Лучшее за неделю

Ночь, Греция. Ужос...

Когда мне было четыре годика, находясь в заслуженном летнем отпуску, меня укусил рак. Этот рак, папа поймал в речке. Я бегал на бережку в трусиках и кричал:
– Сейчас ааков будем ловить! Сейчас ааков будем ловить!
А папа месил под берегом ил, и искал на ощупь домики-норки. Только ааков все не было.
Рака я знал по книжке с котятами, ежиками, щенками и змеями с добрыми, почти человечьими лицами, выполненными талантливыми художниками СССР, знатаками детцкой психологии. Рак был красный, добрый и в тельнике, а поймался…
Поймался старый, заросший тиной валенок. Один. Его посадили в таз, чтобы я полюбопытнечал. Полюбопытнечал. Эта страхуила висела на моем указательном, а я орал от боли и жути. Так закончилось доверчивое децтво. 
Рака папа показательно казнил с пивом. Папа – хороший.



Триппертриллер

Учитель труда и литературы Ганс Христианыч умел рассказывать добрые и мудрые сказки детишкам. 
Вот бывалоча набедокурят ребятишки, – ну там водки раздобудут, или воспитательницу завалят пощупать за расстегай, или гвоздиком друг дружку расцарапают – ну дети они и есть дети, хоть и полудурки – вот запрут их в карцер, и начальник интерната для дефективных призовет Ганса Христианыча и просит: «Сходи, – говорит, – расскажи им что-нить доброе на ночь вместо ужина блядь, а я тебе сливошного масла из котла пол кило и печенки…».
Хороший был начальник, с виду только грозный, а так сама доброта. Щас уж таких нет. Завсегда к ребятишкам без охраны приходил побалакать, – запросто. Только верный Дюбель с ним – ласковый такой пес, – молчуун бляя, и ни на шаг от хозяина – ну питбуль он и есть питбуль – бело-розовый и глаза как марганцовка – милый пес!

Придет тогда Ганс Христианыч со своим табуретом – а он у него железный и уголочки нарочно острые-преострые, – сядет, привалится спиной к двери – чтобы все шконки в поле держать, и давай баить присказки, а со шконок на него глазенки детские, – хитрые. Любили его дурчата, чё уж там бля.
– Ну что вам рассказать, вредители? – бывалоча спросит строго. – Вы пошто, черти, сегодня повару глаз саморезом выковыряли, а? Компот вам не сладок? – и улыбается хитро. – Ладно-ладно, иной раз можно… – смеется над смутившимися ребятишками. – Но чур, не чаще чем раз в четверть!



Плиточник Долбандоржиев.

Мы, бригада русских элитных московских строителей. Ну короче, – делаем элитный ремонт в элитных квартирах, пентхаусах и не побоюсь даже лофтах, в комплексах, разбросанных внутри элитного третьего транспортного кольца. 
Мы даем качество, сроки, и не побоюсь даже – культуру отделочных работ. 
Наша фишка – первым делом ставим «свой» унитаз – эта фирменный стиль, и в рекламке нашей так и указано «…используют новейшие европейские стандарты – временные унитазы…», – и клиент понимает, что имеет дело с новым форматом, и ему жутко по сердцу, что в его позолоченный горшок не срут посторонние. 
Работа на элитных и гламурных объектах это очень почетно, но и налагает, как то, – шуметь только в положенное время, потом конечно скорость, обязательно вежливость – даже если стреляют по ногам за кривую плитку – улыбайся – клиент всегда сука прав! 
И главное – покидать квартиру следует трезвым, в чистой одежде, пахнущим нейтрально, потому что в лифте с тобой могут очутиться: дипутаты и прочие зверевы, басковы и лолиты - сливки и пенки общества.
Даже если тебе отхуярило пальцы болгаркой – приоденься к приезду скорой, а огрызки завяжи в узелок – не эпатируй публику. Потому, мы держим один костюм – черный такой, из практичного нейлона, – чтобы за хлебом, мусор там вынести или в кино и на свидание.



Виолончель с пиз...й, а не дама

Я шел домой, как вдруг, кто-то придержал меня за ремень школьной сумки. Это был Геннадий Викторович.
– Привет. Ну как в школе?
– Говорят ананист. – растерялся я.
– Кхым. Я не о том. Не все так однозначно, Денежкин. – сказал он. – Иногда, обстоятельства…

В конфетной коробке лежали новогодние открытки из пятидесятых и ранних семидесятых – сливки жанра, отзвуки добрых времен. 
Какие чудные картинки! – ласковые, уютные. Глянешь на такую летом и пахнёт Новым годом. Ёлкой, скромным столом с сельдью под шубой, оливье и морозцем впрыгнувшим с балкона вслед за миской холодца. 
Я стал рисовать, – захватило. В школе был изокружок. Мы рисовали кубы, призмы, натюрморт и руку – кисть. Потом голову, потом ступню. Все надеялись и ждали, когда уже будем рисовать голую женщину – все чуяли силу. Мне было кажется тринадцать.
Накидав однажды настопиздевшую кисть, я стал тихонько рисовать бабу. Такую, чтоб сперва выебать в деталях, – прочувствовать, и тогда уже воплотить в красках. Чтобы правда в полотне, понимаете?



Непотребства в стиле олд скул

Старушка танцует чарльстон

Моя мама, была охуенно интенсивный человек. Крепко напоминала она мне пулемет Максим – такой же беспрекословный и опасный.
Ну не знала эта непоседливая натура покоя. Кажется даже и ноченькой… Поутру, у папы всегда был такой вид, словно он только что сходил в ночную смену на своего фрезера или скоренько перебрал могучий движок карьерного Белаза. 
Освеженный покойным сном, папа с закрытыми глазами завтракал с трясущимися руками глазуньей и сладко похрапывал. Шо они делали ночью – не знаю, но однажды, папа нас бросил нахуй. 
Съебался по - английски, как истый жельтмен – не прощаясь. Ушел так далеко и наверняка, что алиментные обязательства с великим трудом отыскали его аж в Заполярье, в роли одинокого смотрителя метеостанции на охуенном отшибе – дальше только ледяной океан. Он даже замаскировался бородищей, обмороженным носом и цингой, лишь бы не встретиться с мамашей.
Видимо с белыми медведями ему было покойней – тихо и неопасно, – не то что с ней.

Соломинкой сломавшей спину терпеливого верблюда, послужила охуенно н



Слаткая сучка

Отдыхающие кинулись отдыхать, едва самолет втянул колеса. Тогда еще можно было бухать на борту, и я людей понимаю.
Это в СССР отпуск можно было получить разом, все двадцать восемь дней на руки и не спешить, потому что всё-всё-всё успеешь, и даже бухать приестся. А сейчас, когда частная фирма со скрипом выпиливает тебе десять суток, приступать нужно немедля, как подписали заявление.
Но я на борту бухать не стал, потому что летел один, да и размениваться не хотел – я берег себя для большего. 

«Вот, – думал я, – прилечу ужо, заселюсь, надену шорты, кеды, спрыснусь одеколоном, въебу писят из дьютика, и как белый масса пойду по променаду, выберу чистый кабачок для плантаторов и наебенюсь под пальмой в кадушке». 
В таких сладких мечтах, девять часов полета пролетели, как… как все двадцать!
Потому что, в попутчиках у меня оказались забавные юные молодожены. 



Харассмент а ля рюс

Однажды, я устроился работать на мясокомбинат – юристом. Это были девяностые – в стране сущий климакс: стабильность никакая – приливы-отливы, испарина, грусть-тоска, и с зарплатами менопауза.
Вакансия показалась мне привлекательной, особенно потому, что сулила бесплатные обеды с повышенным содержанием мяса.
Это был такой маленький мясокомбинатишка, который сразу нахуй позиционировал себя, как производитель элитной продукции. 

Я сам обманывал потребителя изысканных: хрящей, требухи и сухожилий, сочиняя рекламные наебашки, вроде: «Оригинальные старорусские рецептуры, проверенные ГОСТы СССР, альпийская свежесть охлажденного сырья, мелкосерийное производство…». Короче, стандарты были так высоки, что даже крысы у нас мыли лапы и имели санкнижку, а тараканы пагибали от чистоты. 
Это были зачатки маркетинга – невинного, как дитя. Просто тупые ножи мясорубок и куттер с педальным приводом и силовой установкой в лице старичка- инженера Прокопыча мощью в одну собачью силу пекинеса, массовое производство не тянули. 

Мне тогда было двадцать два, и я был счастливо женат на такой заюшке…ну на такой лапушке! И домовитая, и бережливая и очень верная! Сам себе завидовал.



Любаня

Хотите верьте, хотите нет, но первый же пункт анкеты, черным по белому спрашивал: «Часто ли у вас бывают запоры?».
Меня блядь предупреждали, что в Москве при трудоустройстве практикуют маленькие хитрости в виде детектора лжи, но чтобы такое… 
А собственно, что им с моего говна, если торгуют они гречей? Да и в крупы принято подмешивать куриный да мышиный помет. Или российская бизнес мысль шагнула дальше? В чем подвох? 
Аа, понял – если запоры, значит я подолгу сру, а зарплата-то капает. Значит, я нужен работодателю быстро срущим, или вовсе не срущим с девяти и, до скольки я там буду задерживаться? 
Конечно, приятно сказаться молодым специалистом без запоров совершенно – это эстетично. Но так не бывает. Поэтому я указал: «Раз в квартал. По ночам».
В общем, меня взяли на работу. Я был щастлив три месяца. А потом, грянул кризис, и нашему коллективу выпало сплотиться перед его мерзким лицом. 

Вечером в пятницу, нас за каким-то хером собрали в переговорной. У директора был слегка потерянный вид и, кажется, он не знал как начать. Потому начал как премьер – въебал напрямик, – сразу по яйцам, под дых:



Гримпенская трясина

Митрич был архитипический подкаблучник. Он давно не любил жену. И ненавидел давно, только дипломатично не подавал виду, потому что был субтильный и бздел восстать против девяноста кг. живого мяса, снабженного глоткой-мегафоном и беспощадными кулаками. 

«Порхай как бабочка, жаль как пчела» – таково было кредо жены Зинаиды. Выпив, она пускалась в пляс, а потом больно дралась. Митрич терпел. 
Лет двадцать назад, он развязал было восстание – хотел развестись, но его подавили с жестокость достойной Пол Пота – Митрич тогда справил себе стальной мост через всю нижнюю челюсть и чё та охладел к революциям.

А куда сопсна деваться в глухом поволжском городишке, когда тебе сорок шесть и ты фрезеровщик, и выглядишь как сорока шестилетний фрезеровщик, а не Бред Питт в писят два, и твои финансовые перспективы теряются в тумане, как в немытой жопе того негра демократа? Вот то-то и оно! – какая-то гримпенская блядь трясина получается, а не среднерусская возвышенность.



Копперфильд квадратных метров.

Кто снимал в Москве квартиру лет этак двенадцать назад (когда народ спешил в городишко как голый на еблю), тот при слове риэлтор закуривает, при словах «пять минут до метро» страстно бычкует, а на фразе «предоплата в размере двойной месячной» бьется в искренних конвульсиях, как аномальный танцор диско Метхун Чакраборти, он же Джимми.

В те славные времена, столичный риэлтор обязан был опоздать на просмотр, иначе он вызывал серьезные сомнения в репутации конторы, – что у него, показов нет, а может и базы нет?!! Да он кидала!
Оо, эта база блядь! Таинственная, как стоянка атомных подлодок, и у каждой фирмы разумеется своя – неебацца индивидуальная, и не доступная другим, а уж тем паче простым смертным. Недосягаемая, как разъебанный станок привокзальной проститутки понимаешь! 
Еще этот пиздюк обязан уточнить у вас же адрес, и все ли собрались для показа, даже если ты один, как кумачовая залупа вместо солонки на каравае. 
Так было положено у профи тех лет, и неебёт! Еще у них было в корпоративной моде предстать этакой толстой бабой с золотыми зубами, или маленьким мужичком, как мой Аркаша.