понимаешь? Карательный отряд, который не щадит ничего на своем пути. Оставайся, Виталя, если не веришь! А я потом приеду посмотреть, что от тебя осталось.

— То есть ты предлагаешь отступить в деревню, я так понял? — спросил Сергей. — Думаешь, ее стороной обойдет?

У Петра в глазах мелькнула растерянность.

— Если ветер не переменится, деревню накроет к вечеру, — глухо сказал он.

— Слушай, — мягко сказал Павел, — ну сколько тут до деревни? Километров семь? Это же не самое маленькое расстояние.

— По дороге — семь, а прямиком и трех не будет, — вмешалась Маришка. — Тропки есть через лес. Правда, на пути речка…

— Какая еще речка?

— Никакая. Просто Безымянка. Метров пять шириной, а кое-где и до двух сужается.

— Эту речку верховому пожару перескочить все равно что мне сделать один шаг, — невесело усмехнулся Петр. — Ребята, поверьте, дела очень серьезные. Семь километров, Бог ты мой! Да ведь это ничто. Вот мы были на Дальнем Востоке, там леса валом горели. Послали нас обследовать путь возможного продвижения пожара. Сопки поросли кедрачом, подлесок густой, продираемся. Все задымлено кругом, и мы не сразу обратили внимание, как что-то начало потрескивать неподалеку. Вышли из чащи, и вдруг наш первый увидел пламя! Идет двумя углами снизу, с нарастающей скоростью, выпрыгивает на десять, двадцать метров с воем, с грохотом. «Бегом!» — кричит наш первый. Мы рванули наискосок вниз… Я тогда еще молодой был, неопытный, дернулся было наверх, да спасибо Маришкиному брату Кольке: поймал меня за штаны. Если по сопке бежать вверх, от пожара не убежишь, он ведь идет со скоростью курьерского поезда, а сопка крутая. Человек задохнется, а огонь поднимается на нее с бешеной скоростью! Короче говоря, бежали мы так, как никогда не бегали. Надо было пересечь дорогу первому языку пламени, опередить его. Один наш парень отстал. Может, ногу подвернул? Мы услышали крик, оглянулись — и увидели, как передний огонь его отрезал, а следующий поток накрыл. И все это было на наших глазах, в какую-то минуту! И мы не могли вернуться, мы должны были бежать дальше, иначе сгорели бы все. В какую-то минуту! — повторил Петр устало. — А ты, Виталя, говоришь…

Он осекся, вскинул голову.

Витали не было. Не было и Змея.

Рядом застыли в напряженном внимании Павел, обнимавший Ирину, и Сергей, к которому жалась Маришка, как бы ставшая меньше ростом. Петр растерянно огляделся, и в то же мгновение послышался шум мотора.

Тревожно переглянулись. Всех поразила одна и та же мысль.

Толкаясь, бросились в сени, потом на крыльцо, выбежали через калитку на дорогу — как раз вовремя, чтобы увидеть пыль, взвихрившуюся по следу «уазика».

Единственный автомобиль, на котором можно было вернуться в деревню, исчез.
* * *  Из старых писем

Здравствуй, дорогая сестра, дорогая Тонечка!

Писать тебе перед сном стало уже привычкой, с которой трудно расстаться. День с самого утра проходит в таком мраке, словно солнышко с небес от веку и не глядело, зато к вечеру, стоит упасть на нары, распрямить ноющую спину и разместить поудобнее гудящие руки и ноги, возникает в памяти твое лицо с веснушками на носу, твои всегда удивленные глазенки — и я не могу удержаться от соблазна, чтобы не начать этот разговор с тобой.

Хотя что я? Какие веснушки, какие глазенки? Прошло три года, и ты, конечно, уже взрослая девушка, вдобавок красавица, вся в мать. Но вот удивительно: думая о тебе, я вспоминаю именно ту перепуганную девчонку, какой ты была, когда уводили странника. Значит, ты все видела и все знаешь… Понять не могу, как у тебя хватило сил никому об этом не рассказать, даже матери. Наверное, сразу поняла, что дело смертью пахнет. Хотя… хотя кто мог бы догадаться о секрете? Никто, нигде и никогда не видел небось такой хитрой вещи! Чего я только не делал, чтобы открыть шкатулку! Но теперь я знаю, в чем штука. Помнишь, странник пришел в сараюшку, где лежал в своей домовине дед? Мы с тобой бежали тогда за ним, будто прикованные, сколько ни кудахтала от страха мама. А помнишь, как поднял он крышку дедова гроба? Вот в этом все и дело.

Но ты не думай, что я сам такой догадливый. Да я и думать забыл про эту шкатулку. Тут ведь не до старых тайн. Живешь одним днем и вообще не знаешь, будешь ли жив завтра. «Иль чума меня подцепит, иль мороз окостенит, или в лоб мне пулю влепит злой собака конвоир…» Как видишь, я не оставил дурацкой привычки коверкать чужие стихи. Это меня и погубило в свое время.

Вот же глупость, а? Ну разве мог я тогда ожидать, что невинная шутка… И им же всем было смешно, они же все смеялись вместе со мной, когда пели: «Броня крепка, и танцы наши быстры!» И еще: «Пусть знает врач, укрывшись в зоосаде: он будет брит повсюду и везде, когда ударим спереди и сзади…» И особенно: «Когда нас в бой пошлет товарищ Пупкин и Козолупкин в бой нас поведет!» Они животики со смеху надрывали в тот вечер. Они подпевали мне! А наутро, проспавшись, каждый из них спохватился — и настрочил донос.

«Бог их накажет, — было сказано мне вчера. — Они не уйдут от вышней кары!» Не знаю, верю ли я в божью милость. Так уж воспитали меня, дурака, что никогда не верил, и, что бы ни говорил дед, это на меня не действовало. Но теперь молю его сделать так, чтобы власти приняли мое заявление дать кровью искупить вину перед Родиной.

Да какую же вину собрался я искупать своею молодой кровью? Чем виновен был я, мальчишка семнадцати лет, который перебрал на вечеринке, в кругу самых близких друзей, домашней наливочки и запел глупую песенку? Следователь меня, помню, спрашивал: «Как вы могли назвать Пупкиным и Козолупкиным нашего любимого вождя и первого маршала?» Да у меня и в мыслях такого не было, что я оскорбляю кого-то. Я ж не про них пел, а просто веселился. Ну вот и…

Лучше б я был шпион английской разведки, честное слово. Или саботажник. Или диверсант, или кулак, сгноивший народный хлеб. Или прихвостень белогвардейский. Или сын врага народа. Или, к примеру сказать, обломок прошлого, прислужник царских сатрапов! Хоть бы за дело страдал, а так… Да уж, навидался я тут всякой твари по паре. А еще я встретил здесь — знаешь кого? Ты не поверишь, сестра, ты никогда не поверишь! Того самого человека, который однажды, десять лет тому назад, жарким летним вечером, стал на пороге нашего дома и спросил деда. А когда мать, плача, ответила ему, что старик лег умирать, он твердым шагом прошел в сараюшку и крестом повернул крышку домовины, возгласив при этом: «Есть ли кому аминь отдать?»[3] И дед открыл глаза и встал со словами: «Мир тебе Божий, странник!» Никогда этого не забуду…

Меня дед не слушал, на мои мольбы не откликался, а этого, незнакомого, произнесшего несколько непонятных слов, послушал сразу. Конечно, я был виноват перед ним, что все-таки вступил в пионеры. Для него это было страшным преступлением: ведь я присягнул на верность власти антихристов, как называл он большевиков. Именно поэтому он и решил сойти во гроб до времени. И как мы ни плакали, как ни просили его встать, вернуться к нам, он оставался непреклонен до тех пор, пока не встал на пороге странник, не повернул крышку гроба крестом и не сказал ему заветные слова.

Помнишь, каким был тот человек? В простой крестьянской одежде, в разбитых сапогах, с измученным лицом. Один из многих, которые тянулись из деревни в город. И только глаза отличали его от прочих: потерявших надежду, изверившихся.

Я узнал его сразу.

Его пригнали несколько дней назад по этапу и определили в наш барак, на освободившиеся за смертью постояльца нары. Или место это было такое несчастливое, или застудился он в пути, однако уже к вечеру его начала бить лихорадка. Я наклонился над ним подать воды — а он вдруг сказал: «Федор! Помнишь ли ты меня?» Я поглядел в его запавшие глаза, обметанные уже смертными тенями, — и чудо свершилось. Я узнал его! Но видел теперь не лицо умирающего, а словно бы себя самого, мальчишку с еще не высохшими слезами.

Помнишь? Мать позвала его выпить чаю с дороги. Она не знала, куда его посадить, чем угостить, коли он вернул к жизни деда. Странник согласился. Мы все сели за стол, а мать вышла зачем-то в сени и вдруг вбежала белее полотна.

«Идут! — шепнула она, теряя голос от страха. — Идут солдаты, милиция!»

Странник поднялся. «Это за мной, — сказал он спокойно. — Ничего не бойтесь, Господь да охранит вас. Уйдите отсюда все».

Мать вытащила нас в соседнюю комнату, но я вырвался и прильнул к дверной щелке. «Прощай, брат, — сказал странник деду. — Странствуй же с миром! Теперь ты все знаешь. Храни великую тайну свою, а уж я свою сохраню как надо». Он перекрестил деда, помог ему поднять крышку подпола и спуститься туда. А сам встал на пороге, чтобы встретить вооруженных людей, которые ворвались в дом.

«Вот он я, — промолвил очень спокойно. — Вы пришли за мной, так возьмите меня. Но не троньте этих людей, они виновны только в том, что накормили нищего». И нас не тронули…

А его увели.

Он уходил, не оглядываясь на дом, которому доверил ту самую тайну, которую должен был хранить. Да, за минуту перед тем, как отворить дверь своим преследователям, странник с невероятной силой поднял доску порога, сунул туда какой-то темный, продолговатый предмет и опустил доску на место так, что гвозди точно вошли в пазы. Никто и никогда не догадался бы, что под порогом тайник! Он ведь не знал, что я смотрел в щелку и видел все это…

Его увели, он сгинул бесследно, и дед с тех пор тоже исчез. В подполе был потайной ход в соседний двор — им дед и ушел, конечно.

Уже под утро, когда мать, наконец, уснула, измученная слезами, я взял стамеску и поднял порожек. Что же увидел я там? Ты это знаешь, ведь ты подсматривала тогда за мной при тусклом свете занимающегося утра. В моих руках был маленький гробик из почерневшего, словно обугленного дерева. На крышке едва можно было разобрать крест. Это был, конечно, ларец, ковчег. Я видел стык крышки, видел металлический засовчик. Но бесполезно было даже и пытаться поднять крышку, сдвинуть засовчик. Они не поддавались никаким усилиям, а ведь чего я только не делал! В конце концов я оставил все попытки, решив, что это никакой не ларец, а просто некий знак этих странников, к числу которых принадлежал и мой дед. И только вчера я услышал тайну. Как я был глуп! Ведь секрет замка был все время перед глазами у меня и, уж конечно, в моей памяти!

Странник открыл мне его, умирая, призывая на мою голову Божье благословение. Он заклинал прийти на смену деду, рассказал, где его искать, он завещал сменить старика на его священном посту… если я останусь жив, конечно. Если меня пощадит та самая десница, которая не пощадила его.

Не знаю, ничего не знаю! Завтра может прийти ответ на мою просьбу отправить на фронт.

Тонечка, моя маленькая сестренка! Бог даст, я когда-нибудь напишу тебе настоящее письмо, на бумаге, чернилами или хотя бы карандашом, и ты сможешь прочесть его… а не это, написанное только моим усталым воображением, моей тоской и надеждой. Письмо, которое так и останется неотправленным.

Прощай! Твой брат Федор.
* * *

Бежали напрямик через лес, по какой-то едва заметной тропочке, проламываясь сквозь густой, бьющий по лицам ветвями подлесок.

Ветер усиливался, и запах дыма становился с каждой минутой все ощутимее, все плотнее. Уже реяли в низинках над землей серые волокна, напоминавшие обычные осенние туманы, однако на дворе стояла не сырая осень, а начало сухого июля, и пахнул этот «туман» не лесной прелостью и грибами, а дымом.

Дымом он и был.

Теперь уже все верили Петру. Собственно, самым первым доказательством опасности послужило бегство Змея с Виталей. Татуированный бандит обладал поистине змеиным чутьем на беду и неподражаемым умением спасать свою жизнь. Виталя тоже зарекомендовал себя в этом деле на «отлично». Ну что ж, остальным надо было всего лишь последовать их примеру.

Жаль только, что не на машине, а бегом.

Ну, кто бежал, а кто и ковылял!

Ирина не сомневалась, что все ее спутники думают сейчас об одном и том же: «Почему бог не дал ума красивым женщинам?» Ведь все думали, что Ирина сама была настолько глупа, что отправилась в лесную глушь в модельных босоножках на шпильке! Но, во-первых, ей просто ничего больше не оставалось, а во-вторых, когда она садилась в электричку, чтобы ехать в Арень, кросс по пересеченной местности как-то не планировался.

— Ну отломи ты их совсем! — крикнула бегущая впереди Маришка, отмахнув со лба пот.

— А что, может, и правда? — раздался голос замыкающего Петра. — Я видел в какой-то рекламе…

— Эту рекламу придумал мужчина! — пропыхтела Ирина. — Походил бы сам с отломанными каблуками! Такое впечатление, что у тебя ноги коленками назад!

Сергей громко прыснул. Павел сердито покосился на него и подхватил Ирину под локоть:

— Давай я тебя понесу, а?

— Не стоит надрываться, — обернулась Маришка. — Сейчас речка! — И громко взвизгнула, когда под ногами раздался плеск: вбежала в воду, не заметив ее в серой дымной завесе.

Маришка клялась, что здесь воробью по колено, но Петр все же заставил всех раздеться, обмотать одежду вокруг головы, а обувь нести в руках.

Маришка оказалась девушкой без комплексов. Одним махом содрала с себя платьишко, расшлепанные босоножки — и врезалась в серые мелкие волны по колено, изредка тихонько взвизгивая, когда вода поднималась выше. Мышцы ног плавно переливались под нежной кожей, чуть тронутой загаром, однако спина оказалась черная, спаленная солнцем: так называемый огородный загар.

— Ничего себе, воробью по колено… — пробурчала Ирина, расстегивая орудия пытки, которые носила на ногах, и неприязненно наблюдая, как вода все ближе подбирается к роскошным Маришкиным бедрам, туго обтянутым голубыми трусиками.

— Так ведь это смотря какому воробью… — пробормотал Сергей, чей восхищенный взгляд был устремлен в том же направлении.

Петр тоже стоял как заколдованный, и только Павел остался равнодушен в изобилию Маришкиных выпуклостей и вогнутостей: он подвернул повыше штанины шортов и улыбнулся Ирине:

— А нам практически и раздеваться не нужно, правда?

Ирина кивнула и подала ему руку, отворачиваясь от Сергея и Петра, которые меланхолично снимали штаны, не отводя взоров от удаляющейся Маришкиной спины, перечеркнутой лямками кружевного (и очень дорогого, судя по виду!) бюстгальтера. Кто бы мог подумать, что у этой пейзанки окажутся такие изысканные потребности, с отвращением подумала Ирина.

Наконец речку перешли.

Пока мужчины натягивали брюки, Ирина улучила момент забежать за куст и переодеться: платье совершенно высохло.

Продрогший Петр обрадовался возвращению рубашки и расплылся в улыбке, надевая ее:

— Тепленькая!

Маришкино лицо сразу вытянулось, а Ирина почувствовала, что в садизме, пожалуй, можно найти много привлекательного для чувствительной натуры.

И вот деревня. «Может, Виталя со Змеем предупредили старух и все уже ушли отсюда?» — мелькнуло в голове у Ирины, но тотчас она увидела козу, которая задумчиво жевала траву у самой околицы, и поняла, что деревня вряд ли опустела. Чтобы хозяйки стронулись с места без своей живности?!

Узенькой тропкой меж огородов выбежали на главную и единственную улочку.

— Баба Ксеня! — завопила Маришка, бросаясь к своему дому.

Петр огляделся и выцарапал из травы какую-то проржавевшую железяку вроде засова от ставня. Подскочил к рельсине, висевшей рядом с заколоченным домом, на котором еще можно было разглядеть обломки древней вывески «Сельпо», и принялся колотить по ней железякой. Ирина поняла, что для таких целей и висело здесь это примитивное било. Бог знает, конечно, когда в последний раз с его помощью подавали тревогу, однако звук набата не был забыт: из-за своего забора высунулась баба Ксеня, на улице показались еще четыре-пять старух. Одна была так же мала ростом, как баба Ксеня, а остальные уродились как на подбор: дородные, высокие, крепкие.

— Слышите, девчонки, чего Маришка говорит: пожар, дескать, идет, — сообщила баба Ксеня.

— Это правда, — кивнул Петр. — Идет прямо на деревню.

— А, так вон что кричали те ребята из машины! — всплеснула руками бабулька в красном платочке, из-под которого выбивались вьющиеся седые прядки-пружинки. — Промчались сломя голову, будто сам черт за ними гнался, вопят не разбери поймешь чего. Это они про пожар, значит, вопили!

— Ну да, а ты думала, Ольга, они тебя покататься зовут, — подала голос востроносенькая, до черноты загорелая старушечка и громко, с ехидцей рассмеялась. — В город, на дискотеку!

— А чего, я еще девушка что надо! И спеть, и сплясать, и за ручку подержать! — задорно кивнула Ольга и без всякой обиды засмеялась вместе с остальными соседками.

Ирина растерянно огляделась. Она думала, при словах Петра здесь такое поднимется… Заранее приходила в ужас, прикидывая, как будут распихиваться по двум оставшимся машинам. Их пятеро, да пять старух, да дед еще. Десять человек, для джипа и «Мерседеса» это не так много. А узлы с барахлишком? А скотина? Ее что, к бамперу привязывать на веревке? Кошмар! А главный кошмар — прощание бедных бабок со своими домами, этим их последним пристанищем…

И вот пожалуйста: ни слез, ни воплей похоронных. Смешки да шуточки! Наверное, они не верят в случившееся.

— Баба Ксеня, — стараясь говорить спокойно, произнесла Маришка. — Дело серьезное. Низинки в лесу уже довольно плотно затянуты дымком, а Петр ведь в таких вещах не ошибется. Ты сама знаешь, он специалист…

— Да знаю, — кивнула баба Ксеня. — Что дело серьезное — кто спорит? Но ведь мы уже которые года норовим сгореть, да никак не сгораем, внученька. Ты еще с детства должна помнить: сколько раз к деревне огонь подступал, бывало-живало, что и эвакуацию объявляли, будто в войну. А Вышние Осьмаки стоят, как стояли. А все почему? Потому что тут святое место. И человек святой живет. Вдобавок у нас свои специалисты есть на случай всякого такого ЧС.

Баба Ксеня обернулась к соседкам:

— Оборонимся, девоньки?

— Оборонимся, а чего ж, — ответила баба Вера.

Ольга, правда, нахмурилась:

— Только взялась масло сбивать… — но тут же махнула рукой: — А, ладно. Подождет масло, никуда не денется. Сейчас, сметанку в погреб уберу и тоже прибегу. Выносите иконы! Печи топите!

— Что-о? — возмущенно вскрикнул Павел вслед старушкам, которых точно ветром сдуло, однако Сергей сердито шикнул на него:

— Погодите! Если не ошибаюсь, сейчас мы увидим редкостный обряд…

Лицо его сияло от удовольствия.

«Правда, что ли, фольклорист? — недоверчиво подумала Ирина, вглядываясь в насмешливые светлые глаза. — Точно, я его раньше видела!» Что-то проплыло в голове, подобно клочку дыма… проплыло и растаяло, не оформившись воспоминанием.

Бабки снова собрались на дороге. Теперь у каждой в руках была икона и крашеное яйцо. Вытянувшись цепочкой, они двинулись к околице.

— Христос воскресе? — хмыкнул Павел. — А целоваться будем? Хотя вроде бы не Пасха.

— Если через огонь перекинуть яйцо, которым первым на Пасху христосовались, пожар уймется, — сказал Сергей. — А эти иконы — Неопалимая Купина. Это что-то вроде феникса. Так называется терновый куст, который горел, не сгорая. В Библии сказано, будто в пламени этого куста Моисею явился посланник Божий: «И явился ему ангел Господень в пламени огня из среды тернового куста. И увидел он, что терновый куст горит огнем, но куст не сгорает». 16 сентября — день Пресвятой Богородицы — Неопалимой Купины. Но в любом случае деревню обносят этими иконами, охраняя от пожара. Еще полезно белого голубя через огонь перебросить. Правда, с голубями тут напряженка, как я погляжу. Есть еще некоторые средства… интимные, так сказать.

— Какие? — оживилась Маришка, придвигаясь к нему роскошной грудью. — Расскажите, Сережа, вы столько всего знаете… Я тут, можно сказать, выросла, в этих местах, про иконы знаю, конечно, а про яйца и про голубей первый раз слышу. Какие же это интимные средства?

Глаза Сергея растерянно забегали, а Ирина почувствовала, что краснеет. Эта дура Маришка ставит всех в неловкое положение! Ну не может же Сергей во всеуслышание ляпнуть, что пожар должна трижды обежать женщина, у которой в это время происходят регулы, то есть месячное очищение! Огонь — происки дьявола, а нечистые женские крови препятствуют ему переносить пламя с места на место. Вот такие маленькие хитрости больших суеверий…

— Люди добрые, а вы не спятили, часом? — послышался голос Петра, в котором звучала полная безнадежность. — О чем вы? Что с вами? Тут действовать надо, а не лясы точить!

— Радикальным средством считается растопить во время пожара печи, — сообщил Сергей. — Домашний огонь не пускает пожар к себе.

— Нет, знаете, я больше верю во встречный пал, — поджал губы Петр. — Вот это и впрямь радикальное средство.

— Надеюсь, вы не собираетесь пускать этот самый встречный пал? — насторожился Сергей.

— А что, есть другие предложения? — угрюмо спросил Петр. — Пожарную команду мы не вызовем — здесь нет мобильной связи, а обычные телефонные провода перерезали давным-давно.

— Нет, а если серьезно… — растерялся Сергей. — Какими вы предполагали наши дальнейшие действия?

— А вы? — резко обернулся к нему Петр. — Погрузиться в машину и драпать?

Лицо Сергея вспыхнуло. Ирина поглядела на него без всякого сочувствия. А не фиг было с Маришкой обжиматься чуть ли не на глазах у всех!

— Почему сразу драпать? — неприязненно промолвил Сергей. — Просто я не вижу, что мы сможем сделать.

— Деревню спасти, вот что! — выкрикнул Петр. — Хотя бы попытаться!

— Да ради бога! — пожал Сергей плечами. — Я, конечно, ничего не понимаю в лесных пожарах, но…

— Вот и помолчи, если не понимаешь, — окрысился Петр. — Зато я все в них понимаю и знаю о них столько, что тебе и во сне не снилось.

— Командовать парадом буду я? — надменно вздернул брови Сергей. — Вернее, пожаром? Ну-ну. Дай бог нашему теляти волка заломати!

Они стояли лицом к лицу. Сергей поигрывал опасной ухмылочкой, Петр чуть оскалился, но это не было улыбкой.

— Ох, видел я таких, как ты, — пробормотал Петр. — Видел и имел пачками!

— А вот это вряд ли, — быстро ответил Сергей.

Они помолчали, как бы набираясь сил для новой пикировки. Воздух между ними, чудилось, вибрирует, слоится, как раскаленный, вернее, накаленный.

— Сережа… — пролепетала Маришка, подлив масла в огонь.

Петр так и рванулся вперед с этим своим волчьим оскалом, но Павел ловко вклинился на его пути.

— Может быть, стоит вспомнить, что во время лесного пожара даже лев не заедает лань, оказавшуюся с ним на одном островке безопасности! — насмешливо воскликнул он.

— Ой, знаю чудный анекдот про львов! — вмешалась Ирина, которую почему-то до дрожи в коленках напугали эти синие, каленые искорки в Сергеевых глазах. — Разговаривают два льва в саванне: «Как надоели эти новые русские! Ездят на джипах, матерятся, пьянствуют…» — «И сотовый потом в животе звонит…»

Петр фыркнул.

— Умная женщина — это сокровище, — ласково сказал Павел. — Подарок судьбы! Награда за особые заслуги! Так что, господа, давайте дружно посмеемся и оставим ваши счеты на потом.

— Ладно, командор, — сказал Сергей, почти дружелюбно глядя на Петра. — Руководите. Нам по росту построиться или как?

— Ничего такого особенного я руководить не буду, — пробормотал Петр. — Но элементарные вещи надо бы сделать. Вырыть минерализованную полосу, это как минимум, а потом, если ветер не утихнет…

— А что, есть шанс, что он утихнет? — перебил Павел.

— Ну, к вечеру всегда меньше дует, вы, наверное, и сами замечали.

— То есть огонь может остановиться сам?

Петр вскинул голову и оглядел всех с выражением странной ярости в глазах:

— Этого зверя теперь никакая сила не остановит. Только такой же зверь, как он сам.

— Значит, все-таки встречный пал, — кивнул Павел. — Нервных и женщин просят удалиться. Каковы наши дальнейшие действия?

— Ищем лопаты, на расстоянии метров двести от деревни по периметру копаем землю, — сказал Петр.

— Траншея или вал? — деловито уточнил Павел.

— Никаких валов и траншей — просто снимаем дернину по ширине полтора-два метра.

— Это какое же примерно расстояние? — поинтересовался Сергей как бы у окружающего пространства. — Километра два, три? Всю деревню окопать? А пупки не развяжутся?

Петр опять рванулся было к нему, но сдержался и ответил предельно спокойно:

— Не так уж и много, какой-то километр. С одной стороны подходит болото, не забывайте. Оттуда опасности нет. Зато налицо участок сосняка, который вдается чуть ли не в улицу, и вот тут-то нам придется изрядно попотеть.

Маришка взвизгнула.

Все посмотрели на нее. Маришка стояла, вытаращив глаза, и тыкала пальцем куда-то вперед.

Оглянулись.

По деревенской улице шатко брела какая-то бесформенная фигура. Остановилась в нескольких шагах, свесив руки и опустив голову.

— Виталя?! — недоверчиво молвила Ирина. — Откуда ты взялся? А где Змей?

— А где мой «УАЗ»? — подал голос Петр.

— Что, твой кореш выкинул тебя, да? — усмехнулся Сергей. — Боливар не вывезет двоих?

Виталя с трудом поднял голову и посмотрел на всех усталыми голубыми глазами в покрасневших, распухших веках. И только теперь Ирина заметила, что он весь в ссадинах и синяках, одежда изорвана, перепачкана и опалена.

— Мы в дыму в лося врезались! Лось от пожара бежал, зенки вылупив. Меня от удара из машины выкинуло, а потом она взорвалась. И Змей погиб! — выдавил Виталя и сгорбился, глуша всхлипывания, от которых вдруг задрожали его могучие плечи.
 Прошлое

— Девушка, хотите коренным образом измениться? — жизнерадостно заорал кто-то над самым ухом, и Катерина испуганно отшатнулась.

Тут же ее подхватило под локоть очаровательное создание в желтой каскетке, желтой майке и желтых шортах.

«Аллюр» — было написано на футболке и каскетке, а также на большой зеленой сумке, висевшей через плечо. И это славненькое, беззаботное существо было еще и добрым, великодушным. Потому что оно снисходительно называло девушкой зачуханную, измотанную, невыспавшуюся тетку, кое-как одетую и причесанную, вдобавок ко всему перепуганную до такой степени, что шарахается от людей.

— Измениться? — ничего не соображая, пробормотала Катерина, подбирая рассыпавшиеся волосы и запихивая их в бесформенный кукиш на затылке. — Что вы говорите?

— Компания «Аллюр» проводит рекламную акцию своей сети косметических салонов-парикмахерских, — счастливым голосом заявило создание. — Мы хотим, чтобы все женщины стали нашими клиентками! У нас вы найдете все, о чем можете мечтать: массаж лица и тела, маникюр, педикюр, окраска ресниц и коррекция бровей, уроки макияжа у профессионального визажиста, консультации модельера как по современным течениям большой моды, так и по вашему конкретно стилю одежды. А какие у нас работают парикмахеры! Если же вам надоело собственное лицо, вы можете изменить его полностью. Раньше это могли себе позволить только самые богатые звезды эстрады или голливудские дивы, но после того, как на межпланетной станции «Мир» наши космонавты вырастили культуру селеностероидов, с ее помощью одним движением руки даже самые невзрачные женщины превращаются в…

— Вы сначала скажите, сколько это будет стоить! — взвизгнул кто-то над ухом, и Катерина снова шарахнулась в сторону, но наткнулась на стену людей.

Оказывается, вокруг собралось немалое количество женщин, которые зачарованно внимали «рекламной акции». Однако низенькая коренастая особа, стриженная «под бокс», с лицом боксера-профессионала, своим ехидным выкриком разрушила колдовство.

— Для кого вы все эти байки травите? — продолжала она. — Сколько, ну сколько стоит стрижка в вашем са-ло-не?! — Она не произнесла, а как бы провыла это слово, сопроводив его соответствующей гримасой.

— Ну, это зависит от сложности… — пожала плечами рекламная девушка, покачнувшись от этого бурного вихря классовой ненависти. — Например, самая такая простая… пять тысяч рублей.

— Всего пять тысяч рублей?! — завопила женщина-боксер. — Да у меня пенсия десять, это что, я два раза подстригусь — а потом зубы на полку?!

— Да вам вообще стричь нечего, что вы переживаете, женщина? — рассердилось очаровательное создание. — Тем более два раза подряд! Что касается участников нашей рекламной акции, они могут пройти полное обслуживание бесплатно вот по такому талончику. Даже с использованием селеностероидов! Погодите, девушка, куда же вы уходите?

И желтенькое создание, протолкавшись сквозь толпу за Катериной, сунуло ей в руку что-то глянцевое, плотное, вроде телефонной карты:

— Вот. Приходите по этому адресу сегодня к одиннадцати часам — и после этого вы сами себя не узнаете! Вся ваша жизнь изменится, как по волшебству!

— Уже… — прошептала Катерина, изо всех сил стискивая зубы, но было поздно. Последнее, что она успела увидеть перед тем, как пелена слез скрыла мир вокруг, было растерянное личико рекламной девушки, к которому со всех сторон тянулись руки жаждущих волшебного преображения женщин.

И ближе всех оказалась рука боксерши.
* * *

— Иришка, — простонал Виталя, — жалко Змея! Он мне стал как братан. Сколько лет вместе на одного бугра пахали! А как он стрелял! После него контрольного выстрела не требовалось.

Ирина подумала, что эта эпитафия не хуже прочих, и сочувственно погладила Виталю по плечу.

— Я только не понял, зачем ты вернулся? — ревниво блеснул глазами Павел. — Драпал бы до станции.

— У вас все же машины есть, — признался Виталя. — Может, еще прорвемся!

— Есть, да не про твою честь, — буркнул Петр. — Еще одну тебе дать, чтоб ты и ее рассадил об дерево, как мой «УАЗ»? Спасибо за него, кстати. Большое человеческое спасибо!

— Да ладно тебе, брателла, — искательно поглядел на него Виталя. — Это ж не я был за рулем, а Змей. И я так тебе скажу: «УАЗ» твой был чисто старье, не разовьешь на нем хорошей скорости. Пора новый заводить, теперь на таких уже никто не ездит.

— Теперь-то уж точно заведу, с вашей помощью, — проворчал Петр. — Кстати, хочу сразу отбить у тебя охоту угнать другую машину. Не исключено, что мы окружены огнем. Обратной дороги нет, как в кино! Будем деревню окапывать.

— А если через болото рванем?! — с надеждой спросил Виталя. — Через него огонь факт не пройдет.

— Огонь-то не пройдет, — послышался надтреснутый голос. — Но ведь и ты не лапчатый гусь — не переплывешь, не перепелица — не перелетишь!

Все разом обернулись, ощутив одно и то же: будто в этот жаркий, угарный день вдруг повеяло стужей.

Ирина покачнулась, и Павел с Виталей подхватили ее с обеих сторон.

Да уж, было от чего покачнуться! Встреться она один на один с этим стариком, неведомо откуда взявшимся посреди деревенской улицы, — наверное, с криком бросилась бы прочь, словно увидела выходца из могилы.

Волосы его, расчесанные на прямой пробор и спускавшиеся чуть ли не до плеч, давно уже утратили серебристый оттенок седины и стали просто белыми, как бумага. Такими же были и кустистые брови, и борода, доходившая старику до середины груди. Лицо казалось выточенным из слоновой кости — таким бледным оно было, так туго обтянуло кожей черты. Белую рубаху навыпуск и просторные холщовые портки Ирина видела только на картинах девятнадцатого века. Он был высок ростом и невероятно худ, однако держался очень прямо, словно груз прожитых лет не давил на плечи, не гнул спину.

— Здравствуйте, дедушка Никифор Иваныч, — пропищала Маришка, на миг превратившись в маленькую испуганную девочку. — Вот… мы тут…

— Вижу, — кивнул старик. — Беду отвести решили от деревни? Благое дело.

Он медленно повел глазами по лицам, и Ирине показалось, будто бледно-голубые, словно выцветшие от времени, глаза улыбнулись ей.

Нет, почудилось, конечно.

Старик равно внимательно оглядел Петра, Павла, Виталю, секундой дольше задержал взгляд на Сергее, и Ирина обратила внимание, как тот вызывающе вскинул голову под этим взглядом.

Потом старческие глаза снова скользнули к Витале:

— Дороги через болото нет, вот какая беда, дитятко. Делать нечего — придется обороняться. Вишь вон, как мирские[4] стараются! — И он с ласковой усмешкой указал в сторону бабок, маленький крестный ход которых уже возвращался из-за околицы.

— Как это — нет дороги? — неровным голосом воскликнул строптивый Виталя. — Не может такого быть, чтоб не было! Там же другая деревня. Я знаю! У вас же должно быть какое-то сообщение! Вдобавок дождей не было чуть не месяц, там небось все повысохло!

— Хватит! — прикрикнул Петр. — Завязнешь, а больше нам делать нечего, только с тобой возиться! Там же мшава сплошная, даже кочек нет, ногу поставить некуда, одна зелень. Мы как-то раз прыгали там, так один друг принял зеленую мшаву за обычную полянку и спланировал прямо на нее. Сразу по плечи ушел и стал без движения. Еще хорошо, что сразу с головой не ухнул! Мы его впятером выдергивали, вытянули без сапог, черт знает сколько времени потеряли.

— Не поминай врага рода человеческого всуе, сынок, — приветливо посоветовал старик. — А ты, — обратил он бледный взор к Витале, — иди, если хочешь. Испытай свою судьбу.

Виталя качнулся и схватился за Ирину, чтобы не упасть, когда глаза старика встретились с его глазами.

— Да ладно, — пролепетал ломким голосом. — Вы чо, мужики? Я уж как все. Давайте лопату. Надо копать, значит, будем копать.

— А ведь лопатами мы много не накопаем, — задумчиво проговорил Павел. — Сюда бы технику какую ни есть…

— Из техники у нас две машины, что само по себе богатство, а в наших условиях — тем паче, — сказал Сергей. — И если бы к одной из них привязать плуг или еще чего-то железного, чтобы дерн сдирать, толку было бы куда больше.

— Старый плуг у меня в сарае поглядите, — сказал дед Никифор и приветливо махнул рукой бабулькам, которые летели к нему, словно голубицы к голубю. — Тише, тише, родимые, не уроните меня, старика. Дайте лучше сыночкам лопаты поострее да кто-нито отворите им мой сарай, помогите в плуг коня железного запрячь, чтоб деренье снимать способнее.

— Я слышал, он старовер? — шепнул Павел Ирине. — Странно, что готов помогать нам сражаться, так сказать, с огнем. Они же все самосожженцы, им огненная смерть — милое дело!

— Не всем, — тихонько ответила Ирина. — Гари устраивали филипповцы, а бегуны — никогда. Они при жизни новое крещение получали, а сожжения осуждали — как и большинство старообрядцев, между прочим. Просто это уже стало расхожим штампом: как заговорят о раскольниках, так гари вспоминают.

— Гари и скопцов, — кивнул Павел. — Эти, как их, белые голуби, в здешних местах вроде бы селились?

— Они больше на Керженце… — начала было Ирина и вздрогнула, когда медлительный, чуть надтреснутый голос перебил ее:

— Самоискажение облика Божьего — это для малых душою. Что за победа над врагом, когда он умерщвлен? Невелика доблесть бороться с врагом зарезанным — ты поборись с живым.

— Дельный совет, — сухо сказал Павел и отошел к сараю, из которого Виталя под руководством гомонящей стайки старух уже тащил плуг… вообще говоря, то самое рало, облик которого навеки запечатлен в иллюстрациях к русским былинам. Именно таким ралом мирно орал свое поле Микула Селянинович, когда к нему подъехал со своей дружинушкой храброй высокомерный Вольга Святославич и начал выяснять, кто по жизни круче, пахарь или воин.

Выяснилось, что могучий джип более охотно готов примерять свою скорость к скорости пахаря, чем проворный «Мерседес». Сергей сел за руль. Пахарем вызвалась быть дородная и сильная баба Вера, поскольку у прочих плуг так и выворачивался из рук. Этим прочим, а также старухам были розданы лопаты и тяпки, а потом Петр повел свою разношерстную команду расширять «минерализованную полосу», начатую медленно ползущим железным конем. Тут же невесомо бродил и дед Никифор, и сначала Ирина не могла толком приняться за работу, потому что словно бы непрестанно чувствовала на себе его взгляд.

Поднимет голову, отмахнет со вспотевшего лба непослушную прядь — дед смотрит в другую сторону. Только начнет копать — эти глаза снова сверлят ее, и чудится, будто видит старик не просто взопревшую красотку с безукоризненной, несмотря на все передряги, прической, а ту, кого Ирина скрывала, тщательно скрывала даже от себя самой.

Вдобавок лопата вертелась в руках, как живая, то бестолково расшвыривая сухую землю, то скользя по траве, но никак не желая легко и просто срезать верхний слой дерна. А у остальных, даже не говоря о Павле с Виталей, которые сразу вышли в число передовиков сельхозтруда, все получалось запросто. Маришкины загорелые локти так и мелькали где-то впереди, почти на подступах к стахановцам. Старушонки тоже играючи отворачивали пласты дерна, и только Ирина бестолково горбатилась на своем участке полосы, все чаще распрямляя ноющую спину и покачиваясь на каблуках, как былинка…

Словом, она почувствовала нечто сходное со счастьем, когда вдруг прибежал Петр и устроил что-то вроде военного совета.

Оказалось, что в одном месте лес вдавался прямо в улицу, примыкая к зданию клуба, пусть ныне и заколоченного и полуразвалившегося. Некогда, еще в советские времена, здесь было нечто вроде естественного парка. Чтобы отжечь полосой безопасности деревню с этой стороны, надо было срубить как минимум пятнадцать вековых сосен. Работа на день для бригады лесорубов, оснащенных по последнему слову техники. Но для четверых мужиков, пусть и молодых, и крепких, но в арсенале у которых только два топора и одна неправленная пила, а времени в запасе и того меньше…

Надо ведь еще и землю копать, и траву на подступах к деревне косить! Резво начавшие старушки уже порядком повыдохлись и одна за другой брали тайм-аут, тревожно поглядывая на небо, приобретшее мутно-серый, с черными полосами облаков цвет.

Из времени, отведенного Петром на оборонительные работы, прошло уже полтора часа.

— Да, рубить мы их будем долгонько! — присвистнул Сергей, для участия в военном совете оставивший железного коня.

Изнемогшая баба Вера свалилась рядом с плугом прямо на землю и тяжело вздымала свою все еще пышную грудь.

Деревья и впрямь выглядели впечатляюще.

— А ведь потом еще и оттаскивать их в лес… — простонал Виталя, беспрестанно вытирая лицо краем футболки, давно уже утратившей первоначальный цвет и насквозь промокшей от пота.

— Ну, это ерунда, — махнул рукой Сергей, — это к джипу моему можно прицепить и оттащить. А вот свалить…

— Хочу ковер-самолет, — вдруг проскулил Виталя, с тоской глядя в мутное небо.

— И я хочу самолет — со звеном моих ребят! — скрежетнул зубами Петр. — И еще «боевку» вместо этой рубашонки. И грунтомет — огонь засыпать. А заодно бульдозер — минерализованную полосу рыть!

— Неплохо бы также иметь «Ил» с резервуаром воды на борту, ну, знаете, который тушит пожары сверху, — подхватил Павел.

Посмеялись. Не слишком весело, правда.

— Рвануть бы их, — задумчиво пробормотал Петр. — Взять бы на каждое по парочке гранат, привязать одну выше, одну ниже…

— А чеки как выдергивать? — с мальчишеским любопытством спросил Сергей.

— Лески привязать, в пучок собрать, потом вон там в ложбинку упасть — и дернуть. Сначала одно дерево, потом другое, и так далее. Работы на полчаса, строго говоря.

— Дело за малым, — буркнул Павел. — Тут ни у кого в подполе ящичек с гранатами не завалялся? Еще с Отечественной?

— Вы имеете в виду Отечественную войну 1812 года? — с невинным видом уточнил Сергей. — Ведь немцы сюда, насколько мне известно, не дошли?

— Да и французы не дошли, — не отказала себе Ирина в удовольствии поспорить. — Кроме того, ручными гранатами в той войне вряд ли пользовались.

— Да на что нам их французские гранаты? — спросил дед Никифор, подойдя, по своему обыкновению, неслышно. — Свои, русские есть в скиту.

Да… прозвучало это лихо, очень лихо! У Витали просто челюсть отвисла.

— Бог ты мой, — пробормотал Сергей. — Да неужели раскольники от правительственных войск гранатами отбивались?

Дед Никифор, перебирая лестовку[5] с кистью кожаных лепестков, смотрел на него чуть исподлобья, пристально, словно бы видел не просто взлохмаченного высокого парня, а также все, что Сергей тщательно скрывает от остальных, маскируя балагурством, и навязчивой эрудицией, и ненужной задиристостью…

Что же это, интересно знать?!

— Да ты чо, деда? — с некоторым усилием вернув на место отпавшую челюсть, пробормотал Виталя. — Какие гранаты?! Я скит как свои пять пальцев знаю, где ж они?..

— Там, куда вы их спрятали, — перебил старик, словно решив как можно скорее спасти душу лгуна от дальнейшего грехопадения. — Ты же сам ящики таскал, вспомни, внучек.

Взор его был невинен, голос мягок.

«Внучек» попятился, беззвучно шевеля губами.

— Ох, коротка же нынче память у молодых! — покачал седой головой дед Никифор, и в его надтреснутом голосе отчетливо зазвенели ехидные нотки. — Я, старик, и то помню, как вы нашли в подвале заваленную землею крышку и спустились в нижнее подземелье.

— Дедуль… — наконец выбулькал из себя Виталя. — Да где ж ты прятался, а? Чего-то я тебя не видал! Или через стены видеть обучен?

Старик усмехнулся и скромно потупился.

— Подземелье! — возбужденно ахнул Сергей. — Подземелье, которое находится еще ниже подполья! Как же я сразу об этом не подумал… Во время гарей в таких подземельях спасались большаки раскольников и уходили живыми и невредимыми, пока все остальные принимали мученическую смерть!

Дед Никифор какое-то время вприщур смотрел на него, потом кивнул, словно через силу:

— Случалось и такое. Ход в такие подземелья знал лишь один, много — два человека из братии. Найти его можно было только случаем — вот как нашли эти… — он пожевал губами, глядя на Виталю, словно пытаясь найти определение ему и остальным новым обитателям скита, — эти…

— Отморозки, — на голубом глазу подсказала Ирина.

У деда Никифора в усах мелькнула улыбка, но выразился он деликатнее:

— Твари дикообразные.

— Ах, я тварь? — вскричал Виталя яростно, но тут же сник, махнул рукой: — Ну ладно, пускай я тварь, но если отдам вам гранаты, меня наш бугор повесит за… — Он взглянул на Ирину и осекся. — Ну, за что надо, за то и повесит.

— Голубочек… — простонал кто-то рядом, и все увидели бабу Ксеню, подошедшую незаметно и, наверное, слышавшую весь разговор. — Голубочек, будь милосерд, пожалей нас, старух! Сгорит деревня — и мы, считай, сгорим. Неужто нам в домостарицы[6] идти либо побираться чужими милостями? Лучше уж помереть тут же, на пепелище. Зароете нас в уголья да и пойдете своей дорогой. А не то соберемся все вместе в одной избе да и сожжемся, как встарь прадеды наши сжигались…

— Ой, бли-ин… — страдальчески простонал Виталя. — Ну, достали вы меня! Достали! Только знайте: если меня потом на ножи поставят, это на вашей совести будет, ясно? Ладно, дайте мне машину. Привезу вам гранат. Сколько нужно? Ящик, два?

— Штук тридцать хватит, — мгновенно прикинув в уме, сказал Петр. — Ну, тридцать пять возьми. Только, прости, машину я тебе дать не могу. Джип у нас при деле, а в «мерсе», я посмотрел, бак только на четверть полон. Бензин же нам еще понадобится — отжиг делать. Эх, мужики, что ж вы не заправились под завязку, когда сюда ехали? — с упреком спросил он Павла и Сергея.

— Да я спешил… — виновато ответили они в один голос, словно первоклашки, которые бубнят, стоя у доски: «Да я учил…»

— Зато у тебя бак был полон, — не преминул съехидничать Виталя, радуясь возможности хоть на ком-нибудь отыграться. — Знал бы ты, как рвануло!.. Получается, мне придется на себе эти гранаты волочь? Да я полдня буду путешествовать!

— Невелик груз, — мстительно ответил Петр. — И здесь есть короткая дорога, для такого лося, как ты, — полчаса туда и обратно.

— Не знаю я никакой дороги.

— А мы тебе провожатого дадим, не тушуйся. Ну, кто с ним пойдет, ребята?

Сергей и Павел разом шагнули вперед.

— Я с тобой не пойду, понял?! — вдруг заблажил Виталя, тыча пальцем в Сергея. — Не пойду! Хватит того, что ты мне в морду вчера ногой вмазал, каратист бродячий! Вон, синяк еще! — Он пальцем ткнул себя в лоб, где и впрямь красовалось синюшное пятно. — Черт тебя знает, что тебе в голову взбредет! Нет уж! Я лучше с ним пойду, с Пашкой, он хоть смирный, а ты псих!

— Что-о? — тихо протянул Сергей. — Кто я?!

— Ну вот, я же говорю! — завопил Виталя. — Слова ему не скажи! Всё! Или я иду с Пашкой, или вообще не иду, и гори оно все огнем!

— Ладно, угомонитесь, — раздался голос деда Никифора. — Иди с ним ты, — взглянул он на Павла. — Что ищешь, то обрящешь. Иди.

Павел мгновение смотрел на него расширенными глазами, потом провел ладонью по лицу, словно смахивая паутину.

— Хватит время терять, — заговорил нетвердым голосом, стараясь не смотреть на деда. — Пошли, Виталя. Иринка, ты…

Вдруг схватил ее в объятия, быстро поцеловал в губы, а потом зашагал, не оборачиваясь, к околице.

— Везет же некоторым! — буркнул Виталя, косясь на ошеломленную Ирину. — Ну, чао, братва. — И поспешил вслед за Павлом.

Сергей мгновение исподлобья смотрел на старика, потом вдруг резко отвернулся, схватил лопату и, размахнувшись, будто копьем, запустил ее вперед с такой силой, что она пролетела несколько метров и врезалась в стену чуть ли не на середину лезвия, угодив точнехонько меж проконопаченными паклей пазами.

— Ты, часом, не олимпийский чемпион? — угрюмо спросил Петр. — Иди вытащи, да смотри древка не переломи. Вот уж точно… псих!

И торопливо зашагал к недокопанной полосе.

Сергей какое-то время смотрел ему вслед. Ирине было видно, как стиснул он зубы, но мускул бился, бился на побелевшей щеке, выдавая огромное душевное напряжение.

— Сережа! — осторожно окликнула Маришка, косясь то на Ирину, то на замершего деда Никифора, который тоже не сводил глаз с Сергея.

— Хо-ро-шо… — словно очнувшись, выдохнул Сергей, и в лицо его вернулась краска. — Ну, по коням, ребята?

И как ни в чем не бывало пошел к джипу.
* * *  Прошлое

Раздался звонок. Человек взял лежащий на автомобильном сиденье телефон:

— Алло?

— Привет, это я! — послышался взволнованный, запыхавшийся голос. — Слушай, у нас проблемы!

— В чем дело, говори быстро. Я в дороге.

— Ладно, приезжай, на месте обсудим.

— Я не приезжаю, а уезжаю.

— Что-о?! Надолго?

— По обстоятельствам. Но не больше чем на неделю. А скорее, вернусь раньше.

— Мог бы предупредить!!!

— Вот предупреждаю. Говори, что случилось?

— То и случилось! Наша рекламщица на Покровке отдала карточку на элитное обслуживание не тому, кому надо!

— То есть? Мы ведь там нарочно эту, как ее, поставили, самую надежную из всех этих дур! Чтоб мэршу, которая как бы прогуливалась, не пропустила.

— Да ты понимаешь… Там вокруг девочки вдруг начался стихийный митинг. Она в этой толпе растерялась. И говорит вдобавок, ей стало жалко ту, которой она отдала карту. Говорит, тетка была такая несчастненькая, зачуханная, даже зарыдала от счастья, получив талон. Кретинизм, конечно. Словом, я ее уже уволил.

— Ну и дурак, что уволил. Она же нас ославит на весь город, круглыми идиотами выставит. И отца нашего мэра опозорит. Найди и извинись, скажи, что она снова в штате. Потом мы, конечно, от нее избавимся, но под приличным предлогом.

— Ну ты что, мы ведь хотели первого клиента обслужить бесплатно по полной программе… В придачу одежду в фирменном пакете, обувь, все такое… Теперь псу под хвост? Нарочно готовили по размеру мэрши, а теперь что делать? Эта, новая клиентка, говорят, шкидла шкидлой!

— Значит, так. Во-первых, успокойся. Во-вторых, мэршин пакет отправь с нарочным к ней на квартиру, в подарок от фирмы. В-третьих, пообещай ей селеностероиды в любой день, когда захочет. В-четвертых, пока шкидла будет у мастера, прикинь ее размеры и пошли кого-нибудь по бутикам, пусть справят ей самое выпендрежное платьишко и туфли. Но первым делом позвони на телевидение, понял? Пусть фиксируют каждый шаг обслуживания этой несчастненькой. С первой до последней минуты. И договорись не только с сегодняшними новостями по всем программам, но и с воскресным «Шоу недели». Знаешь, которое в одиннадцать утра по пятому местному каналу идет. Его все смотрят. Надо уметь превращать свои ошибки в достижения! Мы из этого сделаем грандиозную рекламную акцию, к нам клиентки будут с ночи очередь занимать!

— Да у нас же в салонах все по записи.

— Значит, будут с ночи занимать очередь, чтобы записаться на год вперед. Но скажи всем мастерам: они должны сделать из этой замухрышки красавицу. Такую, чтоб ее родная мать не узнала! Чтоб любовник, которому она надоела, захотел с ней изменить ей же самой! Понял меня?

— Все понял. А ты точно не можешь приехать?

— Совершенно точно.

— Ну хоть новости посмотри сегодня!

— Посмотрю, если найду в этой глуши телевизор, в чем сильно сомневаюсь. Но до воскресенья или вернусь, или доберусь до какого-нибудь ящика, «Шоу недели» обязательно гляну. И пока лучше мне не звони. Надо будет — я сам тебя вызову. Не исключено, мне потребуется помощь. Все, до связи!

— Да куда ж ты едешь-то?!

Но только гудки были ответом на этот крик души…
* * *

— Эй, братан, шевели ногами, а? — раздраженно прикрикнул Павел. — Ну что ты как не живой? Время поджимает, а нам же еще обратно переть, да и пока найдем гранаты…

— А чего их искать? — удивился Виталя. — Пришли да взяли, большое дело.

— Я так понял, там огромное подземелье?

— Огромаднейшее! — кивнул Виталя. — Даже представить невозможно какое.

— Но ведь вы его обследовали все досконально?

— Хренушки его обследуешь! — хмыкнул Виталя. — Там можно год бродить, по тем ходам и переходам.

— Ходам и переходам?

— Ну да, я же говорил. Ты что, решил, там один такой подвал, вроде как комната? Ну нет, это настоящие кротовые норы, а от них ведут еще ходы в разные стороны. Душно, темно, как у черта в заднице. А может, это и есть она самая, чертова задница, потому что, во-первых, воняет там совершенно страшно, так, что я тебе и передать не могу. Как в могильном склепе!

— А во-вторых?

— А во-вторых, жутко.

— Ну… — присвистнул Павел недоверчиво.

— Я тебе говорю! — стукнул себя в грудь Виталя. — Сам увидишь. Мы ведь почему захоронку сделали сразу возле хода из первого подвала? Почему не потащились в глубину? Не смогли. Такое ощущение, что там затаились упыри какие-то и только и ждут, чтобы на тебя наброситься. Уж на что покойный Змей был хладнокровен, а и то весь взопрел со страху.

— Ты меня, конечно, извини, — насмешливо сказал Павел, — я от всего этого далекий человек, но книжки все-таки читаю и сериалы иногда смотрю, поэтому я вашего брата, криминальный элемент, себе несколько иначе представлял. Думал, это такие столбы, намертво вкопанные, не шевельнуть. А тут вы со Змеем… извини, конечно, я не хочу никого обидеть, но уж больно вы… мягкотелые, что ли, как бы это помягче изречь? А этот Бридзе, которого я ночью зрел, — это вообще нечто! Только увидел Сергея — и сразу с копыт!

— Слушай, а правда, что Серега ему буквально два слова сказал — и Бридзе сразу осадил назад?

— Натурально!

— Странновато, — задумчиво сказал Виталя. — С виду Серега человек абсолютно цивильный, к нашей братве отношения не имеет.

— Ты что, хочешь сказать… — изумленно покосился Павел. — Да ну, брось. Фольклорист, крыса библиотечная. Что там ловить криминалу, в нашей-то научке?

— Ну, не скажи, — задумчиво покачал головой Виталя. — Вон, Иринка, к примеру, работает в ценном фонде. А если фонд ценный, то и книжки там небось ценные есть.

— А ты откуда знаешь, где Иринка работает? — резко обернулся Павел, и Витале сделалось слегка не по себе от волчьего, диковатого блеска его светлых глаз.

— Да она ж про это сама говорила, еще вчера, когда я ее со станции вез… — пробормотал растерянно.

Павел остановился.

— Слушай, парень, у вас вчера было что-нибудь с ней или нет? — спросил, в задумчивости глядя на ближний куст, но Витале почему-то показалось, что Павел смотрит именно на него и более того — видит его насквозь.

Желание хвастливо ляпнуть что-нибудь разудалое мгновенно перегорело без следа, и он сказал искренне:

— Да я бы очень не прочь, но она, как кошка дикая, дралась. Хитрая девка, ушла прямо из рук! А тебе какая печаль?

— А такая, — ответил Павел, поворачиваясь к Витале и беря его за горловину пропотевшей майки. — Такая, что у меня насчет этой барышни очень серьезные планы, и ты, пожалуйста, к ней грабки не протягивай.

— По фене ботаешь? — хмыкнул Виталя, пытаясь перевести в шутку и эти вроде бы обычные слова, под которыми крылось что-то опасное, и этот напряженный взгляд Павла, и собственную, черт бы ее побрал, неведомо откуда взявшуюся дрожь в коленках… Хотя, с другой стороны, после такого кросса, какой он давал сегодня с утра, после такого потогонного труда и у слона задрожали бы коленки!

— Да сейчас по вашей фене полстраны ботает, к сожалению, — усмехнулся Павел. — Сам не знаю, откуда набрался.

— Это уж точно, — кивнул Виталя, постепенно приводя дыхание в норму. — Вот такусенькая пацанва, — он повел ладонью на вершок от земли, — а уже закурить просит и так матом кроет, когда откажешь, что даже я таких слов не знаю.

— И не говори, — сокрушенно вздохнул Павел, снова становясь тем же симпатичным, сдержанным парнем, которым был всегда, однако Виталя прекрасно помнил, каким он был минуту назад, и не смог удержаться от того, чтобы не перевести стрелки возможного Павлова гнева с себя на кого-нибудь другого: — Кстати, насчет Иринки… Ты что, всех так предупреждаешь?

— Всех? — насторожился Павел. — В смысле?

— В смысле Петра с Серегой, — невинно пояснил Виталя, радуясь возможности отомстить что одному, что другому: Петру — за вчерашний удар под дых, а Сергею — за тот знаменитый финт с разворотом, результатом которого явилась встреча его правой кроссовки с Виталиным лбом. — Разве не видел, как они на девочку поглядывают?

— Видел… — пробормотал Павел. — Ну, Петр — он прост, как правда, вряд ли Иринку такой пинжак заинтересует, она девочка утонченная, а вот Серега, конечно, еще тот фрукт и овощ. Уж не знаю, каким это надо быть другом детства этому Бридзе, чтобы бандюга при виде него обо всем на свете забыл! Темная история!

— И не говори, — поддакнул Виталя. — Змей рассказывал, он буквально заикаться начал со страху.

— Истинный факт. Ста-ста-ста… То-то-то… — передразнил Павел с отвращением.

— А что такое «Ста-ста-ста, то-то-то»? — полюбопытствовал Виталя.

— А это Бридзе заблажил, когда Серегу увидел. «Ста-ста-ста, — говорит, — то-то-то…» А Серега ему: старый, мол, друг, Толмачев…

Виталя споткнулся. Мысль, вдруг вспыхнувшая в голове, была такой жуткой, что у него заплелись ноги.

— Ста-рый друг? То-лмачев? — повторил он, не слыша себя. — Ё-моё! Так вон оно что?! А я-то голову ломал, как ему этих киллеров удалось завернуть с полдороги… Слушай, слушай! — схватил он Павла за плечо. — Вот если бы ты, к примеру, был боевик и тебя послали на дело… А у нас, в нашем бизнесе, чтоб ты знал, приказы, как в армии, не обсуждают, но выполняют их от и до, иначе… — Он закатил глаза и резанул по горлу ребром ладони. — И вот тебе какое-то чмо говорит: поворачивай оглобли. Ты что, повернешь, если знаешь, что у тебя за спиной смерть стоит и в затылок дышит? Повернешь, ну скажи?

— Ни за что! — решительно ответил Павел. — Если, конечно, это самое чмо не будет моим прямым и непосредственным начальником.

— Вот! Вот! — вскричал Виталя — и вдруг осекся. Сглотнул нервно, потом прошептал, с трудом обретя голос: — Так ведь это значит… значит… Стас Торопов! Вот что это значит! Стас Торопов, а не старый, мол, друг, Толмачев!

— Стас Торопов? — удивленно повторил Павел. — А это что еще за фрукт?

— Да есть один такой, — буркнул Виталя, остывая и начиная постепенно соображать, что излишне распустил язык перед совершенно посторонним человеком. Разболтать первому, можно сказать, встречному такое о Психе… это ж натуральное самоубийство! А если Павел начнет трепаться? О черт, как бы заставить его замолчать?..

— Слушай, — задумчиво сказал Павел, — я как-то не очень понял, что ты имел в виду, но лучше помалкивай обо всем этом, а? Это ж только наши домыслы, Серегу мы совершенно не знаем. Пусть живет! Кончится вся эта катавасия — и разбежимся по своим дорогам. Меньше знаешь — лучше спишь, верно?

— Верно, — угрюмо буркнул Виталя. Несмотря на мудрые слова Павла, легче на душе не становилось.

— Эй, вроде пришли! — радостно вскрикнул Павел. — Ну, давай, веди в свой могильный склеп.

«В свой могильный склеп…» — повторил про себя Виталя, и дрожь прошла по его спине.
* * *  Прошлое

— Ты представляешь? — возбужденно сказала бабушка, едва войдя в квартиру. — Встретила в «Спаре» Валентину Владимировну, она говорит, что на нашей старой улице еще ни один дом не снесли.

— Да ты что?! — поразился внук. — А зачем же они нас так торопили?

Бабушка только плечами пожала, вспомнив, какая нервотрепка была, как представители застройщика надоедливо ходили по старым домам и уговаривали людей поспешить с переездом, чтобы не задерживать сооружение нового жилого комплекса. А оказывается, можно было на прежнем месте еще жить да жить…

После ужина родители сели перед телевизором, а бабушка вдруг сказала:

— Ну что, вечерний моцион?

Внук кивнул. Его бабушка Антонина Васильевна любила гулять по вечерам, и он всегда с удовольствием ее сопровождал.

Однако сейчас она сразу пошла к трамвайной остановке. Внук покосился изумленно, но тотчас догадался, куда направляется его неугомонная бабуля.

Восемнадцатый трамвай ходил плохо, однако сейчас подошел, как по заказу. Проехали до Средного рынка, миновали Бугровское кладбище, потом трамвай повернул в овраги. Здесь они вышли и знакомыми тропками сквозь старые сады прошли на свою бывшую улицу.

Улица стояла словно вымершая. Дома тонули в зелени. За заборами палисадников — заросшие одуванчиками огородики: в эту весну никто ничего не сажал, зная, что все равно придется бросить и дома, и землицу.

Дошли до своего дома и встали у калитки, глядя на знакомый дворик как бы с испугом. Тропинка от калитки уже заросла муравой: двор обиженно забывал бросивших его хозяев.

— Как тут классно, — пробормотал мальчик, глядя на огромную березу посреди двора, его собственную спортплощадку. На этих развесистых ветвях прошла, можно сказать, вся его жизнь. А еще раньше — жизнь отца и его братьев.

— Зайдем? — спросил он, несмело берясь за щеколду калитки.

Бабушка только кивнула, зябко кутаясь в плащ.

Они прошли по тропке след в след, и мальчик криво усмехнулся, подумав, что они похожи на воришек, которые заявились в чужой дом.

Замок на дверях висел только для блезиру, издалека казался закрытым, а посмотришь ближе — и видно, что дужка даже не засунута в паз. Вынуть его удалось с некоторым трудом: все-таки дожди шли почти месяц.

Брезгливо отирая пальцы от ржавчины клочком бумажки, валявшимся в коридорчике, Антонина Васильевна медленно пошла по комнатам, а внук застыл на пороге кухни, дивясь, какая же она, оказывается, была огромная. Не то что в новой квартире!

Только когда же это успели так покоситься стены, просесть доски пола, пошатнуться порожек, когда углы затянулись паутиной?

Он сел прямо на порог, почувствовав, что сейчас заплачет.

Уныло опустил голову.

Ему не нравился новый дом, не нравилась новая школа, не нравилась новая улица. Он хотел вернуться сюда! Хотел жить здесь!

Бабушка вошла — и вдруг громко ахнула. Мальчик вскинул голову и поглядел испуганно: не крысу ли увидела? Говорят, крысы обживают брошенные людьми дома.

Но Антонина Васильевна смотрела не в угол, а прямо на него: с таким странным, испуганным выражением, словно ее родной внук, посидев на покосившемся, старом порожке, сделался вдруг совсем другим человеком.

— Боже мой, Феденька… — прошептала она, прижимая руки к сердцу.

Мальчик удивился. Он никакой не Феденька. Федором звали его дядьку, старшего брата отца. Дядька жил во Владивостоке. Как могла бабушка их перепутать?

И тут Антонина Васильевна столкнула его с порожка, а сама начала отрывать брусок от пола.

Он шатался и ходуном ходил, но все-таки держался еще крепко.

— Баба, ты что? — испуганно спросил мальчик, трогая ее за плечо.

Антонина Васильевна отвела со лба разлохматившуюся седую прядку и села прямо на пол.

— Слушай, пошарь в сараюшке, не оставили мы какую-нибудь железяку, которой можно поддеть порог?

Мальчик часто моргал, глядя на нее и ничего не понимая.

— Там было кое-что спрятано, под порогом, — объяснила бабушка, и мальчик увидел, что у нее дрожат губы. — Давно… еще до войны. А я совершенно забыла об этом! И давай скорее, а то смеркается.

Мальчик вылетел из дома как на крыльях. Клад! Под порогом спрятан, конечно, клад! Да он как минимум сто книжек прочитал о таких случаях!

Что же там? Сокровища? И кто их зарыл? Пираты, будто у Стивенсона? Хотя пираты в Нижнем Новгороде — это вряд ли… Тогда это может быть клад Стеньки Разина!

Он вбежал в сараюшку и сразу ринулся к кучке угольной пыли — все, что осталось от солидного запаса топлива. Одно хорошо в новой квартире — топить печку не надо, а значит, не надо в мороз разбивать смерзшиеся угольные комья тяжелой кочергой. Ее, эту кочергу, так все ненавидели, что не взяли с собой в новое жилье. Даже отец, который подобрал все старье и нашел ему место в гараже, не польстился на кочергу. И вот сейчас старушка пригодится.

Мальчик вырыл ее из-под старого, заплесневелого матраса и, размахивая, словно штандартом, ринулся обратно в дом.

Бабушка улыбнулась при виде него и молодо вскочила:

— Ну, приступай!

Мальчик неумело толкал кочергу в зазор между порогом и полом.

— Дай-ка я, — сказала Антонина Васильевна.

Они поочередно орудовали кочергой, и вот наконец-то порог со скрипом отвалился, а из пола вылезли два длинных, толстых гвоздя.

— Вот это да! — с уважением сказал мальчик. — Вот это гвоздищи! Это костыли, а не гвозди.

Бабушка засмеялась странным, всхлипывающим смехом.

— Ну, Федька… — сказала она непонятно. — Ах ты, милый мой, родненький…

И, склонившись над темным, пахнущим сыростью провалом, извлекла оттуда что-то заплесневелое, черное, бесформенное. Толстый дождевой червяк тяжело шлепнулся на пол и тотчас заюлил к обжитому местечку. Разбежалась парочка мокриц.

Мальчик брезгливо передернулся, но тотчас вспомнил о кладе и решительно приблизился к бабушке, которая орудовала кочергой, разворачивая заплесневелую обертку.

Это была старая-престарая клеенка, вся потрескавшаяся, узор ее обратился в крошево, но вот в складках мелькнуло что-то темное, и мальчик затаил дыхание.

Шкатулка с драгоценностями!

Казалось, в комнате стало еще темнее, когда Антонина Васильевна, наконец, развернула клеенку и достала черный ящичек, похожий на гроб.

Потом выхватила из кармана носовой платок и заботливо обтерла шкатулку.

— Как странно, — пробормотала изменившимся голосом. — Прошло столько лет, столько лет… а она даже не отсырела, не заплесневела. Что же это за дерево, интересно знать? Может, лиственница?

— А разве бывает черная лиственница? Это, наверное, сандал. Черный сандал, его же так и называли — черное дерево, — прошептал мальчик, осторожно, одним пальцем прикасаясь к заветному ларцу.

Конечно, размеры шкатулки его разочаровали. Ну сколько сокровищ можно упрятать в деревянном ящичке, который вполне умещается в кармане? Хотя, с другой стороны, горстка алмазов или изумрудов сюда как раз войдет.

— Открой, — попросил зачарованно, проводя пальцем по граням крышки.

— Попробуй сам, — сказала Антонина Васильевна, чуть улыбаясь.

Странно… Он видел линию, где крышка смыкалась с основанием шкатулки, он видел маленький замочек, но, как ни старался, не мог поднять крышку.

Замок с секретом! Классно!

— Ну скажи, как открыть? — наконец сдался внук.

Бабушка медленно покачала головой:

— Не знаю. И Федя тоже не знал… Так и не узнал никогда.

— Так это дядя Федя ее сюда спрятал? — спросил мальчик.

— Нет, — сказала Антонина Васильевна, и он увидел слезы, вскипевшие в ее глазах. — Это был мой старший брат Федор…

Мальчик сразу вспомнил блеклое фото из семейного альбома. Маленькое, примерно три на четыре, с уголком, словно на документ. Худое лицо, прямые брови, темные волосы зачесаны назад. В глазах застыли блики от вспышки, и кажется, будто юноша в вельветке и рубашке с отложным воротничком смотрит на солнце.

Когда-то давным-давно мальчик спросил Антонину Васильевну:

— Это кто?

— Мой брат, — ответила она неохотно. — Он давно умер. — И сразу закрыла альбом, ушла на кухню…

— А что в этой шкатулке? — нетерпеливо спросил мальчик. — Сокровища?

Антонина Васильевна прикусила губу, и мальчик испугался, что она сейчас рассмеется. Пиратский корабль отплывал на всех своих черных парусах. За ним резво махали веслами гребцы на челне Стеньки Разина.

— Не знаю и этого, — ответила бабушка, и мальчик понял, что она не смеется, а снова пытается сдержать слезы. — Никто не знает. Собственно, это спрятал даже не Федор, а один человек… Он тоже давно умер. Ведь с того дня прошло больше полувека, а он уже и тогда был немолод. Он спрятал, а Федя нашел. Я видела это… Подсматривала за ним. Такая страшная была ночь, я помню все, как сейчас. — Она зябко поежилась. — Федор никогда не говорил со мной об этой шкатулке, только однажды, в тот день, когда за ним пришли…

Антонина Васильевна взялась рукой за горло и горестно покачала головой.

— Ладно, пойдем отсюда, уже поздно.

— Мы возьмем это с собой? — спросил мальчик, который мало что понял из ее рассказа, поскольку думал только о том, как открыть шкатулку.

— Конечно. Ведь это все, что осталось от моего брата. Странно, как я могла забыть? Как я могла забыть?!

Сокрушенно бормоча, она вышла на крыльцо. Мальчик шагал следом, ничего не видя, кроме узкой черной шкатулки, которую держал в руках.

На крышке было что-то выпуклое, словно бы узор. Потер его пальцем, поскоблил ногтем, потом нашарил в кармане платок и, послюнив краешек, начал сильно тереть. Тускло блеснул серебряный восьмиконечный крест: одна полоска наискосок.

Мальчика словно ударило в сердце! Крепко держа левой рукой за основание шкатулки, правой взялся за крышку и сильно повернул.

Он сам не знал, что и почему делает; не представлял, что сейчас произойдет, однако ничуть не удивился, когда крышка неохотно подалась и пошла наискосок.

Задыхаясь, взглянул в образовавшуюся щелку.

Там еще одна крышка — плоская, тоже черная. А до нее как добраться?

— Что ты делаешь? — вскрикнула, обернувшись, Антонина Васильевна. — Не надо, сломаешь! — Потом громко ахнула: — Открыл?! — И тут же замолчала, словно онемела.

Зажмурившись от непонятного страха, мальчик дрожащими руками все резче и резче поворачивал верхнюю крышку. Она шла, послушно шла — и вдруг встала.

Он открыл глаза и увидел, что крышка и основание образовали правильный крест. В это самое мгновение раздался чуть слышный щелчок, и плоская нижняя крышка раздвинулась, открыв взору…

Нет, его не ослепило сверканье драгоценных каменьев. Впрочем, мальчик о них и не думал в эту минуту.

— Баба, смотри, что я нашел! — закричал он, срывая голос, и выхватил со дна шкатулки что-то шуршащее, похожее на полупрозрачную бумагу, в которую в магазине заворачивают масло.

Бабушка замотала головой, глядя со страхом:

— Убери! Положи на место!

Но он, зажав шкатулку под мышкой, осторожно развернул свиток.

В сенях было слишком темно, ничего не видно. Шагнул на крыльцо, всмотрелся…

Это пергамент, конечно же, это пергамент. А на нем… Буквы, что ли? «Н, рд, рiв, рк, рмд…» Буквы! По две, по три вместе, странные, кривенькие какие-то… Старинные буквы! Конечно, это шифр — путь к кладу. У Эдгара По в рассказе «Золотой жук» цифровое кодирование, у Конан-Дойля в «Пляшущих человечках» — знаковое, а здесь — буквенное. Лучше бы цифровое, конечно, тогда он бы запросто разгадал шифр, ведь учителя говорят, что у него острый, как бритва, математический ум. Но ничего, разгадает и буквы!

— Боже мой! — тихо сказала бабушка, осторожно беря у него пергамент и вглядываясь в переплетение значков. — Ничего невозможно понять!

Мальчик прижал к груди пустую шкатулку и снова зажмурился, не в силах вынести этого ощущения счастья, этой вспышки восторга, этого аромата тайны, который вдруг овеял его с головы до ног…

Он еще не знал, что будет дышать этим ароматом почти пятнадцать лет. Именно столько времени ему потребуется, чтобы прочесть шифрованное письмо.
* * *

— Что-то задерживаются ребята!

Ирина суматошно вскинула голову, с усилием разлепив глаза. Ой, да она, кажется, уснула! Только присела на обочине отрытой полосы передохнуть, потом откинулась на спину, чтобы распрямить ноющие плечи, нечаянно закрыла глаза — и уснула, будто умерла на месте. Конечно, вторые сутки практически без сна, это кому выдержать?

И сколько она так спала, интересно знать? Наверное, долго. Неподалеку, прямо на траве, полулежат Петр, Сергей, Маришка, бабки. Дед Никифор перебирает лестовки, задумчиво поглядывая в сторону леса. Тут же, на траве, раскинуто несколько белых скатертей, на них кринки, хлеб, стаканы и даже заткнутая газетной пробкой бутылка с темно-коричневой слюдянистой жидкостью: видимо, старухи выставили для поднятия боевого духа настойку, как наркомовские сто граммов. Правда, в стаканах белеет молоко, а не эта огненная вода. Тут же стоит большая кастрюля, из которой поднимается пахнущий картошкой парок. Шмат сала располосован на аккуратные ломтики, копченая колбаса, банки с тушенкой — провианта на целый полк! Но разве мыслимо притронуться к еде в минуты и часы такого напряжения, который переживает каждый из них?

Ирина с болью зажмурилась снова, только теперь совершенно осознав одну простую истину: взяв за себя ответственность за деревню, за всех этих старух с их коровами и козами, за этого странноватого и, чего греха таить, порою страшноватого столетнего деда, они обрекли себя на общую с ними со всеми судьбу. Уже нельзя устало свесить руки и простонать: все, мол, не могу больше, я хочу домой и пропади все оно тут пропадом! Нельзя и невозможно. Позади болото, впереди пожар. А там, дальше, за пожаром?.. У Ирины вдруг возникло чувство, будто вся земля, и родимый Нижний Новгород, и все, что за ним, Москва, Россия, вообще весь мир, странным образом съежились, словно шагреневая кожа, уменьшились до размеров этих несчастных Вышних Осьмаков, а в каждом из сидящих здесь невероятным образом воплощены сущности десятков и сотен миллионов людей. Они — словно персонажи какого-то фантастического рассказа, все, что осталось от землян, и именно им предстоит вновь освоить и заселить выжженную планету.

У Ирины с детства проявлялось иногда это опасное свойство: вдруг поддаться чарам воображения, полностью подчиниться минутному вымыслу и какой-то миг жить по законам мира, существующего только в ее мозгу. Вот и сейчас…

«Старухи и дед Никифор не в счет, — подумала она на полном серьезе — да, значит, нам с Маришкой придется отдуваться. Мы двое, а парней четверо. Она, конечно, вцепится в Сергея и, судя по всему, в Петра. А мне достанутся Павел с Виталей?»

И в то же мгновение все вскипело в душе, яростно взбунтовалось этой фантастической, но реально жуткой перспективе, этой роли праматери нового человечества от двух навязанных судьбою праотцев…

Нет, ну что за чушь лезет в голову, что за бредятина такая!

Ирина резко села. Может, она просто спятила от переутомления?

— А, проснулась, — буркнула Маришка, вкусно жуя белую разварную картофелину и запивая молоком. — Присаживайся, поешь. А вы, дедушка Никифор Иваныч, почему ничего не кушаете? Давайте я вам картошечку облуплю.

— Спаси Бог, только не в обычае у нас Антиев хлеб, чертовы яблоки[7] есть, — выставил старик сухую, пергаментную ладонь. — Я уж лучше оржанухи, как прадеды. — Он взял со скатерти пышную скибку, густо посыпал солью и начал медленно жевать.

— Ну, тогда ты поешь, Ир. — Маришка протянула ей картофелину, налила в стакан молока. — Давай, ты же без завтрака бегаешь.

Голос ее, против обыкновения, звучал миролюбиво, даже сочувственно. Да и остальные поглядывали на Ирину как-то особенно — жалостливо, что ли? С чего бы это?

Она взялась за стакан, начала медленно, с невероятным, как бы никогда не испытанным ощущением наслаждения, пить молоко, — и вдруг до нее дошло.

Павел! Здесь нет Павла. И Витали нет. Они еще не вернулись. А поскольку они оба оказывали, мягко говоря, весьма недвусмысленные знаки внимания Ирине, все вокруг считают, что она должна сейчас ужасно переживать.

Ирина опустила голову, пытаясь понять, что чувствует.

Ничего. Только непреходящую усталость и страх, за последние дни настолько глубоко въевшийся в ее существо, что он стал как бы второй натурой. Именно поэтому она не так уж испугалась пожара. Это был просто довесок, не более.

Довесок к ее бурному, даже можно сказать, боевому прошлому!

— Сколько времени прошло? — спросила, исподлобья взглянув на Маришку.

— Ровно час с четвертью.

— Ну так это еще ничего, — взбодрилась Ирина. — Туда полчаса, да обратно, да там искать… Обратно, конечно, дольше, потому что с грузом.

— Да какой это груз — по пятнадцать лимонок на брата? — с досадой прервал Петр. — Они уже давно должны быть здесь, если только…

Он не договорил, да в том и надобности не было: и без слов понятно, что скит могло уже накрыть огнем.

— Вряд ли, — покачал головой Сергей. — Ветер совершенно утих. Уже почти полтора часа даже листочек не шелохнет. Может, в лесу заблудились?

— Ходить в лесу — видеть смерть на носу: либо деревом убьет, либо медведь задерет, — пробормотал вдруг дед Никифор, но эта жутковатая сентенция была отнесена всеми на счет старческого бреда, лишь Сергей, по долгу фольклориста, заинтересованно блеснул глазами.

— Да какие тут медведи! — махнула рукой Маришка. — Они все глубже в чаще, севернее.

— А почему ж? — спокойно возразил старик. — Снялись с мест, бегут от огня куда ни попадя. Еще странно, что мы ни одного до сей поры не видели.

— Э-э!.. — раздался вдруг всполошенный вскрик, и баба Ксеня вскочила, бестолково размахивая подхваченной с земли веткой: — Эй ты, буйло! Куда прешь?! А ну, повороти!

Буйло, а иначе говоря, огромный лось, вдруг вымахнувший из дыма и огромными скачками помчавшийся прямиком по картофельным посадкам, чудилось, услышал ее призыв. Заплелся голенастыми ногами, на миг оборотил назад удлиненную голову в короне ветвистых рогов, обиженно дернул замшевой верхней губой — и поворотил на тропиночку меж огородами. Тряской рысцой потрусил к улице, перемахнул ее в два прыжка — и скрылся из виду за противолежащим забором.

— Ласточка твоя заперта? — спросила баба Ольга, убирая под косынку свои непослушные седые кудряшки. — А то, не ровен час, принесет потом в подоле сохатого теленочка.

— Ну нет, сейчас им не до любострастия, — устало усмехнулась баба Ксеня. — Дело на жизнь и смерть стало, надо ноги поскорее уносить, а покохаться и потом успеется.

— Может, это тот самый лось, из-за которого погиб Змей? — испуганно спросила Ирина.

— Может быть, — кивнул Петр. — Или какой-нибудь из тех пяти, которые мимо нас маханули, пока ты спала.

— Лисы бежали, — с торжеством сказала Маришка. — Видела б ты! Стая лисиц, представляешь? А потом зайцы — ну десяток, не меньше, правда, Сережа?

— Не меньше. Такое впечатление было, что здешний леший их в карты продул лешему заболотному и перегонял туда свой проигрыш.

Ирина покосилась на него. Или в самом деле фольклорист? Ну какой нормальный человек в наше время знает, что лешие иногда играют меж собой в карты и проигравший гонит выигравшему из своего леса всю живность?

— А может, их отрезало огнем? — внезапно посерьезнела Маришка. — Тогда не выйти.

— Нет, вряд ли, — покачал головой Петр. — Ветер-то стих, сами видите. Дымом все заволокло, это точно, а огонь… все-таки не торф горит, а сосняк. — Он покосился на Ирину, и та поняла, что Петр говорит именно для нее, только ее утешая. — Для сосняка ветер нужен.

— Вообще все это очень странно, — задумчиво произнес Сергей, и Ирина почувствовала на себе его взгляд.

Ее тут же бросило в жар: что, что кажется ему странным? Как она сидит, тщетно пытаясь выжать из себя хоть слезинку, — и не в силах сделать этого? Наверное, считает ее бесчувственной куклой? Но что он может знать о ней, что может понимать?!

— Странно, что еще вчера и даже ночью мы не ощущали никаких признаков пожара. Слегка запахло дымком только за полночь. И вдруг нанесло тако-ое… Я, конечно, по сравнению с тобой, Петр, в пожарах абсолютный нуль, однако прекрасно помню, что это такое, когда вокруг горят леса. Мне тоже приходилось бывать на Дальнем Востоке. Э-э… в фольклорной экспедиции. Как-то раз мы прочно застряли в одном селе, потому что начались лесные пожары. Был момент, даже думал, не выберемся! Тогда горело из-за суши, из-за молний…

— Из-за молний? — перебил Петр. — Это дикие пожары! Мы как-то в Забайкалье работали по молниям. Идет грозовой фронт, а следом мы летим на своем самолете. Только куда молния ударит — сразу пожар. Ну а мы тут как тут!

— Вроде бы никаких молний в непосредственной близости от нас вчера не ударяло, разве нет? — спросил Сергей.

— Ты что хочешь сказать? — насторожился Петр.

— Да ты и сам понимаешь, что я хочу сказать. Не мог, ну не мог пожар с севера так быстро к нам перелететь! Даже при самом сильном ветре.

— Думаешь, поджог?

— Вроде того.

— Гос-по-ди… — Маришка беспомощно оглянулась на старух. — Но кто?

— Грибники, туристы, да какая разница? — дернул Сергей плечом.

— Ну, если так!.. — возмущенно прошипел Петр. — Я бы очень хотел, чтобы нам попался тот, кто устроил всю эту катавасию!

— Это из области фантастики, — усмехнулся Сергей. — Он небось давно отсюда пятки смазал, сделав свое черное дело. И нам никогда не узнать, произошло это случайно или умышленно.

— Христос с тобой! — быстро перекрестилась баба Ксеня. — Это каким же нелюдем надо быть, чтобы умышленно… даже думать об этом не хочется!

— Не хлопочите вы о парнях, — пробормотал дед Никифор, доселе сидевший тихо, как тень, только исподлобья переводивший взгляд с лица на лицо. Когда его глаза встречались с глазами Ирины, у нее возникало странное ощущение: будто кто-то успокаивающе гладит по голове. — Выберутся — я это нюхом чую. Вот-вот появятся. Что один, что другой такие колья и мялья прошли… Оба выберутся!

— Пока я вижу только одного, — пробормотал Сергей, вдруг вскочив и метнувшись вперед, к тяжелому дымному занавесу, закрывавшему лес.

Петр, ахнув, ринулся следом, и только тогда Ирина разглядела высокую согбенную фигуру, неловким, заплетающимся шагом тащившуюся навстречу.

Маришка испуганно прихлопнула рот ладонью.

— Виталя… — выдавила сквозь растопыренные пальцы. — Один. А где же…

— Где Пашка? — спросил Петр, снимая с плеча Витали плоский, убористый деревянный ящичек. — Отстал, что ли?

— Ох, попить дайте! — прохрипел Виталя пересохшим горлом. — Все в горле прокоптилось.

— Что ж ты не напился, когда через речку шел? — спросил Петр, в то время как проворная баба Ксеня уже летела со стаканом и кринкой.

— Сдурел? — поглядел на него красными, воспаленными глазами Виталя. — Сырая вода, течет невесть откуда. Откуда я знаю, кто какие отходы промышленности в эту речку спустил?

— Да милый ты мой, ну какие тут отходы, какая промышленность? — ласково покачала головой баба Ксеня. — Тут у нас зайцы белкам лапти плетут, а медведь медовуху варит — вот и вся промышленность. Ничего, попей вот молочка холодненького, враз полегчает.

— А молоко кипяченое? — заботливо спросил Виталя, дрожащей рукою принимая стакан. — Потому что сырого я не пью, у меня кореш от сальмонеллеза чуть не помер, сырого напившись.

— Сдурел, внучоночек? — поинтересовалась баба Ксеня. — Кому сейчас время есть тебе молока кипятить? Да и не в обычае у нас. В погреб спустили — из погреба достали. Не хочешь — не пей. — И она потянула стакан из его руки.

— Впрочем, ладно. — Виталя припал к стакану. — Ох, холодненькое, как бы ангины не было… — пробормотал между жадными, громкими глотками. — И с чего оно такое ледяное, как из морозилки? По крайней мере, лягушек туда не напускали? А то на Украине, я знаю…

— Окстись, — брезгливо передернулась баба Ксеня. — Еще налить?

— Давайте! — кивнул Виталя, осушив стакан.

— Еще?

— Ага…

Все молча стояли вокруг и смотрели, как он пьет да пьет. Когда из кринки потекла последняя тоненькая струйка, а Виталя оглянулся в поисках добавки, Сергей положил ему руку на плечо:

— Хватит, а то пузо вспучит. Или вовсе лопнешь. Где Павел?

Виталя исподлобья повел глазами. У него были набрякшие веки, а белки покраснели и вспухли.

— Не знаю, — буркнул неохотно.

— Что, в дыму заблудился?

— Может быть. Не знаю.

— Ну ты, отморозок, — угрожающе прищурился Сергей и шагнул на Виталю, который отшатнулся и едва не упал, наступив на брошенную лопату. — Где бросил парня?

— Да он сам меня бросил! — Виталя испуганно выставил вперед ладони. — Сукой буду!

— Придержи язык, — осуждающе буркнул дед Никифор. — Тут бабы кругом. Лучше уж забожись, только зряхово не крой по матери.

— Чего? — непонимающе оглянулся Виталя.

— Скажи: развались утроба, лопни мои глаза, ежели вру, — подсказал старик. — Или: провалиться мне на этом самом месте.

— Ну, это, как его… провалиться мне на этом месте, если вру, — неуклюже выдавил Виталя и на миг испуганно покосился под ноги: не разверзлась ли земля? Нет, все оставалось по-прежнему, и голос его зазвучал чуточку увереннее. — Я тут ни при чем! Вот слушайте. Когда мы в подполье спустились, еще в первое, Пашка ногу подвернул. Да так сильно! Скатился с лестницы — помнишь, какие там скользкие ступеньки, да, Иринка?

Ирина кивнула, нервно тиская пальцы.

— Порвал рубаху, ногу перетянул, чтоб не пухла, но все равно — от боли шагу шагнуть не мог. В результате я сам в подпол слазил, сам гранаты вытягал. Потом вроде как двинулись. Ну, вы видите — ящичек не так чтобы очень маленький, да ведь я еще и Пашку тащил. Потом уже совсем из сил выбился, выломал ему костыль, он сам пошел, да это только слово одно, что пошел. До полёгу тащились! Он чеки сперва в карманы положил, потом говорит мне: слушай, возьми их себе, потому что карманы дырявые, боюсь, потеряю, тогда ведь эти гранаты все равно что камушки.

Виталя беспомощно шоркнул рукою по лицу, пытаясь отереть пот, но на красном, распаренном лбу снова выступили крупные капли.

— И еще говорит: время уходит. Ты двигай вперед, не жди меня, я уж как-нибудь вслед потащусь. Я ему: нет, Пашка, это не дело, упадешь — а я и не увижу. Пошли рядом. Но я все равно невольно вырывался вперед, потому что он волокся в час по чайной ложке. И вот вдруг как-то раз оглядываюсь — а его нет. Я заблажил: Пашка, Пашка! Тихо. Я туда, сюда — никого. Главное, вот только что, вот сейчас рядом был — и исчез. Фантастика какая-то! Я заметался в разные стороны, кричал, аж горло сорвал, дыму нахлебался допьяна, а его нету. Потом смотрю — солнца уже не видно, а главное, я тропу потерял. Чуть не сдох от страха, пока снова на нее вышел. Как раз у речки. Ну что, думаю, делать? Возвращаться? Так ведь это сколько времени пропадет? А тут вы ждете. А я все равно не знаю, где его искать… Ну вот, пошел. Вот, принес гранаты.

Он умолк, беспомощно озираясь по сторонам.

Ирина смотрела на него, часто моргая. Вот сейчас, только сейчас до нее наконец-то дошло, что Павел может никогда не вернуться. Павел… такой добрый к ней, такой ласковый, с такими теплыми, надежными руками, которые так и норовили обвиться вокруг Ирины, прижать ее к себе, защитить. Он чувствовал, что ей нужна защита! А теперь его нет. Неужели его нет и никогда не будет? И какая страшная, какая безысходная смерть… Она прикусила губу.

— Вы к той поре, как он пропал, далеко от заимки отошли? — спросил дед Никифор.

— Да черт его разберет, в дыму, — пробормотал Виталя, нервно елозя ладонью по мокрому от пота лбу.

— Врага рода человеческого поминать всуе… — начал было дед Никифор, но Виталя не дал ему договорить, а поправился с поспешностью прилежного ученика:

— Да там же ни фига не видно, время дымом растекается. А на часы я не смотрел. Но вроде минут десять шли, может, пятнадцать.

— Ага, — кивнул задумчиво дед. — Это еще ничего. Тогда он вполне мог бы воротиться в скит и схорониться там. Догадается спуститься в нижнее подполье — жив останется. Темно там, конечно, страшно, иной раз летучий пес[8] пролетит либо крот прошуршит в своей норе, но ни дым, ни огонь его не затронут. Кому за тыном коченеть, того до поры и обухом не перешибешь!

— Если он догадается вернуться в скит… — пробормотала Маришка. — А нам что делать теперь?

— Да уж не слезы лить, — развел руками дед Никифор. — Выживать всем миром надо!

— Вот что, — хмуро сказал Петр. — Женщинам объявляю перерыв. Отдыхайте, вы уже с ног валитесь. Наверное, коров доить пора, то да се. Вы свое дело сделали, полосу отрыли, какую надо. Теперь наша с Сергеем и Виталей забота положить те деревья. А это, самое малое, на час работы. Потом поглядим, какой ветер будет, — и либо ночь переждем, либо начнем отжиг. Тогда опять все понадобитесь. Идите.

Никто не двинулся с места.

— Да идите! Ну хоть вы им скажите, дедушка! — беспомощно воскликнул Петр.

— Слушайте командира, — усмехнулся старик в усы. — К тому ж никому знать не дано: может, Пашка еще выйдет в деревню. Может, он просто отстал, а тут вдруг как появится…

Это были те самые слова, которые и требовались, чтобы вернуть к жизни помертвевшую «пожарную гвардию». Еле передвигая ноги, потянулись к домам смертельно уставшие старухи, прихватив свои кринки да горшки. Осунувшаяся Маришка собирала остатки немудреной «сервировки», стряхивала крошки со скатертей.

Ирина пыталась помочь, но все валилось из рук.

— Я сама, — несердито буркнула Маришка. — Какой с тебя сейчас прок? Иди, постой в летнем душе. Видела будочку за сараем? Вода там теплая. Полотенце у бабки спроси.

Ирина молча кивнула и побрела в деревню, думая только об одном: заметил ли кто-нибудь, кроме нее, как содрогнулся Виталя, когда дед Никифор предположил, что Павел все-таки сумеет выйти в деревню?..
* * *  Прошлое

Их всех тогда показали по телевизору. Вот было событие! Приехала бригада со студии, наполнив просторную, всегда такую тихую квартиру шумом, беспорядочным топаньем, грохотом устанавливаемых штативов, неестественным, ослепительным светом, лившимся из двух «юпитеров», слишком громкими голосами перекликавшихся между собой телеоператора, звукооператора, их ассистентов и осветителей… Молодая журналистка, которая договаривалась о съемках, стояла в уголке и напряженно зубрила по бумажке вопросы, которые будет задавать героям будущей телепередачи.

Они сидели напряженные, встревоженные, не знающие, куда девать руки. Отец, мать и дочка: тощенькая, долговязая, на редкость некрасивая девчонка.

Журналистка встала в кадр, стиснула микрофон в потном кулачке и, сияя улыбкой, начала:

— Дорогие телезрители! Сегодня мы ведем свой репортаж из квартиры Старостиных. Недавно в этой семье произошло знаменательное событие. Красные следопыты доставили сюда письмо от Василия Дворецкого, отправленное из военного госпиталя еще в 1942 году, но только сейчас нашедшее своего адресата. К сожалению, Василий Дмитриевич погиб через месяц после того, как написал свое письмо, и оно стало последней весточкой, которой так и не дождалась его жена, Ася Николаевна Дворецкая. Она скончалась год тому назад, до последней минуты не веря в гибель мужа и продолжая ожидать его возвращения. Не так ли, Мария Васильевна?

Хозяйка квартиры смущенно кивнула:

— Да… мама не верила, что моего отца больше нет в живых. От него пришло еще одно письмо, уже с фронта, в котором он обещал, что обязательно вернется домой, и спрашивал, исполнила ли мама его просьбу. А она ничего не могла понять, поскольку предыдущего письма не получила. До самой смерти переживала, что отец ее о чем-то просил, а она не сделала. И только теперь стало понятно, что имелось в виду. Отец хотел, чтобы она пошла…

Мария Васильевна осеклась и испуганно уставилась на ведущую. Было нарочно оговорено, чтобы она не касалась содержания знаменитого письма, потому что это самое содержание очень огорчило журналистку. Вместо того чтобы описывать героические военные будни и грозить смертью немецким оккупантам, Василий Дворецкий повествовал о своей встрече со старым соседом, очевидно, репрессированным, искупавшим вину в штрафбате и умершим в госпитале. Вообще в этом письме было море всякой чепухи, совершенно неинтересной рядовому телезрителю. Но сам факт, конечно, замечательный: письмо из военного прошлого!.. Вот на этом и следует акцентировать внимание.

— Продолжайте, Мария Васильевна, — ласковым тоном промолвила журналистка, сделав страшные глаза.

Мария Васильевна нервно сглотнула, стиснула в кулаке спицы и снова заговорила, не тотчас поймав разбежавшиеся мысли:

— Я, к сожалению, ни разу не видела отца, я родилась в сорок втором году, через девять месяцев после того, как он ушел на фронт…

Она резко покраснела, сообразив, что открыла зрителям, сколько ей лет. Уже почти пятьдесят, а дочка еще маленькая, ей всего одиннадцать, значит, родила поздно, значит, в девках долго сидела, значит, никому не была нужна! На самом-то деле она вышла замуж в восемнадцать лет, едва окончив школу, другое дело, что все эти годы не могла родить и долго лечилась от бесплодия, пока совершенно не потеряла надежду. И вдруг — раз! — забеременела. Но не будешь же объяснять это всем и каждому, особенно в телекамеру!

Мария Васильевна невероятным усилием воли отогнала растерянность и снова заговорила:

— Ну вот, я, значит, отца не видела, и мой брат Владимир, который живет в Петербурге, тоже его почти не помнил, он ведь всего на два года старше меня, но мама очень любила папу, всю жизнь его ждала и бережно хранила все его письма, беспрестанно их перечитывая. Однако после инсульта у нее резко испортилось зрение. Она почти перестала видеть. Тогда мама зашила все папины письма в подушку, вот в такую думочку…

Мария Васильевна взяла с дивана и показала подушечку. Она была маленькая, примерно двадцать на двадцать, в полотняной наволочке, расшитой полевыми цветами.

— Мама ее сама вышила, — сказала Мария Васильевна, с нежностью поглаживая вышивку. — Она была великая рукодельница и всему научила свою внучку.

Некрасивая девочка застеснялась и сгорбилась, потому что жутко волновалась, когда на нее обращали внимание. Однако, к счастью, никто не оглянулся.

— Но вот видите, ромашка не закончена? Мама заболела и больше не смогла вышивать. В этой подушке лежат старые отцовы письма. Сюда же мы положим и это письмо. Вчера мы с Катей сходили на кладбище и прочитали его над маминой могилкой. А сегодня спрячем…

Она раскрыла заранее подпоротый чехол подушки, свернула трубочкой заветное письмо и осторожно засунула его внутрь, к ломко шуршащей старой бумаге.

«Черт, надо было дать ей иголку, чтоб зашивала подушку в кадре!» — подумал телеоператор, но тотчас утешил себя тем, что все и так хорошо получилось. Трогательно!

В самом деле, все получилось очень хорошо и трогательно. Сюжет показали сначала в «Новостях», потом в праздничной передаче 9 Мая, потом еще несколько раз повторяли.

Мария Васильевна грелась в лучах славы и даже несколько помолодела, потому что оказалась необычайно телегеничной и чудненько выглядела на экране. Ее муж какое-то время дулся, потому что его из сюжета беспощадно вырезали. Ну а Кате все эти телевизионные забавы доставили немало страданий.

— Фу, Старостина, и квартира же у вас! — воскликнула, чуть завидев ее, одноклассница Лариса Карамзина, которую возили в школу на «Мерседесе» и с охранником. — На потолке трещины, обои старые… Как можно жить в таком сарае, не понимаю!

— Ха! Они что, не нашли в нашем городе никого получше, чтоб по телевизору показать? — спросила Оксана Мальцева, самая красивая девочка в классе. — Представляю, сколько народу сразу выключили свои ящики, как только увидели эту лягушку!

— Ох, Старостына, видэла я тэбя вчэра по тэлэвизору… — с обворожительным акцентом сказала учительница физкультуры, красивая латышка Зоя Ефимовна. — Это жэ надо — так скрючытся на стулэ! Можно подумат, у тэба сколиоз.

— Ах, Старостина, кажется, я зря поставила тебе пятерку в четверти! — округлила глаза преподавательница домоводства Лидия Константиновна. — Как же ты могла так наплевательски отнестись к памяти бабушки и не докончить ее вышивку?!

Наверное, полмесяца длились издевательства разного рода и прекратились только благодаря каникулам. Катя уехала в лагерь и постаралась забыть обо всем. Она вообще очень хорошо умела забывать неприятности и со временем прочно вытеснила из памяти не только телепередачу и подначки одноклассников, но и то знаменитое письмо, из-за которого на нее обрушились все эти гадости.
* * *

— Внимание! — крикнула от окна Маришка, и до Ирины донесся свист.

— Ой матушка-засту… — начала баба Ксеня, но Ирина уже прижала руки к ушам и нагнула голову, как велел Петр. Краем глаза успела увидеть, что рядом на диво слаженно скрючились баба Ксеня и Маришка. Ну что ж, кое-чему успели научиться! Все-таки Петр сносит уже восьмую сосну, а привычка беречься приходит к человеку, наверное, быстрее всех других.

В окно понесло воздушной волной, потом сдавленно громыхнуло. Кровь на миг прильнула к вискам, глазам, но тотчас и отхлынула, хотя, когда Ирина перестала жмуриться и разогнулась, все вокруг некоторое время еще колыхалось в кровавом тумане.

«Да ладно, это еще ничего, — подумала она. — А Сергей, Петр и Виталя вообще практически в эпицентре взрыва! Могу себе представить, как они себя чувствуют!»

Маришка осторожно выглянула в окно и доложила:

— Все нормально. Пошли другое дерево ладить.

«Ладили», насколько знала Ирина, следующим образом. У очередной сваленной сосны Сергей и Виталий проворно обрубали самые разлапистые ветви, потом прицепляли ее к бамперу джипа, Сергей вскакивал за руль и оттаскивал дерево поглубже в лес или на окраину болота. Тем временем Петр привязывал к следующему дереву две гранаты на разной высоте — одну выше, другую чуть пониже. Когда Маришка спросила, почему привязывать надо именно так, а не иначе, Петр объяснил, что дерево переломится в ту сторону, где нижняя граната. Это тоже были «маленькие хитрости большого пожара», как выразился Сергей.

Петр работал точно: деревья ложились комлями к лесу, вершинами к деревне, чтобы не приходилось их лишний раз ворочать, привязывая к джипу. Когда Сергей возвращался, Петр посылал их с Виталей в укрытие (эту роль с успехом исполняла небольшая, но глубокая канавка, очень кстати случившаяся неподалеку от «полигона» и совершенно сухая по причине затянувшегося бездождия), затем вставлял в гранаты чеки с привязанными к ним веревочками и осторожно отходил в укрытие сам. Раздавалось три свистка — сигнал опасности, а через полминуты — очередной взрыв.

Эти мгновения, пока Петр, осторожно раскручивая мотки веревок, отступал к окопчику, были самыми опасными. Сначала он решил использовать леску, но первый блин чуть было не вышел страшным комом, когда скользкие, тугие белые нити зацепились одна за другую в самый ответственный момент, и Сергей с Петром вынуждены были выбраться из укрытия и распутывать их, хотя рвануть могло каждую минуту, от каждого неосторожного движения.

Ирина, баба Ксеня и Маришка стояли у распахнутого окна и смотрели на них. Дом бабы Ксени располагался ближе других к «полигону», и Петр накануне потратил немало слов, пытаясь уговорить женщин перейти к соседкам, в избу подальше. Маришка, впрочем, его просто не услышала. Она порывалась хоть как-то участвовать, хотя бы лапник обрубать, но Петр даже слышать ничего не хотел.

— Спасибо, конечно, однако мне спокойнее знать, что вы по домам сидите. За всеми вами я не услежу. Тут ведь дело какое: три свистка даю — это значит, что надо упасть в укрытие и уши зажать. А у кого-то из вас непременно либо заколка потеряется, либо каблучок подвернется, либо подолом за сучок зацепитесь. Знаю я вас, женщин! Нет уж, укрепляйте лучше тыл.

Кто-кто, а Петр чувствовал себя в этой ситуации как рыба в воде. В смысле, пожарный на пожаре. Он просто работал. Ну, работа у него такая — с огнем бороться.

Виталя выглядел растерянным. Глаза его с детским недоумением шныряли вокруг, ловя хоть один сочувственный взгляд, но стоило ему посмотреть на Ирину, Виталя отворачивался. А зря, между прочим. Она верила, что Виталя не бросил Павла в лесу и дело было именно так, как он рассказывал. Впрочем, на него все смотрели беззлобно. Но Виталя все же чувствовал себя не в своей тарелке, то и дело утирал пот с распаренного, измученного лица…

Сергей молча помогал Петру. Футболка на его спине почернела от пота, светлые волосы липли ко лбу, лицо осунулось, но что поразило Ирину, когда она случайно поймала его взгляд, это выражение азарта в прищуренных светлых глазах. Оголтелого, безумного азарта!

Петр работал, Виталя боялся, а Сергей получал от случившегося огромное удовольствие.

«Он ненормальный!» — подумала Ирина почти со страхом, и какая-то мысль, все время витавшая на закраинах ее сознания, снова проблеснула на миг — и тут же, не оформившись, исчезла, скрылась… по-прежнему не опознанная, как НЛО.

А время шло, и в конце концов это стало привычным, как жизнь: свистки, грохот взрыва, тяжесть в голове и звон в ушах, напряженное ожидание, опять сигнал, опять взрыв, опять сигнал…

— Что-то у них там не так, — вдруг сказала Маришка. — Взрыва нет.

В самом деле, похоже, какая-то накладка. Петр и Сергей высунулись из своего окопчика и вглядываются из-под ладоней в строптивую сосну. Тут же торчит голова Витали. А сосна, зараза, как стояла, так и стоит!

— Понятно, — авторитетно сказала Ирина. — Из десяти гранат непременно найдется одна бракованная.

— А ты откуда знаешь? — покосилась на нее Маришка. — В армии служила? Или терроризмом балуешься?

— Ну и шутки у тебя, знаешь ли… В книжках читала! Понятно?

— А что пишут в книжках насчет сразу двух неразорвавшихся гранат?

— Ничего, — призналась Ирина, немного подумав.

— А ведь обе не разорвались…

— Да нет, все проще! — воскликнула вдруг Ирина. — Смотри, на одной веревочка оборвалась. Или развязалась. Видишь, Петр ее сматывает? Теперь все ясно. Та граната, к которой веревочка по-прежнему привязана, — бракованная. А другая, отцепившаяся, — нормальная. Надо покрепче привязать нормальную, снять бракованную, на ее место прикрепить еще одну нормальную — и опять рвануть. Как ты думаешь, у Петра остались запасные гранаты?

Маришка отвернулась от окна и вперилась в Ирину с таким выражением, что у нее мурашки по спине побежали.

— Я извиняюсь, — пробормотала с запинкой, — у меня что, вдруг вырос второй нос? Или третий глаз?

Баба Ксеня громко заперхала, давясь кашлем. Конечно, от такого дыма не заметишь, как чахотка привяжется!

— Все нормально у тебя с носом, — презрительно бросила Маришка. — А вот как с мозгами — это еще вопрос. Если граната не взорвалась сейчас, это еще не факт, что она не грохнет через минуту! А если около нее в этот момент кто-то окажется? Петька, к примеру? Или… Сергей?

Показалось, или перед этим именем возникла небольшая заминка? Почему, интересно, Маришка всегда говорит о Сергее с таким придыханием?!

— Теперь выход только один: расстреливать обе гранаты, — продолжала Маришка.

— Откуда ты знаешь такие тонкости? — перебила Ирина. — В армии служила? Или терроризмом балуешься?

Маришка ожгла ее взглядом — что крапивой хлестнула!

— В кино видела. Там один такой, вроде тебя, пошел посмотреть, отчего это взрыва нет. Так его потом с домов на целый километр соскребали!

— Да, — потрясенно выдохнула Ирина. — Ужасно… Я как-то не подумала, что граната может все-таки рвануть…

— Она не подумала! — всплеснула руками Маришка, продолжая взглядом стирать Ирину с лица земли. — Да ты вообще ни о чем думать не способна! Все, что ты умеешь, это полуголой задницей перед женатым человеком крутить!

— А кто здесь женатый? — быстро, настороженно спросила Ирина.

— Кто? Да Петька, между прочим!

— Ну?!?!

— Женатый, женатый, — подтвердила баба Ксеня, поднимаясь с пола и осторожно стряхивая с подола стеклянное мелкое крошево. — Ой, загубил свою жизнь по молодой дурости! Такая шалава ему попалась, что не приведи господь. Вот уж правда встарь говорили: «Льва злого злее злая жена!» Заела, вчистую заела доброго мужика, доконала своими причудами! Рассказать бы тебе все, Иринушка, так ведь язык не поворачивается, горло заложили горючие слезоньки… А ты чего выпучилась? — вдруг развернулась она к Маришке. — Возьми, в конце концов, веник да повымети всю эту звень стеклянную, а то прям на зубах скрипит и в животе скребется!

Маришка люто зыркнула на бабку, но все-таки послушно шагнула в сени за веником. Однако невзначай покосилась в окошко — да так и полетела к нему:

— Батюшки мои! Да вы только поглядите, что делается!

Ирина посмотрела — и не поверила своим глазам.

Из окопчика торчала только голова Петра, а Витали вообще не было видно: залег, надо полагать, на самое дно. Шагах в десяти от укрытия, в опасной близости от последней сосны, стоял Сергей. Жмуря левый глаз, он расставил ноги и вытянул вперед обе руки, в которых сжимал что-то серебристое, миниатюрное.

— Что это он делает, а? — дрожащим голосом, не слыша себя, спросила Ирина. — Что это он…

Петр свистнул. Маришка вцепилась в плечо Ирины и с силой пригнула вниз, однако сейчас и десяти Маришкам не удалось бы оттащить ее от окна! Вывернувшись с неожиданным проворством, Ирина чуть не до половины высунулась — как раз вовремя, чтобы увидеть вспышку взрыва, ослепившую ее. Невольно зажмурилась, а когда открыла глаза, дым и щепки уже оседали.

Сосна лежала на земле. А чуть поодаль лежал Сергей.
* * *  Прошлое

«Они тут все с ума посходили, — в бешенстве подумал доктор Воробьев. — Натурально посходили с ума!»

Ему было от чего взбеситься! Целую неделю он придирчиво изучал определенное лицо, всматривался в черты, моделируя на компьютере новый облик, перелистал черт-те сколько каталогов, применяясь к причудливому вкусу будущей клиентки, первой леди города, которая при, мягко говоря, монголоидной внешности с плоским носом, негритянским ртом и узкими бойкими глазками хотела быть вылитой Скарлетт О’Хара из кинофильма «Унесенные ветром». В смысле, Вивьен Ли. И на меньшее не соглашалась.

Разумеется, сам доктор не общался с супругой мэра. Но когда увидел несколько ее фотографий, ему захотелось засмеяться в лицо этим идиотам, которые считают селеностероиды не просто кардинальным косметическим средством, но и волшебной палочкой по превращению лягушки в царевну.

Не в том дело, что это невозможно. Теоретически со селеностероидами возможно все! Но бывают такие лягушки, которые просто не рождены быть царевнами. Хоть сдери с них физически кожу и сожги в печи, как и поступил в свое время этот торопыга Иван-царевич, толку не будет никакого.

Увы, именно такой безнадежный случай имел перед собой доктор Воробьев в лице мэрши славного города Нижнего.

При виде ее фотографии он рассмеялся и поднял глаза на шефа «Аллюра», который скромно посиживал в кресле напротив, поигрывая карандашиком с позолоченным колпачком.

— Люди добрые, — ласково сказал доктор Воробьев. — Ну зачем же вы хотите с первого шага загубить блистательную идею? Эту даму кухонным ножом корректировать надо, а не тонким лазерным лучом!

— То есть? — вскинул брови шеф, и карандашик на миг замедлил свое вращение.

— Понимаете, чтобы достичь разительного результата, селеностероидам нужен соответствующий материал. То, что вы требуете от нас, — доктор Воробьев даже не заметил, как олицетворил селеностероиды с собой, а может, себя с ними, — равнозначно предложению с помощью школьного ластика сделать трех граций из тех трех каменных матросиков, которые вечно маршируют возле речного вокзала в вашем городе.

Доктор Воробьев умел и любил выражаться образно. Правда, метафоричность его стиля была понятна далеко не каждому. Вот, к примеру, этот шеф, этот господин Быстров, явно затруднился оценить изысканность образа.

— Грубо говоря, вы не способны сделать то, чего хочет мадам? — спросил он, и карандашик снова завертелся в его пальцах с невероятной скоростью.

— Ну невозможно создать то лицо, какое она хочет! — воскликнул доктор Воробьев. — Почему ее заклинило именно на Вивьен Ли? Что, на ней свет клином сошелся? Может быть, наша дама рассмотрит варианты?

— Торг здесь неуместен, — сказал господин Быстров. — Мы заверили мадам, что сможем выполнить ее желание. Видите ли, герр доктор… — Он внимательно посмотрел в глаза Воробьеву, словно ожидая возражений, но тот угрюмо смолчал.

В первые дни знакомства с Быстровым он еще пытался как-то протестовать против этого идиотского обращения, а потом махнул рукой. Черт с ним, пусть изощряется. Хозяин — барин! Да, как это ни печально, Быстров был хозяином положения. Конечно, гонорар доктору полагался фантастический, однако это было рабство, натуральное рабство! Увы, господин Быстров при всей своей изысканной, можно сказать, англизированной внешности был самым настоящим бешеным, неукротимым русским мужиком. Кто это, Достоевский, что ли, писал о безумной косинке в русских глазах? А может, Алексей Толстой?

Доктор Быстров ничуть не удивился бы, если бы узнал, что прошлое у этого Быстрова темное, очень темное.

Впрочем, у кого оно вообще светлое?! У каждого в шкафу свой скелет, а иногда и целый морг… Главное, что Быстров — очень оборотистый барин. Вполне оправдывает свою фамилию. В Америке и Европе селеностероиды только-только начали завоевывать популярность — и вот, они уже появились в России, причем именно в сети клиник «Аллюр». К чертям болезненный отсос жира с живота и бедер! К чертям «золотые нити», ботокс, мезотерапию, лимфодренаж, гилуроновую кислоту и все такое прочее! К чертям ежедневное применение косметики! Да здравствуют селеностероиды!

Пока для самых богатых, конечно. И, как и все другие средства, — не на век. Увы, отнюдь не на век…

Теперь у доктора Воробьева было все, о чем только можно мечтать: деньги, оборудование, причем самое лучшее, сеть салонов — правда, пока не в Москве, не в Питере, а всего лишь в третьей столице, но Быстров обещал, что не за горами и покорение двух первых.

Пришлось смириться и приготовиться делать из… понятно чего… конфетку.

Доктор Воробьев приготовился. И вот теперь оказалось, что придет совсем другая клиентка! Более того! Заместитель Быстрова («хозяин-барин» куда-то неожиданно и спешно отбыл) сообщил, что придется провести показательный сеанс.

— Что вы имеете в виду? — насторожился доктор Воробьев.

— Поскольку сам господин Быстров не сможет наблюдать это судьбоносное событие, оно должно быть запечатлено на видеопленку и затем показано по всем городским каналам, а также в воскресном «Шоу недели», которое господин Быстров постарается посмотреть, — объяснил заместитель.

— Господин Быстров, помнится мне, настаивал на полнейшей интимности премьеры, — ошарашенно пробормотал доктор.

— Совершенно верно, — кивнул зам. — Когда речь шла о первой операции на первой леди. Однако обстоятельства изменились. И мы должны извлечь из сложившейся ситуации максимум пользы.

— Мы так не договаривались! — возмутился Воробьев. — И я категорически отказываюсь…

— Это ваше право — отказаться, — перебил зам. — Более того, вы вправе взять и расторгнуть контракт…

Доктор Воробьев прикусил язык.

Настала минута молчания. Потом вторая, плавно переходящая в третью.

— Они что, у меня над душой стоять будут? — наконец выдавил доктор, угрюмо глядя в пол. — С телекамерами?! Тогда я за итог не ручаюсь.

— Думаю, что достаточно будет фиксации исходного материала и конечного результата. Ну, может быть, еще один-два кадра в процессе, чтобы у зрителя не возникло ощущения грубой подмены уродины супермоделью. Но вот на чем господин Быстров настаивал категорически, так это на полной неузнаваемости пациентки после операции. Так и сказал: «Пусть, мол, родная мать ее не узнает!» Надеюсь, вы сумеете обеспечить это, доктор? В интересах самой клиентки, прежде всего, потому что там, конечно… есть над чем поработать!

Эти его слова, в которых звучала нескрываемая злорадная ухмылка, доктор вспомнил через полчаса, когда первый этап съемки уже остался позади и он наконец остался один на один с пациенткой.

Она полулежала в кресле, с тревогой следя за каждым движением доктора, а он с непроницаемым видом вводил в компьютер параметры пациентки, исподтишка наблюдая за этим столь значимым для него лицом.

Волосы девушки были упрятаны под гладкую белую повязку. Ничего нового это не добавило в ее лицо, потому что она, к сожалению, так и ходила: с прилизанными волосами, связанными в неуклюжий узелок на затылке. Эта прическа, которую доктор Воробьев вообще-то считал одной из самых красивых, категорически не шла к ее лицу с широковатыми скулами и слишком высоким лбом. Причем на висках волосы были так туго натянуты, что глаза казались слишком узкими. А глаза у клиентки — ее звали, запомнил доктор, Катерина Старостина — были чудного, туманного серого цвета.

Он улыбнулся испуганной девушке и внезапно ощутил, что у него сделалось превосходное настроение.

Ах вот оно что! Ему нравится эта девушка. Дурнушка, конечно, но только на первый взгляд. Беда в том, что она совершенно, ну отчаянно не умеет украсить себя, воспользоваться природной красотой своих странных глаз, нервных бровей, которые придают такую страстность этому холодному, высокому лбу, не умеет дерзко задирать свой простенький носик, капризно играть губами и смягчать улыбкой слишком, может быть, сильный подбородок. Поразительное пренебрежение к себе! И волосы прекрасные — тонкие, легкие, послушные. Просто грех комкать их в невыразительный узел.

«Оставлю тот же пепельный цвет, — подумал доктор, моделируя на компьютере новый образ. — Ну, может быть, чуть оживлю золотом. Строго говоря, ей нужен совсем не я. Ей нужен хороший визажист, консультант-парикмахер, модельер, который отучил бы ее носить эти нелепые, сто лет назад вышедшие из моды балахоны, которые болтаются на ней правда что как на вешалке. По такой фигуре, как у этой Катерины Старостиной, подиум плачет! И лицо у нее, может быть, и не классическое, зато очень стильное! Ее нужно не переделывать, а изменять. Воспитывать в ней чувство красоты, а главное — восхищение собственной внешностью. Без этого все усилия визажистов, модельеров и парикмахеров будут обречены на провал. Если женщина себя не любит, она по жизни обречена быть некрасивой. Но, может быть, Катерина Старостина не любит себя потому, что ее не любит никто другой? Может быть, она просто не знает, что достойна любви?»

На миг доктор Воробьев остро пожалел, что не он будет тем единственным, который впервые скажет этой забывшей себя женщине о ее красоте, напоминающей неброскую прелесть полевого цветка. Но, во-первых, он был давно и очень счастливо женат; во-вторых, его сын в прошлом году удостоил родителей почетного звания бабушки и деда. Ну а в-третьих… В-третьих, ничего, кроме того, что он — не Он!

«Да здесь применять селеностероиды — все равно что василек в розу переделывать, — подумал доктор Воробьев. — Разве что чуть-чуть, самую малость, чтобы она наконец поняла, какой может быть при некотором напряжении сил…»

И вдруг его холодком пробрало. Чуть-чуть, самую малость… Это все очень мило, конечно, однако как согласовать его благие намерения с категорической установкой господина Быстрова на родную мать, которая ни в коем случае не должна узнать свое собственное дитятко?

Деваться некуда. Придется сказку сделать былью. «Попал в стаю — не вой, так хоть беги», — вспомнил он любимую поговорку отца. Придется, видимо, делать и то и другое…

Перевел взгляд на Катерину, которая закрыла глаза, совершенно смирившись со своей участью.

Э-э, да она уснула. Наверное, сморило напряжение перед неизвестностью. Ну что ж, тем лучше. Может быть, она спит и видит, как бы побыстрее и покардинальнее измениться. Дай-то бог!

Доктор Воробьев насупился и принялся вводить в компьютер команды для селеностероидов. Сначала пальцы его то и дело нерешительно замирали над клавиатурой, но постепенно он забыл обо всех колебаниях и с головой нырнул в работу.

В конце концов, он ждал этого мгновения столько времени! Его первая операция… Доктор Воробьев не мог сделать ее без божества, без вдохновения. Да и вообще, о чем речь? Селеностероиды — это ведь не пожизненная каторга. Отнюдь не пожизненная!

Ничто не вечно!
* * *

Еще какое-то мгновение Ирина всматривалась в недвижимую фигуру Сергея, а потом оперлась о подоконник и выскочила вон. Болью резануло ладони и колено, которым она задела раму, но Ирина тотчас забыла об этом. Ноги подкашивались.

«Нет… нет… нет…»

Каждый шаг отдавался в голове болью. Казалось, она не бежит, а еле плетется, путаясь в траве. Смутно видела маячивших впереди Петра и Виталю, которые тоже спешили к Сергею.

Нет! Она должна их опередить! Она должна быть рядом с ним первой… единственной!

Добежала, рухнула на колени:

— Сережа!

И подавилась криком, встретив его взгляд.

Изумление, бог ты мой, какое изумление и растерянность в этих светлых глазах! Это было первое впечатление. Потом вдруг дошло: значит, он жив!

Прижала руки к груди, давя рвущееся рыдание.

— Ты что? — тихо спросил Сергей. — Что случилось?

— Ты упал… упал… — с трудом справляясь с прыгающими губами, выдохнула Ирина. — Я думала…

— Правильно сделал, что упал, — раздался голос Петра. — Не упал — разорвало бы осколками. А вот что залежался… я тоже струхнул: думал, зацепило тебя.

— Залежался, — проворчал Сергей, садясь и искоса поглядывая на Ирину. — Это мы уже сколько часов на ногах, а человеку и прилечь на минуточку нельзя! Просто позволил себе маленькую паузу, а вы уж…

— Ладно, ладно, вставай, трюкач, — усмехнулся Петр, протягивая ему руку и сильным рывком вздергивая с земли. — Хорошая у тебя все-таки зажигалочка. Честно говоря, я до последней минуты не верил, что ты серьезно говоришь. Думал, так, шуточки. А стреляешь ты отменно!

— Ой, Сереженька, это просто потрясающе! — заверещала Маришка, которую, конечно, не преминули черти принести. Вильнула широким, замызгавшимся за нелегкий нынешний день подолом рядом с коленопреклоненной Ириной — и та вдруг услышала торопливый шепоток: — Да вставай же, не смеши людей!

Не поверив ушам, подняла затуманенный взор, но Маришка уже виляла бедрами, прикрывая собой Ирину, и аж приплясывала, причитая:

— Неужели ваша зажигалка — это все ж таки пистолет? Боевое оружие! Вот это да! Дайте посмотреть! В самом деле! Да вы только поглядите, люди добрые! И где, интересно, такие делают? В Америке, конечно?

— Да нет, отечественные умельцы мастерят, — отозвался Сергей.

— Сбавь тон, — угрюмо попросил Петр Маришку. — В ушах звенит.

— От ваших взрывов уже давно у всех звенит! — не осталась в долгу языкастая, и Ирина вдруг увидела, как она, спрятав левую руку за спину, сделала нетерпеливый жест, как если бы поднимала что-то.

Ага, это Маришка ей сигналит. Ирина тяжело оперлась в траву руками и начала с усилием поднимать непослушное тело.

Чьи-то руки сильно обхватили за талию, потянули вверх, помогли утвердиться на ногах.

— Ирка, ты что, с ума сошла? — прошептал кто-то ошеломленно.

Она обернулась и увидела Виталю.

— Да ты знаешь, кто… ты могла бы любого выбрать, а ты…

Глаза ее немедленно заплыли слезами, губы запрыгали:

— Виталя, я не виновата! Я сама не знала, но как-то так само получилось.

— А зачем же ты мне голову морочила? И Пашке? — обиженно протянул Виталя. — Он, между прочим, к тебе чуть ли не присвататься намеревался, сам мне говорил!

— Уж не за это ли ты его в лесу одного оставил? — раздался едкий, что соляная кислота, Маришкин голосок, и Виталя, съежившись, как-то опавши весь, словно большой резиновый пупс, из которого выпустили воздух, попятился, отводя глаза. — Вот и иди, иди, нечего тут не в свое дело!.. — повелительно махнула Маришка рукой.

— Зачем ты на него так? — слабо возмутилась Ирина. — Не верю я, что он мог бросить Павла.

— Вскрытие покажет, — беззаботно сверкнула улыбкой Маришка. — В смысле, я хочу сказать, поживем — увидим. А ты, милашка, значит…

— Что? — подняла на нее безнадежные глаза Ирина.

— Ничего. Бегаешь, говорю, ты быстро, не угонишься. Откуда что взялось?!

— Не знаю, — как и давеча Витале, честно ответила Ирина. — Сама не знаю…

Она понимала, что безобразно выдала себя, но неожиданный взрыв чувств был настолько силен, что не оставил ни сил, ни времени возводить оборонительные сооружения. Бесполезно было таиться — и прежде всего от самой себя.

«Провокатор, — печально усмехнулась она, исподтишка поглядывая на Сергея, который демонстрировал восхищенной бабе Ксене, как зажигалка легким движением руки превращается в элегантный пистолет и, наоборот, смертоносное оружие становится предметом роскоши. — Он меня спровоцировал, вот и все. А иначе бы я никогда, ни за что…»

Она с сомнением покачала головой. Так или иначе, рано или поздно — все равно это проявилось бы. Потому что невозможно ведь утаить такое — тем более если это обрушивается на тебя впервые в жизни и у тебя нет никакого опыта, никакого навыка демонстрировать равнодушие человеку, в которого ты влюбилась, можно сказать, с первого взгляда. Или со второго? Или это случилось, когда ты увидела его идущим навстречу вооруженным бандитам, небрежно отмахивающим волосы со лба, с этой легонькой улыбочкой…

Стоп!

Какая-то картина вспыхнула перед мысленным взором Ирины — и растаяла, будто весенний ледок, под жарким шепотком Маришки:

— Ну ладно, ладно, не тушуйся. Сережка — парень с ума сойти. Тут любая рухнет. А я-то всерьез думала, будто ты за Петром увиваешься.

— А я думала, ты за Сергеем, — слабо усмехнулась Ирина — вдруг ее осенило, и она даже ахнула: — Это ты за Петром увиваешься! Ты — за Петром! Да?

— Есть такое дело, — стыдливо призналась вышнеосьмаковская Брунгильда. — Уже семь лет…

— Что?! Семь лет? И вы до сих пор не можете объясниться?! — всплеснула руками Ирина.

— Тише ты! — по-старому шикнула на нее Маришка, но тут же виновато улыбнулась: — Да нет, объясниться мы всего полгода не можем. Я имею в виду, мы семь лет женаты!

— Погоди, — вымолвила беспомощно Ирина. — Так это, значит, ты — шалава, которая не приведи господь… и все такое? Ты — доброго мужика заела? Ты — льва злого злее?

Маришка бешено сверкнула глазами:

— Да ну ее, это не бабка, а предательница. Вечно была без ума от Петьки. А ведь это еще как посмотреть, кто из нас прав, а кто виноват!

— Он что, изменял тебе? — участливо спросила Ирина, на миг забывая о себе и всецело проникаясь чужими страданиями, отчасти даже упиваясь ими. Ведь чужая боль — это пластырь на наши раны, сказано мудрым. И здорово сказано!

Маришка понурилась:

— Не знаю, если честно. Все-таки мы столько не виделись, да и в старое время расставались чуть ли не через неделю. Понимаешь, пожарные службы лесоохраны существуют только у нас, и в Канаде и, если не ошибаюсь, в Китае. Ну и в Штатах, наверное. А вот если загорится лес в горах, скажем, Афганистана — тут вызывают на подмогу наших. Петька и Никола, братишка мой, они из командировок не вылезают. Разве уследишь? Здесь, дома, я вроде ничего такого за ним не замечала, но воображение ведь работает. И, что характерно, сам он ревнивый, как зверь, Петька-то! Я работаю в… ну, в одной фирме, причем у нас мужиков полно, и все как на подбор, вроде Сереги, а мой законный меня заколебал: уходи да уходи оттуда, устройся на телефонную станцию, что ли. Интересное кино! — возмущенно подбоченилась Маришка. — Сам мотается по белу свету, а меня в монастырь?

— Да еще монастыря такого не построено, чтобы тебя удержать, — вздохнул кто-то рядом, и увлекшиеся девушки увидели рядом с собой бабу Ксеню, которая, судя по всему, не пропустила ни слова из их интересной беседы. — Ты любую крепостную стену по кирпичику размечешь, как свою семью разметала. Вот и грызи теперь локти.

— Да я лучше горло перегрызу той, которая к Петру клеиться начнет, — обнадежила Маришка, и вновь в ее взгляде, обращенном к Ирине, вспыхнули опасные зеленые огонечки. — Слушай, девонька, а не морочишь ли ты мне головушку? Если тебе Петька и на дух не нужен, с какой радости пустила его в свою постель? Ну ладно, в сеннице, я допускаю, вы случайно сошлись, а в моей светелке?!

— В твоей! — воздела руки баба Ксеня. — Матушка Пресвятая Богородица, заступница, вразуми ты эту дуру дурацкую! В твоей, сама ж говоришь! И в постель он залез не чью-то, а твою! Ну откуда было Петьке знать, бедолаге, что я туда Иринку отправлю спать?! Он-то думал, по старой памяти ты там ночуешь, а уж дорожка в твою светелку у него давно была проторена, еще с той поры, как вы женихались! Я когда проснулась да поняла, что там у вас деется, думала, помру со смеху. Слова сказать не могла!

Ирина вспомнила задыхающееся кудахтанье бабы Ксени в ту достопамятную ночь — и устало покачала головой.

Ах ты старая интриганка! Сватья баба Бабариха… Ну что ж, зато теперь Ирина будет знать, как умирают со смеху!

— Дура ты глупая, неразумная, — продолжала честить внучку баба Ксеня. — Неужто у тебя на вышке не все ладно? Ты что, думаешь, Петр и в самом деле сюда приехал курьером от Николки? Чтоб тебя увидать, приехал он! Мы с ним загодя списались, чтоб, как только ты в отпуск нагрянешь, я ему сообщила. Все бросил, все свои пожары, и примчался, чтоб на старом месте любовь вашу возродить, а тут…

— А тут как раз и пожар, — хихикнула Маришка и вдруг замахала руками, побледнела, словно до нее только сейчас дошел смысл бабкиных слов: — Значит, Петька приехал помириться со мной?! Быть не может! Что ж ты мне сразу не сказала? Что он сразу не сказал?!

— А вспомни, как ты его встретила, — буркнула баба Ксеня. — Прямо в вилы! Я уж думала, у него не только язык отсохнет, но и что другое.

Она резко прижала палец к губам, завидев приближающегося Петра.

— Бабуль, — начал было Петр. — И вы, девчата… — И осекся под жарким, откровенно влюбленным взглядом Маришки. — Ты чего? — спросил недоверчиво.

Она только головой помотала, продолжая бесстыдно ласкать его взглядом. От этого взгляда Петр не налился самодовольством, не засверкал, подобно новенькой денежке, как следовало бы ожидать, а, наоборот, сгорбился, набычился, воткнул глаза в землю и сердито пробурчал:

— Вечно издеваешься! Давайте-ка покличьте остальных. Время встречный пал пускать.

— Ох, милый… — Баба Ксеня, сразу забыв обо всем прочем, всплеснула руками и беспомощно воззрилась на Петра: — Да ты что? А может, не надо?! Больно страшно — своими-то руками… Это ж и луговины погорят, где мы скотину пасли, и в лесу одна гарь неживая останется. Ни ягод, ни грибков в этом году не дождемся… Гляди, вечереет уже, и ветер стих. Вдруг да и обойдется, сбережет нас Господь? Как-никак, мы с Пресвятой Богородицей все обошли, отоптали. Небось и ей неохота в погорелицах оставаться, должна оборонить!

Баба Ксеня рассуждала так, словно Пресвятая Богородица была одной из немногочисленных жительниц Вышних Осьмаков и в ее собственных интересах было позаботиться о своем пристанище. В самом деле — не в богодельню же идти! Не в домостарицы же!

— Опять-таки, — баба Ксеня искательно вглядывалась в лицо Петра, словно только от его воли зависело, продолжать бороться с огнем или положиться на его милость, — мнится мне или вроде бы даже дышать полегче стало?

Бабе Ксене, увы, мнилось. Ветер, конечно, притих, но это означало только то, что теперь над деревней не проносились клочья черного дыма, а висело низкое, мутное, однообразное небо. И слегка поредела серая завеса, застелившая окрестности. Однако дальше чем в ста метрах по-прежнему ничего нельзя было разглядеть, а запах холодного пепла, которым был напоен воздух, все так же вызывал ощущение постоянной, уже привычной тошноты.

Петр вздохнул.

— Бабуль, Никола тебе никогда не рассказывал, как мы прыгали в пожар? Сбросили нас, а вокруг такое море! С востока верховик рвется, на западе расползается по торфянику низовой огонь. Побились мы, сколько могли, и дождались, что все свое оружие извели. Воды нет и взять негде. Надо отступать, а куда? Обложило нас со всех сторон. Оставалась одна полянка, где мог сесть самолет, однако дьявол наслал сухую грозу. Знаете, что это такое? Молнии играют, громы бьют, небо все исполосовано, дрожит. Не прорваться самолету. У нас даже рация перестала работать, да и без нее понятно, что забрать нас невозможно, надо надеяться только на себя. Начали отжиг. Отожглись — и спаслись только этим. Если б вот так же надеялись на «авось», «небось» да «пронесет», вряд ли свиделись бы мы с вами.

Маришка поджала губы, отвела глаза.

Баба Ксеня торопливо обмахнулась крестом:

— Хватит тебе пугать. Ох, ну ладно, — вздохнула устало. — Пошла я, уж покличу девчат, так и быть. Начнем гарь… даст Бог, спасемся!

И она побрела по улице, изредка оглядываясь на Петра, словно надеясь, что он переменит решение.

— Ты уверен, что больше никак нельзя? — спросила Маришка, и в ее голосе Ирина отчетливо различила молящие нотки.

— Уверен. В таком деле лучше перебдеть, чем недобдеть, как говорится.

— А еще говорится, опасенье — половина спасенья, — послышался рядом старческий голос, и все резко обернулись к деду Никифору, который, по своему обыкновению, объявился неслышно и незримо, словно вырос из-под земли, а вернее, спустился с небес.

— Ох, дедуль, ты меня в гроб вгонишь, — сердито сказал Петр, прижимая ладонь к сердцу.

— Не я, — ответил тот, пристально вглядываясь в утомленное лицо парня.

Повисло мгновение тишины. Ирина увидела, как рука Маришки медленно поползла вверх, как стиснулись щепотью пальцы. Ей и самой захотелось суеверно перекреститься. Было что-то в словах старика, в его застывшем взгляде, который, чудилось, проникал разом и в прошлое, и в будущее…

— А… кто? — хрипло выдохнул Петр.

— Огонь, кто же еще? — подал худыми плечами дед. — Кто с дерева убился? Бортник. Кто утонул? Рыболов. В поле лежит? Служивый человек. Кто от чего живет, тот от того и помрет.

— Ну… — Петр заметно расслабился. — Чему быть, того не миновать. К этому я готов. Это уж как водится! А когда — не скажешь?

Дед смерил его задумчивым взглядом, и белые усищи слегка дрогнули в затаенной улыбке:

— Ништо, молодой! Поживешь покуда. Не с мое, конечно, но тоже немало. Небось еще и надоест.

Маришка вдруг громко, со всхлипом, вздохнула — и резво бросилась на шею Петру. Того от неожиданности аж зашатало, однако, хоть и изумился несказанно, задачу свою понял правильно: стиснул ненаглядную что было силы и впился губами в ее губы.

Ирина мгновение восторженно таращилась на парочку, потом отвела глаза, которые вдруг заплыли слезами.

Может, радости за чужое счастье. Может, зависти… Вот именно!

Она с неловкостью оглянулась на деда, вдруг застыдившись, что при нем, таком почтенном, высокодуховном человеке, уже, можно сказать, отрешившемся от всего земного, на полную катушку торжествует грубое, плотское, живое. Однако дед не проявлял никаких признаков неудовольствия, и у Ирины отлегло от сердца. Петр и Маришка целовались как сумасшедшие, и до Ирины вдруг дошло: а не брякнул ли всемудрый старик про трагическую участь Петра нарочно — чтобы сдвинуть с мертвой точки эти застопорившиеся отношения?

Дед лукаво покосился на нее, словно догадавшись об этих мыслях.

— Не печалься, — сказал ласково. — Тебе тоже недолго маком сидеть.

— Как это? — испугалась Ирина.

— В девках, стало быть, недолго хаживать. Не позднее грядущего дня твоя судьба решится. Только… не то сбудется, чего ждешь.

У Ирины затрепетало сердце. Не то? Не то, чего она ждет? А ждет, понятно, того, что Сергея сразит-таки неземная красота Ирины Бурмистровой и он рухнет к ее ногам с предложением руки и сердца. Значит, не сбудется?

— Откуда вам знать, Никифор Иваныч? — спросила с возможным достоинством, хотя губы дрожали, а в глазах едко щипало. — Вы что, пророк? Провидец?

Тотчас перепугалась, что обидела старика этим тоном. Вот сейчас повернется — и уйдет восвояси, а ведь Ирина и приехала-то в Вышние Осьмаки ради встречи с ним, можно сказать! Ведь это единственный человек, который может указать ей путь…

Она вздохнула. Путь, путь! Наплевать ей на все сокровища мира, если за них нельзя купить любовь!

А старик, похоже, и не думал обижаться.

— Э, милая! — как-то по-свойски, снисходительно махнул он рукой. — Пророк не пророк, а когда Бог дал зреть закат уже другого века, поневоле зришь и в сердцах людских, и судьбы читаешь, верней, чем по ладони.

— Как это? — глупо спросила Ирина. — Как это — другого века?!

— Да так уж. Родился-то я, не соврать, на другой год после того, как наши турку на Балканах побили.

— Так вам что… — Она быстренько прикинула в уме, что та война закончилась в 1878 году, и недоверчиво воскликнула: — Вам что, сто тридцать шесть лет?!

— Надо быть, — вздохнул он. — Оно, конечно, время помирать, однако не могу. Долг не исполнен, ноша не снята, врата не отперты, ключ не передан.

— Какой ключ? — насторожилась Ирина.

— Мне бы судьба идти, как деды исстари хаживали по городам и весям, оставляя тайный схорон странноприимным, а вот сложилось так, что некому передать, — пробормотал старик, не ответив и вообще словно бы внезапно забыв, о чем говорил только что. — Сижу на месте, врос в землю, аки пень лесной, мохом порос, а не могу двинуться, ибо не дадено воли своей, а только Господней подчинен. Жду того, кто письмо прочтет…

И замолк, понурился, словно придавленный тяжестью своих и в самом деле непомерных лет.

— А и милые ж мои! — послышался вдруг голос бабы Ксени, счастливый до слез и оттого то и дело сбивающийся на провизги.

Все ясно. Это она увидела логическое завершение своих сватовских интриг. С тем же восторженным и умиленным выражением смотрели на влипшую друг в дружку парочку и другие старухи, вереницей тянувшиеся за бабой Ксеней.

Сергей и Виталя тоже были здесь, глазели с нескрываемым интересом. Ирина попыталась было поймать взгляд Сергея, но напрасно.

Очнувшийся Петр бережно отстранил от себя жену.

— Словом, это… поджог надо начинать, — вымолвил нетвердо. — То есть это…

— Отжиг, — подсказала шепотком Маришка, становясь с ним плечом к плечу и являя собой олицетворение решимости идти этак по жизни до ее полнейшего завершения.

— Отжиг, — тупо повторил Петр.

Роковое слово отрезвило его. Голос окреп:

— Главное в этом деле — не пустить огонь в другую сторону, на деревню. Тут уж всем придется в оба глаза смотреть и стеречь каждую искру.

— Ой, да как же мы сможем?! — заголосила баба Ольга, однако дед Никифор с отчаянной молодцеватостью выступил вперед:

— А знаете, как в Ивана Великого крест вколотили? Нагнули и воткнули, всего-то и делов! Ничего, детушки, навалом города берут. Навалимся же и мы!

Ну, навалились…

Выглядело это так: по кромке свежевскопанной земли трусцой пятился Петр, скупо кропя из лейки траву горючей смесью бензина и солярки, небольшое количество которой обнаружилось в сарае бабы Веры. А за Петром бежал огонь. Получая в подкормку лишь несколько капель горючки, он, словно изголодавшийся зверь, алчно набрасывался на сухие, еще прошлогодние будылья, там и сям торчавшие из новой травы, пожухлой от бездождия, и почти мгновенно разливался огненной речкой на метр, другой, третий, а дальше продвигался уже спокойнее, словно понимая: его никто не будет останавливать, можно не спешить и насыщаться вволю.

Вслед за Петром цепочкой растянулись остальные, вооруженные чем попало: метлами, лопатами, одеялами. Задача была одна: не дать пламени перекинуться на деревню.

Сначала Ирине казалось, что Петр преувеличивает опасность: все-таки минерализованную полосу отрыли метров за двести от околицы, на самой кромке леса, это ведь очень далеко, — но она недооценивала прыткости и коварства огня. Ему ведь было все равно, кто его возжег и зачем, он желал гореть любой ценой, пожирая любое топливо, и чем шире становилась полоса отжига, тем чаще пылающие струйки просачивались к вскопанной земле, норовя переползти через нее, а потом, когда задымил, зачадил, начал сыпаться искрами свежесрубленный лапник, — и перелететь.

Вдобавок с каждой минутой усиливался ветер, и Ирина, исподтишка поглядывая на сосредоточенные и вместе с тем испуганные лица, понимала, что все думают об одном и том же: как бы из раздутой ими самими искры не вырос тот пожар, который и уничтожит Вышние Осьмаки. Опасный верховик-то еще не дошел до деревни, хотя, если ветер и дальше будет вот так же метаться туда-сюда…

— Галку лови! — завопила баба Ксеня, и Маришка, размахивая метлой, будто ведьма — помелом (сходство усиливали ее разметавшиеся волосы и почерневшее от гари лицо), погналась за ошметком горящей ветки, которая, попав в струю ветра, совершала странные кульбиты в воздухе, норовя перелететь через земляную полосу. Однако Маришка нанесла меткий удар, и «галка», рассыпавшись искрами, погасла.

Ирина на миг уткнулась в сгиб руки, пытаясь дать роздых слезящимся от дыма глазам. Горело лицо, дышать было совершенно нечем, и она то и дело заходилась сухим, надрывным кашлем, не приносившим ни малейшего облегчения, потому что невозможно было до конца выкашлять серый дым, осевший в ее легких.

Да и все задыхались от этого обессиливающего кашля. Особенно тяжело было деду Никифору, который героически рвался в бой, однако общими усилиями был комиссован и отведен в тылы. Мелко, сухонько кхекала баба Ксеня, тяжело, словно в бочку, бухал Виталя… Однако Ирине почудилось, будто на нее лично, персонально подуло вдруг свежим ветром, когда она невзначай вскинула голову и поймала озабоченный взгляд Сергея. Не могло быть никаких сомнений: он смотрел на нее, он переживал за нее!

И пусть Сергей тотчас отвернулся, отчаянно топча прорвавшуюся струйку огня, Ирина еще продолжала всей кожей ощущать этот встревоженный, заботливый взгляд. Правда, потом, то и дело вскидывая глаза, она видела только сосредоточенно склоненную голову Сергея, однако сердце ее по-прежнему счастливо замирало, как у влюбленной девочки, которой ничего еще не нужно от судьбы и от любви — только смотреть на своего избранника, отыскивая и находя в его глазах то, чего там, скорее всего, нет и никогда не было… Теперь Ирине казалось, что она всю оставшуюся жизнь готова глотать дым, утирать слезящиеся глаза и бить по земле прогоревшим лоскутным одеялом! Однако она не стала возражать, когда кто-то вдруг поймал за руку и Маришкиным охрипшим голосом сказал:

— Остановись. Петька вон сигналит: перекур.

Ирина подняла голову. Старухи попадали в траву, кто где стоял, Виталя кулем ссунулся прямо на вывороченную землю, а Сергей с Петром, согнувшись, рассматривали что-то.

— Пошли глянем, что там у них? — лукаво блеснула покрасневшими глазами Маришка, и Ирина умилилась великодушию Брунгильды, которая имела законное право подойти к законному мужу, однако решила доставить мгновение счастья и бывшей сопернице. Понимает же, что Ирине теперь не то что трудно приблизиться к Сергею, но просто невозможно!

Пошли, с трудом перебирая ногами. У Ирины пятки словно бы проваливались в какую-то пустоту.

— Слушай, подруга, ты сама каблуки отломила или кто помог? — спросила Маришка, морща губы в тщетно скрываемой усмешке.

Ирина ухватилась за ее плечо и, поднимая то левую, то правую ногу, какое-то время тупо рассматривала изуродованную обувь. Надо же! Ну что тут скажешь, рано или поздно это должно было произойти. А она и не заметила когда.

— Жалко, — искренне сказала Маришка. — Фирменные… Дорогущие, наверное?

— Не знаю, — равнодушно ответила Ирина. — Я их не покупала.

— Ого, какие подарочки тебе дарят!

— И не подарочки. Просто я вчера… — Она чуть не ахнула, осознав, что это и впрямь было только вчера, около полутора суток назад. — Я вчера нечаянно угодила на одну рекламную акцию и за участие в ней получила эту экипировку. А потом так сложилось, что не могла зайти домой и переодеться, пришлось ехать в чем была.

— Слушай, а ведь все вещи твои так и пропадут теперь, может, даже уже и сгорели, — ужаснулась Маришка. — Чего ж ты их не забрала, когда мы утром были на заимке?

— Забыла, — честно призналась Ирина. Ну в самом деле — невозможно ведь вспомнить о том, чего нет на свете! Она ведь с пустыми руками в Вышние Осьмаки рванула!

Тут они поравнялись, наконец, с Петром и Сергеем — и Маришка громко ахнула:

— Да ты только погляди, что они делают!

Сцепив обе лопаты, ступая слаженно и осторожно, Петр и Сергей переносили через вспаханную полосу огромную сухую кочку. Не сразу Ирина сообразила, что это — муравейник. В этом аду, когда в буквальном смысле земля горела под ногами, они спасали муравейник!

— А что, святое дело, — неловко усмехнулся Петр. — Один раз, помню, ежовое семейство спасали. У нас это считается к удаче, примета. Спас живое — сам выживешь.

— Я думала, вы только одну примету блюдете: держать в порядке пожарные снаряды — значит искушать судьбу, — сказала Маришка, так нежно блестя глазами, что и Петр, и все другие сразу поняли: на самом деле говорит она о том, как любит его!

Обмирая от зависти, Ирина покосилась на Сергея. Но что это с ним?

Расширенными глазами он недоверчиво всматривался в плотную дымовую завесу, потом вдруг смешно всплеснул руками и ринулся вперед.

— Что, еще один муравейник? — с трудом оторвавшись от любимых зеленых глаз, взглянул ему вслед Петр — и тотчас тоже сорвался с места, кинулся вслед за Сергеем очертя голову.

— Боже ж ты мой… — пробормотала Маришка и, бросив на Ирину странный взгляд, побежала вслед за мужчинами.

Ирина прижала руки к груди, всматривалась, боясь поверить глазам. Мужчины волокут что-то черное, похожее на обугленный ствол… Это человек! Это…

Она пошла вперед, неловко передвигая ноги.

Павел!

Ирина замерла, только покачнулась, когда Павел, вырвавшись, побежал к ней, замер рядом, жадно вглядываясь светлыми глазами, сверкавшими с его черного лица, потом вдруг схватил Ирину в объятия и так прижал к себе, что у нее занялось дыхание. Тошнота подкатила к горлу, но тотчас отлегла, стоило Ирине сообразить, что Павел не обожжен, как полусгоревшее дерево, а просто невероятно грязен.

Он шумно дышал, утыкаясь ей в шею, его руки Ирина чувствовала словно бы сразу на всем теле, но не противилась, хотя и не отвечала на его объятия. Просто так стояла, мгновенно ослабев почти до обморока, чувствуя себя податливым воском в горячих, бесцеремонных мужских руках и стараясь не вдыхать запахи земли и дыма, которыми был пропитан Павел.

Жив, так он все-таки жив! Слезы вдруг подкатили к глазам. От радости за Павла, от стыда за себя: ведь все это время страшная участь парня, который, чего скрывать, сильно-таки увлекся ею, не больно-то волновала. Но сейчас не было сил оттолкнуть Павла, Ирина только слабо отворачивалась от его жадных, горячих губ и почти беззвучно бормотала:

— Ну тише, тише, Павлик, успокойся. Все хорошо.

Остальные глазели на них — Ирина чувствовала их взгляды так же остро, как прикосновения Павла. Старухи, конечно, крестились и умиленно всхлипывали. Петр и Маришка смотрели с нескрываемой жалостью, и Ирина знала, что жалеют они сейчас не Павла, который, конечно, настрадался, бедняга, а именно ее.

Ну а Сергей…

Ирина только раз встретилась с ним глазами — и зажмурилась, встретив холодноватый, как бы даже любопытствующий взгляд.

Это ее доконало. Если бы он смотрел зло, презрительно, даже с ненавистью, она была бы счастлива, несмотря ни на что. А ему было абсолютно все равно, что делает с ней Павел, его не волновали эти беспорядочные, лапающие движения мужских рук, которые шарили по телу Ирины! А тут еще дед Никифор поглядывал исподлобья со своим мудрым, всепонимающим выражением, словно хотел сказать: «Ну вот, я ж тебе говорил, не то сбудется, чего ждешь!»

Ирина попыталась отстраниться:

— Пойдем. Тебе надо умыться, поесть чего-нибудь.

Павел посмотрел на нее ошалело, потом какая-то мысль промелькнула в глазах; руки, обвивавшие Ирину, упали; он оглянулся:

— Где Виталя? Где этот гад?

— Во-он туда побежал, — баба Оля махнула рукой в сторону болота. — Я еще подумала, чего ему там надо?

— Ах же, тва-арь… — низким голосом протянул Павел. — Тварюга поганая!

— Слушайте-ка, — спохватилась Маришка. — Да ведь он что, решил-таки через болото уйти? Да ведь утонет!

— А ему все равно живым не быть, — холодно проронил Павел. — Ему еще лучше бы в болоте сгинуть, потому что иначе я его достану. Он же меня убить хотел в том подвале, отморозок!

— Уби-ить?!

— За что?!

Павел с недобрым прищуром оглядел изумленные лица:

— Надо думать, чтоб я никому не рассказал, где оружие хранится. Я и то удивлялся, как это он так легко согласился показать свой арсенал. Еще пока туда шли, вдруг почуял что-то неладное. Слишком уж добреньким вдруг стал Виталя, слишком заботливым! Но когда мы вытянули наверх ящичек, я засмотрелся, как дурак, на это подземелье — а он меня ударил чем-то по голове. Кажется, я потерял сознание, потому что не помню, что дальше было. Очнулся в темноте, все тело затекло. Наверное, долго валялся…

— Виталя сказал нам, что ты здорово вывихнул ногу в подвале, на ступеньках, — недоверчиво перебил Петр, — потом ковылял по лесу с трудом, а потом решил вернуться в скит, чтобы там пересидеть в подполье.

— Я так и думал, что он наврет вам с три короба, — кивнул Павел, зло усмехнувшись. — Что, я на самоубийцу похож? Даже зверье из лесу бежит, а я попер бы прямо в огонь? Разве мыслимо в таком аду выжить?

— Но ты ведь выжил, слава богу, — тихонько сказала Маришка.

— Да ведь я не сидел там, не ждал, пока изжарюсь. Конечно, не сразу поверил, что он меня бросил подыхать. Рвался, орал как резаный, звал его. Пытался нашарить люк, через который мы в подвал пролезли. Но, думаю, пока я без сознания валялся, Виталя меня в другое место перетащил, подальше от склада боеприпасов, чтобы я даже случайно вылезти не мог. Да, скажу я вам… — усмехнулся Павел, и щека его вдруг мелко, нервно задергалась, так что он должен был прижать ее рукой. — Думал, все, кранты! Уже, как говорится, вся минувшая жизнь прошла перед глазами. Потом вспомнил, как Никифор Иванович рассказывал про староверов, которые через такие подполья уходили живыми из огня, — и решил пойти наудачу, куда глаза глядят. Конечно, никуда они не глядели, там такая тьма стояла, что к ней даже через десять лет привыкнуть невозможно. Только для кротов!

— То есть ты вообще там ничего не видел, так? — спросил Сергей, напряженно вглядываясь в лицо Павла. — А как же выход нашел?

— Наверное, не судьба мне была в том подвале помереть, вот и нашел, — буркнул тот неприветливо. — Я двигался по стеночке, вел по ней рукой, чтоб хоть какой-то ориентир был. Иногда рука проваливалась в пустоту. Наверное, это были ответвления хода, но я не рискнул повернуть туда, и правильно сделал, как выяснилось. Не знаю, сколько времени шел, но пол вдруг резко пошел вверх, потом я споткнулся на ступеньках и чуть правда что ногу не вывихнул, а потом резко понесло дымом, хотя раньше я чувствовал только запах подземелья. Да, это была та еще минутка! Подумал, а вдруг ход ведет как раз в сторону пожара, и я высунусь из-под земли прямо в центре костра? Но жара я не чувствовал, а потому решил рискнуть.

— Ну и где ты выбрался? Место заметил? — поинтересовался Сергей.

— Да, это почти около речки, — кивнул Павел. — Кстати, там есть брод — ног не замочить. Я хотел было окунуться, грязь смыть, а потом испугался, что вы уже начали деревню отжигать и мне навстречу пойдет пожар, — и чесанул что было сил.

— Да, — покачал головой Петр. — Успел только-только! Еще буквально минута-другая — и…

— То есть вы меня благополучно похоронили? — недобро блеснул глазами Павел.

Ему никто не ответил.

— Ну я вот жив! — с вызовом выкрикнул он. — Жив, как видите! А вот Виталя, как только я до него доберусь…

— До него болото доберется, не волнуйся, — хмуро сказал Сергей. — Уж кто тебя похоронил, так это Виталя. А как увидел — решил, что это выходец с того света. Ну и сиганул, потеряв голову, незнамо куда.

— Нет, я пойду его искать! — упрямо выкрикнул Павел, бросаясь вперед, и вдруг покачнулся и упал бы, но Петр успел подхватить его под руку.

— Ты лучше пойди умойся да поешь чего-нибудь, — сказал успокаивающе. — Эту сволочь Виталю пусть Бог накажет, а ты о своей жизни позаботься, понял? Иринка, помоги ему.

Маришка при этих словах шумно вздохнула и закатила глаза, словно удивляясь мужской тупости.

Ирина нетвердо шагнула вперед и позволила Павлу опереться на ее руку.

— Пойдем, милочек, — забежала с другой стороны баба Оля, — пойдем. У меня во дворе летний душ есть, сейчас освежишься малость, а я пока поесть соберу. Ах ты, страдалец, ах ты, бедняга… А Виталя-то — вот черная душа, а разве скажешь, на него глядючи? Агнец невинный! Да пусть его разорвет на куски, дьяволову утробу! Пусть у него земля под ногами загорится!

Ирина шла молча, гнулась под тяжестью руки Павла. Его дыхание щекотало ей шею, а спиной она чувствовала чей-то взгляд. Хотелось думать, что это Сергей провожает ее ревнивыми глазами, но в голове стучало вещее пророчество старика: не сбу-дет-ся, не сбу-дет-ся…
 Прошлое

Иногда его самого изумляло, какого черта и зачем он жизнь посвятил этому бумажному рулончику, найденному под порогом старого дома. Ну, не бумажному — пергаментному, какая разница! Ну, не жизнь, а какую-то часть ее, и все-таки…

Первая шапкозакидательская эйфория прошла довольно скоро, как только он уразумел, что никакие вразумительные объяснения не подходят под эти сочетания букв. Были среди них обнадеживающие, например, хлв, похожее на сокращенный «хлев», или род, спи, нз, даже хе… Встречались и явно латинские буквы: piв, рis, iв, ciu, ci… Конечно, все они были написаны как-то крючковато, затейливо: то ли для красоты, то ли для непонятливости, чтобы еще больше затруднить шифр. Хотя куда уж больше… Но в этих буквах хотя бы можно было искать какой-то смысл. А какой смысл найдешь вот в таком сочетании: Ѧнг? Или ѱѯа? Почему З иногда совершенно обыкновенная, а в другой раз — с каким-то хвостиком, похожая на худенького зайчика: Ѯ? И с какой радости буква О кое-где подавилась закорючкой: Ѳ? Не то греческие буквы, не то вообще какие-нибудь египетские иероглифы.

Конечно, мальчик очень любил читать. И у него даже были пятерки по русскому и литературе, а не только по математике. Однако жил он в очень обыкновенной семье, далекой от филологии и лингвистики. Бабушка тряслась над шкатулкой, но ничем не могла помочь. Родителей совершенно не интересовало, что там написано. «Божественное что-нибудь», — небрежно пожал плечами отец. «Если люди зашифровали, значит, не хотели, чтоб это кто-то прочитал, — мудро рассудила мама. — Не лезь не в свое дело!»

А он лез, как последний дурак… Сначала-то им всего лишь двигало простое и живое мальчишеское любопытство. Это было похоже на игру: пытаться найти хоть какой-то смысл в буквенных сочетаниях. Однако заигрывался он не на шутку… По ночам буквы мельтешили в его снах, пищали: ci, ci, насмешливо советовали: спи, сочувственно бормотали: цв, цв, или откровенно издевались: хе, хе!

Как-то раз он набрался храбрости и с деланой небрежностью спросил учительницу литературы, не знает ли она, из какого языка эти нелепые Ѳ, Ѱ, Ѧ и похожая на зайчика Ѯ.

— Из старославянского, — не замедлилась она с ответом. — Или из церковнославянского. В старину Библии печатали только на нем. А еще раньше вообще все книги писали только такими буквами.

Мальчик смотрел на нее, растерянно моргая.

Вот так открытие! Значит, люди не всегда говорили тем же русским языком, на котором говорят сейчас?! То есть он слышал, конечно, что до революции писали с каким-то ятем, а на конце некоторых слов ставили твердый знак, но чтоб совсем другие буквы были…

— А почему это тебя интересует? — спросила учительница.

— Видел у друга старую Библию, — сообразил он соврать. — И ничего в ней не понял. А что эти буквы означают?

– Ѧ — это юс малый и ставился вместо буквы Я. Ѱ — заменял и Ш, и Щ. Ѯ — кси из греческого алфавита. Ѳ — фита, очень в редких случаях писалась вместо буквы Ф. Был раньше еще юс большой, Ѫ, буква от… да-да, так и называлась: от — Ѿ; ижица еще была — Ѵ… Мы все это изучали в институте, но так, знаешь, галопом по Европам, многое забылось…

Мальчик кивнул, поблагодарил — и сбежал со следующего урока к своим буковкам. Опять сидел в уголке дивана и тупо разглядывал листок, на который скопировал содержание загадочного письма. Но с чего он решил, что новые знания ему помогут? Ѱчв, ѿнв, ѧнг… Правда что хе-хе!

— Да плюнь ты на все это! — сказал однажды отец, которого почему-то несусветно раздражали занятия сына. — Смотри, как сутулишься! Спортом надо заниматься, а не всякой ерундовиной.

Мама поддакнула. Бабушка тоже не видела особого смысла в расшифровке таинственного документа. Одно дело, если бы это было письмо Федора. Тогда еще следовало бы поломать голову. А неизвестно ради чего…

«В самом деле, ну почему я решил, что речь идет именно о кладе?» — подумал мальчик — и записался в секцию дзюдо, а также в стрелковый кружок.
* * *

Поскольку все дружно валились с ног, после ужина Петр скомандовал отбой. Однако ночь мужчины поделили между собой по часам: с одиннадцати до двух дежурил Сергей, потом заступал Петр, потом, уже под утро, следовало выйти Павлу, который нипочем не желал остаться в стороне, несмотря на свои приключения. С трудом удалось уговорить его отдохнуть до утра.

Но отдыхать он не был расположен! Силы вернулись к нему подозрительно быстро, и сил этих оказалось много — так много, что Ирина, был момент, всерьез подумала пустить в ход ногти или закричать. Она видела, как Павел шалел от близости ее тела, однако вместо того, чтобы радоваться и гордиться, испытывала только неловкость, даже стыд. Невыносимо было ощущать прикосновения этих жадных мужских рук, которые беспощадно тискали и ломали ее, комкали одежду, норовя добраться до нагой плоти! Наконец, когда она уже не в силах была сдержать злых, бессильных слез, Павел вдруг выпустил ее и отошел.

Она стояла, неловко свесив руки, не зная, что теперь делать, ощущая себя дура дурой, — какой была всегда.

— Дело во мне? — хрипло, словно бы с ненавистью, спросил Павел. — Или в ком-то другом?

У Ирины упало сердце.

— Да, — шепнула чуть слышно, — в другом. Во мне.

— А что, тебе сегодня нельзя? — усмехнулся он глумливо, и Ирина прижала ладони к запылавшим щекам:

— Я не хочу вот так… где попало, с кем попало.

Павел даже охрип от изумления:

— Слушай, я правильно понял? Ты еще… у тебя что, еще никого?..

— Никого, — отчаянно мотнула головой Ирина. — Никогда! Я старая дева, понял? И собираюсь ею остаться! Пока не надоест!

Он осторожно взял ее за руку и поднес пальцы к своим губам.

— Ты меня прости, — сказал, странно блестя глазами. — Я не знал. Я думал, таких уже нет на свете. Словом… если тебе все же надоест, постараюсь оказаться в этот момент поблизости. Странно: такое ощущение, будто я тебя где-то видел! Может, во сне, а? Может, ты — девушка моей мечты?

Понятно, он пытался как-то смягчить глупейшую ситуацию!

После этого Павел ушел к бабе Оле, а Ирина — к бабе Ксене. Вяло жевала за ужином, исподтишка поглядывая на счастливую парочку — Петра и Маришку — и гадая, как обернулось бы нынче вечером дело, если бы на месте Павла оказался Сергей.

Она долго лежала без сна, глядя в узенькое окошко. Над темной, зубчатой стеной деревьев нависало мутно-бурое небо.

«Бог ты мой! — вдруг спохватилась Ирина. — Чего же это я лежу?! Надо встать и пойти к деду, надо, наконец, поговорить с ним…»

Хотя он уже спит, конечно. И кем это надо быть, чтобы на ночь глядя тащиться к старику, задавать ему вопросы, на которые, скорее всего, и ответа нет? Может быть, завтра выдастся минута… А сейчас надо все-таки поспать. Неизвестно, что ждет наутро!

Ирина наконец уснула, и сон ей снился счастливый, блаженный — дождь…

Она проснулась — и не поверила своим ушам. Дождь! В стекло часто, громко стучал дождь!

Ирина сорвалась с постели и подлетела к окну. Распахнула створки, высунулась — и замерла, все еще не веря струям, бьющим в лицо.

Дождь! Нет, ливень! Тот самый, библейский, предвестник всемирного потопа! Да здравствуют, да здравствуют всемирные потопы!

Боже мой, это как же надо было спать, чтобы не слышать грозы, ливня? И, похоже, не она одна. Все до того намучились, что ничего не слышат!

Ирина вдруг почувствовала, что изрядно замерзла, да и на пол из окна натекло.

Потянула на себя створки. Одна послушалась, а вторая почему-то застряла. Ирина высунулась чуть не до пояса, дернула сильнее — и вдруг увидела, что створка застряла не сама по себе. Ее крепко держала чья-то рука!

Ирина вгляделась и увидела, что под окном стоит человек.

— Тише, Ирка, не кричи… — с трудом различила она сквозь грохот ливня.

Виталя?!

— Ирка, иди к деду… — пробормотал невнятно. — Слышишь?

— Где ты был? — только и могла промямлить Ирина.

— На болоте сидел, — криво дернулся его рот. — Как чесанул… Я не знаю, чего там наболтал про меня Пашка, только все не так было! Не так!

— Почему же ты удрал?

— Потому что… — Виталя сгорбился, машинально отирая лицо, что выглядело особенно нелепо, учитывая, что на нем вообще нитки сухой не было.

— Господи! — всплеснула руками Ирина. — На болоте, говоришь, сидел?! Да ведь там зыбель непролазная, как ты не утонул?

— Сам не знаю, — буркнул Виталя. — Как увидел Пашку, совсем ошалел со страху. Я думал, он не выберется! Побежал… А впереди лосяра чешет здоровый. И прямиком в болото! Я за ним. Подобрал только слегу на бережку — видел в кино «А зори здесь тихие», как со слегами болото переходили, — и попер, не глядя. Один раз только и обернулся, а деревни уже не видно в дыму. И тут лось поплыл. А я же не лось… как ухнул по горлышко! И слега переломилась. Думал, уже все. Пузыри пускать начал.

Он не то всхлипнул, не то засмеялся, не то поперхнулся дождем, который так и лился в рот.

— Молился, честное слово. Господи, говорю… а дальше и не знаю, что говорить. Но он, видать, мужик мозговитый, понял. И пожалел меня… Вылез я на две какие-то кочки — и стою на них враскоряку. Так и стоял до темноты, ни взад, ни вперед. Потом понял, что ночи я так не перестою. Решил: ну, потону, значит, судьба мне такая, чтобы подохнуть. И тут ка-ак шарахнуло молнией с небес! Я бух в болотину! И не знаю, не помню, как добрался снова до берега. А льет, а льет! Думаю, что делать, пойду к старику, обогреюсь, расскажу ему все, пусть рассудит, он же все насквозь видит. Но там…

Он умолк, затрясся. Теперь не было сомнений: Виталя плакал. И дождь здесь был ни при чем!

— Ирка, беги к деду! — выкрикнул он вдруг. — Только никому не говори, что ты меня видела. Не говори!

Какое-то мгновение Ирина всматривалась в его искаженное лицо, потом ударила молния, девушка зажмурилась, а когда снова открыла глаза, Витали там уже не было, словно его испепелило небесной стрелой.

Ну и что ей теперь было делать, интересно? Сколько сейчас может быть времени? Да неважно — надо проверить, что там случилось с дедом. Вот, кстати, и повод появиться у него.

Ирина осторожно вышла в горницу — на диване выводила свои рулады баба Ксеня. Провела ладонями по стенам, пытаясь нашарить среди навешенного старья какую-нибудь одежку — прикрыться от дождя, — и чуть не вскрикнула от внезапно раздавшегося оклика:

— Это кто тут шарится?

Ирина аж присела! Обернулась, вглядываясь в темноту.

Маришка.

— Ну, ты меня напугала до полусмерти! Разве можно так рявкать?

— Далеко собралась?

В голосе вышнеосьмаковской Брунгильды ни тени сна, зато отчетливо звучат обвиняющие нотки… И вдруг Ирину осенило. Ну конечно! Сейчас середина ночи — время дежурства Петра. И Маришка, естественно, вздумала, будто Ирина снова взялась за старое.

Бред какой… А учитывая, что это «старое» существовало только в ее воображении, вдвойне бред.

— Слушай, давай вместе пройдемся, а? — сказала примирительно. — Я видела такой ужасный сон про деда, что теперь сердце не на месте. Помнишь, как он вчера выглядел: будто тень. Давай сходим, посмотрим, все ли с ним в порядке?

— Чтоб ты знала: деда я помню с малолетства, и он всегда так выглядит, — насмешливо буркнула Маришка. — А ты и ясновидящая, вдобавок ко всему?

Невыносимо глупо было изображать из себя вещую Сивиллу, но в памяти мелькнуло отчаянное, страдальческое лицо Витали: «Только никому не говори… Не говори!..»

Ирина легонько кивнула. Ладно, пусть Маришка издевается. Сейчас главное — побыстрее выбраться из дому, потому что тревога все сильнее овладевала ею.

— Обуваться не будем — бесполезно, — скомандовала Маришка и на ощупь сдернула с гвоздя что-то жестяно грохочущее: — Пошли. Это отцова плащ-палатка старая, накроемся ею — нас и цунами не прошибет.

Однако любому цунами было далековато до того ливня, который обрушился на них на улице! Посередине неслись глинистые потоки, в которых то и дело отражались высверки молний. Пришлось идти по обочине, вцепляясь босыми пальцами в траву. Только так можно было не поскользнуться, не упасть. А рухнешь в эту жирную скользоту — не скоро встанешь.

— Смоет все на огороде к чертовой матери! — прокричала Маришка в самое ухо Ирине: дождь бил по дождевику, словно горохом в пустое ведро сыпал. — Годовая норма осадков выливается, не меньше!

Ирина прыснула в душную, сырую мглу. Крестьяне!.. Дождя не было — плохо, дождь пошел — опять неладно. Не придется ли им теперь еще и с наводнением бороться, возводя под руководством Петра какую-нибудь дамбу вокруг Вышних Осьмаков? Может, они уже приговорены пожизненно спасать эту забытую Богом деревушку? Ну что ж, Ирина ничего против этого не имеет: в том случае, конечно, если…

И вдруг она поняла, что ей совершенно не хочется продолжать дело, ради которого сюда приехала. Всю жизнь не хватало денег, ужасно не хватало! Думала, что внезапно свалившееся богатство, на которое, как считала, имеет полное и неоспоримое право, поможет решить все ее проблемы. Сделает красивой, нарядной, счастливой! Ну, насчет красоты все как-то само собой уладилось, нарядной можно быть и в простеньком, деревенском, трижды обмотанном вокруг стана платьишке и даже вовсе без оного, а что касается счастья — оно тем более не в деньгах!

«А может, сказать ему? — подумала, замирая от страха. — Взять и сказать! Он так иногда смотрит, будто… — Усмехнулась. — Будто тоже видел меня во сне. Ну я же красивая, я же очень красивая, он просто не сможет…»

Надежда робко затрепетала в сердце.

— Интересно, а где Петька? — пробормотала Маришка, на миг высовывая свой дерзкий носик наружу и тут же снова ныряя под плащ. — Что тут можно надежурить, интересно знать? Явно же, что погасило все пожары на свете, шел бы домой, так нет…

Тут Ирина остро позавидовала Брунгильде. Она ведь тоже замкнута на одной навязчивой идее, но у окружающих это вызывает только умиление и сочувствие. А вот когда Ирина вчера подлетела к Сергею, чуть не крича криком от страха за него, на нее все так выпялились… И он сам прежде всего!

— Смотри, темно, — Маришка прервала ее невеселые мысли, увесисто подтолкнув в бок. — У деда окошко не светится. Спит. Значит, все в порядке. Пошли обратно?

Да, в мокрой тьме — ни огонечка. В небе снова сверкнуло, высветив очертания убогого, покосившегося домишки.

— А у него дверь настежь, — рассмотрела глазастая Брунгильда. — С ума сойти, небось в сенях море разливанное! Пошли прикроем. Дедуль, ты спишь? — крикнула, ощупью взбираясь на скользкое, словно бы салом намазанное крыльцо и втаскивая за собой Ирину. — Надо дверь запереть, тебя ж зальет!

В сенях было воды по щиколотку, не меньше. Гнетущий запах сырости, старости, затхлости, почему-то свежеразрытой земли. И еще было холодно-холодно — холодней даже, чем на улице!

— Надо печку затопить, — пробормотала Маришка, бестолково шаря по стенам сеней в поисках двери. — Небось в дровянике еще есть… А черт, руку занозила! Клин блинтон, да где же эта дверь?!

Как всегда, магическое слово помогло незамедлительно: что-то заскрипело, тяжело поползло. Ирина тревожно сощурилась: новый запах, да какой страшный! Почему-то сквозь дымок отчетливо пахло кровью…

Через мгновение, при новом высверке молнии, она поняла, почему: на полу навзничь лежал человек.

Девушки в ужасе прижались друг к дружке. Маришку колотило так, что шатало и Ирину.

— Кто там? Кто это? — выстукала зубами Брунгильда.

— Фонарик бы… — выстукала в ответ Ирина.

— Есть фонарик! — Маришка пошарила в кармане. — Отцовский, старый. Не знаю, загорится ли?

Тускло-тускло зардела в темноте крошечная лампочка. Блеклое пятно света скользнуло по стенам, по столу, на котором валялась упавшая свеча; по полу; блеснуло в темной кровавой луже, в которой лежал… Петр.
 Прошлое

Шло время. Мальчик вырос, стал юношей, закончил школу, начал учиться дальше. Но странно: никак не удавалось выкинуть из головы таинственную находку. Попытка наполнить смыслом загадочные сочетания букв все время жила где-то на обочине его сознания. Исподтишка, словно бы сам над собой посмеиваясь, он начал читать о шифрах — все, что только мог достать. К его изумлению, оказалось, что книг такого рода, во-первых, не очень много, а во-вторых, их довольно трудно раздобыть. И все-таки он кое-что узнал: например, о том, что криптографии-тайнописи, или скрытому письму — не то что сотни — тысячи лет! Уже в древнеиндийских рукописях исследователи позднейших времен находили более шестидесяти способов тайнописи. Существовала она в Египте и Месопотамии, в Древней Греции и Риме. Была своя собственная тайная азбука у Юлия Цезаря. Известны квадратный шифр Трифемия, шифровальный прибор древних греков «Сцитала»…

Может быть, они помогут раскрыть тайну? Или это — книжный шифр, который предложил использовать еще Эней из Спарты в своем сочинении «Об обороне укрепленных мест»? Книжный шифр — система, при которой буквам открытого текста соответствуют буквы, находящиеся на определенных местах и являющиеся ключом книжного текста, — поставил рекорд долголетия. Он применяется даже в наше время!

Постепенно юноше стало казаться, что история человеческая — это попытка скрыть все, что угодно, причем не только от врагов, но и от друзей. Конечно, русские не остались в стороне. И юноша понимал: разгадку его находке следует искать именно в системах русских, славянских шрифтов.

Что же перед ним? Одно хорошо: не литорея — «простая», она же «тарабарская грамота», или «мудреная», представляющая собой чередование точек, черточек и кружочков, расположенных в определенном порядке. И не «цифирь счетная», заменявшая буквы в некоторых шифрах. Загадочная «хвиоть» или «фиоть», о которой в наше время никто ничего не знает? «Система иных письмен»? При ней буквы кириллицы заменялись другим алфавитом: глаголицей (к концу ХV века забытой настолько, что ее вполне можно было использовать для шифрования), греческим, латинским или пермским — геометрической азбукой, изобретенной просветителем северных земель Стефаном Пермским. Конечно, пришлось бы худо, окажись шифрователем загадочного письма какой-нибудь хитрец вроде смолянина инока Луки, записывавшего «Смоленскую псалтирь» 1395 года. Он частенько писал не всю букву, а лишь часть ее и применял «цифирь счетную».

К счастью, такие любители «чистого искусства», как Лука, были среди шифровальщиков все-таки редкостью. Какой смысл изощряться, если хитросплетение твоих словес никто не сможет оценить? Не зря же Флетчер Пратт в книге «История шифров и кодов» писал так: «Искусство шифрования — процесс выражения слов, передающих смысл только немногим лицам, которым известен этот секрет».

Кто же были эти лица? Во-первых, загадочный гость, однажды явившийся в дом Антонины Васильевны, а во-вторых, ее дед. Очевидно, письмо все-таки предназначалось ему, но не было передано, поскольку деду пришлось бежать, а гость был арестован. И раз деду предстояло письмо прочесть, значит, его все-таки можно прочесть! Осталось сделать это…

А если исходить от этих самых лиц? Если попытаться понять, кто они такие?

Насколько помнила бабушка, они называли друг друга странником и странноприимным. Странник, странник…

Почему именно такие сочетания именно таких букв выбрали эти два человека?!

Юноша засел за словари и вскоре выяснил, что именно так, странниками, называли друг друга представители раскольнической, старообрядческой секты бегунов.

А что? Такое вполне могло быть! Ведь, насколько помнила Антонина Васильевна, ее дед был родом с севера Нижегородской губернии — самые раскольничьи места! Однако ни в одной из книг о старообрядцах, в которых упоминались бегуны, даже у Мельникова-Печерского, даже у Зеньковского, не нашлось ни единого намека на какие-то особые шифры.

Опять тупик.

В этом тупике он «простоял» довольно долгое время, и вот как-то раз проснулся ни свет ни заря с догадкой: а что, если буквы заменяют собою цифры? Один из многочисленных вариантов книжного шифра как раз и заключался в том, что буквы определенного текста — ключа — нумеровались по порядку. Затем брался текст, нуждающийся в шифровке, и его буквы заменялись той цифрой, которая соответствовала этой букве в ключе. Если ключ кончался, а шифровка была еще не готова, все начиналось сначала.

Он снова и снова вглядывался в свой текст. А что, очень похоже… Если дело обстоит именно так, понятно, почему трехбуквенные сочетания столь беспорядочно чередуются с двухбуквенными. Письмо вообще начиналось с одинокой Н. Несколько раз попадались одинокие же У, В… Да неужто все так просто?!

Соскочив с постели, он схватил бумагу, карандаш, быстренько выстроил на листе слева столбец алфавита, справа — цифирки: а — 1, б — 2, и так до конца, до я — ЗЗ…

И споткнулся: староверы — люди религиозные. Ясно же, что переписываться они должны были только с помощью церковнославянского алфавита! Иначе как быть с ѿ, Ѳ и «зайчиком» Ѯ?

С некоторых пор в числе его записок был и старославянский алфавит. Так… Н — в нем 15-я, рд — 18-я и 5-я…

Дело пошло. Миновал всего какой-то час, а перед ним уже лежал листочек, кругом испещренный десятками, сотнями, тысячами… Если он прав, за этими цифрами должны скрываться буквы неведомого текста!

Некоторое время он зачарованно любовался своим творением, а потом со вздохом опустил горячую голову в холодные ладони.

Возможно, он угадал. Возможно, нет. Он этого не узнает никогда — если не найдет ключ. То есть страницу из книги.

Неведомую страницу из неизвестной книги…
* * *

— Ах… — тихо сказала Маришка, роняя дождевик, который загрохотал, как рассыпавшаяся вязанка дров. — Бо-же…

Она качнулась. Ирина подхватила Брунгильду, на ощупь сунула ее куда-то в сторону, прислоняя к стене. Маришка, заводя глаза, начала сползать на пол.

Но сейчас Ирине было не до нее: фонарик погас, словно тоже лишился чувств, а может, и вовсе помер. Ощупью нашарила на столе свечу, коробок спичек. Зажгла огонечек; потом, одолевая вязкую слабость в ногах, метнулась к Петру, упала на колени, приподняла его голову, пытаясь понять, где рана.

Русые волосы казались черными от крови, но тотчас Ирина поняла, что ранен он не в голову: это натекло из простреленной груди.

Прижала окровавленные пальцы к его шее, зашарила по ней, пытаясь найти пульс. Горло Петра было ледяным, застывшим.

В ужасе Ирина схватила Петра за плечи, тряхнула что было сил:

— Да ты что? С ума сошел?!

Послышалось или впрямь что-то слабо клокотнуло в его груди? На груди явно вздулся кровавый пузырь, приподняв рубашку.

Дышит он! Жив!

— Чем перевязать? — выкрикнула Ирина, но осевшая на пол Маришка не шелохнулась. Обморок, поразивший ее, был не менее глубок, чем беспамятство, в котором находился Петр.

Ирина вскочила, заметалась по убогой горенке, пытаясь найти хоть какую-то скатерть, полотенце, простынку, но натыкалась только на темный, обвиняющий взгляд с божницы. Казалось, эти глаза следят за ней, осуждающе наблюдают за бестолковой суетой.

— Дедушка, где вы, помогите! — крикнула, срывая голос, но ответа не было.

Заметив темный провал приоткрытой двери, Ирина метнулась туда, споткнувшись от страшной догадки, что в спаленке найдет мертвого деда — убитого тем же, кто ранил Петра. Но там было пусто, в темноте белела постель.

Простыня! Слава богу! Надо надеяться, она чистая… Хотя сейчас это неважно, главное — остановить кровь.

Ирина ринулась обратно, на бегу разрывая на полосы ветхое, измягчившееся от частых стирок полотно.

Кое-как приложила ком тряпья к кровавому пузырю, снова вздувшемуся под почерневшей рубашкой Петра. Замерла, пытаясь сосредоточиться. В голове мелькали обрывки знаний, с которыми теоретически знакомы почти все, но вот когда приходится применить их на практике… Перетянуть жгутом — что? Если он ранен в грудь, что именно надо перетягивать? Наложить повязку… Нет, сначала рану обработать — но чем, если нет ничего, кроме дождевой воды?! Наверняка у деда должны быть какие-то целебные травы, но ведь Ирина ничего в них не понимает!

В отчаянии прижала руки к лицу, но тут же вскинула голову, обмирая от страха.

Шаги на крыльце… Кто там? Если помощь, это одно, а вот если вернулся тот же, кто ранил Петра?..

Мгновение давящего, тошнотворного страха, пока распахивалась дверь… луч фонаря ослепил ее.

— Ира?! Ты?! Что это здесь…

Голос Павла.

Ирина от облегчения так и села на пол, чувствуя, что еще миг — и провалится в обморок, как Маришка. Прохладная ладонь шлепнула ее по щеке, по другой.

— Эй, очнись-ка!

Ирина приоткрыла глаза.

Павел склонился над Петром, ворочал его, как тряпичную куклу. Ирина отстраненно, словно бы издалека восхитилась его силой, проворством его рук, ловко и осторожно кромсающих мокрую от крови рубашку, оголяя грудь Петра. Где он взял нож? Ну, наверное, на столе, где еще? А вдруг этим же самым ножом… Хотя нет, видно маленькую темную дырочку с правой стороны. Пулевое отверстие! В Петра стреляли! Кажется, из пистолета… Но откуда мог взяться пистолет?

— Что здесь происходит?!

Новый голос. Сергей!

— Быстро дайте воды из самовара, — скомандовал Павел, не поднимая головы. — Ирина, ты сможешь… Хотя ладно, сиди, я сам.

Ирина перехватила мгновенный взгляд Сергея, брошенный в ее сторону, и тотчас тяжесть отлегла от сердца, прояснилось в голове. И стыдно стало.

— Нет, я ничего. Я помогу.

— Ну, давайте. Сергей, приподними его, а ты, Ира, быстро смой кровь.

Сергей брякнул на пол плошку с водой, легко приподнял Петра. Ирина торопливо засновала руками по окровавленной груди, изредка натыкаясь своими ледяными пальцами на теплые пальцы Сергея и обмирая от счастья.

Кошмар, конечно. Счастье… Что с нею делается, что с нею делается, Господи!

— Погоди-ка, — Павел положил руку на ее плечо. — Я ему укольчик сделаю.

Остро запахло спиртом. В грудь Петра вошла игла одноразового шприца. Ирина с изумлением оглянулась на Павла. Он что, волшебник? Он что, из воздуха вынул эту плоскую коробочку, разложенную на столе?! Маленькая, будто очечник, а сколько там всего умещается…

— Ого! У тебя при себе целая аптека! — напряженно прищурился Сергей. — Ты что, по совместительству еще и медик, а не только винодел? И что ты ему колешь, позволь спросить? Наркотик какой-то?

— Ну, если я винодел, тебя не должно удивлять, что у меня при себе спирт, — усмехнулся Павел. — Да нет, я не врач, а также не наркоман. На игле отродясь не сидел! Просто жизнь — одна, и глупо ее терять из-за того, что в нужный момент не можешь вкатить себе адреналин какой-нибудь. Отличная аптечка, мне ее один приятель из… из некоей фирмочки подарил. На букву Ф начинается — как называется? — Он хохотнул. — Я без этой аптечки — ни шагу! Здесь даже противоядие от змеиных укусов есть, и против бешенства, и салфетки с коллодием, из арсенала МЧС, представляете? — оживленно болтал он, отбрасывая первый шприц и вкалывая Петру какое-то другое снадобье.

Кровь, словно по волшебству, перестала толкаться из раны. Петр слабо вздохнул.

— Смотрите, он приходит в себя! — воскликнула Ирина.

— Нет, этого не ждите. — Павел осторожно положил на рану остро пахнущую салфеточку. — Ему сейчас надо спать, вот что самое главное.

— Но он мог сказать… — Сергей осекся, но Павел понял и досадливо качнул головой:

— Мог сказать, кто в него стрелял? Черт, ты прав. Я не подумал об этом.

Он перехлестнул грудь Петра полосами пастыря, потом осторожно примотал сверху кусками простыни. Почему-то обошлось без жгута. Ирина с облегчением вздохнула, и, словно эхо, в углу вздохнула Маришка.

— Петь-ка… — тихо, чуть слышно, но тотчас — срываясь на крик: — Петька!

— Тихо! — Сергей мгновенно оказался рядом, обхватил Маришку, прижал ее к себе. — Все нормально. Ранен, без сознания, ничего страшного. Павел его уже перевязал. Да не дергайся!

Он тоже был очень силен: запросто удерживал бьющуюся Брунгильду.

— Спокойно, говорю тебе! — В голосе зазвучал металл. — С ним все нормально. Ты мне веришь? Веришь?

— Ве-рю… — слабо выдавила Маришка, утыкаясь в плечо и замирая в его объятиях.

Ирина вздрогнула: показалось, чья-то рука коснулась ее щеки. Нет, это Павел… как он смотрит на нее! Ирина поежилась, и тут он перевел взгляд на обнявшуюся пару.

— Ин-те-рес-но… — пробормотал, словно про себя. — Ин-те…

И осекся, потому что Маришка вскинула голову и, мягко высвободившись из рук Сергея, на коленках подползла к Петру. Ее затрясло при виде бледного лица с закатившимися глазами, но не закричала, зажала рот ладонью — только со слезами не справилась.

— Кто его? — выдавила глухо.

— Вопрос, конечно, интересный… — хмыкнул Сергей.

— На самом деле ничего тут нет интересного, — буркнул Павел, аккуратно убирая на место содержимое своей чудодейственной аптечки. — Его подстрелили из пистолета с близкого расстояния, и если наш героический пожарный подпустил к себе убийцу, значит, не ждал от него такой подлянки. Так что когда удастся вычислить, у кого здесь захован пистолетик, запросто можно ответить на вопрос, кого тянуть на нары.

У Ирины вдруг так резко пересохло в горле, что она закашлялась.

— Накинь что-нибудь! — обернулся к ней Павел. — Простудишься. Так: парня надо срочно в город, в больницу. Сергей, ты не помнишь, сколько бензина у тебя в джипе осталось? И остался ли вообще?

— Да плещется еще литров с десяток, — неуверенно ответил тот. — Мы же из «мерса» тоже все скачали, сам понимаешь.

— Ну да, ради общего дела, — рассеянно кивнул Павел. — Смешнее всего, что совершенно напрасно рвали свои жилы. Такое впечатление, что этот ливень вообще все пожары на свете погасил, даже потенциальные! Надо думать, дорогу не разнесло до состояния непроезжей?

— Мой «Круизер» пройдет, — самоуверенно сказал Сергей. — Танки грязи не боятся. Жаль, что ты не видел вчера, какие мы с ним пируэты по лесу выделывали, работая за трелевочник.

— Да уж наслышан я о твоих трудовых и… — Павел запнулся, — о твоих, словом, достижениях.

«Что он имеет в виду? — напряженно подумала Ирина, охватывая себя руками за плечи: ее трясло все сильнее. — Неужели баба Оля рассказала ему, как я вчера бросилась к Сергею? Или… еще что-нибудь рассказала?»

— Только вот что, Павел, — голос Сергея перебил ее мысли, — ехать на станцию придется тебе. Сам видишь, в каком состоянии Петр, а ты в случае чего сможешь помочь, если ему в дороге поплохеет. Думаю, с джипом управишься?

Павел только высокомерно вскинул брови:

— Не вопрос. А ты что, решил остаться?

— Ну а как иначе? Раненого надо везти лежа — значит, будет занято все заднее сиденье. Впереди, рядом с тобой, — Маришка. Я бы поехал следом на твоем «мерсе», но бензина и правда по нулям. Так что останусь, покараулю ваше имущество, а ты, когда будешь возвращаться, уж заправься на двоих. Канистра там есть, в багажнике. Денежку дать на бензин?

— Обойдусь, — буркнул Павел. — Ну ладно, решил ты все правильно. Постараюсь обернуться за день, но все будет зависеть от состояния Петра. Я имею в виду, вдруг в Арени не найдется врача или лекарств, сейчас ведь полнейший бардак, придется ехать еще куда-то. Ира, собирайся. Хотя тебе собирать нечего… ну хоть умойся, ты вся в крови. Сядете с Маришкой впереди, уместимся как-нибудь. Давайте, я пошел за машиной.

Он шагнул к выходу, мимоходом погладив Ирину по плечу, и только тут до нее дошло, что ей предлагается уехать из Вышних Осьмаков.

Уехать от Сергея?!

— Нет, я останусь! — выкрикнула Ирина. — Я не смогу бросить бабу Ксеню, ты представляешь, в каком она будет состоянии утром, когда узнает, что Петр ранен?

— Да, Ира, — всхлипнула Маришка. — Побудь с ней, пожалуйста. У нее сердце на самом деле очень слабое, я за нее все время боюсь.

— Останусь, разумеется! — ласково поглядела на нее Ирина. — Тем более дед пропал. Надо же его искать, наверное.

— Кстати! — ахнул Сергей. — Человека забыли! А где, в самом деле, Никифор Иваныч?

— Здесь его не было, когда мы пришли, — испуганно пробормотала Ирина. — Я не знаю… Я искала, но в доме его нет. Может, он за помощью побежал? И, не дай бог, упал где-нибудь, ногу сломал…

— Или его пристукнул тот, кто стрелял в Петра, что гораздо более вероятно, — пробормотал Павел. — И старик в самом деле валяется где-нибудь в кустах, раненый, а то и… Думаю, отметем как несостоятельную версию о том, что дед сам оказался этим ковбоем, который одним выстрелом из своей клюки уложил Петра?

Ирина тихо кивнула, уткнув глаза в пол.

— То есть выходит, не старик вас с Маришкой на помощь позвал? — вдруг насторожился Павел. — А каким же образом вы сюда попали, девицы? Неужели слышали выстрелы?

— Сквозь такой оркестр? — Сергей ткнул перстом вверх, где как раз заходились в соло ударные. — Слабо верится.

— Меня Ира позвала, — прорыдала Маришка. — Говорила, что за деда беспокоится…

— За деда? — вкрадчиво переспросил Павел. — А чего за него беспокоиться? Разве ему что-то угрожало? Или… кто-то?

— Ну, пришли и пришли, — зло буркнула Ирина. — Вы ведь тоже почему-то пришли сюда!

— Так вслед за вами, красавицы! — усмехнулся Павел. — Единственно потому, что пожелали побыть в вашей теплой компании. Меня разбудил гром, вышел на крыльцо и стою мокну, не веря ни глазам, ни ушам, ни единому органу осязания и обоняния. Смотрю, по своему двору экстатически бродит Сергей — мы же с ним в соседях. Сошлись у забора, обменялись радостными впечатлениями. А тут молния высветила две знакомые фигурки в конце улицы… Куда это, думаем, чесанули наши красавицы? Не к деду ли Никифору — на женихов погадать?

В голосе его звякнула такая горечь, что Ирина вскинула испуганные глаза, и Павел сразу сбавил тон:

— Извини, это я сдуру ляпнул. Просто забеспокоились и пошли за вами. И вот пришли… к развязке, так сказать, кровавой драмы. Кто же ее учинил, интересно?

И вдруг Маришка, забывшаяся над Петром, встрепенулась. Вскинула огромные, обметанные тенями глаза, медленно повела ими по лицам, как бы пытаясь что-то вспомнить, что-то сказать.

У Ирины стиснулось страхом, начало падать сердце…

— Ладно, — вдруг вымолвила она, и показалось, не просто сказала, а как бы бросилась всем телом вперед. На амбразуру… — Ночью ко мне приходил Виталя.

— Виталя? — недоверчиво переспросил Сергей. — Восстал со дна болотного, что ли?

— И чего он тебе наврал? — выдохнул сквозь зубы Павел.

— Он чуть не утонул, отсиживался на каком-то островке, — с трудом говорила Ирина. — Потом вернулся, чтобы поговорить с дедом… И, видимо, застал тут весь этот ужас. Он был просто не в себе от страха!

— Ну, брось, — хмыкнул Павел. — Не стоит приписывать этому примату то, чего он не способен ощущать. Для таких, как он, человека кокнуть — это раз плюнуть. Ну, теперь все ясно. Петр застал здесь этого отморозка: может, он ограбить хотел старика, иконы старинные забрать или еще что-нибудь, началась свалка, Виталя его и…

Сергей хотел что-то сказать, но Павел энергично перебил:

— Мы же не знаем, что еще, кроме гранат, забрал тогда Виталя из своего арсенала. Я валялся в подвале без сознания, а вы его не обыскивали, конечно.

— Не обыскивали, — кивнул Сергей. — И все же я не могу поверить…

«Уж ты бы лучше помолчал!» — со смертной тоской подумала Ирина.

— Слушайте, — выдавила она моляще, понимая, что больше не в силах терпеть эту пытку, — хватит следствие вести! Пока вы языками чешете, Петр может умереть!

Сергей без слова выбежал из дома.

— Да, — сказал Павел, — ты права, как всегда. Ох, Ира, Ирочка ты моя… загадка века!

— Глупости, — неловко сказала Ирина. — Нисколько я не загадочная. И сейчас совершенно не во мне дело!

— Опять ты права, — покладисто кивнул Павел. — Не в тебе. Но я все же скажу: ты мой сбывшийся сон, вот ты кто такая. До встречи с тобою под сенью заката был парень я просто осёл, ты только одна, ты одна виновата… Слушай, — он внезапно стал серьезен. — Если бы не положение Петра, я бы тебя здесь не оставил. Нам надо поговорить, и очень серьезно! Об одном прошу — очень прошу, умоляю! — сиди рядом со старухой, не отходя. Не вздумай идти разыскивать Виталю. Скорее всего, он чесанул снова в скит. Ну и бес с ним! А ты — из дому ни ногой, пока я за тобой не приеду. Ни с кем не общайся, а главное — с этим… победителем ночных разбойников. Поняла?

У Ирины губы вдруг стали сухие-сухие, будто бумажные.

— Почему? — прошелестела она.

— Потому что… — Павел смотрел в нерешительности, словно знал что-то, но думал: говорить или не говорить? — Потому что… Ладно, спишем все на вульгарную ревность! — криво усмехнулся он и обернулся к дверям, за которыми в это время послышался рев мотора. — Быстро же обернулся наш герой!

В дом ворвался Сергей:

— Ну, взяли?

— Ирина, собери там какое-нибудь тряпье в машине постелить, — велел Павел.

— Да плюньте вы на эти сиденья! — возмутился Сергей. — Ну, замажутся, беда какая!

— Непременно плюну, если ты так просишь, — кивнул Павел. — Только я не о твоих сиденьях забочусь, а о том, чтобы раненому лежать было удобнее. Бери его за ноги, а я за плечи. Ну, на счет «три». Раз, два… взяли! Осторожнее… Да нет, погоди, давай развернемся, ты что, его ногами вперед собрался нести?!

Ирина выбежала на крыльцо, вскочила в джип, хлопотливо расстилая на разложенном заднем сиденье какие-то одеяла, старый-престарый плащ, домотканые половички, которые чистыми стопками лежали в комоде у деда. Наверное, подарки от соседок, не сам же он баловался ткачеством в свободное время!

Какая чушь лезет в голову, однако…

Павел скомандовал ей придерживать Петра, которого начали осторожно заталкивать в машину. Ирина послушалась, замирая от тяжести этого недвижимого тела, от вида бледного, окровавленного лица. Мельком удивилась, что отчетливо видит лицо раненого, а потом вдруг осознала, что уже рассвело. Незаметно утихла и гроза, только дождь все лил и лил: упорный, надежный!

Ирина стояла, обхватив себя руками: зуб на зуб не попадал. Павел сидел за рулем и переводил взгляд с нее на Сергея с Маришкой, которые как-то очень долго прощались: он хлопал ее по плечам, потуже запахивал плащ-палатку, что-то быстро, неразборчиво говорил… Маришка слушала, покорно кивая, как кукла, зажмурив глаза и часто шмыгая носом — не то от холода, не то всхлипывая.

Ирина утерла лицо, от души надеясь, что Павел подумает, будто она смахивает дождевые капли. Покивала ему, пытаясь улыбнуться.

Сергей заботливо прикрыл за Маришкой дверцу, встал рядом с Ириной:

— Ну, поехали!

Павел, слабо различимый за сразу запотевшим, дробящимся от струек стеклом, тоже махнул и дал газ. Джип вильнул было на размокшей глине, но тотчас выровнялся и заскользил по глубоким колеям к выезду из деревни.

— Ничего, справится… — пробормотал Сергей, глядя вслед.

Ирина молчала, осторожно всматриваясь в его мокрое, осунувшееся лицо с напряженным изломом бровей. Ого, как стиснул зубы — только что не скрипят!

Она замерла, чуть дыша, ловя каждую тень на этом ненаглядном, странном, таком чужом и близком лице, пытаясь разгадать происхождение каждой морщинки, значение каждого содроганья ресниц…

Внезапный взгляд Сергея был как удар. Ирина даже отпрянула. Наверное, упала бы, не подхвати он под локоть.

— Осторожно, — дернул уголками губ: улыбнулся, называется! А глаза прищуренные, холодные, как этот дождь.

— Я пойду, — неловко высвободилась из его железных пальцев Ирина.

— Секунду. Сначала один вопросик.

— Ка-кой? — запнулась она.

— Про-стой, — с усмешкой передразнил Сергей. — Простой…

Его глаза, чудилось, вцепились в ее взгляд. У Ирины медленно, обморочно начало падать сердце в ожидании чего-то страшного. Хотя она знала, заранее знала, о чем он спросит!

И угадала.

— Почему ты не сказала Павлу, что у меня есть пистолет? — резко произнес Сергей.
* * *  Прошлое

Ключ, ключ, ключ…

Теперь он понимал, почему в старых шпионских романах и фильмах столько сил тратилось, чтобы выкрасть у противника ключ к шифру. Без него перед глазами не письмо, а нелепица, чушь, тарабарщина и абракадабра!

Ключ, ключ, ключ… Смысл книжного шрифта состоял в одном непреложном условии: и у шифровальщика, и у дешифровщика для работы должна быть идентичная книга. Совершенно одинаковая! Чтобы буква в букву, точка в точку! Хотя точки как раз и не больно важны: для затруднения раскрытия секрета многие тайнописцы нарочно ставили знаки препинания в самых неожиданных местах криптограммы, а то и вовсе опускали их. Сейчас задача облегчалась хотя бы тем, что в письме не было ни точек, на запятых, ни двоеточий или тире, которые оказались бы вовсе не знаками пунктуации, а тоже элементами шифра. И в таком случае пришлось бы разгадывать еще их.

Книга, значит… В одном из его любимых романов — «Наш человек в Гаване» Грэма Грина — такой книгой стало издание «Шекспира для детей» Чарльза Лэма. Но персонажами Грина были профессиональные шпионы. Какая книга могла служить пособием для шифровки у двух раскольников?

Внезапно его поразила собственная недогадливость. Да с чего он вообще взял, что речь идет только о страннике и странноприимном как о двух конкретных людях? История с дедом и его гостем происходила в 30-е годы, однако письмо явно относится ко временам куда более древнейшим! Состояние пергамента, качество правописания, способ начертания букв — это все не имитация старины, а самая настоящая старина и есть. Может быть, ХVII век. Может быть, еще раньше. Судя по рассказам матери, дед был человеком образованным, книгочеем. Опасный же гость выглядел как обыкновенный крестьянин. Конечно, он мог и притворяться, но это уже не важно: только один-единственный вид литературы был равно доступен всем слоям общества в России. Во все времена.

Это Библия. Ветхий или Новый Завет.

Додумавшись до этого, он наутро же ринулся в ближайшую церковную лавку и чуть было не выложил немалую сумму за толстенную книгу в темно-коричневом переплете с крестом на обложке, да вовремя спохватился: книга-то была переведена на современный русский язык! Нет, ему нужно нечто совершенно иное. Ему нужна Библия на старославянском, причем желательно издание начала ХVII века, а то и еще более раннее: вышедшее прежде, чем переписчики начали править божественные книги на новый лад, что, собственно, и явилось одним из оснований для разделения общества на староверов и никониан.

Такая книга, конечно, могла найтись в областной библиотеке. Он пришел в отдел ценных и редких книг и, запинаясь от робости, изложил свою просьбу. Сидевшая на выдаче огромная, толстая женщина выслушала его, недоверчиво щурясь и хмуря развесистые брови, чудилось, позаимствованные у одного бывшего генсека.

— А вам зачем? — пробасила, поджимая губы. — Вы представляете, какая это ценность?! Стоимость такого издания представляете? Литература подобного рода выдается у нас только научным работникам. Вы научный работник?

Он растерянно моргнул. Его основная работа была еще дальше от научной, чем старопечатная Библия с цветными буквицами и рисованными заставками — от современного унылого издания!

— Нет, я не научный работник.

— Ну, тогда… — Библиотечная дама сурово повела своей замечательной бровью в сторону двери.

Он ушел, чувствуя себя чуть ли не преступником. Просто-таки руки чесались, до того хотелось открыть старую Библию!

Брел по Большой Покровке, ничего не видя от огорчения. Надо вернуться и еще раз поговорить с этой теткой. Может, ей приплатить — ведь зарплата у библиотечных работников известно какая! А вдруг обидится, еще и милицию вызовет? Вот будет смеху!

Дошел до трамвайной линии и приостановился, пропуская мимо вагон. И вдруг взгляд упал на вывеску над узкой дверью: «Антик».

«Да нет, здесь всякое стекло, фарфор, бронза и прочий антиквариат, — вспомнил он. — Библия, да еще такая, чтобы мне подошла… Нет, это фантастика! А вдруг?»

Через пять минут он вылетел из магазина с круглыми глазами и бешено замахал руками, ловя попутку. Чуть дыша от волнения, примчался домой и вытряхнул свою заначку: откладывал на отпуск. Хотел съездить в Индию… Да черт с ней, с Индией, пусть она там и остается, не видел он ее — и нехай никогда не увидит!

Машина ждала его около дома. Опять визжащий, стремительный бег по объездным улицам, дверь в «Антик», круглые от удивления глаза продавца:

— Вы? Так быстро?

Подал тяжелый, завернутый в папиросную бумагу том не менее полуметра в длину и сантиметров тридцать в ширину:

— Владейте! Чтоб вы знали: это 1663 год, Москва, Печатный двор. Первое московское переиздание Острожской библии Ивана Федорова 1581 года. Тираж 2412 экземпляров. Кстати, шрифт для этой книги был специально отлит мастером Федором Поликарповым и получил название библейского. А вы давно собираете старопечатную литературу? У нас тут попадаются интересные экземпляры — и куда дешевле, чем, к примеру, в Москве. Там за такое издание вам пришлось бы выложить не меньше двух тысяч баксов, а здесь, как видите, обошлось тысчонкой. Оставьте свой телефончик, я вам буду позванивать, если что появится…

Покупатель словно не слышал. Нетерпеливо сорвал обертку, зачарованно уставился на твердый, деревянный, обтянутой рыжей кожей переплет, там и сям украшенный потускневшими медными заклепками, с тяжелой пряжкою. Открыл книгу…

«Библiѧ сiрѣчь книги Ветхагѿ и Новагѿ Завѣта наѧзыкɣславенскɣ…»

Отошел к подоконнику, дрожащими руками шевелил страницу, любуясь своим сокровищем. Бумага — точь-в-точь как то письмо из шкатулки. Пергамент! Шрифт утонченный, мелковатый и кое-где стертый, но вполне разборчивый.

Сначала идет благословение издателя: «Бгъ же всесилный всѧкiѧ благодати да подастъ ти, рачителствɣюѱему!»

Что-то встрепенулось в душе. Из глубины веков его поощряли, одобряли, благословляли! К нему обращались, говоря: «Вамъ же избраннымъ прежде векъ по предоувѣдѣнiю вѣчнагѿ бга…»

«А вдруг разгадаю? — подумал он — и похолодел от вещего испуга. — Нет, а вдруг и правда — здесь найду ключ?!»

Дело стояло за малым — найти…
* * *

Псих почти не спал в эту ночь. А кто на его месте мог бы спать? Его словно било изнутри, скручивало током такого напряжения, какого, чудилось, не испытывал раньше. Да нет, всякое бывало, иной раз и вспоминать жутко, но вчерашний день тоже непросто дался… непросто! Эта нечеловеческая работа, этот нечеловеческий риск, эта нечеловеческая угроза — он не привык к такому! Хотя риск — это было его ремесло, он всегда любил ходить по краю, но только вчера понял, что рисковать с людьми и попытаться быть на «ты» с такой стихией, как лесной пожар, — это разные вещи. Абсолютно разные! Хотя бы потому, что человека, пусть и самого опасного, можно взять на пушку, а стихию — нет. Если идти на таран, в лоб, то человек отвернет в сторону — даже самый смелый. Дойдет до края, дотянет до последнего — но отвернет. Спасует! А стихия тебя пожрет и переломит, измелет в муку — и помчится себе дальше, не замедлясь ни на миг. Вдобавок от человека всегда знаешь, чего ждать.

Он был неплохим психологом… хотя чаще его звали просто Психом. Он знал, знал за собой это опасное свойство, эту способность мгновенно утратить свой наработанный годами, глубочайший самоконтроль, ставший его привычкой, его второй натурой и даже принимаемый некоторыми недалекими людьми за основу его характера. С другой стороны, больные всегда знают о своей болезни даже больше, чем врачи! Поэтому он умел не только держать в узде свою опасную, взрывную безуминку, но и за версту чуял психологические отклонения других людей. Был и психом, и психологом одновременно.

Как-то раз ему попался в руки мифологический словарь. Делать тогда было решительно нечего, сидел себе сиднем «на базе», ожидая затишья, ожидая, когда ему снова будет можно «выйти в люди», не рискуя на первом же углу схлопотать маслину в лоб от бывших братков, теперь более чем рассерженных на Психа, не вовремя, вдруг нагло затеявшего передел собственности. Сидел, помирал со скуки и мусолил страницы. Сначала с тоской, потом даже с интересом. И в конце концов кое-что полезное для себя вычитал. К примеру, про оборотней.

Оборотень, господа, это совершенно поразительная штука, вернее, существо, которое то ведет себе нормальный и благопристойный, вполне человеческий образ жизни, то вдруг берется откуда ни возьмись на нем звериная шкура, волчья или медвежья, это уж кому что больше нравится, — и бывший человек идет вразнос. Бегает по лесам со звериными стаями, жрет всякую гадость и, представьте, даже нападает на своих прежних соплеменников — людей.

Это ведь классический пример поведения маньяка, подумал Псих. Человек живет себе спокойно, и все считают его вполне нормальным мужем и отцом, а потом вдруг накатит что-то — и он выходит на большую дорогу, насилует и душит женщин, отрезает людям головы или нападает на детей. Оборотень перекидывается через двенадцать воткнутых в землю ножей, чтобы сменить кожу на шкуру. Некоторым хватает для этого одного ножа, и все равно — образ оружия здесь очень показателен. Ведь убийства редко совершают голыми руками, всегда есть какой-то предмет, который следствие квалифицирует как орудие преступления. Часто бывает так, что именно его наличие заставляет человека сделать решающий шаг. Это еще какой-то занудный классик сказал, мол, если на стене висит ружье, оно обязательно должно выстрелить. Прав был, гад! Это Псих знал по себе. Поэтому он старался не доставать оружия до тех пор, пока уж совсем край не подпирал. Если пистолет в кобуре или в кармане — это одно. А вот когда он у тебя в руках — совсем другое. Стреляет, сволочь, сам собой, словно начинает жить своей собственной жизнью! Тут уж волей-неволей перекинешься через свои «двенадцать ножей» — и серым волком ринешься в чисто поле… На смену человеку придет оборотень!

И все-таки сейчас ему нельзя было идти безоружным. Слишком опасный оборот приняло вчера дело…

Старуха, его хозяйка, тоненько посапывала за занавеской. Псих бесшумно прошел мимо.

Пусть спит. Совершенно безобидная бабка, ничего, кроме хорошего, он от нее не видел. Хотя чья-то доброта — еще не показатель, чтобы сохранить этому человеку жизнь в критической ситуации, Псих знал по опыту. А также знал, что такого показателя вообще не существует. Наступает иногда некий момент, когда все человеческие чувства отлетают прочь, уступив место одной простой истине: этим двоим больше нет места на одной земле. Пусть на одно лишь мгновение — но нет! И тогда в живых остается тот, у кого быстрее согнется палец на спусковом крючке.

Он вышел на крыльцо и какое-то мгновение стоял, не понимая, что вдруг сделалось с миром. На смену сухому, отнимающему дыхание дыму, который до печенок пропитал тело, явилась вдруг влажная стынь, от которой Психа пробрала невольная дрожь. А он-то думал, что гроза привиделась ему в тот краткий миг, когда все-таки удалось забыться и вздремнуть. Забыться и вздремнуть… гляди-ка, опять почти по классику. Правда, тот, помнится, желал все-таки уснуть. Но, что характерно, не тем холодным сном могилы…

Золотые слова!

Псих уже начал спускаться с крыльца, как молния взрезала небо, и весь двор оказался перед ним как на ладони. Он еле успел отпрянуть в тень двери.

Э, нет. Надо быть осторожнее, чтобы не попасться на глаза кому попало, а особенно — этому его загадочному соседу, который взял обыкновение возникать, словно из-под земли, именно там, где его никто не ждет и где ему вообще не место. В самом деле странный парень. Кто бы он ни был, уж точно не тот, за кого себя выдает. Да и этот народный герой, местный пожарник, тоже не лыком шит. Вчера Псих раз или два ловил на себе его испытующий взор — украдкой, мгновенный, — но было, было! Ну что ж, в их же интересах крепко спать сейчас, не попадаясь на узкой дорожке Психу.

Он дождался, пока сверкнет очередная молния, и в последовавшее за тем мгновение кромешной тьмы проскочил через двор. В общем-то, никакого риска, даже если наткнется на кого-нибудь. Вышел на дежурство, только и всего. Что, сейчас еще не его очередь? Ах ты, беда какая, время спутал. Часы остановились в полночь!

Улицы были пусты, жилые и заброшенные избы сливались в один темный призрачный ряд. Тоска смертная жизнь в такой деревушке, однако за эти дни событий произошло — иному на целую жизнь хватит, даже поднадоедать стало. Скорей бы уж это кончилось. Если повезет, кончится и в самом деле скоро.

Впереди, сквозь сетку непрерывного дождя, слабо мигнуло что-то. Неужели где-то свет? И вроде бы в том самом доме, куда он направляет свои стопы. Не спит старик. Говорят, что стариков частенько мучает бессонница. Про его квартирную хозяйку этого не скажешь. Но, если Псих не ошибается в своих предположениях и старик на самом деле тот, кем он его считает, значит, добрейшая бабуля-хозяйка по сравнению с ним просто девчонка!

Надо же, а! Выходит, не только на Кавказе бывают долгожители? Или это ему святая обязанность придает сил, не дает умереть? Или некому передать свой пост? Как в той песенке про атлантов, которые небо держат на каменных руках: «Поставлены когда-то, а смена не пришла…» Что это рассказывала бедная дурочка Оксанка со слов своей бабки: дед того раненого, который так удачно разоткровенничался перед смертью, был призван охранять некий староверский клад. Система у них такая была, у бегунов: сидишь на месте, пока к тебе не приходит странник — и тогда ты становишься странником и исполняешь какую-то задачу, а он остается как бы за тебя. Видать, старикашку как поставили на этот пост, так он и стоит, никто к нему не является. Может, он и рад бы помереть, да земные дела не дают. Ну что ж, не исключено, сегодня исполнится его желание. Только предварительно он должен кое-что шепнуть Психу по секрету, по великому секрету, и тогда… «Пост сдал!» — «Пост принял!»

Он осторожно поднялся по скользким ступеням, потянул на себя разбухшую дверь. Она неохотно подалась. Все правильно, такие святые отшельники, как этот дед Никишка, по долгу службы живут с незапертыми дверями. «Мир входящему!» Ну что же, сейчас мы проверим, какой это мир…

В сенях мерзко воняло сыростью, почему-то свежей землей. Черт, как будто на краю могилы стоишь! Поганая все-таки штука — старость.

— Кто тут? — Голос из-за второй двери.

— Это я.

Старик встал на пороге — черный, словно обугленный в слабом свете, дрожавшем за его спиной.

— Ты?.. Пришел, значит.

Да он вроде и не удивился позднему — или раннему, это уж как посмотреть! — гостю.

— А ты что, меня ждал?

— Знал, что не утерпишь, прибежишь долю свою искать.

Долю?! Да он что, смеется?

— Ты, наверное, шутишь, Никифор Иваныч. Какую еще долю?! Чур без доли, как мы пацанами говорили, если что-то найдем!

— Ну, тогда быть тебе вовсе бездольным, парень. Доля — это ведь не часть. Это судьба.

Псих скрипнул зубами. Он что, играть с ним в слова вздумал, этот старый домовой?

— Мне известно, что где-то здесь, в скиту, хранятся несметные сокровища, — невнятно выговорил он. — Не знаю, правда или нет, будто это те самые дары, которые Ольга привезла когда-то из Византии вместе с крестом, которым ее обратил в православие сам император Константин. Вы, староверы, считаете, что эти реликвии должны принадлежать только последователям истинной веры, а не поганым никонианам, поэтому и укрыли их надежно, еще когда началось гонение на последователей Аввакума. Так?

Дед Никифор молчал, однако Психу показалось, будто он вздрогнул. Или это пламя свечи дрогнуло от порыва сквознячка?

Однако голос его, когда он заговорил, звучал подчеркнуто равнодушно:

— Морок это и бред. Кощуны, наваждение диаволово. Откуда только взял ты эту чушь?

— Сорока на хвосте принесла, — с издевкой сказал Псих. — Имя той сороки — Федька, внучок твой.

— Федька?.. — Наступило молчание, словно старик силился вспомнить, кто это такой. И вдруг пробормотал — словно бы с изумлением: — А ведь ты врешь. Помер Федька, уж сколько годов тому. В войну помер. Я это доподлинно знаю, как если бы сам при той кончине предстоял.

— Ух ты! — Псих даже отпрянул с нарочитым изумлением. — Ответ правильный! Ну, верно говорят, что ты стопроцентный колдун. Экстрасенс, не побоюсь этого слова… Да, внучок твой откинул коньки в военном госпитале, в сорок втором году, после тяжелого ранения. Но не ты предстоял, извините за выражение, при его кончине, а некая особа. Ей-то он и открыл душу, ей-то и исповедался, ее-то и посвятил во все ваши маленькие тайны.

— Какие еще тайны? — Теперь голос старика звучал равнодушно и даже устало. — Федька пацаном был, когда я из дому ушел, он не знал ничего и знать не мог. Выдумки это… выдумки всё!

— И опять ты правду говоришь, — покладисто согласился Псих. — Все, о чем Федька тогда знал, — что странник спрятал под порогом шкатулку. Должен был ее тебе передать, да не успел. Тебе пришлось ноги уносить, а гробик черный так и остался лежать, где был положен. Чтоб ты знал: никто его не нашел. Тот дом давно снесли, всю улицу снесли. Теперь на ее месте громоздятся многоэтажные бараки. Но это теперь. А тогда твой внук пошел по плохой дорожке, и в один прекрасный день замели мусора парнишечку, погнали срок мотать. Чалился он на Соловках, а за компанию с ним — кто? Угадай с трех раз, Никифор Иваныч! За компанию с ним парился не кто-нибудь, а тот самый странник, твой кент. Он-то перед смертью и рассказал внучонку Феденьке про черный гробик и тайну, которую ты охраняешь. Тоже мне, нашел кому вековые тайны доверять! Федька и сболтнул где что не надо…

— Врешь снова! — Голос старика окреп. — Не стал бы Федька болтать кому попало! Мой внук, моя кровь!

— Может, и не стал бы, — усмехнулся Псих. — Ему бред язык развязал. Предсмертный бред. А рядом в эти судьбоносные минуты оказалась одна ушастая девка… Долго рассказывать, как и каким образом информация от нее наконец-то попала ко мне. Достаточно того, что я сейчас стою перед тобой. Стою и задаю вопрос.

Дед молчал.

— Может быть, вопрос повторить? — осведомился Псих.

Ни звука в ответ.

— Дед, я знаю, ты прожил долгую жизнь, — выговорил Псих, цепляясь за остатки сдержанности. — И мне бы не хотелось марать рук о такую достопочтенную рухлядь. Но имей в виду, уважение к твоим сединам меня не остановит. Все вы боитесь адского огня, но я тебе устрою такой ад на земле, что ты сам начнешь меня о смерти молить.

— Мучить станешь? — спокойно спросил старик после некоторой паузы. — Воля твоя… а все же не боишься, что я Богу душу отдам — и тогда ты вообще ничего о кладе не узнаешь?

— Не-а! — нервно хохотнул Псих. — Не боюсь, представь себе. Я же говорю, Федька, хоть и против своей воли, наболтал изрядно. Например, мне точно известно, что ты не можешь себе позволить помереть не около клада. Хоть кровью будешь истекать, а потащишься туда. Зарок такой, иначе… Ну, тебе лучше знать, что такое — иначе.

— Пришествие Антихристово до срока! — вымолвил старик, словно в бреду. Теперь уже можно было не сомневаться — его пробрала крупная дрожь.

Псих задумчиво смотрел на его склоненную голову.

Пришествие Антихристово… Да, крепко же оберегал себя этот дед от знаков современного мира! А разве война была не пришествием Антихриста? И Псих не раз слышал разговоры верующих людей, будто перестройщик Меченый и есть тот самый Антихрист, по пришествии коего взошла над страной звезда Полынь — Чернобыль. Все в точности, как в Апокалипсисе: «И многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки».

Он сунул руку за пояс джинсов и неторопливо вытащил пистолет. Скомкал на груди грязно-белую рубаху старика, подтащил его к себе, заглянул в черные провалы глазниц. Приставил дуло к его виску — и увидел, как зашевелились усы над губами: старик читал молитву.

Отходная? «Ныне отпущаеши?» Или что там они бормочут в ответственную минуту?

— Нет, — усмехнулся с мучительным наслаждением. — Зря стараешься. Так просто ты от меня не отделаешься!

Он чувствовал себя сейчас необыкновенно сильным. Это тщедушное тело трепыхалось в его руках, словно сухой березовый листок под ветром. Псих прижал к стене его тощую руку. Старик сделал попытку рвануться, но где там! Пусто дело. Псих приткнул к его ладони ствол пистолета.

— Будет больно, — предупредил. — Будет очень больно. Не заставляй меня делать этого. Ведь все равно скажешь, скажешь…

Голос его звучал холодно, однако Псих уже чуял, чуял, как под спудом пепла его спокойствия начинает тлеть знакомый огонек бешенства. Вразумил бы этого старика тот Бог, которому он верит, не дал бы ему излишне забавляться с этим опасным огоньком!

Старик резко, неровно дышал, но молчал. Молчал!

Палец Психа дрогнул на курке.

И вдруг резкий порыв сырого ветра смел свечу со стола, ударил в спину вместе с криком:

— Ты что, гад!..

Всё взорвалось внутри, поток ярости смел плотину сдержанности. О, это блаженное чувство полной, неконтролируемой свободы!..

Выстрел!

Темная тень, заслонившая дверной проем, шатнулась в сторону, рухнула. Псих не успел выстрелить снова — какая-то сила рванула его к стене, он потерял равновесие и рухнул на колени.

Старик! Да это старик вырвался, кинулся в сени! Откуда же у него столько сил?

Псих с трудом поднялся, перескочил в два прыжка кухню, чуть не споткнувшись о неподвижное тело, не дав себе труда даже взглянуть, в кого стрелял, кого, может быть, убил. Вылетел в сени, оттуда на крыльцо, отчаянно ловя взором в кромешной тьме удаляющуюся белую фигуру.

Ничего не видно! Не видно! Хоть бы сверкнула молния!..

Молния сверкнула прямо над его головой, уперев свой раскаленный палец точнехонько в макушку. Чудилось, мозг разорвался на тысячу осколков. Все смерклось в глазах, и он упал, успев еще почувствовать щекой осклизлое дерево ступенек. А потом мир отошел куда-то во тьму.

Сознание вернулось так же мгновенно, как и покинуло его. Вокруг по-прежнему царила тьма.

Темно — это значит, все еще ночь, рассвет не наступил. Значит, он провалялся тут, на крыльце, совсем недолго. Это хорошо…

Медленно, осторожно подобрал под себя непослушные руки и ноги, поднялся на четвереньки, потом встал на колени.

— Смотри, темно. У деда окошко не светится.

Чей-то голос?..

— Спит. Значит, все в порядке. Пошли обратно?

Кто это?

Он еще не успел понять, что произошло, а тело рефлекторно дернулось в сторону, скатилось со ступенек, замерло. И почти тотчас над самой головой прошлепали босые ноги, жестяно прошумел дождевик.

Женщины. Две!

— У него дверь настежь, — весело произнесла совсем рядом Маришка. — С ума сойти, небось в сенях море разливанное! Дедуль, ты спишь? Надо дверь запереть, тебя ж зальет!

Шаги отдалились в сени. И, не дожидаясь, пока охваченные ужасом женщины, оглашая округу криками и зовя на помощь, выскочат из избы, Псих взметнулся на ноги, перемахнул забор и околицей ринулся прочь, к своему дому.

Только во дворе он вспомнил, что забыл подобрать пистолет.
* * *  Прошлое

Он всегда изумлялся, почему его интерес к шифру подобен вспышкам маячного огня или приливу и отливу. То загорится — то погаснет. То нахлынет, затопляя все иные интересы, не оставляя места ни для чего в жизни, — то исчезнет, словно и не было его никогда…

Неделями, месяцами и даже годами он жил, вообще не вспоминая и не думая о шкатулке с крестом на крышке, об этой бумаге, об удивительной истории, рассказанной бабушкой. Однако весь последний год, с тех самых пор, как додумался искать ключ в старопечатной Библии, его интерес к шифру не остывал ни на час, и даже на работе он думал только об этом — иногда в ущерб самой работе.

Конечно, конечно, иногда он отчаивался в своих силах. Существовали особые дешифровальные таблицы и даже специальные компьютерные программы. Раздобыть их не составило бы особого труда, однако в ту самую последнюю минуту, когда он уже готов был все бросить и, смиренно признав свою несостоятельность, обратиться за помощью к хайтеку, гордыня начинала заедать его, да как!

Странно — он скорее готов был никогда не разгадать шифр, чем разгадать его с чужой помощью. Почему-то казалось, что ответ совсем рядом. Вот он, его видно буквально невооруженным глазом — только надо уметь смотреть. И знать, куда смотреть.

Он по-прежнему жил с родителями, хотя был, сказать по правде, уже большой мальчик. Они старели, они хотели внуков, а бабушка мечтала о правнуке… Конечно, у него бывали какие-то женщины, какие-то увлечения и даже как бы любови, однако все это кончалось ничем. А в последний год он и вовсе пошел вразнос. Правда, выражалось это весьма своеобразно, не в попойках и гулянках. Заглядывая украдкой в комнату сына, мать все чаще заставала его сидящим на диване с закрытыми глазами. Ну прямо Илья Ильич Обломов, только без знаменитого халата! Рядом лежала толстенная, тонко пахнущая древней пылью книга в кожаном, с медными заклепками, переплете, а в руках он держал заветную шкатулку и слепо водил пальцами по крышке, снова и снова открывая и закрывая ее, словно не веря уже глазам своим незорким, напрягая все иные чувства, дабы прозреть очевидное, но непостижимое…

Он знал, что всякому дешифровальщику необходимо не только точное знание всех мыслимых и немыслимых способов шифрования. Он должен уметь доверять своей интуиции. Если угодно, слушать шепот богов, ловить их знаки!

Вот — сидел, и слушал, и ловил.

Библия — огромная книга. Бессмысленно тыкаться вслепую в поисках нужной страницы. Либо в шифровке, либо в самой шкатулке должен быть какой-то знак, указующий, где искать ключ.

А если… что, если это — крест? Крест староверов иногда называется осьмерик — восьмиконечный, ведь раскольники считали за два дополнительных конца также основу и подножие. Может быть, восьмерка — это и есть первый путь в поиске ключа? Например, восьмой стих каждой главы…

Распахнул книгу. Вот. Первая книга бытия Моисеева. Глава первая, восьмой стих: «И сотвори Бгъ твердь, нбо. И виждь Бгъ такѿ добро. И бысть вечеръ. И бысть оутро, днь вторый».

Он уже знал, что собой представляют эти заостренные горизонтальные черточки над некоторыми сокращенными словами. Называлась такая черточка титло. Слово «Бог» под титлом всегда писалось «Бгъ». Нбо, Гдь, члк, днь, аггл — небо, Господь, человек, день, ангел… Впрочем, это, наверное, неважно.

Так… и что теперь делать с этим «И сотвори Бгъ»?

Он развернул письмо. Н, рд, рiв, рк, рмд…

Н — буква в церковной азбуке 15-я, сочетание рд — идет под номерами 18 и 5, рiв — 18, 11 и 3, далее по шифровке следуют 18 и 12, 18, 14 и 5…

Теперь пронумеровать текст по порядку букв:

И сотвори Бгъ твердь, нбо…

1234567891011121314151617181920

И далее по тексту.

15-я буква здесь Р, 18 — н и 5 — в,18, 11 и 3 — нъо, 18 и 12 — нт, 18, 14 и 5 — нет…

Р, нв, нъо, нт, нет…

Очень показательно, что единственное вразумительное сочетание — нет. Нелепица, еще большая нелепица, чем прежний вариант!

А если просчитать 8-ю строку в 8-й главе Книги Бытия?

Эта глава посвящалась Ною, носившемуся в ковчеге по волнам всемирного потопа: «И посла голɣбицɣ по немъ видѣ тиаѱе есть оутстɣпило водыѿт лица земнагѿ…» — «И послал голубицу посмотреть, отступили ли воды от лица земного…»

Он быстренько пронумеровал буквы.

15-я п, 18 и 5 — е и л, ел, значит, 18, 11 и 3 — ебо, потом еи, еул…

Кто кого ел? Ебо!

Бред собачий…

Почему-то стало легче, когда он заметил вопиющее несоответствие оригинала Библии расхожему переводу: «И посла голɣбицɣ». Не голубя, а голубицу!

Но вдохновение от чужой ошибки длилось недолго. Как-то вздыхалось при мысли, что предстоит перелистать все эти 540 страниц в поисках всех восьмых стихов всех восьмых глав…

Секундочку! Так он же не там ищет! Согласно церковнославянской азбуке, цифре 8 соответствует буква Ѕ под названием «село»: ведь арабские цифры пришли в Россию только в ХVI, а на север — вообще в ХVII веке, и до этого для их обозначения использовались буквы. А здесь над восьмой главой почему-то буква и под титлом… Ошибка, что ли? Или не ошибка?!

Так он эмпирическим путем узнал прописную для всякого специалиста в старославянском языке истину: буква без титла и она же под титлом обозначает совершенно разные цифры.

Он взлетел с дивана и выдрал из книжного шкафа четырехтомник Даля. Великая книга, величайшая… какого же черта он не вчитался внимательнее в пояснение к каждой букве алфавита?! Русским же языком написано значение каждой из них под титлом (Даль пишет — «под титлою»)! И без титла соответствует цифре 10, а с титлом — 8. В без титла 3, а под титлом — 2. ϴ без титла 41, а под титлом — 9, п — 17 и 80 соответственно, х — 23 и 600… Почувствуйте разницу!

А вдруг, хоть титло над буквами в шифровке не поставлено, оно все же разумелось для посвященных? Тогда н вовсе не 18, а 50.

Или он хватается за соломинку, или это совершенно меняет дело!

Через несколько минут на листе бумаги слева выстроился алфавит, а справа — иные цифры.

Итак! Н, рд, рiв, рк, рмд… И все это под титлами. 50, 104, 112, 120, 144…

У него ушел день на то, чтобы перенумеровать все буквосочетания загадочного письма. Выходило, что в тексте ключа немногим больше 900 букв: во всяком случае, самой большой цифрой в шифровке оказалась 904. После нее шла в под титлом, то есть 2, что означало: шифровку следовало читать сначала. Итак, предстояло найти довольно большой отрывок…
* * *

Ирина с трудом повернула голову и приоткрыла глаза.

За окном все та же угрюмая серость. На диво быстро схлынула радость от животворного, спасительного дождя, сменившись тягостным ожиданием его прекращения. А он, похоже, зарядил надолго. Хоть бы дорогу в больницу не размыло… хоть бы размыло ее на обратном пути, когда Павлу придет время возвращаться!

Пусть он вернется еще не скоро, Ирине нужно время прийти в себя. Еще одной попытки выяснить отношения она сегодня не перенесет!

Хотя с Сергеем никакого выяснения отношений не было. Он задал вопрос — Ирина ничего не ответила, а только, всхлипнув, словно истеричная девчонка, кинулась бежать по раскисшей улице, чудом удерживаясь на ногах.

Да, хорошенько же выполняла она просьбу Маришки поухаживать за старушкой! Как раз бабе Ксене пришлось ухаживать за ней — рыдающей, бьющейся в истерике…

Интересно, что она все-таки наболтала бабе Ксене? И что было той воспринято всерьез? А главное, что баба Ксеня теперь станет делать с этой болтовней? Да, роковой треугольник — это хорошая тема для старушечьих побеседок!

Пусть моют ей кости — на здоровье, Ирине плевать на свою репутацию в Вышних Осьмаках. Даже если баба Ксеня смогла хоть что-то понять в ее рассказах о прошлом и оно тоже станет темой для всесторонних сплетен — Ирине плевать и на это. Гораздо хуже, если на старушечий суд будут вынесены ее догадки насчет Сергея…

Хотя почему она продолжает называть его Сергеем? Зовут-то его совсем иначе!

«То-то-то… Ста-ста-ста…»

Странно, почему эта логическая цепочка не сплелась раньше, по горячим следам? Почему Ирина не сообразила всего сразу, как только услышала через голосник задыхающийся, искаженный говорок Змея: «Сукой буду! Век свободы не видать! Его зовут Стас Торопов!»

Нет, тогда она ничего не сообразила, хотя ночные события были еще свежи в памяти, еще отчетливо помнилось, как беззаботно улыбался Сергей, стоя перед вооруженной бандой, как был уверен в беспрекословном послушании, отдавая приказ этому черному, угрюмому Бридзе… И потом не сообразила, когда Сергей вдруг так резко, так страшно вышел из себя, поняв, что не ему придется идти в скит за оружием, а Павлу. Петр, помнится, назвал его тогда психом. Психом! А ведь так же называл Змей и того бандита, убийцу, который «без тормозов: в голову взбредет — стреляет», Стаса Торопова.

Не за это ли заплатил Петр? Не за свою ли нечаянную догадливость? Предположим, сначала Сергей решил не трогать его, потому что только Петр знал, как наиболее эффективно можно оберечься от пожара. А когда пролился дождь, нужда в Петре как бы отпала, и Сергей… в смысле, Стас понял, что у него развязаны руки.

А может, все произошло иначе. По какой-то же причине приехал сюда этот «фольклорист»! И ему непременно нужно было поговорить с дедом Никифором, он не раз об этом упоминал, да за пожаром все было недосуг. Но наконец-то этот самый досуг настал. Пожар погас, и вот ночью Псих явился в избушку старика… В результате его визита Никифор Иванович бесследно исчез, а Петр, возможно, ставший свидетелем расправы над ним, остался лежать на полу, истекая кровью.

Еще чудо, что Псих не добил его! Но, возможно, сам не ожидал, что Петр выживет?

Ирина нахмурилась. Странно… Почему же Стас сам не сел за руль своего джипа, а доверил самоотверженному Павлу везти в больницу опасного свидетеля? А вдруг Петр очнется в дороге? И даже если нет, его определенно приведут в сознание врачи. За эту пару дней Ирина успела понять, что собой представляет Петр! Он не знает страха и осторожности, он не будет молчать. Чуть только придет в себя, сразу выложит все о ночной трагедии первому же, кто окажется рядом!

Ирина до боли прикусила губу. А если Стас был так спокоен потому, что твердо знал: Петр не очнется? В конце концов, что понимает в медицине Павел, несмотря на свою чудодейственную аптечку? Вдруг пуля повредила какие-то жизненно важные центры? И легкое у Петра наверняка прострелено, вон как пузырилась кровь…

И все-таки странно, что Псих решил так рискнуть. Этому может быть только одно объяснение: здесь, в Вышних Осьмаках, у него имеются дела куда более важные, чем жизнь какого-то свидетеля. И дела эти могут разрешиться очень быстро. Быстрее, чем Петр успеет прийти в себя и рассказать, что произошло, быстрее, чем Павел и Маришка решатся поверить ему и обратиться в полицию.

Какие же это дела?

Ирина безнадежно покачала головой. Мало ли какие! Разве догадаешься? Например, поиски Витали.

А почему бы и нет? Отдавал же Псих приказ, который так и остался невыполненным: очистить скит от его обитателей! Змей погиб, но Виталя остался жив, хотя и не утонул в болоте только чудом. И вот Псих решил заняться делом, которое так и не довели до конца его нерадивые помощники во главе с Бридзе…

Нет, это полная чепуха получается! Если Сергей — то есть Стас Торопов — отдал такой приказ, то почему же сам его и отменил? Причем столь демонстративно! Или решил показать свою храбрость? Или это была просто игра, чтобы вызвать к себе полное доверие жителей деревни и своих новых знакомых? Да мало ли какие причины тут могут быть, разве Ирина способна проследить логику бандита, который славен как раз отсутствием логики в своих поступках, недаром ему дано такое прозвище!

Ирина уткнулась лицом в подушку. А вдруг все ее измышления ложны, глупы, в них нет никакого смысла? Вдруг Сергей не имеет никакого отношения к Психу — Стасу Торопову? Вдруг прав был Павел, обвинявший во всем Виталю? В конце концов, насчет пистолета Сергея промолчала не только она. Маришка тоже о нем ни словом не обмолвилась. Более того: только Сергею и удалось ее успокоить. Наверняка и Маришка не сомневалась, что в Петра стрелял Виталя. Почему же сомневается Ирина?!

Ирина села и напряженно уставилась в окно, как будто там мог оказаться вызванный ее мыслями Виталя. Оказаться и ответить на все вопросы…

Если именно он чуть не убил Петра, почему не канул во тьму, не растворился в неизвестности, а прибежал к Ирине — звать ее на помощь? Вспомнилось, как он смотрел на нее беспомощными, детскими глазами, полными дождя и слез, как бормотал: «К деду сходи!»

Конечно, она совершенно не разбирается в людях, если до полной одури влюбилась в преступника, убийцу, кошмарного, опасного человека, но что до Витали, можно поклясться чем угодно: не он стрелял в Петра! Не он виновник исчезновения деда.

А кто, кто?

Кто, кто! От кого остерегал ее Павел, заклиная сидеть сиднем у бабы Ксени, от кого просил держаться подальше?

Да, Павел совсем не прост! Очень удобно свалить все на Виталю, тем паче что между ними весьма острые счеты. А все-таки обвинял он Виталю больше для отвода глаз, чтобы успокоить Сергея.

Павел что-то знает о нем. Не о пистолете — что-то другое знает… Однако тем более странно, что он так спокойно оставил Ирину в обществе этого опасного и подозрительного человеком. Девушка моей мечты, сбывшийся сон… А сам взял и уехал!

С другой стороны, Ирина отказалась покидать Вышние Осьмаки, а Петра следовало доставить в больницу как можно скорее. Да и как она может судить о мужских поступках, что она вообще знает об этих диковинных существах?

Ничего. И знать не хочет, что характерно. Только об одном…

Ирина горестно покачала головой и выбралась из-под теплейшего стеганого одеяла, под которым пряталась от всего мира, свернувшись клубочком, уже несколько часов.

Господи, да уже давно за полдень! Хватит тут валяться, хватит снова и снова накручивать одни и те же мысли, будто локоны на палец! Этак можно снова довести себя до истерики. И влажная, теплая духота натопленной боковушки ей уже нестерпима, аж в висках стучит. Надо пойти прогуляться, проветриться. Может быть, поискать деда Никифора. Хотя ведь неизвестно, вдруг он сам вернулся. И если сейчас прийти к нему, можно услышать ответы на все свои вопросы. Может быть, старик знает, кто стрелял в Петра!

Ирина схватилась за платье, развешанное на протянутой через всю комнатку веревке, и по спине аж мурашки побежали, такое оно было сырое, такое противное. Баба Ксеня отстирала грязь, но высохнуть платье не успело. Разве что попросить другое? Или самой подняться в Маришкину светелку, взять что-нибудь там? Чай, не рассердится Брунгильда за такое самовольство?

Ирина глянула в окно и безнадежно усмехнулась. А какая разница, в чем идти? Через пять шагов по этому дождю самое сухое платье на свете сделается — хоть выжми! Так зачем же добро переводить?

Влезла в сырое, с трудом подавляя зубовный перестук.

И ничего. Терпеть можно. Конечно, до простуды — ровно два шага. А то и меньше… Ну и наплевать! Ну и простудится — хоть и до смерти! Чего ей сейчас хотелось меньше всего на свете, так это жить. Разве это жизнь? Влюбилась в преступника и готова даже…

Ирина споткнулась, потрясенная своим внезапным открытием. Оказывается, ей все равно, кто на самом деле Сергей. Ей все равно! И даже если дед скажет, что своими глазами видел: он, именно он стрелял в Петра, — Ирина заткнет уши, чтобы не слышать это.

Может, у него руки в крови, но сейчас не это самое ужасное. И не ее готовность к всепрощению. Гораздо страшнее то, что ему — ему! — это не нужно. Ничего ему от Ирины не нужно. Ни прощения, ни любви…

Она очнулась, только когда больно ударилась босой ногой о ступеньку дедовой избы. Ну надо же! А ведь и не заметила ни пути, ни дождя. Смутно вспоминалось, как уходила из дому. Баба Ксеня не остановила ее — прежде всего потому, что бабы Ксени не было. Вообще на улице — ни души, даже козы попрятались. Над пятью обитаемыми избами вились дымки. Понятно. В одной из этих изб собрались старухи, благодарят Богородицу за чудесное избавление от пожара — уж наверняка именно Неопалимая Купина ниспослала спасительный дождь! Жалеют Петра и Маришку, сочувствуют бабе Ксене — и моют, моют кости всем остальным гостям, особенно непутевой, шалой девке Иринке, которая окончательно голову потеряла из-за Сереги, а он-то, он…

Не думать! Не надо сейчас об этом думать!

— Никифор Иваныч! — робко позвала Ирина. — Вы здесь?

Ответа не было. В избе пусто, полутемно.

Внезапно пахнуло земляной сыростью. Ирина вспомнила: еще когда они нагрянули сюда с Маришкой, здесь стоял тот же запах. Откуда же он шел?

Да вот же! В углу просторных сеней, под широкой лавкой, на которую навалено всякое хозяйственное старье, отодвинуты две половицы. От них-то и несет свежей, разрытой землей. А ведь половицы прикрывали ход в подвал!

Не в этом ли подвале нашел спасение дед Никифор? Однако почему он не вылез, когда понял, что суматоха в его избе улеглась?

Возможно, ему стало худо. А также… также очень возможно, что это не простой подвал. Неизвестно ведь, где он кончается. Не в том ли подземелье, которое смыкается с подвалами скита? Дед сам упоминал о многочисленных норах и лазах оттуда. Один такой ход случайно нашел Павел — благодаря чему выбрался в лес и спас свою жизнь. Но если дед Никифор — тот, кем его считает Ирина, его дом наверняка сообщается со скитом!

Ирина простерлась плашмя и попыталась заглянуть в отверстие в полу. Темнота, темнотища! Но вроде бы угадываются грубо вырубленные в земле ступеньки…

Поднялась, отряхнула колени и ладони. А потом, ужасаясь тому, что намерена сделать, прошла в комнату и, пошарив по ящикам старого стола, обнаружила несколько свечей. Сняла с полки загодя примеченную керосиновую лампу. Керосина нет, а жаль… Ну ладно, сойдет в качестве подсвечника. Огонек свечи надо защищать, где-то Ирина читала, что в подземельях могут возникать самые неожиданные порывы сквозняка. Так, вот и спички. Бросила критический взгляд на разношенные сапоги и разбитые ботинки без шнурков, которым по виду было лет сорок. У деда Никифора размер сорок седьмой, не меньше! Это сейчас он усох, а был-то каков богатырь, судя по этой обувке.

Но в таких башмаках она далеко не уйдет… И в этом сыром платье — тоже! Не позаимствовать ли у старика что-нибудь сухое?

Воровато оглядываясь, вошла в спаленку. О, сундук! Ужасно, конечно, что без спроса…

Ирина приподняла крышку и не поверила своим глазам: в сундуке лежала женская одежда!

Конечно, это было не бог весть что: простенькие кофточки и неуклюжие юбки, какие носили, судя по фильмам, в 30-е годы. Чьи же это вещи? Не той ли бобылки Серафимы, к которой давным-давно подселился дед Никифор?

Наверное, наверное! Ну, тогда тем более не у кого спросить позволения попользоваться этим платьем и черными стоптанными туфлями, завернутыми в тряпичный лоскут.

Глядите, люди добрые! Туфли практически впору!

Она переоделась, испытывая нечто среднее между стыдом и наивной радостью. Кстати, может быть, это и ненадолго. Может быть, она через две минуты вернется, если окажется, что ничего, кроме прошлогодней картошки и моркошки, в подполье нет. И сложит Серафимино добро на место. Дед Никифор и не заметит ничего.

А не подумать ли о защите на случай… Ну, мало ли на случай чего?

Ирина огляделась и увидела около печки небольшую кочережку. Небольшую, легонькую, но вполне убойную, если вдруг, к примеру, придется кого-нибудь шугануть, человека или силу нечистую. Возьмем и кочережку!

Ну, благословясь? Ирина чиркнула спичкой, зажгла свечу и укрепила ее в керосиновой лампе, там, где торчали жалкие обрывочки иссохшего фитиля. В карман платья запихала еще две запасные свечи и коробок спичек. Накрыла свой светильник ламповым стеклом.

И очень даже ничего!

Легла на пол животом и неловко спустила ноги в черную, сырую дыру. Ощутив ступеньку, утвердилась на ней, шагнула еще ниже, потом забрала стоявший у края ямы светильник — и продолжала спускаться, уже не оглядываясь наверх.
* * *  Прошлое

Именно поисками подходящего отрывка наш герой и занимался следующий год жизни. Каждый свободный вечер, по выходным и ночами.

Книга Бытия, Исход, Числа, Книга Иисуса Навина, оба непроизносимых Паралипомйнона, история многострадального и столь же терпеливого Иова, Псалтирь, Притчи Соломоновы и любимый всеми Екклезиаст, на котором он надолго задержался, так и сяк перетолковывая на все лады безысходнейшую из фраз: «Нѣсть человѣка владшɣаго в дусѣ возбранити со дхомъ. И нѣсть владшɣаго в день смерти. И нѣсть посла в день брани. И не спасетъ безчестиiесɣѱаго в нѣй», — что означало: «Человек не властен над духом, чтобы удержать дух, и нет власти у него над днем смерти, и нет избавления в этой борьбе, и не спасет нечестие нечестивого».

Прямо скажем, Екклезиаст не внушил особой бодрости. А книга пророка Иезекииля в главе 8-й, в стихе 8-м издевалась почти впрямую: «И рече ко мнѣ: снъ члчь, раскопай въ стене. И раскопахъ».

Да… совет еще тот: прокопай, дескать, стену, сын человеческий! Вот так. Не больше и не меньше. Но ведь раскопал же этот страдалец! Может, и ему удастся?..

Стена, вот именно — стена стояла перед ним — поболее Великой Китайской! Цифры, буквы, титлы… Книги пророков Даниила и Осии, Иоиля и Амоса, Авдия и Ионы, Михея и Наума, Аввакума и Софронии, Аггея и Захарии, а также Малахии. Потом Первая книга Маккавейская, вторая и третья, а также Третья книга Ездры. На этом кончался Ветхий завет — и начинался Новый: Евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, Деяния святых апостолов, Соборные послания апостолов, персональные послания Павла к Римлянам, коринфянам, галатам и прочая, и прочая, и прочая, а под занавес — Откровение Иоанна Богослова, жуткий Апокалипсис, Конец света, Страшный суд, пришествие Антихриста…

Антихриста?

У него вдруг задрожали руки при этом слове, однако вовсе не от священного ужаса. Бегуны (или странники) никакого пришествия Антихриста не ждут. Они считают, что царство его уже наступило на земле. Не исключено, что они правы…

Но сейчас не это волновало его. Наступило так наступило! А что, если начать с конца? Ничего ведь не изменится, если он перескочит через вторую половину Ветхого и весь Новый завет и обратится прямиком к Откровению Иоанна Богослова, где как раз идет речь о пришествии Антихриста. Как говорил один знакомый, на судьбы мировой революции это не повлияет. А вот насчет его личной судьбы…
* * *

Сначала Павел потоптался немного в приемном покое, где в углу тупо сидела Маришка. Потом, не в силах болтаться без дела, съездил на заправку и залил полный бак джипа, а также обе канистры, найденные в багажнике. Покрутился немного по улицам поселка, зашел в единственный открытый (день был выходной) магазинчик хозтоваров, подивился его богатому ассортименту и вернулся в больницу.

Петра еще оперировали, но Маришки в приемном покое не было. Пожилая добродушная медсестра по имени Валентина Ивановна доложила, что она напоила девушку чаем, переодела ее и забрала сушить сырое платье, а потом отвела в комнату отдыха, полежать на диванчике, а то и соснуть. Павлу был также предложен чай с домашними булочками и свежим клубничным вареньем, чему он с превеликим удовольствием отдал должное: поесть в поселке по случаю воскресенья было решительно негде.

— Ох, досталось вам там, в Осьмаках, — сердобольно вздохнула Валентина Ивановна, глядя, как он наворачивает печиво. — Мы уж тоже к эвакуации готовились. Небо стояло — огненное, как при Страшном суде. Даже вызвали, говорят, звено парашютистов-пожарных, да, по счастью, ночью ударила гроза.

Павел рассеянно кивал. Он уже объелся булочек до приятной тяжести в желудке, а варенья — до кисловато-железистого вкуса во рту и ничего так не желал, как вздремнуть в тишине. Однако из чистой вежливости пришлось еще посидеть, слушая сестру…

Потом вдруг захлопали двери, затопали ноги: два алкаша с вылупленными от страха глазами приволокли под руки своего сотоварища. Движимый, подобно Павлу, чувством законного голода, он не нашел ничего лучшего, как закушать содержимое граненого стакана им же самим.

В приемном покое сделалось не до Павла, и он побрел искать комнату отдыха.

Маришка, конечно, не спала: сидела с ногами в углу дивана, с растрепанными рыжими волосами, вся очень большая в белом больничном халате, и тупо таращилась в телевизор, где шел какой-то смертоубийственный фильм.

— Ну, что там? — спросил Павел, разумея, конечно, не содержание фильма, а ход операции.

— Пока ничего, — вздохнула Маришка. — Сказали, чтоб я не путалась под ногами и не стояла под дверью. Как закончится — позовут.

— Он так и не приходил в сознание?

— Нет…

Павел кивнул. Конечно! Рана у Петра… что и говорить! Да и транквилизатор из аптечки, наверное, подействовал на него достаточно сильно, учитывая большую кровопотерю.

Павел пошатался по комнате, страдая от звуков, издаваемых телевизором. Два супермена, один белый, другой черный, без устали мутузили друг друга кулаками. Если закрыть глаза и послушать чавканье их кулаков, можно было решить, что происходит чемпионат мира по замесу теста.

Павел посмотрел на часы. Одиннадцать утра. В такую-то рань — и этакую кровавую зарубежщину гнать!

— Слушай, давай переключим, а? — попросил он с нотками мольбы.

— Да переключай, мне все равно, — слабо отмахнулась Маришка.

Он пощелкал кнопочками. К сожалению, телевизор принимал только два канала: первый, где продолжался фильм, и какой-то местный.

По местному шел мультик, и Павел некоторое время не без удовольствия следил за приключениями Маугли, которого чуть не разорвали на части бандерлоги, однако фильм скоро кончился и на экране появилась заставка воскресного «Шоу недели», а потом оживленное личико ведущей.

— Ой, переключи, а? — с тоской попросила Маришка. — Я эту девку терпеть не могу, такая манерная!

Павел с любопытством покосился на нее: а ведь пациент скорее жив, чем мертв! Загадочные все-таки существа женщины. Только что сидела с таким видом, словно это не Петра, а ее пронзила пуля, и вот поглядите-ка!

Да, женщины — загадочные существа. Особенно некоторые из них…

— О вкусах не спорят, конечно, — пробормотал Павел, покладисто переключая программу. — Тебе больше по вкусу крутые парни?

Белый супермен уверенно продвигался к победе. Он уже не месил тесто: давил обеими ручищами черную шею противника. Тот бился, хрипел, выпучивал глаза и очень натурально вываливал изо рта язык.

— Бр-р! — передернулась Маришка. — Ладно, давай лучше ту противную девку.

«Противная девка», впрочем, уже исчезла. Вместо нее сиял титр: «Сенсация недели».

— Ну, давайте сенсацию, что ли, — вздохнул Павел, поудобнее устраиваясь в кресле и вытягивая ноги. Сейчас бы еще толстостенный бокальчик, на дне которого плещется терпкая лужица «Ларсена», — и вполне можно жить!

«Сенсацией недели» оказался репортаж из косметической клиники «Аллюр», где впервые в Нижнем собирались применить новейший метод коррекции внешности. Сначала на экране возник тощий немолодой доктор с вдохновенно горящими глазами и долго повествовал о волшебных свойствах каких-то там селеностероидов. Вновь появившаяся «противная девка» совала ему в рот микрофон и кивала с умным видом.

— А теперь — наш репортаж! — возвестила «противная девка» и круто развернулась. Камера последовала за ней и взяла в кадр испуганное женское лицо: худое, большеглазое, с гладко зачесанными волосами. — Вот наша героиня. С помощью селеностероидов она в течение часа станет другим человеком!

Маришка усмехнулась с видом превосходства красавицы над дурнушкой. Павел тоже растянул губы в улыбке.

— Это же надо… — пробормотал он. — Повезло женщине, ничего не скажешь! Небось она только об этом и мечтала — стать другим человеком.

— Сейчас, после нашего краткого ознакомительного интервью, вы сможете увидеть некоторые этапы операции, а потом мы познакомимся с той же особой, однако изменившейся коренным образом. Вы не назовете нам свое имя, фамилию? — сладким голосом обратилась она к испуганно-угрюмой женщине.

Та резко мотнула головой, озираясь с таким видом, словно в любую минуту готова была шмыгнуть в сторону — и исчезнуть без следа, но не может этого сделать по каким-то причинам… ну, например, ее заранее приковали наручниками к веселенькой ведущей.

— Это ваше право, — согласилась «противная девка». — Пусть имя первой клиентки «Аллюра» останется красивой маленькой тайной! Насколько мне известно, вы получаете бесплатное обслуживание как участница рекламной акции?

Женщина опять кивнула, опуская голову, словно стараясь спрятать лицо.

— По-моему, я ее где-то видела, — рассеянно сказала Маришка. — Точно, видела. Но где?

Похоже, «Аллюр» не пожалел денег на рекламу и сделал все, чтобы прельстить будущих клиенток. Великолепные покои салона, парикмахеры, маникюрши, массажисты-визажисты красивы, как люди будущего, и одеты, как древние греки. Роскошное оборудование, изобилие немыслимой косметики. А кабинет доктора Воробьева, осуществлявшего операцию, отдаленно напоминал ту самую космическую станцию, на которой произросли отечественные селеностероиды, бывшие в несколько десятков раз дешевле зарубежных аналогов.

— И все равно это жутко дорого, — вздохнула Маришка. — Доллар теперь сколько стоит?.. Ой, нет, пусть они там как-нибудь без меня обойдутся, в своем «Аллюре»!

— А зачем тебе «Аллюр»? — удивился Павел. — С твоей-то внешностью тебе небось проходу от мужчин нет, какой вообще может быть «Аллюр»?! Вон, Сергей вокруг тебя так и вился! Бедный Петр с ума сходил, я же видел.

— Да ты что? — Маришка явно не знала, что делать: то ли всплакнуть по «бедному Петру», то ли поболтать. Похоже было, что ее распирает какой-то секрет, которым она просто жаждет поделиться. — Сергей?! Значит, ты тоже клюнул на эту удочку? Это я его попросила мне подыграть, чтобы Петьку завести немножко. Рассказала, как да что — он и согласился. Мы с Сергеем работаем вместе, вот и все! Он совершенно по своим делам приехал в Вышние Осьмаки, мы там случайно нос к носу столкнулись — и оба глазам не поверили. Я его даже не сразу узнала, потому что видела его пару раз на собраниях, ну и еще к нам в паспортный отдел он заходил раз или два, я даже сначала не могла вспомнить, как его зовут…

— А что, при кафедре филологии университета теперь открыт паспортный стол? — осведомился Павел, не отрывая глаз от лица клиентки «Аллюра», одетой в бледно-голубую хламиду и уложенной на операционный стол. Доктор Воробьев нависал на нею с видом египетского жреца, только вместо священного скарабея в руке его был зажат селеностероидный корректор.

— Какая кафедра филологии, ты что? — удивилась Маришка.

— Ну, насколько я помню, Сергей — фольклорист? — с невинным видом пробормотал Павел, не отрывая глаз от экрана.

— О-о… — жалко простонала Маришка и покраснела так, что кровь, чудилось, вот-вот брызнет сквозь кожу тугих щек.

— Значит, он не фольклорист, — констатировал Павел, с интересом наблюдая за служительницей «Аллюра», которая демонстрировала с экрана два больших пакета из бутиков: один с платьем, другой с туфельками. Это были подарки «Аллюра» первой преображенной клиентке. — Ну что ж, я почему-то так сразу и подумал. И в каком же он звании, интересно знать?

— Капитан, — шепнула Маришка.

— Н-ну…

— Никакое не н-ну! — обиделась она. — Сережа ведь еще совсем молодой. Он как мой Петя.

При воспоминании о муже глаза Маришки налились слезами, и Павел счел своим долгом отвлечь ее от печальных мыслей.

— А ты уверена, что он… в самом деле капитан? — спросил осторожно.

— То есть как это?

— Да нет, я не в этом смысле. Если он представлялся как фольклорист, а оказался оперативником, то вполне может оказаться не капитаном, а…

— А кем еще? — фыркнула Маришка. — Майором, что ли?

— Да почему обязательно майором? — загадочно усмехнулся Павел. — Случается, люди ведут очень интересный образ жизни… Двойной! Ты никогда не слышала о сращивании криминала с правоохранительными органами? К примеру, история с Бридзе тебя ни на какие размышления не навела?

Маришка какое-то время смотрела на него, хлопая ресницами, но так и не нашлась что сказать и обратила взор к позабытому телевизору. И внезапно ахнула, да так громко, что Павел даже подпрыгнул в кресле. Тоже посмотрел на экран — и у него перехватило дыхание.

На него смотрела… Ирина. Та самая Ирина Бурмистрова, от которой голова его вот уже третьи сутки шла кругом, и ничто не могло остановить этого странного головокружения: ни дела, которые привели Павла в Вышние Осьмаки, ни пожар, ни угроза гибели в подземелье, ни гроза, ни ночные события.

— Слушай, — изумленно пробормотала Маришка. — Да это же наша Ирка! А она-то что в телевизоре делает?

— Уважаемые зрители, — радостно провещала между тем «противная девка», возбужденно дергая Ирину за руку, словно желая ее непременно оторвать, — позвольте представить вам преображенную волшебной силой селеностероидов Екатерину Дмитриевну Старостину!

— Как — Старостину? — в один голос сказали Маришка и Павел, и «противная девка» тотчас энергично кивнула в подтверждение своих слов:

— Да, да! Вы уж извините, — по-свойски обратилась она к Ирине, — что я открыла ваше инкогнито. Но я-то знаю наших телезрителей — они бы ни за что не поверили, что это — действительно преображенная вы. Я так и слышу разговоры о подмене, о некоем трюке… Однако никакого трюка здесь нет. Та… э-э… скромная женщина, которую вы видели на экране незадолго до этого, и ослепительная красавица, на фоне которой поблекнет даже мисс Вселенная, — одно и то же лицо: это Екатерина Старостина!

— Но она же Ирина Бурмистрова! — растерянно проговорила Маришка. — Хотя бурмистр… бурмистр — это ведь то же самое, что староста. У бурмистра Власа бабушка Ненила починить избенку леса попросила… Бурмистр — староста! Бурмистрова — Старостина! Катерина — Ирина… Она! Ну, я так и знала! Я так и знала, что у нее все ненатуральное, и ресницы, и волосы! Не свое! Я так и знала! Мыльный пузырь — вот она кто такая!

Тут Маришка осеклась и почти в ужасе покосилась на Павла, который сидел совершенно неподвижно и смотрел на экран остановившимся взглядом.

Да, подумала Маришка, хорошенькие дела! Бедный Павел. Каково ему узнать, что красивенькая девушка, в которую он втюрился, вообще вся переделанная? Кстати, если уж на то пошло, в оригинале она, в смысле, Катерина Старостина, была не столь уж уродлива, просто совершенно не умела себя подать. Ей бы приодеться, да по-другому причесаться, да перестать сутулиться и, конечно, подкраситься — самую чуточку… Какой же это дурой надо быть, чтобы решиться на такую дикую операцию?! Еще хватило ума не надуть силиконом грудь. И все равно — она вся ненатуральная, будто контрафактная продукция. И вдобавок по уши влюблена в другого парня! Хорошо еще, что Сергей, наверное, почуял что-то недоброе в Иркиной, то есть в Катькиной, неземной красотище и сторонится ее. А вот Павел лопухнулся качественно…

Маришка взглянула на его окаменевшее лицо — и вдруг ее сердце преисполнилось жалостью.

— Паш, да ладно тебе, — пробормотала неловко. — Какая разница, если уж на то пошло? Главное, что она в самом деле красивая. Очень красивая!

В эту минуту с экрана снова послышался голос «противной девки»:

— Все вы, конечно, поражены репортажем о преображении Екатерины Старостиной, которое произошло два дня назад. И у каждой, могу поспорить, женщины возникло горячее желание немедленно броситься в косметический салон «Аллюр» и точно так же преобразиться, Возможности селеностероидов и в самом деле практически неограниченны. Но… — Ведущая значительно примолкла и так молчала не меньше минуты, интригующе тараща свои карие глазки. — Да, всегда существует это злополучное «но», в каждой бочке меда есть своя ма-аленькая ложечка дегтя. В данном случае смысл ее заключается в следующем: действие селеностероидов на данном этапе развития компьютерной косметической корректировки внешности ограничено… одним месяцем. После этого во внешности Екатерины Старостиной немедленно начнутся изменения в обратную сторону, и ей нужно будет решить: или вновь обратиться к услугам фирмы «Аллюр», став, таким образом, ее постоянной и пожизненной клиенткой, или вернуться к своему прежнему облику.

Тут на экране появилось фото настоящей Екатерины Старостиной. Казалось, зрителям предстояло ответить на вопрос: что предпочтет эта особа?

— Так вот откуда я ее знаю! — вдруг завопила Маришка. — Она к нам приходила получать новый паспорт. Взамен потерянного! А руки как крюки: документы рассыпала, мы потом всем отделом под столы и под шкафы лазили, их искали. Кстати, одну фотографию мы так и не нашли, пришлось заново сниматься… Ну конечно! А я-то думала, где же я ее видела!

Дверь распахнулась, и в комнату отдыха ворвалась Валентина Ивановна — та самая добродушная медсестра из приемного покоя.

— Маришечка! — воскликнула она возбужденно. — Очнулся твой! Очнулся!

Маришка сорвалась с дивана и вылетела в коридор, мгновенно забыв обо всем на свете.

Павел встал и выключил телевизор.

Медленно, двигаясь, как деревянный, зашагал к двери. В голове было пусто, и, выйдя в коридор, он какое-то мгновение постоял, тупо озираясь, пытаясь вспомнить, куда и зачем идет.

Ах да… сказали, что Петр очнулся. Значит, надо его навестить.
 Прошлое

Все-таки забавная штука — наша память. Можно стараться затолкать какой-то эпизод своей жизни на самое ее дно, словно в старый сундук, стоящий на чердаке, можно нагромоздить поверх какие-то иные, более приятные и необходимые воспоминания, но однажды что-нибудь произойдет — и, расшвыривая все прочее, вздымая облака едкой пыли, забытое выберется из «сундука», лукаво взглянет в глаза: «Ну вот оно я. Что хочешь, то со мной и делай!»

Конечно, на Катерину тогда сильное впечатление произвело зрелище Оксаниной бабки, проклинающей себя, как лютого врага. И рассказ о молоденькой, глупенькой, невезучей медсестричке со смешной фамилией Кособродова, которая упустила единственный шанс своей жизни, показался очень трогательным. Но ведь не настолько же, чтобы из-за этого ночь не спать! А она именно не спала.

Ворочалась с боку на бок, перебрасывала подушку с одной стороны на другую и злилась на себя: ну почему так вбилась в голову вся эта ерунда, рассказанная Оксаной? Что, нет своих забот, что ли? В библиотеке все чаще говорят о сокращении штатов, новый директор метет и метет, как та новая метла! Вот о чем надо думать, а не о какой-то жалостной истории, приключившейся в далекие военные годы. Подумаешь, письмо пропало, не пришло вовремя! Ее бабушка тоже не дождалась письма от деда, это их семейная легенда, они даже в телепередаче об этом рассказывали…

Катерина приподнялась в очередной раз перевернуть подушку — да так и застыла, прижимая ее к груди.

Воспоминание глянуло в глаза — и лукаво усмехнулось. Письмо! То самое невесть где бродившее, пришедшее через полвека письмо ее деда Василия!

Ну конечно! Вот где упоминалось о Клаве Кособродовой, которая в числе других добровольных помощников ходит в госпиталь писать письма под диктовку раненых. Очень уж редкая фамилия, потому и врезалась в память.

Значит, это была Оксанина прабабка? Ну и тесен же мир!

«Довольна? — саркастически спросила себя Катерина, взбивая подушку и поудобнее умащивая на ней усталую голову. — Вспомнила? Теперь можно спать?»

Легла и притихла, усиленно стискивая веки. Почему-то вслед за воспоминанием о письме деда в памяти закружилась всякая ерунда. Как переживали мама с папой по поводу тех телесъемок, как нелепо, напряженно чувствовала себя тогда Катерина, как над ней потом насмехались в классе… Даже добрейшая Лидия Константиновна, преподавательница домоводства, не осталась в стороне и упрекнула, что оставила недовышитой бабушкину подушку…

Сердито стиснув губы, Катерина снова села и спустила на пол ноги. Нашарила тапочки, набросила халат и включила свет. Нет, это же надо — уродиться такой психопаткой! Вот не спится ей, не лежится, вот не успокоится она до сих пор, пока не прочтет то письмо!

Катерина отыскала среди вороха диванных подушечек заветную бабушкину — с поблекшим букетом полевых цветов на ней — и взяла маникюрные ножнички. Как аккуратно зашила наволочку мама, как рассердится, когда узнает, что Катерина лазила в подушку…

Ну, это еще не скоро произойдет. Родители все лето безвылазно живут под Арзамасом, на даче, оттуда в Нижний не больно-то наездишься, автобус раз в сутки ходит, ну а когда они вернутся, можно будет что-нибудь наврать, например, в подушке завелась моль, и поэтому пришлось…

Она распорола наволочку, достала еще одну — пожелтевшую от времени, льняную, незашитую, и заглянула в нее. Запах тонкой, сухой пыли ударил в нос, и Катерина несколько раз чихнула.

Так пахли старые фолианты, именно так. Однако что это за труха сыплется из наволочки?

Катерина осторожно просунула внутрь руку и нащупала истертые листки и горсть бумажной пыли. Надо же, некоторые дедовы письма совсем истерлись! Все-таки бабушка не просто так зашила их в подушку для бережного хранения, а каждую ночь подкладывала эту подушку под голову. Как бы общалась с дедом до последних дней жизни. Ну и вот вам результат, пожалуйста: перед Катериной ломкие листки с неразличимым, совершенно стершимся текстом. Конечно, ведь все свои письма дед Василий писал карандашом, где ему было взять ручку с чернилами на передовой! Химический карандаш еще хоть какие-то следы оставил, а вот простой… ничего не осталось, ничего! Однако то письмо из госпиталя, насколько Катерина вспоминает, было написано именно чернилами. Она еще тогда, много лет назад, обратила внимание на кляксу в уголке странички. И подумала, что эта Клава Кособродова, наверное, была изрядная неряха — вроде нее самой. Наверное, именно поэтому она и запомнила накрепко эти имя и фамилию.

Так. Вот оно, дедово письмо!

У Катерины почему-то заколотилось сердце, когда она развернула потертый на сгибах, желтый листок.

«Здравствуйте, моя любимая жена Асенька, родные дети Володя и Машенька!

Не пугайтесь, получив письмо, написанное чужим почерком. В последнем бою меня ранило в правое плечо, оттого не в силах я сам держать карандаш, пишут за меня добрые люди».

А где же про Клаву Кособродову? Катерина торопливо пробежала глазами строчки. Ах да, вот, ближе к концу, уже после рассказа о смерти какого-то там бывшего соседа:

«Девушка, что пишет за меня это письмо, работает на швейной фабрике. Она была при кончине нашего прежнего знакомца, она ему и глаза прикрыла. Ее зовут Клава Кособродова, душа у нее добрая, а почерк разборчивый, не то что у меня, так что надеюсь крепко: каждое слово ты в моем письме разберешь и поймешь правильно».

До чего странно! Только вчера Катерина видела эту самую Клаву своими глазами, а сейчас читает о ней в письме полувековой давности. Какой она стала теперь, Клава Кособродова… несчастная развалина, полная ненависти к жизни! Хотя ей досталось в этой самой жизни, досталось крепко, очень крепко! Такое ощущение, что кто-то ее жестоко проклял, эту самую Клаву Кособродову, и на своем пути к богатству — скорее всего, воображаемому, конечно! — она натыкалась только на неодолимые препятствия, начиная с потери собственного письма, в котором она просила свою мамашу сходить к какой-то там Дворецкой и разузнать про письмо ее мужа из госпиталя, и кончая…

Что?! О чем просила?!

Катерина зажмурилась. Только сейчас, только в эту минуту до нее дошло, что Дворецкая, которая получила загадочное письмо от загадочного мужа, та самая неведомая Дворецкая, к которой так и не дошла мамаша Клавы Кособродовой, — это ее, Катеринина, бабушка Ася Николаевна! А муж, диктовавший письмо в госпитале, — ее дед Василий Дворецкий. А письмо, которое она сейчас держит в руках, — то самое письмо, из-за которого Клава Кособродова считала всю свою жизнь напрасно пропавшей!..

«Здравствуйте, моя любимая жена Асенька, родные дети Володя и Машенька!

Не пугайтесь, получив письмо, написанное чужим почерком. В последнем бою меня ранило в правое плечо, оттого не в силах я сам держать карандаш, пишут за меня добрые люди.

Спешу сообщить, что жив и здоров, насколько позволяет моя рана. Поначалу боялся, что руку отнимут, но доктор сказал, вроде бы обойдется дело. Не иначе, твоими молитвами и горючими слезами, дорогая Асенька, начал я выздоравливать.

Хотя не всякому так повезло, как мне. Вот на соседней койке позавчера умер один человек… А знаешь, кто это он был? Ни за что не угадаешь! Наш сосед со старого двора — ну, тот самый, у которого дед себе домовину при жизни выстругал. Вспомнила?

Много он чего понарассказывал про себя, я мало чему верил, но поскольку здешний особист разговаривал с ним по-человечески, значит, не так уж он и врал. Выходит, и правда искупил свою вину кровью и, если бы выжил, вернулся бы в строй уже как человек. Только, беда, не выздоровел он. Ты, Асенька, сходи к Анне Ивановне и покажи это письмо. Небось через военкомат известят ее, а ну как нет? Он же, помирая, все просил, чтоб я непременно известил о его кончине мать. И чтобы ей передал: надо, мол, достать из-под порога какой-то черный гроб (сестренка его Тонечка якобы знает, где он лежит), а открыть нужно позвать деда из Вышних Осьмаков. Конечно, сосед при этих словах уже заговаривался предсмертно, потому что дедушка его давным-давно сгинул из дому неведомо куда и, конечно, уже помер. Да и разве может под порогом находиться гроб?! Однако я перечить ему не стал и обещал, что все передам досконально. Ты, Асенька, не поленись, сходи к Анне Ивановне, буде она еще жива, а то, может, не перенесла того горя, какое сын ей принес. Но он клялся, умирая, что ни в чем не был виновен и оговорили его злые люди. Ну, земля ему пухом…

Девушка, что пишет за меня это письмо, работает на швейной фабрике. Она была при кончине нашего прежнего знакомца, она ему и глаза прикрыла. Ее зовут Клава Кособродова, душа у нее добрая, а почерк разборчивый, не то что у меня, так что надеюсь крепко: каждое слово ты в моем письме разберешь и поймешь правильно.

Целую вас крепко, любимая моя жена Асенька, родные дети Володя и Машенька. Желаю вам быть здоровыми и ждать меня терпеливо, а я вернусь домой непременно, как только разобьем фашистского зверя в его логове.

Ваш муж и отец Василий Дворецкий».

Катерина еще раз пробежала глазами письмо, пытаясь отыскать в нем нечто, не замеченное с первого раза, и ошеломленно покачала головой.

Да в этом письме нет ничего особенного! Уж сколько раз они с мамой и папой его в свое время перечитывали, а все равно ничего не смогли вычитать особенного, кроме редкостной невнятицы в упоминании о каком-то бывшем соседе, каких-то Вышних Осьмаках… Решили, что Василий Дворецкий, который вообще был человеком очень обязательным, счел себя должным выполнить предсмертную просьбу старого знакомца, — какой бы нелепой она ни показалась.

Да, ему все это казалось сущей нелепицей. Он так и не узнал разгадки тайны — а вот Клава Кособродова узнала. Василий пишет: «Она была при кончине нашего прежнего знакомца, она ему и глаза прикрыла».

И перед смертью неизвестный сосед Василия, уже не помня себя, выложил сердобольной медсестре тайну своей жизни. А Клава, не будь дурой, тут же решила прикарманить спрятанные сокровища. Вряд ли ее можно за это осуждать. Но не повезло ей, жутко не повезло!

Теперь вопрос такой: если умирающий все выложил Клаве, зачем ей понадобилось писать матери и посылать ее к Асе Николаевне Дворецкой? Зачем нужно было разыскивать адрес дома, под порогом которого захоронен «черный гроб» — шкатулка с таинственным письмом? Чего не сказал Клавдии тот человек, что осталось для нее последней тайной?

Где именно находится клад!

А что писал об этом Василий Дворецкий?

Во-первых, дед его госпитального соседа при жизни «сколотил себе домовину». То есть выстрогал гроб, надо полагать. Готовился к смерти, а потом пропал неведомо куда. Однако же умирающий сосед «все просил, чтоб я непременно известил о его кончине Анну Ивановну. И чтобы ей передал: надо, мол, достать из-под порога какой-то черный гроб (сестренка его Тонечка якобы знает, где он лежит), а открыть нужно позвать деда из Вышних Осьмаков. Конечно, сосед при этих словах уже заговаривался предсмертно, потому что дедушка его давным-давно сгинул из дому неведомо куда и, конечно, уже помер. Да и разве может под порогом находиться гроб?!»

Василий Дворецкий не понял, что речь шла не о простом гробе, а о шкатулке. Клава Кособродова знала это доподлинно. Однако, по рассказам Оксаны, Клаве было известно, что клад находится где-то на севере области. А что, если Василий Дворецкий просто не понял последнего намека умирающего? Что, если Вышние Осьмаки — именно то место, где надо искать? Правда, похоже на название населенного пункта: Вышний Волочок, Вышние Осьмаки…

Довольно-таки дурацкое название. Надо завтра в библиотеке заглянуть в Даля, посмотреть, что это значит.

Нет, все-таки Катерина, наверное, ошибается. Ведь Клава сама писала письмо Асе Николаевне, она должна была вспомнить это название…

Катерина посмотрела на часы. Почти час, ничего себе! А сна ни в одном глазу. Этак она скоро уподобится Оксане, которая не спит до двух, до трех ночи, однако утром ее не добудишься. Вот и сейчас она, конечно, не спит…

Так же, как внезапно проснувшееся любопытство Катерины!

Не в силах справиться с собой, схватила телефон, набрала номер.

— Привет, — нетерпеливо отозвалась Оксана. — Что у тебя? Давай быстро, я тут жду звонка.

— Слушай, а твоя бабушка разве ничего не знала про Вышние… — начала было Катерина, но тут же осеклась.

Да ну, глупости какие! Не стоят эти Вышние Осьмаки того, чтобы говорить о них среди ночи девушке, которая напряженно ждет какого-то важного звонка. От парня, конечно. Вокруг Оксаны всегда вьются какие-то парни, словно мотыльки возле яркой лампы. Это Катерина запросто может позволить себе бухнуться в объятия Морфея в десять вечера, потому что соперников у этого самого Морфея просто нет. А вот Оксана…

— Ладно, извини, — буркнула Катерина. — Просто я тут кое-что вспомнила… Извини, это неважно.

— Нет уж, говори, раз начала! — потребовала Оксана, и Катерина начала рассказывать.

— …Катька там, наверное, чуть не лопнула от изумления, когда я ее не послала подальше, а стала расспрашивать, — спустя два или три часа весело сказала Оксана.

Голова ее лежала на мужском плече, а рука бродила по широкой, поросшей светлым волосом груди распростертого рядом человека.

— Перестань, не щекочи! — прихлопнул он ее ладонь.

— Да ты что? Щекотки боишься? Значит, ты ревнивый, да? И если я вздумаю тебе изменить, ты меня задушишь? Или зарежешь?

— А что, возникло желание преждевременно уйти из жизни? — усмехнулся он.

— Да нет, ты что! — торопливо сказала Оксана, сама не понимая, почему по коже вдруг побежали мурашки. Он шутил, конечно, ну кто говорит всерьез такие вещи? И голос оставался ровным, как всегда. Он вообще никогда не повышал голоса. Однако на какое-то мгновение ей сделалось не по себе. Захотелось перевести все в шутку.

— Я тоже ужасно ревнивая, хотя щекотки не боюсь. Вот попробуй пощекотать меня, сам увидишь.

Оксана выпятила свою прелестную грудь и замерла в ожидании.

Но ему сейчас было уже не до радостей секса.

— Да… — протянул задумчиво. — Поразительно, сколько времени мы пытались угадать это место, и вдруг ключ сам упал к нам в руки. Вышние Осьмаки, Вышние Осьмаки! Вообще говоря, могли бы и сами догадаться, когда смотрели карту.

— Да ты что? Совершенно несусветное название, разве угадаешь?

— Не столь уж несусветное, как тебе кажется. Я посмотрел по карте — оно на севере области, в Аренском районе. А в тех местах испокон веков селились староверы. Крест у них был восьмиконечный, а по-старинному — осьмиконечный. Осьмерик, осьмерица, осьмак. А слово Вышний — это уж насчет божественного, возвышенного. Вроде как сказать — крест святой. Понятно?

— Понятно… — выдохнула Оксана потрясенно. — Слушай, как же мы сами не догадались? Это же так просто!

— Ничего себе просто! — обиженно хмыкнул он. — Конечно, теперь, когда мы знаем это название, кажется, что просто. Откуда нам было знать, что этот мужик, который твоей бабке про клад рассказал, происходил из староверской семьи? Знали бы, так, может, и сами бы догадались, без этой твоей подружки.

— Да ну, какая она мне подружка? — Оксана пренебрежительно оттопырила яркую, припухшую от поцелуев губу. — Мы и не дружили никогда особенно. Подумаешь, учились в одном классе. Потом случайно встретились, лет через пять после школы, — и Катька ко мне прилипла. Она же одна все время, работа и дом, никакой личной жизни.

— Выходит, у нее нет никакого хахаля? Ты уверена, что она больше ни с кем не захочет поделиться информацией?

— Разве что с родителями, но они в деревне, вернутся только в октябре, как обычно. Катька одинока до тошноты, у нее никого нет. Да ты бы видел, она ужасно невзрачная, такой вечный гадкий утенок. Но знаешь что? — Оксана задумчиво почесала потный живот. — Я как-то сразу не обратила на это внимания, а сейчас подумала… Такое ощущение, что она пожалела, что сказала мне про письмо своего деда и про Вышние Осьмаки.

— То есть? — Он приподнялся на локте и заглянул Оксане в лицо. — Почему ты так решила?

— Ну, понимаешь, она начала так оживленно рассказывать, читала мне отрывки из письма, а потом вдруг как-то сникла, начала мямлить… Я говорю, это, мол, все, что ты знаешь? А она с таким облегчением: все, все! И отключилась. Может, это мне теперь кажется, конечно…

— А может быть, и не кажется, — кивнул он. — Забавно… А ты не попросила ее показать это письмо?

— Попросила. Но она как-то очень ловко увильнула от ответа, перевела разговор. С чего бы, как ты думаешь?

— С чего?

Он резко вскочил с постели и подошел к окну. Какое-то время он задумчиво смотрел на занимающийся рассвет, потом обернулся.

— Я думаю, в том письме было еще что-то, о чем твоя подружка не сказала. Похоже, она просто спохватилась, что и так слишком много тебе выболтала. Я так понимаю, во время разговора ее вдруг осенило: а зачем рассказывать об этом месте тебе, если вполне можно добраться туда самостоятельно?

— Как самостоятельно? — насторожилась Оксана.

— Молча. Сесть на электричку, доехать до Арени: это часа два, от силы три. Потом автобусом или попуткой до этих Вышних Осьмаков. А там уж сориентироваться на местности. Наверняка в том письме есть какие-то более точные указания, где хранится клад, и вот о них-то тебе Катерина ни слова не сказала.

— За-ра-за… — потрясенно протянула Оксана. — Нет, какая зараза! Конечно! Я-то вчера, когда про бабкины приключения рассказывала, ей все выложила: сокровища, мол, несметные… И она, паразитка, решила, что сможет сама, обойдя меня…

И она разразилась комплиментами в адрес своей сообразительной приятельницы.

Какое-то время мужчина молча слушал этот набор слов и, как всегда, дивился загадочности женской натуры. Право, взглянув первый раз на Оксану, можно было подумать, будто слово «дура» — самое грубое в ее лексиконе. А поди ж ты, какие глубины языкознания открылись вдруг! Даже ему удалось узнать немало нового и интересного.

Даже чересчур…

А не переигрывает ли Оксана? Возможно, Катерина сказала ей все, что написано в этом загадочном письме. Но хитрая, как кошка, Оксана приберегла самую точную информацию для себя.

Интересная мысль! И что с ней теперь делать, с этой девкой? Поработать кулаками и выбить все, что вздумала утаить? Возомнила о себе бог знает что! Да неужели она думает, что он встретился бы с ней второй раз, не начни она болтать о прабабкиных воспоминаниях? Что характерно, он сразу почуял, что в этих россказнях что-то есть. А уж когда познакомился со старухой, и вовсе уверился: все правда, истина, и если протянуть куда надо руку и хорошенько пошарить, можно огрести потрясающий куш. Он вовсе не считал себя бедняком, но ведь не зря сказано классиком, что русскому человеку всегда не хватает для полного счастья ста рублей… или ста миллионов — только не рублей, а чего-нибудь покрепче… А ведь именно в такие цифры выкатывалась стоимость старинного клада, зарытого в каком-то тайном месте в этих загадочных Вышних Осьмаках.

Выходит — что? Выходит, что надобно наведаться туда как можно скорее. Только сначала предстоит коротенькое знакомство с Катериной Старостиной.

— Кстати, а твоя подружка не сказала тебе, где хранит дедушкино письмецо? — спросил он.

— Не-а, — отозвалась Оксана и для достоверности даже помотала головой так, что ее распущенные черные волосы заметались туда-сюда.

Слишком легко прозвучало это «Не-а»! Слишком старательно мотала она головой!

Но он ничего не сказал. Просто подумал: зря Оксана надеется, будто в Вышние Осьмаки они поедут вдвоем…

В это самое время Катерина в своей одинокой постели ожидала, когда же ее, наконец, навестит где-то загулявший Морфей, которому, в принципе, глубоко безразлично, кого принимать в свои объятия, красавиц или дурнушек. Ворочаясь с боку на бок, она думала, что, как всегда, сваляла дуру. Зачем надо было звонить Оксане и все выбалтывать ей про бабушкино письмо? Не проще ли было втихаря дождаться выходных, сесть на электричку до Арени, а там, на автобусе или попутке, доехать до Вышних Осьмаков? Конечно, она представления не имеет, где, собственно, зарыт, замурован, спрятан, короче говоря, клад. Но уж как-нибудь можно будет сориентироваться на месте. Это староверские края — значит, скорее всего, надо искать по скитам. Поспрашивать коренных жителей — осторожно, очень осторожно. Почти наверняка она убедится, что сокровищами там и не пахнет. Ну и ладно. Зато какое развлечение!

А с Оксаной она все-таки разболталась напрасно. И, главное, даже про подушку, куда снова зашила дедово письмо, рассказала! Хотя какое это имеет значение?..
* * *

Зря Ирина ожидала, что «подземный ход» — это место, по которому можно будет ходить. С первой же минуты пришлось не только согнуться крючком, но и опуститься на колени. Минутку Ирина оставалась в таком положении, ошеломленно водя вокруг руками и размышляя, не вернуться ли, пока не поздно. Руки со всех сторон натыкались на земляные стены, земляной пол и потолок. Эти самые стены, пол и потолок были плотно утрамбованы и вполне сухи: всемирный потоп, учинившийся наверху, не смог проникнуть настолько глубоко. Правда, в одном месте Ирина невзначай смахнула со стены что-то, подозрительно похожее на мокрицу. Передернулась, издав короткий дикий вопль, — и предпочла думать, что это просто осыпается земля.

Ей вдруг сделалось дурно при мысли, что вот так, на карачках, придется проползти те два километра, которыми прямиком можно добраться от деревни до скита. Не было никакого сомнения, что ход ведет прямиком туда. Но два — это поверху. А под землей? И что, под речкой тоже прорыт ход? Кошма-ар…

А может, и правда вернуться?

Хорошо, и что потом? Опять пойти к бабе Ксене, опять размышлять о своей неудавшейся судьбе и ждать возвращения Павла?

Ирина вновь передернулась и решительно двинулась вперед.

Решительно двинулась… с ума сойти, какие слова! Можно подумать, она шла форсированным маршем, под знаменами и с оркестром. На самом-то деле она неуклюже елозила коленками по земле, переставляя перед собой гибрид лампы и свечи. Толстая свечка горела ровно и ярко, а отражатель оказался вообще чудом техники: отбрасывал на стены веселые блики и вполне сносно освещал Ирине путь.

Одна беда — освещать было особо нечего. Все те же стены, тот же потолок, за который Ирина то и дело цеплялась головой, стоило слегка забыться и чуть разогнуть согбенную спину, все тот же пол, сухой и относительно чистый, конечно, и все-таки… все-таки она старалась не думать, во что превратится чужое платье за время этого путешествия.

Может быть, дед Никифор простит ей кражу, когда Ирина расскажет ему, кто она? Ведь, строго говоря, не чужие люди! Ее дед Василий Дворецкий был когда-то соседом Никифора Ивановича…

Впрочем, вряд ли старик сочтет это достаточным основанием, чтобы набиваться к нему не просто в родню, но как бы и в наследники. Если на то пошло, у Оксаны и ее прабабки тоже были основания набиваться в родню Никифору Иванычу. Все-таки Клава Кособродова закрыла глаза его внуку и, так сказать, приняла последнюю исповедь. А Оксана ее внучка, вернее, была ею…

Так и полезли в голову всякие тягостные воспоминания! Оксана убита… кто же сделал это? Да глупо спрашивать! Тот самый человек, который дважды приходил к Катерине, чтобы убить ее. Тот самый, кого она видела с чулком на голове. Он оставил в ее квартире труп своего сообщника и вытряс все содержимое из старенькой бабушкиной подушки… откуда Ирина, то есть Катерина, повинуясь какому-то непонятному велению души, заранее вынула письма и с тех пор носила в своей сумке, в небольшом полиэтиленовом пакете. Эту сумку она машинально прихватила с собой, когда пошла делать укол соседке. Только поэтому письмо деда Василия не досталось убийце… а ведь «чулок» искал именно это письмо!

И не стоит долго гадать о том, как он узнал о письме. Оксана проболталась, разумеется. Похоже, во время первого своего появления у Катерины «чулок» еще не знал, что письмо деда Василия должно храниться в подушке, поэтому обыск и носил такой беспорядочный характер. Но уж вторично-то он пришел, совершенно уверенный, где искать. Повидался, значит, с Оксаной, получил новую информацию — и явился, как за своим добром. Бог ее разберет, Оксанку, почему она сразу не сказала своему сообщнику о подушке. Может быть, решила обхитрить его? Но если кого бедняжка обхитрила, это лишь себя… И это глупо, тем более глупо, что в письме не содержалось совершенно ничего для нее нового и, строго говоря, никакой надобности в нападении на Катерину не было. Но, очевидно, Оксана, которая по жизни всем врала, решила, будто и ее невзрачная подружка не без греха. Наверняка она думала, будто Катерина утаила от нее более точные координаты клада или хотя бы какие-то его приметы.

А ведь она и правда ничего не знала, кроме этого странного названия, — Вышние Осьмаки, от Оксаны она получила куда больше информации, чем дала сама!..

Но Оксана все же погибла. Недооценила она своего знакомого. Ему вовсе не нужны были сообщники, с которыми пришлось бы делиться сокровищами. И плевать ему, что сокровища, возможно, существовали только в разгоряченном воображении Клавы Кособродовой… которая и заразила этой болезнью сначала свою внучку, потом убийцу, а уж потом, косвенно, так сказать, Катерину Старостину.

Какое счастье, что убийца все же не нашел письма! Иначе он тоже приехал бы сюда — а судя по его упорству, он бы все Вышние Осьмаки вверх дном перевернул! — и тогда Ирина столкнулась бы с ним нос к носу…

Все это время она ползла совершенно механически, уже обретя некоторую сноровку и довольно споро переставляя фонарь и волоча за собой кочергу, однако тут вдруг ее перемазанные землею конечности заплелись, и Ирина замерла, словно бы столкнулась нос к носу с внезапной догадкой: а почему она настолько уверена, что «чулок» не приехал в Вышние Осьмаки?

Она стояла на карачках, упершись в землю руками и свесив голову, словно придавленную этой кошмарной мыслью: «чулок» рядом, и если это так, им может быть только Сергей — или Павел, Павел — или Сергей… а третьего не дано. Третьего — то есть Петра — с простреленной грудью увез в больницу Павел…

На мгновение мелькнула ужасная мысль, что если ночной убийца, он же «чулок» — Павел, то Маришка и Петр в дороге подвергаются страшной опасности. Но тут же Ирина тоскливо всхлипнула. Да нет, увы, бесполезно тешить себя бессмысленной надеждою, бесполезно переваливать с больной головы на здоровую! Ни в чем не виновный Павел уехал, его спровадил подальше человек, которому до зарезу было нужно остаться в Осьмаках одному, без постороннего пригляда. Павел уехал, а убийца остался. И тут уж никак не приплетешь глупенького, доверчивого Виталю!

Это ощущение, которое не раз появлялось у нее… это ощущение, будто она уже где-то видела Сергея… оно что, просто так возникло? На пустом месте?

Нет. Потому что она и впрямь уже видела его прежде. Конечно! Сначала в нелепой кепке около «стекляшки», в компании двух алкашей, потом на лестнице, потом в своей квартире. Правда, там он уже напялил на себя этот жуткий чулок, однако не зря, не зря Катерина уверяла невыспавшегося капитана и доброго сержанта Асипова, что узнала бы убийцу, окажись с ним лицом к лицу.

Узнала… да что с того? Поздно, поздно, так бесповоротно поздно!

А он ее, значит, не узнал… Конечно, превращение с ее внешностью произошло и в самом деле волшебное. И если бы маленький крылатый божок направил свою стрелку чуть левее или правее, то не безобидный и совершенно ей не нужный Павел влюбился бы в ослепительную красавицу Ирину Бурмистрову, а Сергей Толмачев — он же Стас Торопов, он же Псих, он же «чулок», он же человек, поклявшийся убить Катерину Старостину, которая однажды обвела его вокруг пальца… убить ее во что бы то ни стало!

А вот интересно, люби он ее и узнай однажды всю правду, хватило бы его любви, чтобы простить ее, чтобы сохранить ей жизнь и начать все заново, вместе, на основе только любви, но никак не ненависти?..

Ирина уткнула лицо в ладони. Она сошла с ума… она и в самом деле сошла с ума, потому что не испытывает никакого страха перед своим жутким открытием. Ей все равно, кто такой Сергей. Ей все равно, что им владеет желание убить ее. Собственное сердце превратилось в предателя. Оно любит впервые в жизни — слепой, нерассуждающей, чувственной любовью, на какую старая дева, унылая и скучная Катерина Старостина, даже не считала себя способной. И тоска, смертная тоска скрутила ее, когда она поняла, что готова целовать руку, которая, возможно, принесет ей смерть…

Только судьба оказалась весьма разумной особой. Поскольку Сергею Ирина и даром не нужна, пожалуй, у нее есть шанс остаться неузнанной, а значит, живой. Живой, красивой и, возможно, даже богатой, если удастся найти деда Никифора и сокровища… Вопрос только в том, нужна ли ей такая жизнь.

Ну не смешно ли это? От перемены мест слагаемых сумма не меняется! Дурнушка Катерина Старостина вечно печалилась, что никому не нужна. Однако красавица тоже оказалась невостребованной…

Ирина снова поползла вперед. Свечка слегка укоротилась, однако, как ни странно, свет ее сделался гораздо ярче. Ирина теперь видела не только светлое пятно на полу, но и края стен на довольно большом расстоянии впереди. Или это ее глаза научились проницать темноту, как у ночных существ?

Еще через несколько метров оказалось, что ни обострение зрения, ни новые качества свечки тут ни при чем. Просто подземный ход плавно пошел вверх, и голова Ирины внезапно высунулась наружу — под меленький серенький дождичек.
* * *

Маришка исчезла так быстро, что Павел даже не успел заметить, в какую сторону она рванула. Хотя вон там, слева, слышны возбужденные голоса, и туда же пробежала переполошенная девушка в белом халатике, неся в обеих руках бутыли с физраствором. Наверное, там.

Павел быстро прошел по коридору, чувствуя, как болью отдается в голове каждый шаг. Руки, спрятанные в карманы халата, сами собой стиснулись в кулаки.

Вот эта палата.

Встал в дверях, глядя поверх голов.

Да, похоже, задал Петр медицине переполоху, если столько народу вокруг него суетится! Учитывая, что нынче выходной день, такая активность поселковых врачей — вообще чудо. Хотя, наверное, они тут были последние дни на боевом положении в ожидании жертв пожара. А жертв-то и не было — вот и накинулись всем скопом на раненого Петра.

Однако быстро же он очнулся. Быстро… и это странно, учитывая, какое количество транквилизатора вкатил ему Павел. Бравый пожарный должен был проваляться без памяти еще как минимум сутки, прежде чем начнет проявлять хоть какие-то признаки жизни. А он взял и очнулся… надо надеяться, не во вред себе?

Павел прикусил губу: рот вдруг начал расползаться в совершенно неуместной нервической ухмылке.

— Вы кто? — Невысокий мужчина в зеленоватой робе обернул к нему усталое, изможденное лицо. — Тут посторонним нечего…

— Да Паша с ним приехал, с раненым, — вмешалась вездесущая Валентина Ивановна. — Товарищ его.

— А-а, — усталый врач снял с лысеющей головы колпак. Беспорядочно скомканные темные волосы были мокры насквозь. — Ну, задал нам твой приятель мурцовки! Думали, уж не вытащим. Очень много крови потерял, шок такой, что…

— Петя, Петя, ты меня видишь? — донесся плачущий голос Маришки. — Доктор, что же это такое, он на меня смотрит, а не видит, как бы даже не узнает!

В толпе врачей кто-то устало рассмеялся.

— Угомонитесь, девушка, — вздохнул доктор. — Я вообще удивляюсь, что ваш муж открыл глаза, что способен смотреть, а вы хотите, чтобы он вам сразу в любви признался.

— Петя, Петенька, — продолжала причитать Маришка. — Это я, ты видишь? Теперь все будет в порядке, ты скоро поправишься. Мы с Павлом тебя в больницу привезли… Паша! — Она обернулась от кровати, замахала рукой. — Паша, иди сюда. Пропустите его, товарищи.

— Да это не больница, а дом свиданий какой-то, — сердито сказал усталый доктор и даже сделал попытку заступить Павлу дорогу, однако Валентина Ивановна дернула его за рукав и укоризненно проворчала:

— Ну чего ты, Саня, чего? Они ж друзья, они вчера чуть не сгорели вместе в тех Осьмаках, ну чего ты злобствуешь? Только на минуточку пропусти — и все.

— Ну, если на минуточку…

Измученный доктор Саня вздохнул и посторонился.

Павел протиснулся в палату.

— Паша, иди сюда! — Маришка ощупью поймала его за край халата, подтащила к себе. — Петенька, посмотри. Вот я, вот Паша. Узнаешь?

Павел наклонился вперед, ловя мутный, ускользающий взгляд Петра.

— Ты помнишь, что вчера было? — спросил напряженно. — Ты помнишь, кто в тебя стрелял?

— Эй, эй, вы что себе позволяете? — сердито выкрикнул доктор Саня. — Тоже мне, следствие ведут знатоки! А ну-ка, прекратите это!

— Петя, ты видишь? — лепетала Маришка. — Это Паша. Павел! Он вчера тебе перевязку делал, он тебя сюда привез.

— Ты помнишь, кто в тебя стрелял? — настойчиво перебил Павел.

Петр смотрел напряженно, явно силясь что-то вспомнить. Но вот зрачки его скользнули в сторону, к Маришке. Устало вздохнув, он снова опустил веки.

— Не видел он ничего, — с сожалением сказал кто-то за спиной Павла. — Или не помнит.

— Вообще-то это случилось ночью, — сказал Павел, оборачиваясь. — Не исключено, и в самом деле не успел разглядеть…

— Петь, Петя! — снова заголосила Маришка. — Ой, посмотрите, что с ним?

— Так, все вышли! — скомандовал доктор Саня. — Быстро освободили палату! И вас, девушка, попрошу.

— Да вы что? — возмутилась Маришка. — Я ведь его жена! Я должна с ним…

Слезы так и хлынули по ее лицу.

— Утрись! — сердито сказал доктор. — Ладно, оставайся. Но имей в виду: пикнешь, всхлипнешь — сразу вылетишь отсюда, ясно? А ему еще укольчик — пусть поспит.

В коридоре Павел поймал сердитого доктора за рукав:

— А он долго спать будет?

— Постараюсь, чтоб не меньше суток, — буркнул тот. — Сейчас все неважно. Кроме его жизни, а она… Вы лучше идите, нечего тут сидеть и караулить его вздох. Хватит с нас его жены.

— Ага, — растерянно проговорил Павел. — Значит, я могу уехать?

— Не только можете, но и должны.

Доктор кивнул на прощание и ушел.

Павел спустился вниз, открыл джип и какое-то время сидел, рассеянно глядя вперед. Потом включил зажигание.
* * *  Прошлое

Время было позднее, наутро предстояло рано вставать. Он лег в постель, но уснуть не мог. Посмеиваясь над собой, встал, зажег лампу, открыл книгу в кожаном, уже изрядно захватанном переплете…

Глава 1, стих 8: «Азъ есмь алфа и ѡ, начатокъ и конецъ, глетъ гдь, сый и бѣ, и грѧдый вседержитель…» — «Я есть начало и конец, глаголет Господь, сущий, и настоящий, и грядущий Вседержитель…»

Ну что ж, звучит впечатляюще, пусть даже ѡ — омега — обозначена почему-то буквой, а не словом, как алфа, хоть и с пропущенным ь…

Повинуясь непонятному побуждению, он решил не читать дальше, а приписать сюда же восьмой стих второй главы, потом третьей и так далее — до восьмой включительно. Так сказать, довести идею восьмерки до абсурда.

Уговаривая себя, что ничего, мол, не теряет, он начал писать, привычно выводя полууставом все эти азы и глаголи, веди и живете, зело и оуки, людие и покои, ферты и черви, фиту и ижицу…[9]

Как же это все красиво, как же удивительно прекрасно сказано у Иоанна! Вот, к примеру, в 4-й главе: «И животна четыре, единъ кождо внɣтри ихъ, имый по шесть крилъ окрестъ и внɣтрь юдɣ исполненъ бысть очесъ: и покоѧне имɣѱе день и ноѱь гаюѱе: стъ, стъ, стъ гдь бгъ вседержитель, иже бѣ, и сый, и грѧдый…» — «И каждое из четырех животных имело по шести крыл вокруг, а внутри они исполнены очей; и ни днем, ни ночью не имеют покоя, взывая: свят, свят, свят, Господь Бог Вседержитель, сущий, настоящий и грядущий…»

Ну и наконец 8-я глава: «И вторый агглъ вострɣби, и ѧкѿ гора велика огнемъ жегома въвержена бысть в море. И бысть третiѧчасть морѧкровь…» — «И третий ангел вострубил, и словно гора огненная была ввержена в море, и стала третья часть моря — кровь…»

«Господи, — подумал он с каким-то детским страхом, торопливо водя ручкой по листку. — Господи, помилуй…»

Ну, благословясь!

Н — 50, в тексте, выписанном из «Откровения», это буква в, рд — 100 и 4, значит, 104 — о, рiв — 100, 10, 2, то есть 112 — и, рк — 120 — м, рмд — 144 — я, рни — 158 — о, рзи — 178 — т, уои — 478 — ц, упа — 481 — а, учѳ — 499 — и… дальше, дальше… Воимяотцаисына…

Что? Во имя отца и сына?!

Да ну, нет, быть того не может. Это случайное совпадение, совершенно случайное, уверял он себя, стиснув вдруг заледеневшие пальцы. Надо попробовать заглянуть куда-нибудь в середину. Вот здесь, что ли, еще покопаться?

Рнs — 156 — п, рнѳ — 159 — о, сид — 284 — п, спз — 287 — е, ткз — 327 — ч, тки — 328 — е…

Попечению глуби земной предан — то есть закопан! Зарыт… клад?

Что дальше, что дальше?!

Дальше получилось: Первокрестъ и дары мнози.

Первокрест и многие дары?!

Ветром и дождем свистела за окном ночь, а на листке выстраивались буквы, слова, строки:

«Во имя отца и сына и святаго духа, аминь.

На полнощь от земли Аввакума воздвижен бысть знак веры истинной. Попечению глуби земныя предан Первокрест и дары мнози, кои кесарь Констянтин, сын Леонов, дасть Ольге, егда крестише ея в Царюгороде в лето 6463.

Сохрани, брате, тайну сию, и Христос имать сохранити тя, якоже сохрани Ноя в ковчезе, и Лота от содомлян, и три отроци от пещи, тако и тя избави от сетий диавола. Жала птицы стерегися страха ради твоего.

Помни: внезапу Судия прииде, коегождо деяния обнажатся, но страхом зовем в полунощи: свят, свят, свят еси, Боже! Слава те, Боже наш, помилуй нас, слава тебе!»

Наконец он положил ручку и какое-то время недоверчиво смотрел на словесную вязь.

«Раскопай в стене!» — вспомнился ехидный совет Иезекииля.

— А ведь раскопах, — прошептал онемевшими губами. — Раскопах! Раскопах!

Ну, до этого было еще далеко…
* * *

Ирина очутилась за околицей. Вокруг простиралось выгоревшее пространство, еще вчера бывшее зеленой луговиной. Кое-где торчали черные остовы полусгоревших деревьев. Жуткий пейзаж! Дорога на Арень и домишки деревни кажутся чем-то потусторонним и нереальным среди этой выжженной пустыни.

Ирина кое-как выцарапалась наружу и присела на обугленную коряжину. Ноги ныли, кожу на коленях саднило. Подумаешь, проползла каких-то двести метров, а еле жива. Как же чувствовал себя старенький дед, проделав такое путешествие? Но, во всяком случае, он знал, что делать дальше, — в отличие от Ирины.

А в самом деле: куда податься и что предпринять? Неужели ее путешествие закончено и не остается ничего другого, как вернуться? Можно, конечно, пройти через лес к скиту. Виталя наверняка вернулся туда, он ее не прогонит и даже, очень может быть, позволит спуститься в подземелье и пошарить там, если она даст слово не обращать внимания на бандитский арсенал.

Тоже вариант! Не сидеть же, в самом деле, в обществе бабы Ксени, ожидая, пока вернется совершенно не нужный ей Павел!

Вдруг Ирина вздрогнула и тревожно вскинула голову. Почудилось ей или в самом деле…

Точно! Упомяни о черте, а он уж тут!

Со стороны Арени, приближаясь к Вышним Осьмакам, на полной скорости летел джип, напрочь утративший всякое сходство с черным цветом и заляпанный по самую крышу. «Дворники» интенсивно месили грязь на ветровом стекле.

Павел! Летит как на крыльях! Сейчас промчится через деревню, притормозит около дома бабы Ксени, узнает, что Ирины нет, и отправится искать ее. И найдет — с его-то упорством и уверенностью в себе!

Нет… смотрите-ка, автомобиль резко свернул с дороги и встал под прикрытием необитаемого сельсовета. Павел выскочил из джипа, оглянулся — и задами побежал к дедовой избе. Ирина смотрела, не зная, то ли вздыхать с облегчением, то ли удивляться.

Павел выглядел как-то странно. Вид у него был… как бы это поточнее сказать, несколько безумный. Вдобавок на спине вырос небольшой горб… Ирине потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, что это рюкзак.

Загадочно. Уезжал-то он налегке — что, выходит, прибарахлился в дороге? Может, продуктов купил для бабы Ольги, как и собирался позавчера? Надо полагать, с Петром все в порядке, если Павел смог заняться покупками! Спасибо и на том.

Время шло, а Павел все не показывался на дедовом крыльце. Да что он там ищет, в доме, или что нашел, коль так задержался? И вдруг ее осенило. Да ведь посреди сеней валяются сдвинутые доски, прикрывавшие лаз! Павел увидел их, увидел черный провал — и не смог совладать с любопытством. Наверняка он тоже полез в подполье, и если Ирина просидит на своей коряге еще несколько минут, прямо перед ее носом высунется из земли чумазый и мокрый Павел.

Ирина подхватилась и ринулась в сторону, где громоздились обугленные стволы нескольких березок, а может, и осинок, причудливо переплетенные друг с другом. Она едва успела присесть на корточки под их прикрытием, как увидела Павла, который споро выбирался из-под земли. Однако ему потребовалось гораздо меньше времени, чем Ирине, чтобы преодолеть подземный коридор, а если учитывать, что он полз в темноте, то и вообще рекордно короткий срок.

Нет… с чего это она взяла, что Павел полз в темноте? В руках у него был большой электрический фонарь!

Интересно, заметил Павел в его свете, что кто-то пробирался подземным ходом незадолго до него? Интересно, обнаружил в дедовой избе брошенное платье, в котором до этого ходила Ирина? И какие выводы сделал из всего этого?

Ответ на это можно было получить очень просто — стоило только вылезти из своего укрытия и окликнуть Павла, но Ирине почему-то ни за что не хотелось это делать. Более того — она совсем скрючилась, стараясь сделаться как можно более незаметной, а когда решилась, наконец, приподнять голову, увидела, что Павел споро удаляется от деревни.

Куда это он чешет? Почему бросил машину? Если бежит в скит — а это наиболее правдоподобный ответ, потому что у Павла давно чешутся руки расправиться с Виталей, — почему решился идти пешком через обугленный лес, рискуя ноги переломать, вместо того чтобы сесть снова в джип и со всеми удобствами…

Ирина какое-то время еще вглядывалась в серую завесу, в которой постепенно таяла высокая черная фигура, а потом вдруг вскочила и ринулась вперед, подбирая повыше платье, чтобы было удобнее перескакивать через беспорядочно наваленные стволы.

Впереди замаячила серая вода Безымянки. Павел, не замедляя бега, ворвался в воду и через минуту был уже на другом берегу. Ирина, в очередной раз плюнув на стыд (привычка — вторая натура!), задрала платье повыше, сбросила туфли, взяла их в свободную руку и тоже вошла в реку, осторожно нащупывая дно босой ногой и размышляя, что будет делать, если ухнет в какой-нибудь предательский бочаг? Молча погибать? И куда она спрячется, если Павел вдруг оглянется? Заляжет на дне, как подводная лодка, выставит перископы и продолжит наблюдение?

Но Павел не оглядывался. В той напористости, с какой он продвигался вперед, было нечто пугающее. Казалось, он одержим своей целью и ничему не позволит сбить его с пути!

Ирина выбралась на берег, обулась — вдруг обнаружила, что впереди никого нет.

Сначала она не поверила глазам и долго озиралась, решив, что Павел скрылся за каким-то взгорком или наваленными в кучу горелыми кокорами. Однако его не было, нигде не было! Но ведь не в небеса же он воспарил, не под землю же провалился!

А почему бы… почему бы и не под землю?

Действительно, он бежал в скит. Только разыскивал для этого не какой-то там обходной путь, а, напротив, самый что ни на есть прямой: подземный ход, которым уже проходил раньше, когда спасался от пожара!

Как же он отыскал спуск в подземелье? Видимо, была какая-то примета. Такая, что ее даже огню трудно было сожрать!

Ирина огляделась. Павел исчез примерно вот здесь, на склоне. И что тут годится на роль приметы? Только вот этот гигантский выворотень, мокро блестящий обугленными отростками корней. Наверное, дерево простояло лет триста, прежде чем нашла и на него погибель.

Ирина подкралась поближе. А это что такое внизу, в грязи? Отпечаток ладони… отпечаток мужской ладони! Надо полагать, Павел именно здесь оперся о землю, прежде чем нырнуть под нее.

Ну что ж, где один человек прошел, и другой завсегда пройти сможет!

Ирина сунула руку за пазуху, где надежно оберегался замотанный в полиэтиленовый пакетик спичечный коробок, и только теперь заметила, что не задула свечу, когда вылезла из «крысиной норы». То есть она преследовала Павла днем с огнем, не хуже того Диогена. Ищу человека… только не того, которого нашла.

Надо быть осторожнее. Хорошо, что додумалась прихватить запас свечей, а то плохо ей придется, если огонек вдруг погаснет где-нибудь на глубине двух-трех метров.

Ворохнулись было остатки здравомыслия, что-то робко вякнула осторожность, однако Ирина не дала себе труда прислушаться к голосу разума: оперлась ладонью точнехонько там, где отпечаталась рука Павла, и отважно просунулась под выворотень.

В первую минуту показалось, будто она очутилась в той же самой «крысиной норе», по которой уже ползла от сеней деда Никифора. Точно так же утрамбованы стены и пол, точно такая же высота, вернее, «низота» потолка.

Однако через несколько мгновений она вдруг ощутила ладонями и коленями не землю, а доски. Повела вокруг фонарем, посмотрела вверх — да так и ахнула, увидев, что потолок резко поднялся.

Ирина выпрямилась, не веря себе. Да, с ее ста семьюдесятью пятью сантиметрами роста можно стоять здесь совершенно спокойно, даже не касаясь макушкой свода. Ого, как все обустроено! Не только пол устлан досками, но и потолок укреплен поперечными плашками. Вдоль стен — прочные стояки из бревен, а стены заплетены неоструганными, сучковатыми жердями. Наверное, это лиственница, ее ведь время не берет.

Да, сделано на века… Ирина поднесла светильник поближе к стене и обнаружила, что с черными, залубенелыми от времени жердинами, укреплявшими стены, соседствуют более молодые, все еще источающие слабый запах смолки. Ого, да тут регулярно делают ремонт, в этом подземелье! Наверное, это входит в обязанности деда Никифора. Трудновато себе представить древнего старца в роли строителя, хотя… не зря говорят, что сильный дух укрепляет плоть! А дед Никифор душой сильнее любого молодого.

Ирина осторожно двинулась вперед. Первое время она то и дело наклонялась, боясь, что свод начнет понижаться, однако постепенно привыкла и шла довольно быстро по узкому, чуть больше метра, коридору, стены которого были там и сям украшены крестами, выведенными копотью. Кресты стояли на разной высоте. Наверное, они что-то означали. Ирина надолго задержалась в раздумье около двух, большого и маленького, окружавших довольно внушительный сук. Тоже какой-то знак для посвященных, но какой?

Ничего не надумав, она пошла дальше, высоко поднимая светильник, но вдруг замерла. Показалось или спереди доносится какой-то шум? Вроде бы стонет кто-то? Стонет, дышит надрывно, испуская бессвязные отрывистые крики?

У Ирины заледенела спина от страха. Сердце заколотилось прямо под горлом. Может, пора бежать отсюда? Может, хватит с нее этих экскурсий?..

Однако ноги, словно против воли, сделали шаг, другой и третий, а еще через несколько метров Ирина замерла, зажав рот рукой, потому что увидела Павла.

Он не шел, не стоял и не сидел, а также не лежал беспомощно. Он…

Странно высвеченный откуда-то снизу, он висел — голова чуть ниже уровня пола, — обхватив руками и ногами довольно широкую плаху, вертикально торчащую из ямы, которая вдруг открылась почти у ног Ирины.

Отпрянув, она пригляделась внимательнее. Ничего себе, почти до потолка вздымается плашка. Как туда попал Павел? Прыгал, что ли, с края ямы? Но зачем?!

Павел вдруг замер, затих и какое-то время вслушивался, прежде чем крикнуть задыхающимся голосом:

— Кто здесь? Кто?!

Какое отчаяние в голосе! У Ирины сердце сжалось от жалости, она с трудом протолкнула ответ сквозь комок в горле:

— Павлик, это я! Ирина!

— Ири-на? — недоверчиво выдохнул он и даже сделал движение обернуться, но доска угрожающе заколебалась, и Павел замер. — Что ты здесь делаешь?

— Увидела, как ты приехал, и побежала к тебе. Ты в лес, я за тобой. Звала-звала, но ты ничего не слышал, — выдала она отредактированную версию своих приключений.

А что? Не задавайте ненужных вопросов, и вам не станут врать. Павел тоже хорош: висит над бездной, а выпытывает, словно ревнивый муж у загулявшей жены!

— Ирка, помоги… — Голос Павла дрожал. — Внизу колья. Если сорвусь — конец. А вверх подтянуться — ноги скользят.

Ирина упала на живот и заглянула в яму. Вот почему так светло! Там, внизу, лежит фонарь Павла — вернее, торчит светильником вверх, застрявши между зубьями гигантской железной бороны, брошенной на дно. Мерещится или вправду валяется на дне что-то желто-белое, костяное, подозрительно напоминающее череп?

Господи Иисусе! Ловушка! Над этой ямой устроена ловушка, в которую и угодил Павел! И только чудом ушел от судьбы, не свалившись на острые, смертоносные колья, а зацепившись за доску, которая вдруг ушла из-под ног и стала торчком.

Каким чудом удалось зацепиться Павлу?! Ну, не зря же дед говорил: кому за тыном коченеть, того до поры и обухом не перешибешь!

— Скажи, как помочь? — быстро спросила Ирина.

— У меня веревка в рюкзаке. Помоги его снять.

Ирина встала на колени на самом краю и беспомощно протянула руки. До спины Павла еще полметра, как минимум, а она не Гелла из «Мастера и Маргариты», у которой руки удлинялись по мере надобности.

— Поищи, нельзя ли какую-нибудь палку из стены выломать, — велел Павел. — Я могу одну руку попытаться ненадолго разжать, а ты подцепишь лямку и стянешь с плеча. Только быстрее, ноги слабеют в раскорячке!

Ирина заметалась вдоль стен, цепляясь то за одну, то за другую заплотину, преимущественно за те, чтобы потоньше.

Бесполезно и пытаться. Чтобы вытащить хоть одну палку, надо оттянуть стояки. Ей это не по силам.

— Найди, найди, чем зацепить лямки!

Бог ты мой, чем она только думает, что ищет? А кочерга?

Ирина вернулась к краю ямы и протянула вперед свое орудие защиты, почти коснувшись плеча Павла. Отлично!

— Давай снимай!

Помедлив мгновение, Павел теснее прижался к доске и осторожно опустил левую руку. Доска угрожающе качнулась, но тотчас выровнялась. Павел неторопливо, осторожно выпростал руку из лямки, и рюкзак повис на одном плече. Павел тотчас вцепился в доску обеими руками и замер. До Ирины доносилось его тяжелое дыхание, Господи, да он же вот-вот сорвется на колья!

— Держись! — крикнула Ирина.

Она просунула кочергу между плечом Павла и лямкой рюкзака.

— Снимай!

Опять мгновение напряженной тишины, потом Павел опустил правую руку.

Доска качнулась… Ирина представила, до какой боли напряжены мышцы его ног, обнимающих доску, и услышала, как скрипнули ее зубы. Она стиснула их до ломоты, до боли, словно сама висела на шаткой доске, ежеминутно рискуя сорваться!

— Тащи!

Кочерга напряглась, стала тяжелее, но Ирина успела перехватить ее и подтянула к себе драгоценный груз.

С облегчением перевела дух, отбросила кочергу и принялась расстегивать рюкзак. Он был новехонький, еще пахнул новизной. Липучки отходили одна от другой с ужасающим треском. Наконец Ирина вынула моток веревки. Неведомо, зачем Павел обзавелся ею, но какое счастье, что он сделал это!

— Есть! — радостно выкрикнула Ирина.

Резкий короткий выдох. Потом Павел заговорил — чуть слышно, словно сил для разговора у него уже не было:

— Один конец обмотай вокруг стоек, да покрепче. Как можно крепче! Тяни изо всех сил, я ведь тяжелее тебя. Свободный конец добрось до меня.

— Лучше я не буду бросать, а протяну тебе на кочерге, так вернее, — возразила Ирина.

— Делай… как знаешь…

Голос Павла больше напоминал последние вздохи умирающего.

Всхлипывая от жалости, Ирина заметалась от стены к стене. Она накручивала и накручивала все новые кольца вокруг стоек коридора, пока не спохватилась, что в борьбе за безопасность может извести всю веревку. Прикинула — да нет, вполне хватит Павлу, еще и останется. Затянула натуго узлы, отбежала по коридору на всю длину веревки и подергала изо всех сил. Вроде бы крепко.

— Я готова. Ты там как?

— Держусь, — прошелестел Павел. — Давай… От левого плеча.

Ирина опять бухнулась на колени на краю ямы. Господи помилуй сорваться туда! Тогда и она погибнет, и Павел будет обречен. Он уже на пределе, это чувствуется.

Вот кочерга опять у его плеча. Павел осторожно разжимает левую руку… схватил кочергу, схватил веревку:

— Отпускай!

Ирина от неожиданности разжала руки, и кочерга полетела вниз.

Какое-то мгновение она тупо следила за полетом, потом в отчаянии укусила себя за край ладони.

— Что? — чуть слышно спросил Павел. — Кочерга упала? Ладно, не переживай. Хотел сказать — убирай. Это я виноват. Но теперь обратной дороги нет.

Веревка, лежащая на краю ямы маленькой бухточкой, заскользила вниз. Ирина поняла, что Павел стравливает лишнюю длину. Вот веревка натянулась — и…

Как внимательно Ирина ни следила за каждым движением, она пропустила мгновение, когда Павел выпрямил ноги, сжимавшие доску, и повис на руках.

От толчка тело его полетело по направлению к Ирине, и она успела вцепиться в ворот его рубахи. Ловко перехватывая руками веревку, Павел начал выбираться наверх. В это время верхняя часть доски от толчка начала переворачиваться и опускаться прямо ему на голову.

Ирина вскинула руки и успела поймать доску. Придерживала ее до тех пор, пока Павел не прохрипел:

— Все!

Ирина отпрянула, споткнулась, резко села рядом с Павлом на доски. Роковая плаха пошла вниз, вниз, покачалась — и наконец замерла.

— Господи… — со всхлипом выдохнула Ирина, нашарила руку Павла и крепко сжала ее. — Ты как? Ну ты как?

Он повернулся на бок, подтянул руку Ирины к своему лицу и припал губами к ладони.

— Какое счастье, — пробормотал, все еще тяжело, неровно дыша, — какое счастье, что я тебя тогда не убил, Катерина!
* * *

Ливнем било по глазам, и долгое время Сергей брел, не поднимая головы, тупо меся ногами раскисшую черную грязь, видя вокруг только обгорелые пни и черные колья, некогда бывшие стволами деревьев.

«Прав был Петька, — пришлось со вздохом признать. — Если бы не отожглись, еще неизвестно, дождались бы грозы — или пришлось бы таки в болоте отсиживаться, не зная, что тебя ждет: потонешь или сгоришь».

Он шел и шел, перебрался через речушку, в которой ощутимо прибавилось воды после начала дождя — поверху шла серо-белая пена, засоренная горелой щепой, — и настолько глубоко погрузился в свои мысли, что даже не поверил глазам, вдруг обнаружив, что идет по зеленой траве.

Оглянулся почти с испугом — да, вон там, откуда он пришел, полоса выжженного леса, мокрый пепел, гарь, а вокруг и впереди — зелень! Лишь кое-где по краю поляны обуглились листья на деревьях, поджарило лиственные изумрудные иголочки, но чем ближе к скиту, тем меньше следов былого огненного ада можно обнаружить.

Забавно… Нет, очень даже забавно: Петр-то был уверен, что скит накроет в первую очередь, что от него останется одно кострище гораздо раньше, чем пожар дойдет до деревни. А вышло наоборот. Словно бы некто обвел скит волшебным кругом — вроде обхода старух с иконами. Вот и не верь после этого в чудеса!

Где-то он слышал такие слова — «намоленное пространство»… И теперь видит это самое пространство воочию. Зеленое, живое, сияющее свежестью…

Сергей усмехнулся. Получается, новые обитатели скита не успели настолько нагрешить в жизни, чтобы их грехи перекрыли заслуги перед небесами прежних жителей святого дома. Еще действует старая аура! И это значит, что Змей вполне мог остаться жив, если бы не поддался панике, а решил переждать пожар за этими высокими стенами. И Павлу, выходит, совсем необязательно было спасаться отсюда бегством, мог бы отсидеться в подземелье, где его бросил Виталя…

Виталя! Сергей нахмурился, поежившись под насквозь промокшей ветровкой. Виталя, чертов сын… куда он делся? Куда он дел старика?

Когда Павел увез раненого Петра и Маришку в райцентр, а Ирина убежала, как сумасшедшая, Сергей внимательнейшим образом обшарил весь двор и окрестные заброшенные дома, но не обнаружил деда Никифора ни живого, ни мертвого. Одно из двух — или ночной убийца спрятал его тело, или дед все-таки сумел сбежать. Но если так, он может оказаться только в скиту. Другого места спрятаться у него нет. Надо только надеяться, что старик не столкнется тут с Виталей — ведь, строго говоря, парню тоже больше некуда…

Вжик! Вжик! Что-то дважды свистнуло мимо уха, словно две разъяренные осы промелькнули.

Сергей замер, а потом резко отпрянул на обочину дороги и встал под прикрытием толстенной сосны.

— Пошел отсюда! — донесся сквозь шум ветра сердитый голос, и он увидел, как приоткрылась калитка в ограде скита. — Чего прешься?

А ведь это голос Витали. Значит, Сергей угадал: Виталя вернулся в скит. Но вот что очень интересно: неужели сей боевичок так плохо стреляет, что оба раза промазал по довольно близкой, хотя и движущейся мишени?

— Топай отсюда, говорят тебе! — донесся крик. — А то моего человеколюбия надолго не хватит!

— Где старик? — крикнул Сергей, благоразумно стоя по ту сторону ствола по стойке «смирно» и стараясь, чтобы даже краешек его одежды не высовывался. Пуля дырочку найдет!

— Его здесь нет! Отвали, его здесь нет!

Ну разумеется. Виталя будет отнекиваться, даже если несчастный дед, связанный, валяется у его ног. Похоже, парень совсем спятил: в голосе отчетливо слышны истерические нотки.

Сергей тяжело вздохнул. Не самое приятное занятие — вести переговоры, крича при этом во весь голос, да еще когда дождь льется в рот. Горло всегда было его самым слабым местом, чуть что — привязывалась ангина. Ну что ж, придется потерпеть.

— Виталя, угомонись! — крикнул он. — Опусти ствол! Подумай, что ты делаешь! Петра ты ранил, это уже само по себе хреново, еще неизвестно, выживет ли он, а если ты и деда еще прикончил… Ну не высидишь всю жизнь за этими стенами, рано или поздно придется отсюда выходить. Так и будешь сыпать выстрелами направо и налево? Подумай о себе, ты ж еще молодой парень. Охота на себя столько навешивать? Имей в виду, вся деревня знает, что я сюда пошел, так что даже если ты меня щелкнешь, даром это тебе не пройдет.

Насчет деревни — это был, конечно, чистый блеф. Уходить Сергей старался как можно незаметнее. Однако Витале знать такие тонкости было совершенно незачем.

В ответ на свою речь он услышал только тишину. Слегка выглянул из-за дерева — тут же отпрянул. Нет, выстрела не последовало. Прыжком передвинулся к сосне, стоящей левее, ближе к скиту, замер за ней. Решился еще на прыжок — и еле успел влипнуть в шершавый ствол: из мокрой травы так и брызнули фонтанчики, выбитые автоматной очередью. А вслед за тем послышался новый вопль Витали:

— Сказано тебе, стой, Псих! Что ты мне зубы заговариваешь? Петра грохнул, главное! Кому ты врешь? Кому врешь?! Да его же твой кореш грохнул, вдобавок у меня на глазах. И если б я его не треснул по башке, когда он за дедом погнался, и не вырубил, он бы и старика замочил. И так его чисто запытал. Так что не вешай мне лапшу на уши, понял? Думаешь, Виталя полный нуль? Да я все знаю про вас с Пашкой, понял? Давай мотай отсюда! И скажи спасибо, что я тебя с первого же выстрела не положил. Ты, Псих, конкретно, авторитет, я тебя уважаю, но и ты меня не трогай!

На этом речь оборвалась и послышался лающий кашель — похоже, у Витали тоже было слабое горло.

Какое-то время Сергей сосредоточенно смотрел в ближний сосновый ствол. Кора у сосны была красная, яркая, слоистая. Из-за одной чешуйки выглянула какая-то букашка, но погода показалась ей излишне мокрой, и она юркнула обратно. Сверху на нос Сергею падали капли. Он утер ладонью мокрое лицо и постоял какое-то время, зажмурившись.

Полное ощущение, что из-за угла шарахнули по голове мешком. Причем именно пыльным мешком — в голове, чудится, ничего, кроме пыли.

— Откуда ты знаешь, что в Петра стрелял Павел? — крикнул наконец.

— Ты оглох? Говорю же, я сам видел! Когда ночью вылез из болота, потащился к старику подкормиться и обсохнуть. Ну и… Я хотел Петьке помочь, но испугался, что ты тоже где-то рыщешь, — и сделал ноги. Зато я к Ирке пошел, ей все рассказал.

Сергей кивнул. Он еще раньше думал, что здесь что-то не так. Если Виталя стрелял в Петра — а по всему выходило, что больше некому, — зачем ему было идти к Ирине и доносить на самого себя? Вышел бы из ночи, канул бы, так сказать, в ночь — и все дело. А тут… логика прихрамывает, причем на обе ноги! И вообще…

— Виталя, слышь!

— Ну?

— А с чего ты взял, что мы с Павлом в связке?

— Да он меня чуть в подвале не задавил, гад, когда мы с ним за гранатами пошли! И за что, главное? Я ему просто-напросто сказал, ху из ху на самом-то деле. Сдуру брякнул твое настоящее имя, думал, он и правда с тобой не знаком.

— Мое настоящее имя? — Сергей смахнул с бровей капли. — А-а, понял. Значит, Павел чуть не задушил тебя за то, что ты назвал ему мое настоящее имя? Слушай, будь другом, назови его заодно и мне, а?

— А ты что, забыл? — насмешливо выкрикнул Виталя.

— Предположим. Проснулся, представляешь, сегодня утром — батюшки-светы, как же меня зовут? Не помню, какой кошмар! Будь другом, оживи в памяти имя и фамилию!

— Ладно, получи, фашист, гранату! Стас Торопов!

Какое-то время Сергей созерцал уже знакомую букашку, которой, похоже, крепко приспичило совершить моцион на свежем воздухе. Кончилось, впрочем, это печально: гуляка сорвалась с мокрого скользкого ствола и канула в высокой траве.

— Ага, понял! — крикнул он наконец. — Стас Торопов, значит. Он же Псих, так?

— Издеваешься, сволочь! — взвизгнул Виталя. — Насмехаешься?!

— Да боже упаси. А откуда ты это взял? Я хочу сказать, откуда ты мое имя узнал?

— Змей покойный рассказывал, как тебя тогда ночью называл этот боевик, Бридзе.

— Бридзе?! Да ты сдурел? Или твой Змей сдурел. Никак Бридзе меня не называл.

— Никак?! А что такое Ста-ста-ста? То-то-то?

Сергей опустил глаза. Это же надо! Его знакомая букаха не утонула в луже у корней сосны, а выкарабкалась-таки на высоконькую травинку! Впрочем, очень возможно, что это не та самая, а совсем другая букаха. Для человека несведущего они все на одно лицо.

А вот интересно с точки зрения букашек: ходячие деревья — люди — чем-то отличаются одно от другого? Или тоже не разбери-поймешь, где Стас Торопов, он же Псих, а где Сергей Толмачев?

Он начал смеяться — сперва тихонько, а потом все громче и громче, и какое-то время всем существом своим отдавался этому хохоту, с наслаждением ощущая, как уходит нечеловеческое напряжение двух последних суток.

— Дурень ты, Виталя, — выдохнул наконец. — И Змей, хоть о мертвых, так сказать, aut bene, aut nihil, тоже был порядочный болван… То-то-то! Ста-ста-ста! Просто никак, ну никак не ожидал Бридзе меня увидеть, вот и начал заикаться, пытаясь соблюсти субординацию. Товарищ старший лейтенант, вот что такое это ваше то-то-то, ста-ста-ста! Хотя тут Бридзе дал, конечно, маху. Теперь-то я капитан.

— Капита-ан? — глумливо, с растяжечкой, повторил Виталя. — А чего ж не фельдмаршал? Или генералиссимус?

— Годами не вышел, — скромно отозвался Сергей. — Но ты не переживай, доберемся и повыше. А пока я с законной гордостью эти корочки ношу.

Он сунул руку под рубашку, из внутреннего кармана достал удостоверение и, осторожно выставив руку из-за спасительницы-сосны, помахал в воздухе.

— Видал? Тебе видно, Виталя? Капитан полиции Сергей…

— Так ты мент? — изумленно перебил Виталя. — Погоди, погоди… Значит, правду говорят, что Псих денежки в легальном бизнесе отмывает? Да, это круто! В менты податься — это круто!!! Рисковый ты парень, Псих!

— Если кто-то здесь псих, то определенно не я! — рявкнул Сергей. — Понял? Не я! А кто — ты уж сам подумай, напряги извилины. Что касается меня, то я — Сергей Толмачев. Понял? Толмачев моя фамилия. Я очень не хотел, чтобы Бридзе меня невзначай заложил, вот и затыкал ему рот, как мог. Для меня наша встреча той ночью была такой же неожиданностью, как и для него.

— Ну да, я понял, — донеслось из-за забора. — Ты с Бридзе рядышком на нарах парился, да? Небось нафинтил на службишке, тебя замели, на зоне вы и спелись, так? И где чалились?

— Слушай, Виталя, мне что, землю есть, чтоб ты мне поверил? — устало усмехнулся Сергей. — Или сосновые иголки грызть? Да я с семнадцати лет в органах, чтоб ты знал. Как десятилетку закончил и в школу милиции поступил, так и служу. И не на каких зонах не чалился. А Бридзе — это отдельная история. Я вел его дело три года назад. Взяли парня с поличным — убил человека, все доказательства против него, а главное — признание обвиняемого, что, как известно, царица доказательств. И на допросах отвечал как по писаному, и всяко сотрудничал с органами. А у меня были с самого начала сомнения в его виновности. По всему выходило, что не мог Бридзе того человека пришить. Никак их пути не перекрещивались, рядом их, что называется, по жизни не стояло. И стоило мне по-другому на это дело взглянуть, как все прояснилось… Ладно, долго рассказывать, но отмазал я Бридзе от вышки — хоть и против его воли. Дальше я след его потерял, и мы не виделись до той самой ночи, когда столкнулись нос к носу — и оба в первую минуту не знали, что делать.

Сергей помолчал, ожидая ответа от Витали, но тот не проронил ни слова, словно все еще переваривал неожиданную информацию, а может, и вовсе подавился ею.

— Понимаешь… — проговорил Сергей задумчиво, не особенно заботясь, слышит его Виталя или нет, — я по старой памяти все еще чувствую какую-то ответственность за тезку. И хоть знал, что он вернулся на старую дорожку, просто не мог допустить, чтобы он на моих глазах спорол очередную чудовищную глупость, разгромив деревню из-за какого-то Змея. Ну, и приложил все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы этого не произошло.

— Ладно, — наконец послышался недоверчивый голос Витали. — Предположим, поверю я в твои байки. Предположим, ты и правда мент. Ну и какого рожна тебе тут нужно? Со своей зажигалочкой нашу базу брать навострился? Побереги свою молодую жизнь: завтра наша братва сюда должна нагрянуть, и тебя тут вовсе по стенке размажут, если на глаза кому попадешься. А вздумаешь выше жаловаться — тоже толку не добьешься. Инициатива наказуема! Проявишь излишнее служебное рвение — смотри, как бы тебе хуже не было. Наверху, чтоб ты знал, все схвачено, за все заплачено. Поэтому еще раз прошу, как человека, — двигай отсюда. Двигай на полной скорости и больше не суй сюда свой длинный ментовский нос.

— Хорошо, я уйду, — сказал Сергей, постаравшись вложить в это короткое слово максимум покорности судьбе. — Уйду… как только ты мне скажешь, где может быть старик.

— Да я не знаю, говорю же, что не знаю! — заблажил было Виталя, но осекся, когда до него донесся откуда-то сверху старческий голос:

— Я здесь! Здесь!

Сергей вскинул голову и какое-то мгновение созерцал серые, сочащиеся дождем небеса, как будто дед Никифор беседовал с ним уже из райских кущ, но тотчас обернулся и, забыв об опасности, выскочил из-за дерева. И тотчас увидел согбенную белесую фигуру на узенькой галерейке, окружившей башенку второго этажа, как раз рядом с прибитым крестом.

Старик! Точно, он! Жив… Ну, слава богу! И, судя по нечленораздельному изумленному воплю, который испустил Виталя, появление старика явилось полнейшей неожиданностью и для него. Теперь, пожалуй, можно отбросить как несостоятельную версию о том, что Виталя силком приволок деда в скит и удерживал его тут в качестве заложника.

Сергей застыл, с наслаждением ощущая, как отлегает от сердца. Ладно, главное, что дед жив… Теперь и в самом деле можно отступать перед превосходящими силами противника.

Стоп!

— Никифор Иваныч! — крикнул он. — Ты давно здесь? Наш разговор слышал?

— Слышал.

— Все слышал? Каждое слово?

— Да.

— Никифор Иваныч! Это правда… про Павла?

Старик помолчал, потом крикнул:

— Правда истинная.

Сергей схватился за голову и сел на дороге, где стоял, — прямо в грязь.

Спустя какое-то время скрипнула калитка, и из щели высунулась бритая голова Витали, прикрытая от дождя полиэтиленовым пакетом. Концы пакета торчали, подобно прозрачным рожкам карнавального чертика, и Виталя, как никогда раньше, напоминал норовистого бычка.

Однако Сергею было не до наблюдений. Он сидел, свесив руки меж колен, и тупо смотрел в лужу.

— Эй… — осторожно окликнул Виталя, пытаясь разглядеть его лицо за серенькой завесой, в которую постепенно превратился дождь. — Эй, ты чего, брателла?

Сергей не шевельнулся, и Виталя осторожно сделал шаг, другой, а потом пошел к нему все быстрее и быстрее, волоча за собой по грязи ремень автомата.

— Да ты что?!

Сергей поднял побледневшее лицо и какое-то время смотрел на Виталю незрячими глазами.

— Что же я, — слабо шевельнул наконец губами, — что же я наделал, идиот… Я же отправил Павла на своем джипе везти Петра в больницу — и Маришку вместе с ним. И, главное, сам еще настаивал, чтобы он ехал… А ведь Петр — это свидетель! Павел их пристрелит по дороге — и все!

— Не пристрелит, — хмыкнул Виталя. — Точно тебе говорю.

— Почему?

— А вот почему! — и, сунув руку в задний карман джинсов, Виталя жестом фокусника выхватил «беретту». — Видишь? Это типа его ствол, Пашкин. Когда я его по башке шандарахнул — ну, на дедовом крыльце — и он вырубился, я пистолетик прибрал на всякий случай. Думаю, все это время он его на лодыжке таскал, потому что где еще? За ремнем сзади — видно было бы, под мышкой в кобурке — тоже видно, да и лопатой не намахаешься. А уж вчера мы лопатами будь здоров работали, как ты помнишь. Не исключено, конечно, что у него на разных частях тела целый арсенал пришпандорен, но это вряд ли, я так думаю.

Сергей почувствовал, что дышать стало чуть легче. Он даже смог улыбнуться Витале.

— Ну, дай бог… Слушай, а у вас тут какая-нибудь связь с большой землей есть? Сотовый не берет, а рация имеется?

— Батареи сели, — вздохнул Виталя. — Но ты не переживай — завтра наши приедут и привезут.

— Завтра? — печально усмехнулся Сергей. — Завтра будет поздно. А бензин? Неужели у тебя не осталось запасной канистры с бензином?!

— Да я, блин, позавчера забыл заправиться, — стыдливо признался Виталя. — Главное дело, за этим и поехал в Арень: чтобы Змею выпивки привезти и заодно залить канистру. Но увидел в «Сириусе» Ирку — и забыл про все на свете. Поглядел и обалдел! Конечно, в баке что-то еще плескалось, так ведь твой тезка Бридзе от моей машинки сам видел что оставил. Рожки да ножки, да и от тех одни ошметки!

— Ну, что поделаешь! — Сергей тяжело поднялся, отряхнул сзади джинсы — грязь полетела ошметками. — Бывай здоров, Виталя. Побереги тут старика, будь ему, так сказать, ангелом-хранителем. И вот еще что… поговори с Ириной, а? Я так паршиво себя чувствую, будто пообещал ей что-то, да обманул… Но зря она себе всякое насчет меня навоображала, честное слово, зря.

— Да ты что? — потрясенно выдохнул Виталя. — Тебе что, Ирка не нравится?!

— Ну почему, она очень красивая девчонка, — довольно равнодушно пожал плечами Сергей. — Цветок душистых прерий! Только… только я полевые цветы люблю.

— То есть у тебя есть другая, — понимающе кивнул Виталя. — Ёлы-палы! Это ж надо! Да если б на меня такая девчонка только поглядела поласковее, я б до луны скакал, а тебе это все и на фиг не надо?! Не могу поверить!

— Да уж придется, — слабо усмехнулся Сергей и махнул старику, напряженно смотревшему на него со своего возвышения: — До свиданья, Никифор Иваныч! Очень мне хотелось с вами поговорить, да вот не сошлось как-то. Может, в другой раз. Будьте здоровы, не поминайте лихом. Чао-какао, Виталя. Давай краба!

— Ты куда намылился? — подозрительно спросил Виталя и на всякий случай спрятал руку за спину, как если бы Сергей бросился пожимать ее силком.

— Да так, пройтись. Тут недалеко. Километров шестьдесят.

— В Арень, что ли?!

— Догадливый! — Сергей махнул рукой, развернулся — и рысцой, подобрав локти, побежал по дороге, разбрызгивая грязь и на каждом шагу оскальзываясь.

— Серега, да ты что! Запалишься, не добежишь! — вскричал Виталя и в отчаянии оглянулся на башню: — Дедуля, хоть ты ему ска… — Осекся, минуту стоял, словно не веря своим глазам, и вдруг отчаянно заорал: — Серега! Посмотри! Что это со стариком?

Сергей обернулся, всмотрелся в серую морось. Белая фигура старика неловко повисла на перилах галерейки.

Громко чертыхнувшись, Сергей ринулся по дороге обратно, к скиту.

Впереди мелькал пятками Виталя. Наперегонки, мешая друг другу, они ворвались во двор, потом в дом, взлетели по неудобной лестничке на второй этаж и вывалились на балкон.

Через перила, чудилось, была перекинута не живая человеческая фигура, а вовсе бестелесная, вырезанная из бумаги.

— Никифор Иваныч! — Сергей подхватил на руки старика, поразившись легкости, вернее, невесомости его тщедушного тела. — Что с вами?

Голова старика запрокинулась. Лицо приобрело землистый оттенок.

— Помер?! — Виталя испуганно припал своей большой головой к груди старика, но тотчас вздохнул с облегчением: — Дышит. Обморок, наверное. Конечно, натерпелся он от Пашки… Вот что, я ему водочки сейчас. А еще лучше — коньячку. У нас где-то завалялся хо-ро-оший коньячишко… — Он тяжело загрохотал вниз по лестнице.

— Никифор Иваныч, — шепотом позвал Сергей. — Дедушка…

Морщинистые веки поднялись. Бесцветные губы шевельнулись.

— Ты кто? — сердито спросил старик. — Федька? Зачем разболтал, зачем…

— Я не Федор, — быстро проговорил Сергей. — Я внук Антонины Васильевны, Тонечки, вашей внучки, помните? У Федора была младшая сестренка, она…

— Тонечка? — Никифор Иваныч смотрел напряженно, как бы видя перед собою не лицо Сергея, а целую череду лиц, давно улетевших из его жизни под ветром времени, словно осенние листья в сентябре. — Девочка была… да, помню. Беленькая девочка, ласковая…

— Это моя мама. Я нашел письмо под порогом, дедушка, — вдруг начиная задыхаться от комка, стиснувшего горло, бормотал Сергей. — Я его прочел! Первокрест и дары мнози… На полнощь от земли Аввакума… Якоже сохрани Ноя в ковчезе… Жала птицы стерегися страха ради твоего… Я все прочитал!

Мгновение старик смотрел на него цепко, недоверчиво, потом вновь опустил веки — как бы с облегчением.

— Ну, вот я и дождался, — выдохнул слабо. — Вот ты и явился, странник! Неси меня вниз, неси. Время мне пришло. Только смотри, чтобы больше никого… чужих чтобы не было.

Сергей нерешительно оглянулся на дверь. Где-то внизу грохотали тяжелые Виталины шаги.

— Не сюда, — прошелестел дед. — Вон туда иди…

Он чуть заметно двинул рукой, и Сергей, проследив за его взглядом, увидел, что одна из трех досок, крест-накрест прибитых к стене, чуть сдвинута.

Держа старика на руках, поднялся, шагнул туда — да так и ахнул, увидев темное пространство, открывающееся по ту сторону креста.

— Скорее… перекладины раздвинь…

Помогая себе плечами и локтями, Сергей кое-как просунулся вместе со своей ношей в темное, пахнущее нежилым духом пространство, и перекладина креста опустилась за его спиной, отрезав от мира.
* * *

Как странно… как странно, что она не испугалась, не закричала, даже не вздрогнула. Только в горле вдруг пересохло.

Павел глубоко, с наслаждением вздохнул:

— А ты меня в самом деле не узнала, да? Конечно, нет, ты же моего лица не видела ни разу. Выходит, оба друг друга не признали, вот весело, правда?

Ирина механически кивнула. Рука, стиснутая Павлом, медленно холодела, как будто попалась в ледяные пальцы смерти. Ну что ж, в этом что-то было…

— Меня зовут Станислав Торопов, — буркнул Павел. — Но чаще называют просто — Стас. Слышала такое имя? Ого, как ручонка напряглась… конечно, слышала! Небось Виталя наболтал? И ты тоже поверила, что это — Сергей? Нет, это я. Но и Сергей тоже не лыком шит, знаешь ли! Кто вы, доктор Зорге? Мент!

Ирина прикрыла глаза. Внезапно, как боль, как удар, пришло воспоминание, где она на самом деле видела Сергея. Вот Катерина Старостина сидит в кабинете райотдела, капитан и Асипов наперебой спрашивают: «Как это вам в голову пришло? Ведь это страшный риск!» В эту минуту на пороге появляется высокий парень, недоверчиво вглядывается в Катерину, смешно ерошит волосы надо лбом и исчезает. Потом, когда ее провожали домой, она снова видела его — мелькнул в коридоре, свернул на лестничную площадку.

Надо же, влюбилась в него с первого взгляда, а узнать не узнала…

Или не с первого? Первый был там, в кабинете. Второй — в коридоре. А на дороге, где Сергей и остальные дрались с Виталей и Змеем, — уже третий или даже четвертый. Но это неважно. Неважно, что, вспомни Ирина его раньше, она избавила бы себя от множества страданий. Важно другое: Сергей — это не Стас Торопов. Не Псих!

Облегчение было почти невыносимым. Ирина захлебнулась в коротких, блаженных рыданиях, и остальной мир как бы перестал существовать. Правда, это блаженное отрешение от реальности длилось очень недолго.

— Не надо, не плачь… — с болью сказал кто-то рядом, и Ирина ощутила рядом Павла.

Вздрогнула в запоздалом ужасе, приходя в себя.

— Не дергайся, я тебя не трону, — сказал он угрюмо. — Лежу тут и сам себе удивляюсь. Для меня убить человека — раз плюнуть, а на тебя рука не поднимается. Может, вся штука в том, что мне в жизни еще никто жизнь не спасал? А ты… Если бы ты не пришла, я бы, наверное, уже подыхал там, на кольях. Ирония судьбы, а? Я ведь, когда сюда ехал, рассчитывал найти не только староверскую захоронку, но и тебя. Обязательно ты должна была ринуться в Вышние Осьмаки, уж слишком много эта дура Оксана тебе выболтала!

— Оксана? — хриплым от слез голосом повторила Ирина. — Ты, это ты ее…

— Ну конечно, — кивнул Псих. — И ее, и старуху. Но больше всего мне хотелось убить тебя. Уговаривал себя всю дорогу сдержаться, не стрелять в тебя сразу, как только увижу. А вместо этого…

Он вдруг рассмеялся — сначала тихо, потом громче, громче и наконец зашелся в истерическом хохоте. — А вместо этого влюбился, ты представляешь? — задыхаясь, с трудом выговорил наконец Псих. — Увидел, как ты по дороге бежишь, вся такая тоненькая, словно вообще бесплотная… солнце тебе светило в спину, и волосы сияли, как бледное золото… Ох, Ирка!

Он вдруг перевернулся, навис над ней и слепо зашарил губами по шее, по щеке, подбираясь к губам.

Ирина не закричала, не отпрянула, даже не вздрогнула — лежала неподвижно, как мертвая, только грудь ее начала часто-часто вздыматься от вновь накативших рыданий.

— Да ладно, не трясись. — Псих отстранился. — Не трону, сказал же. Ох, Ирка, Ирка, какая же ты красивая… была!

Это слово прошумело, словно горсть земли, брошенная на гроб. Ирина почувствовала, как вздох замер у нее в груди ледяным комом.

— Ирония судьбы — вот как это называется. Любит она шутки шутить! Древние греки это понимали, как никто другой, стоит только Еврипида почитать или Овидия. А мы забыли, что все, что происходит с нами, не более чем шутка судьбы.

Ирина смотрела широко открытыми, остановившимися глазами.

— Чего молчишь? — спросил Псих с долей обиды. — Удивляешься, что это я такое говорю? Думаешь, я какой-то вульгарный отморозок, вроде этого слона Витали? А я, между прочим, с красным дипломом мед закончил, был классным стоматологом, хотел по косметической хирургии специализироваться. Но… говорю же, судьба подшутила. Самое смешное, что ты меня наверняка могла видеть где-нибудь в городе, не по телевизору, конечно, в телевизор я старался не лезть, на это у меня были всякие менеджеры по связям с прессой, ну и сам великий доктор Воробьев, конечно…

Он странно, горестно хохотнул, и у Ирины опять начало обморочно проваливаться сердце, хотя, казалось, дальше уж и некуда, оно и так дрожмя дрожало в самых пятках…

— Я ведь знаешь кто, Ирка? Я тот самый Павел Быстров, который организовал сеть косметических салонов «Аллюр», где женщины могут преобразиться, а некоторые — вообще измениться до неузнаваемости. Как изменилась ты! Ни за что не узнал бы тебя, если бы не посмотрел в больнице «Шоу недели». В компании с Маришкой, кстати сказать.

Он коротко хохотнул, и смешок этот показался Ирине похожим на сдавленное рычание.

«Телепередача, — подумала она в отчаянии. — Так и знала, что из этого выйдет какая-нибудь гадость!»

— Еще неизвестно, кто из нас был тогда потрясен сильнее, — продолжал Псих. — Маришка утешилась, только когда добренькая ведущая сообщила лопающимся от зависти зрительницам, что твое преображение — ненадолго, что через месяц надо делать корректировку внешности, опять обращаться в «Аллюр», а иначе… иначе к нам снова вернется Катерина Старостина во всей красе.

В голосе его послышалось явственное презрение, и Ирина очнулась от своего оцепенения.

— Как — через месяц? — спросила недоверчиво. — Действие селеностероидов длится только месяц?! Но мне никто ничего не сказал…

— Разумеется, не сказал, — усмехнулся Псих. — Это вообще наша коммерческая тайна, и я не представляю, кто мог выболтать ее этой теледуре. Узнаю — голову болтуну откручу, как куренку! Ты подумай, что получается? Женщина приходит к нам, платит три тысячи баксов и уходит в полной уверенности, что преобразилась навсегда. Она за месяц успевает так привыкнуть к своей красотище, что расстаться с новой внешностью для нее — смерти подобно. Она на все пойдет, чтобы раздобыть очередные три тысячи и вновь обратиться в «Аллюр»! А если ей заранее известно, что все это — только на месяц, а потом снова придется платить, она ведь может и прикинуть, и рассудить — и понять, что содержать свою красоту ей будет не под силу, что на эти деньги лучше новых платьев купить да косметики побольше! Или в обычные салоны походить на ботоксы с мезотерапиями. Даже представить не могу, сколько мы клиенток потеряли! Теперь такие средства придется потратить на рекламную кампанию…

— Погоди, — едва шевеля онемевшими губами, выговорила Ирина. — Ты хочешь сказать, что через месяц… что я снова…

— Ну наконец-то дошло! — усмехнулся Псих. — Но только знаешь что, Ирина… или Катерина, как ты хочешь, чтобы я тебя назвал? Тебе ничего такого не грозит! Вот, держи!

Он пошарил в кармане джинсов и сунул ей в руку что-то плоское, твердое, похожее на телефонную карту.

Ирина поднесла ее к глазам. Тускло блеснул золотой обрез, золотые буквы — «Аллюр»…

— Это элитная карта, которая дает право на пожизненное обслуживание в сети наших салонов. Операции по корректировке внешности — причем совершенно бесплатные! — ты можешь делать хоть каждый день, и фирма не имеет права тебе отказать. Таких карт всего несколько: для жен кое-каких министров. Из-за этих карт «Аллюр» считается благотворительной организацией и полностью освобожден от налогов. А ты можешь представить, какие налоги мы платили бы?.. Так что, Ирина, с этой картой ты навсегда пребудешь той же обалденной красоткой, что и сейчас. Впрочем, карта — просто гарантия моих серьезных намерений. Поскольку ты навсегда останешься со мной, тебе никакая карта не понадобится, я все беру на себя!

— Как это — навсегда останусь с тобой? — ошеломленно повторила Ирина. — Почему?

— Иринка… — укоризненно пробормотал Псих. — Я, конечно, потерял от тебя голову, но не настолько же! Ты что, думаешь, я тебе всю подноготную про себя выложил, как в плохом детективе, где преступник под конец непременно начинает исповедоваться следователю, — и теперь предоставлю тебе возможность идти своей дорогой? Чтобы ты сейчас же ринулась к нашему общему знакомому менту и заложила меня? Не-ет, моя радость, теперь мы с тобой связаны одной целью, скованы одной цепью…

Ирина рванулась было, но Псих навалился сверху, придавил к доскам.

— Что это тебя разбирает? — спросил холодно. — Помнится, в бытность Павлом я не раз лапал тебя за всякие места — и ничего, никакого протеста у тебя это не вызывало… Но ничего, у тебя просто шок от неожиданности. Сейчас мы с тобой потихонечку пойдем, отыщем клад, разбогатеем, как неизвестно кто, купим островок в Тихом океане, а хочешь — в Индийском, выстроим там себе дворец, еще похлеще, чем у графа Монте-Кристо… Кстати, ты хоть имеешь вообще представление, что собиралась искать? Нет? Ну, тем приятнее будет тебе взглянуть на наш приз. Ладно, хватит отдыхать. Вставай, пошли.

Он резко вскочил, протянул Ирине руку. Та лежала как неживая, глядя снизу остановившимися глазами. Псих вздернул ее на ноги, тряхнул, будто куклу.

— Пошли! И лучше не зли меня, ладно? Не шути со стихией, как сказал бы наш храбрый огнетушитель!

— Петр… — вдруг очнулась Ирина. — Петр! Он жив?!

— Не дергайся. Жив. Повезло, что не разглядел меня в той темнотище. Кроме того, после моего укольчика у него надолго память отшибло, я почти уверен, что все свои приключения в Вышних Осьмаках он будет вспоминать как нечто нереальное, а уж тем более этот выстрел. Подозреваю, что стрельбу так и спишут на Виталю. Ну, пошли!

Он дернул Ирину за руку к мосту и вдруг замер.

— Черт, чуть не забыл. Не хотелось бы опять наступить на те же грабли. Как же это могло случиться, что, возвращаясь из скита, я пролетел здесь без проблем, а вот когда пошел в ту сторону… Что за хитрость?

Псих упал на колени на краю ямы, слегка приподнял уже успокоившиеся «качели» и с досадой велел Ирине:

— Что встала? Свети!

Она повиновалась. Мелькнула было мысль вскочить и дать деру, да ведь он догонит. А вдруг от ярости иссякнет в нем благодарность, свернет шею… И еще одна мысль мелькнула: взять да столкнуть Психа в ту самую пропасть, откуда она его так старательно вытягивала. Но тут же Ирина поняла, что это — невозможно. Невозможно! Не для нее это…

Поэтому она послушно подсунула свою лампу к краю ямы, чтобы Психу было удобнее смотреть.

— Ого, да тут из земли должна такая приступочка выдвигаться, глянь, вот для нее выемка, — азартно пробормотал он. — А сейчас она задвинута. Ишь, какой хитрый механизм. А вот почему она задвинута, интересно знать? Что я такого сделал, что она задвинулась? Или чего не сделал?

Он вскочил, машинально отряхнув джинсы на коленях, и зашагал вперед, таща за собой Ирину. Лампу он забрал и теперь близко подносил ее к стенам, вглядываясь в беспорядочную путаницу крестов и изредка ощупывая то один, то другой торчащий сук.

— Ого, — сказал он вдруг, останавливаясь около двух крестов — тех самых, на которые еще прежде обратила внимание Ирина. — Интересно, что бы это значило?

Взялся за сук, оглянулся на свою спутницу.

— Вот будет классно, если на нас сейчас обрушится полтонны бревен! — захлебываясь от смеха, проговорил Псих — и рванул сук.

Ирина невольно втянула голову в плечи…

Нет, ничего не обрушилось. Потолок оставался на месте, и стены не сомкнулись, и пол не разверзся под ногами… однако сук опустился.

— Рычаг, — задумчиво сказал Псих. — Такой простейший рычажок… Что же он сдвинул с места, интересно знать? Или я крупно ошибаюсь, или… А ну-ка, пошли обратно!

Он широко зашагал к яме, влача за собою Ирину.

Опять опустился на колени, опять сунул ей в руки светильник, опять приподнял доску — и испустил оглушительный торжествующий вопль:

— Приступочка! Выдвинулась приступочка!

Схватил Ирину за плечи и радостно затряс, приговаривая:

— Ирка, ты и не представляешь, какая у меня жуткая интуиция! Это что-то на грани нервных окончаний. Я так и знал, так и знал, что найду этот рычаг! И когда тебя увидел, сразу почувствовал между нами что-то такое… какую-то такую особенную связь! Интуиция — это страшная сила. Не зря, не зря они тут эти жуткие качели поставили! Это ведь машина для убийства! А зачем убивать случайного человека? Чтобы он невзначай не нашел чего-то такого… Вот увидишь, я окажусь прав! Вот увидишь!

Псих огляделся, потом с необыкновенной легкостью, словно это была щепка, приподнял одну из плах, настланных на полу, и надвинул ее сверху мостика так, что она далеко перекрывала своими концами края ямы.

— Береженого бог бережет, — сказал, отряхивая руки. — Теперь пошли. — И шутовски расшаркался перед Ириной: — Прошу, моя радость!

Она первой ступила на плашку, отметив, что Псих шагнул следом, лишь когда девушка уже перешла яму.

Если бы Ирина могла, она бы непременно усмехнулась. Да… любовь любовью, благодарность благодарностью, а она нужна теперь Психу еще и как «передовой отряд», этакий ходячий миноискатель, который будет прокладывать ему путь в особо опасных местах. И если под ее ногой вдруг разверзнется пропасть, сработает очередная ловушка… интересно, будет ли Псих спасать свою спасительницу, свою нечаянную любовь?

Ирина вдруг поняла, что собственная судьба сейчас ее очень мало волнует. Чувство полнейшей подавленности овладело ею. Как во сне, она брела рядом с догнавшим ее Психом, как во сне, ощущала его хватку. Когда свеча догорела почти до основания, покорно отдала ему свой «стратегический запас» вместе со спичками и тупо кивнула, удостоившись его похвалы.

Пошли дальше, причем Псих очень внимательно разглядывал знаки по обе стороны стены, а Ирина почти незряче взирала на эту череду крестов, только приглядывалась к Психу.

Он изменился на глазах. Профиль его заострился, сходство с хищной птицей еще усилилось. Не шел, а летел, чуть касаясь земли, Ирина еле поспевала за ним. Иногда Псих дергал ее за руку так зло и нетерпеливо, что Ирина принуждена была бежать, спотыкаясь и задыхаясь. Однажды она попыталась возроптать, попросить его идти помедленнее, однако Псих не услышал. Обернулся к ней, глянул слепо своими слишком светлыми, широко расставленными глазами — и понесся дальше, будто в трансе.

Да, похоже, он и был в трансе, будто охотничий пес, вставший на след. И когда замер перед неожиданно раздвоившимся ходом, Ирине почудилось, будто он вот-вот грянется наземь и побежит на четвереньках, низко опустив голову и принюхиваясь к запаху, слышному лишь ему одному.

Коридор заметно сузился. Видно было, что и свод стал ниже, кое-где приходилось беречь голову. Но по-прежнему заплетенные стволами стены были испещрены крестами. По-прежнему из них там и сям торчали загадочные сучья.

Ход вдруг вновь раздвоился опять, и вновь Псих, не замедлясь ни на мгновение, ринулся вправо. Через какое-то время они вновь оказались в пещерке с двумя ходами. Псих замер, и Ирина с облегчением перевела дыхание. Устало прислонилась к стене, наблюдая, как ее спутник ожесточенно рыщет туда-сюда.

— Да мы же здесь уже были! — выкрикнул он вдруг. — Только что были! Мы вернулись на то же самое место! Я чую! Ирка, ведь это то же самое место!

Ирина покорно кивнула. Пещерка и с самом деле показалась ей знакомой, но будь это даже и не так, сейчас она согласилась бы с чем угодно, такой ужас внушал ей Псих. Кажется, даже в первое мгновение после этих кошмарных слов: «Какое счастье, что я тебя раньше не убил!» — она не испугалась до такой степени. Те слова были сказаны Павлом — знакомым, хоть и странноватым парнем, которому она спасла жизнь. Теперь перед ней был совсем другой человек… а может быть, и не вполне человек. Даже в его запахе, нормальном, крепком запахе мужского пота, появилось что-то по-звериному отвратительное, внушающее еще больший страх. Он действовал, повинуясь не чувствам, не зрению даже, а нюху, тайному инстинкту. Недаром же крикнул: «Я чую!»

Ирина боялась его, боялась до дрожи. Как никогда отчетливо она поняла, что никаким обещаниям Психа нельзя верить, что он сейчас способен убить ее буквально ни за что, просто поддавшись приступу слепой, неконтролируемой ярости, как если бы именно Ирина была виновна в том, что коридор раздвоился вновь, что они вернулись опять на то же самое место, что Псих рыщет вдоль стен, хищно дергая носом и даже всхрапывая, точно рассерженный вепрь, но не находит, не находит того, что хочет отыскать…

Вдруг Псих замер рядом с Ириной и резко рванул ее на себя. Она с трудом сдержала крик, испугавшись еще больше разъярить его, но он смотрел на стену, возле которой только что стояла девушка, и лицо его постепенно приобретало осмысленное выражение.

— Ого! — выдохнул он. — Ты только посмотри, Ирка! Опять два креста! Что бы это значило, интересно знать? Неужели впереди нас ждет еще один мост? Или…

Псих ринулся вперед и с силой нажал на сук, рядом с которым были начертаны копотью два креста. В то же мгновение раздался протяжный скрежет, и Ирина отчетливо увидела, что стена покачнулась, накренилась…

Она прикрыла голову руками, но, к ее изумлению, ничто не рухнуло сверху.

— О… — низким, незнакомым, страстным голосом произнес рядом Псих. — О-о…

Ирина осторожно взглянула сквозь переплетение рук.

Стена резко вдвинулась в глубину коридора, открыв темный провал. Псих оглянулся на Ирину побелевшими, почти незрячими от возбуждения глазами и, подхватив ее под руку, потащил за собой.

Низкое сводчатое помещение открылось перед ними. Воздух здесь был — как стоячая вода, такой плотный, что хоть ножом его режь. Ирина тотчас начала задыхаться, на висках выступил холодный пот.

Рядом тяжело пыхтел Псих. Лампа плясала в его вскинутой руке, бросая неровные отсветы на углубления в стенах. Там на возвышениях стояли какие-то ящики.

Приглядевшись, Ирина поняла, что это гробы — почерневшие от времени, кое-где густо оплетенные паутиной или источенные плесенью.

— Гроб! — взвизгнул Псих. — Крышка крест-накрест!

Он сунул в руки Ирине лампу и метнулся вперед. Послышался противный, надрывающий слух скрип, и Ирина увидела, что Псих резко повернул наискосок крышку ближайшего гроба.

— Павел! — вскрикнула она потрясенно. — Стас, что ты делаешь?!

Ни Стас, ни Павел не отвечали.

Псих метался от гроба к гробу, поворачивал на них крышки, заглядывал внутрь — и снова бросался вперед.

Ирина зажмурилась, чтобы не видеть каких-то свалявшихся, белых волос, страдальчески воздетой костлявой длани, клочка заплесневелой ткани неразличимого оттенка… Но стоять с закрытыми глазами, слыша только истерические вскрикивания Психа и скрипение гробовых крышек, было еще страшнее. Она вновь разомкнула страдальчески стиснутые веки и увидела Психа, который замер перед центральной нишей.

— Вон он! — выдохнул запаленно. — Это здесь! Я знаю, я чую!

И рванул на себя крышку гроба.

Что-то тонко просвистело в воздухе, словно бы неведомая птица пропела короткую ночную песнь.

Псих отшатнулся, схватился за горло — и опрокинулся навзничь.

Ирина выронила лампу и поймала ее только чудом, уже у самой земли. Еле передвигая ноги, потащилась к упавшему…

Псих лежал, неуклюже поводя в воздухе руками, словно пытался уцепиться за черную оперенную стрелу, пронзившую ему горло. Потом руки его бессильно упали, изумленные глаза блеснули, закатываясь… изо рта вырвался кровавый пузырь — и тело, дернувшись еще раз, замерло так неподвижно, как замирают только мертвые тела.

Какое-то мгновение Ирина смотрела на него, зажимая рот ладонью, а потом выронила лампу и с визгом метнулась неведомо куда.

Она успела сделать всего несколько шагов, когда ожила, зашевелилась, заметалась, затопала тьма, откликнулась на разные голоса, начала звать, окликать по имени, а потом из тьмы выдвинулись чьи-то руки и вцепились в Ирину.

Она снова закричала, срывая голос, и словно вся душа ее изошла в диком вопле, безжизненно повисла в этих крепких, словно железные крючья или окаменелые кости, руках.
* * *

— Господи… да что же с ней?

Чей-то очень знакомый голос коснулся слуха Ирины, и от звука этого голоса сердце сразу согрелось. Она вздохнула… воздух был тяжелый, но не тот спертый, могильный. Очень хотелось открыть глаза, но было еще страшно.

— Известно, что! Сомлела, когда на тебя наткнулась. Небось подумала, мертвяки разгулялись.

Этот голос Ирина узнала мгновенно и с изумлением распахнула глаза.

Прямо на нее смотрел, сдвинув белые брови, дед Никифор Иваныч, и улыбка шевелила его усы. В руках он держал толстенную свечу, какие Ирине доселе приходилось видеть только в церкви, на храмовых праздниках. Ровное пламя оживляло румянцем бледное лицо старика.

— Дедушка… — прошелестела Ирина, сама себя не слыша. — Вы живы?!

— А то! — задорно отозвался он.

— Слушай, дед, как-то тебе подозрительно быстро получшело, — произнес мужской голос рядом, и Ирина, чуть повернув голову, увидела, что полулежит на земле в объятиях… Сергея.

Мгновение она смотрела в его встревоженные глаза, а потом вновь обессиленно опустила веки и ощутила, как теплые слезы поползли по щекам.

«Может быть, я тоже умерла? — подумала мечтательно. — Может быть, и меня убило? Какое счастье!»

— Серега, ты глянь, какова красота! — восхищенно прошептал дед. — Плачет, а как бы еще краше становится!

Сергей что-то неприветливо буркнул в ответ. Ирина приоткрыла глаза, увидела его хмурое лицо — и поняла, что, пожалуй, она еще по-прежнему жива. И по-прежнему не нужна Сергею.

Она резко села, сцепила зубы, чтобы остановить внезапное головокружение и вновь не привалиться к этому родному — и такому чужому плечу.

— И что ж ты тут делаешь, моя милая? — приветливо спросил старик. — Как же забрела в эти глубины преисподние?

Ирина глубоко вздохнула, пытаясь собрать свои разметавшиеся чувства и столь же беспорядочно шныряющие мысли.

— Я следила за Павлом, — пробормотала, едва владея губами. — Он внезапно появился в деревне, потом побежал к вам домой и спустился в подземелье. Я шла за ним до самого выворотня, потом опять спустилась в подземный ход…

— А, понятно, — кивнул старик. — Это он приметил, значит, где в прошлый раз выбрался. И дальше что? Вы сюда так след в след и пришли? А где же он?

Ирина легонько мотнула головой куда-то в сторону, но старик ничего не понял, поглощенный внезапной мыслью:

— Как же вы святую мельницу прошли, голуби?!

— Никакой мельницы я не… — начала было Ирина, и тут ее осенило: — Мост! Мост, который встал дыбом! А внизу лежала борона с такими вот зубьями!

— Во-во! — оживился Никифор Иваныч. — Это она и есть: святая мельница над святой бороной.

Кое-как, путаясь в словах, Ирина поведала историю борьбы со святой мельницей. Все это время она исподтишка поглядывала на Сергея, и сердце ее каждый раз болезненно сжималось при виде его недовольно сведенных бровей. Ему все это было безразлично — ее злоключения, и страх, и боль, и угроза смерти, которая в обличье человека шла с ней рядом, держала за руку, заглядывала в лицо безумными глазами…

— Вы знаете, кто такой Павел? — вдруг выпалила Ирина. — Это Стас Торопов, Псих, это убийца, он убил нескольких человек…

— Да, я знаю, — кивнул Сергей, и впервые подобие оживления осветило его хмурое лицо. — Кто бы мог подумать, что мы столкнемся лицом к лицу. Ну, теперь-то он от меня не уйдет!

Какие-то мгновения Ирина ошалело таращилась на него, пока до нее вдруг не дошло, что Сергей еще ничего не знает. Они еще не видели убитого Психа!

Она ничего не могла сказать — только слабо махнула рукой куда-то туда, где, по ее представлениям, находилась усыпальница, ставшая последним приютом Психу, осквернившему покой мертвых.

Дед споро подхватился, поднял повыше свечу и сделал несколько шагов в темноту. Ирине было видно, как он словно бы споткнулся и начал рассматривать что-то, лежащее у его ног. А там лежал труп Психа.

— Неземная си-ила… — донеслось потрясенное восклицание Никифора Иваныча. — Птица-то… птица-то его клюнула!

— Птица? — Сергей вскочил, довольно-таки небрежно выпустив Ирину из объятий, бросился к старику. — Птицы берегися страха ради твоего? Так это она? Стрела?!

— Ну да, тут испокон самострел был навострен, — совершенно спокойно, как будто о самом обыденном деле, сообщил старик. — Ежели кто сыщется такой гораздый, что через святую мельницу пройдет и потайную дверь отыщет, то уж непременно птица его клювом своим — тюк!

— Вот уж верно: за что боролся, на то и напоролся! — ошеломленно пробормотал Сергей.

— А я думаю, с чего это у меня вдруг от души отлегло? — удивленно произнес старик. — То уж было совсем помирать собрался, и вдруг — откуда что взялось?! Ожил! А птица-то уже вылетела, вот оно что… Если бы сей скаженный Пашка ее из клетки не выпустил, пришлось бы мне, старому, тебе отпирать ковчег. Меня она и клюнула бы. Ну а раз так — поживем еще, стало быть!

— То есть как — отпирать? — насторожился Сергей. — Ты хочешь сказать, что показал бы мне сокровища?!

— Твои они, — спокойно сказал дед. — Ты письмо прочел, ты меня сюда принес — твои они. Иди… владей.

Сергей кивнул, слепо оглянулся на Ирину, а потом взял у старика из рук свечу и осторожно пошел к черному гробу.

— А ты, милая, что же? — ласково сказал старик. — Неужто и не глянешь?

Ирина, не отвечая, приникла щекой к земле. Силы у нее опять кончились, и совершенно не хотелось тащиться к каким-то там сокровищам. Павел, то есть Псих, говорил, что она даже не представляет, что ищет. Ну и не представляет, и не надо. Поскорее бы вернулся Сергей…

И он вернулся. Подошел. Встал рядом — тяжело дыша, с потемневшими, расширенными глазами.

Выдохнул только:

— Да-а… — И опять замолчал, уставившись в стену.

Наконец перевел взгляд на старика:

— Слушай, дед… Закрой их обратно, а? Ну, камни эти и крест. Положи как было.

— Окстись! — слабо выдохнул Никифор Иваныч.

— Ты понимаешь… — Голос Сергея звучал виновато. — Ты понимаешь, мне самому они не нужны. Ну что я буду делать с этим Первокрестом? Да он мне руки обожжет. Это клад для России! Могу я его стране отдать? Если да, тогда заберу. Если нет — пусть дальше лежит.

— Ну, тебе виднее, — помолчав, чуть слышно ответил старик. — Забирай для державы! Я только попрощаюсь с ними.

Перекрестившись, он медленно вернулся к гробу.

— Сережа, — прошелестела Ирина, — Сережа…

— Ну? — набычившись, обернулся он. — Будешь меня уговаривать, зря, мол, себе не беру?

— Да ты что! — вяло отмахнулась она. — Я просто хотела сказать… Знаешь, я до последней минуты думала, что Стас Торопов — это ты.

— А, ста-ста-ста, то-то-то! — хмыкнул Сергей. — Понятно. Ну и что ты собиралась со мной, злодеем, делать?

— Ничего. Мне это было совершенно все равно. Если хочешь знать, я тебя за это еще больше…

Она осеклась, и слово, несказанное, но легко угадываемое, повисло между ними, как замершая в полете стрела.

Сергей долго молчал, потом вздохнул.

— Знаешь что? Когда я увидел тебя в первый раз, подумал, что это она. Ты такая же тоненькая, будто травинка, будто цветок полевой. Иной раз скажешь что-нибудь — а у меня сердце оборвется: ну ее, совершенно ее голос!

Ирина почувствовала, как у нее обрывается сердце.

Вот оно что! Так вот оно что! У него, значит, другая…

— Ты красивая, ты до смерти красивая, — виновато бормотал Сергей. — Любой другой на моем месте прыгал бы тут до потолка от радости. Ирина, ты обо мне лучше не думай, ты себе другого найдешь. Потому что я… — Он вздохнул, словно виновато всхлипнул. — Ты знаешь, я один раз пришел к нашим девчонкам в паспортный отдел, а у них переполох: куда-то завалилась фотография одной клиентки. Я сдвинул книжный шкаф — вот оно, фото. Поднял, посмотрел — и меня, знаешь, словно бы та самая птица клюнула, только в сердце. Фотку я спрятал, не отдал девчонкам. Смотрел на нее потихоньку и думал: не хочу о ней ничего знать, не бывает таких девушек на самом деле! А потом как-то раз встретил ее в нашем отделении полиции. Я только раз и заглянул в тот кабинет, где она была. До того разволновался, когда увидел ее вживую, что даже пошел в соседнюю комнату и весь разговор там подслушивал. Ну, слушай, я тебе скажу, это такая необыкновенная девушка!.. У нее были кошмарные неприятности, в деталях не буду говорить, но я, дурак, только на другой день сообразил, что надо делать, как с ней познакомиться. Прийти и предложить свою помощь, защиту! Пришел, а она куда-то уехала, и я никаких следов ее не нашел. А поскольку я все равно собирался к деду в Вышние Осьмаки, решил все же ехать, немного развеяться.

В горле у Ирины было сухо-сухо.

— И как ее зовут? — спросила чуть слышно.

— У нее фамилия почти такая же, как у тебя, — ласково улыбнулся Сергей. — Только ты — Бурмистрова, а она — Старостина. Екатерина Старостина.

Ирина кивнула.

— Слушай… — Голос Сергея дрогнул. — Ты уж извини, а?

Ирина опять кивнула, да так и осталась с опущенной головой.

— Ну что, детушки? — Никифор Иваныч, бодрый, словно бы помолодевший, приблизился к оцепенело сидящей паре. — Пошли, что ли, Первокрест брать?

Сергей вскочил, помог встать Ирине. При этом рука ее незаметно скользнула в карман, где раньше хранились спички и куда она потом машинально спрятала подаренную Психом элитную карту сети «Аллюр».

Нащупала плотный, гладкий квадратик, вытащила его… потом, вздохнув, разжала пальцы — и бесценный кусочек картона, дающий право на пожизненную неземную красоту, беззвучно канул в вековую пыль.
 Примечания
 1

Бегуны — одно из течений русского раскола. Изначально бегуны отрицали всякую связь с гражданской властью и избегали любых гражданских повинностей, предпочитая сняться с места и уйти в другие края, исповедуя свою веру и сохраняя приверженность основам раскола, а прежде всего — беспоповщине. Из-за этого их еще называли вечными странниками.
 2

Старинное название уборной, которую устраивали в задней части крестьянских домов.
 3

Обычное приветствие старообрядцев, по которому они узнают друг друга.
 4

Мирскими староверы называют православных.
 5

Кожаные четки староверов.
 6

Так назывались у раскольников приживалки.
 7

Так раскольники называют картофель. Антий — антихрист.
 8

На Нижегородчине так иногда называют летучих мышей.
 9

Названия старославянских букв: а, г, в, ж, з, у, л, п, ф, ч, ф, и.