» » Елена Арсеньева - Личный оборотень королевы

Елена Арсеньева - Личный оборотень королевы

Елена Арсеньева

Личный оборотень королевы


© Арсеньева Е., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015


Из одного старого письма

Зоенька, ты извини, что пишу тебе о таком печальном… Наверное, тебе уже сообщили про Петра. Я не могу заставить себя прийти к вам – чувствую себя ужасно виноватым, хотя в чем я виноват? Ни в чем. Только в том, что остался жив, а он погиб. Но он мне сказал, что выйдет вокруг дома побродить, а зачем его за околицу понесло, даже не знаю. Может быть, услышал волчий вой и пошел посмотреть? Этот вой одна бабка тоже слышала, да ушам не поверила, потому что уже лет пять, как из этих мест все волки ушли. Ну, видать, один обратно приперся. Он зашел с подветренной стороны, Петр его даже не слышал. Волк подкрался – и прыгнул ему на спину. Перегрыз шею – и убежал, тела не тронул. Может быть, его что-то спугнуло.

Утром я спохватился, что Петра нет, пошел искать, а его уже пастух нашел, который проходил мимо со стадом. Там вокруг тела отпечатки коровьих копыт, коровы все другие следы затоптали. Хотя кто стал бы искать по следам этого волка?..

Милиционеры тоже толком не искали. Да все и так ясно…

Помню, я так обрадовался, когда Петя решил со мной поехать, помогать мне в деле с наследством. Да чтоб он сгорел, этот бабкин домишко, если я из-за него такого друга потерял, такого верного друга и дорогого мне человека!

Зоенька, не обижайся, что не прихожу. С гибелью Петра что-то во мне сломалось, я сам не свой, все время чего-то боюсь, все время чудится, будто кто-то сзади подкрадывается. Плюнул я на это наследство, пусть дом забирает сестрица, век бы ее не видать!

Все говорят, что мне надо к невропатологу обратиться, что у меня теперь мания преследования развивается, если я все время оглядываюсь и даже в городе, на улице, жду, что на меня волк прыгнет.

Может, и обращусь, и даже не к невропатологу, а к психиатру.

Надеюсь, все же с силами соберусь и приду тебя с ребятишками навестить, только как я вам в глаза смотреть буду, даже не знаю: я‑то жив, а Петр – нет…

Держись, Зоенька! Остаюсь твоим другом навсегда – Василий.

5 августа 1982 г.* * *

Стоял поздний осенний вечер. Вихрями, с шуршанием носилась опавшая листва… потом ветер стихал так же неожиданно, как поднимался, и ненадолго воцарялись тишина и обманчивое умиротворяющее тепло. Тонко пахло надвигающимся дождем, еще далекими, но неизбежными заморозками, увяданием цветов, травы и листьев, немножко дымком – словом, всем тем, что составляет суть раннего октября.

Молодая женщина вышла из автобуса и медленно направилась к перекрестку, наслаждаясь этим тихим вечером. Она машинально перешагнула крышку канализационного люка, который по непонятной причине располагался как раз посередине тротуара, и с отвращением сморщила нос: оттуда остро несло газом.

Этот запах был таким же чужим среди осенних тонких ароматов, как грубая брань среди фортепьянных пассажей.

Женщина, задержав дыхание, пробежала вперед и с наслаждением сделала глубокий вдох, очищая легкие от вони. Пошла было дальше, но тотчас остановилась и растерянно оглянулась.

Улица была безлюдна, однако совсем недалеко, за кромкой сырой травы и нескольких полуоблетевших деревьев, стояли дома. Напротив, через дорогу, находились другие дома, а среди них и тот, где она с недавних пор снимала квартиру. Вечер переходил в ночь, почти все окна были уже темные. Люди ложились спать.

Женщине, которая шла с остановки, тоже хотелось спать, но запах газа, доносившийся из канализационного колодца, все же не давал покоя.

Она сунула нос в тонкий шелковый шарф и, осторожно дыша, вернулась к колодцу. Постояла, разглядывая крышку.

Обычная чугунная или какая-то там крышка. На ней буквы ГТС.

«Газовая тротуарная служба, – попыталась расшифровать женщина это буквосочетание. – Нет, скорее, территориальная! Газовая территориальная служба. Да без разницы, главное, что газовая».

В самом деле, смысл аббревиатуры значения не имел. Столько говорят и пишут о несчастных случаях, которые происходят из-за утечки газа!

Надо позвонить в аварийную.

Женщина отошла от колодца, отдышалась, достала мобильный телефон и набрала номер 04. Ответом ей была тишина. Набрала еще раз, опять послушала тишину и растерянно оглянулась.

Не сказать, что ей очень уж часто приходилось набирать номера экстренных служб, поэтому она совершенно не была уверена, что эти номера не изменились за то время, пока она не испытывала в них надобности. И, главное, улица совершенно пуста, спросить не у кого!

Хотя почему не у кого? Есть у кого!

Она сильно нажала на кнопку с цифрой 2. Функция быстрого набора мигом соединила ее с самым главным номером в ее жизни – телефоном родителей.

Отец наверняка знает, как надо звонить. Он вообще все знает.

– Алло? – послышался мужской голос.

– Папа Саша, привет, – сказала женщина.

– А, Лидочек! – ласково отозвался мужчина. – Ты уже дома? Как вечеринка? Что-то рано ты ушла…

– Да ужас, – вздохнула Лидочек… гораздо чаще, впрочем, ее называли Лидией. – Я в редакции эту вечеринку такими красками расписала, мне все во главе с главным обзавидовались: как же, в «Райский сад» идем… Ну и что? Не ходила я на эти встречи выпускников и больше не пойду. Нет, ночные клубы не для меня. Эта музыка шизофреническая, эти жуткие коктейли какие-то химические… Наши там до утра намерены гужеваться, а я ушла. Слушай, папа Саша, ты не знаешь, как аварийную Горгаза вызывать?

– 040, – последовал ответ. – А что случилось?

– Да тут из канализационного люка газом пахнет. Я должна позвонить в аварийку.

– Должна, – повторил отец. – Ох уж мне это чувство долга! Может, я сам позвоню?

– Ты же не знаешь, где именно это находится, – возразила Лидия. – Как объяснишь, куда ехать? Я сама.

– Ну давай, – согласился отец. – Потом перезвонишь, расскажешь, как и что, ладно?

– Конечно, – ответила Лидия, нажала на сброс, зевнула – спать хотелось все сильнее! – и набрала 040.

Сначала чей-то голос с электронной любезностью предупредил ее, что – в целях улучшения качества обслуживания! – все разговоры записываются. Потом, после череды гудков, все же ответила диспетчер, которой, судя по голосу, очень хотелось спать. Может быть, она уже даже прилегла на каком-нибудь там служебном диванчике, а тут Лидия с ее канализационным люком с надписью ГТС, из которого газом несет…

– ГТС – это Городская телефонная сеть, – неприветливо сообщила диспетчер. – Каким образом оттуда газом может пахнуть?!

– Не знаю, – честно призналась Лидия. – Но пахнет.

– Вам не померещилось? – спросила диспетчер безнадежно.

– Совершенно нет, – с максимальной убедительностью ответила Лидия.

– Ладно, – подавила тоскливый вздох, а может, столь же тоскливый зевок диспетчер. – Приедет бригада. Где этот люк находится?

Лидия рассказала. Потом диспетчер спросила ее имя, фамилию, адрес и телефон. Услышав фамилию, недоуменно фыркнула, как, впрочем, и все, кто впервые слышал фамилию Лидии, и строго предупредила:

– Вы должны оставаться на месте обнаружения запаха до прибытия наших работников и следить, чтобы никто не курил вблизи.

– Как это – оставаться? – удивилась Лидия. – Зачем? В такую позднотищу? А если газ взорвется?

– Там ничего не может взорваться, потому что из колодца ГТС газом вообще не может пахнуть, – успокоила диспетчер.

– Ладно, если вы так в этом уверены, зачем мне караулить? – ехидно спросила Лидия. – И зачем ждать аварийку?

– Затем, что вызов поступил, – ответила диспетчер угрюмо, и Лидия вспомнила, что в целях улучшения качества обслуживания… и все такое.

– Имейте в виду, – предупредила очень строго диспетчер, – если вы не дождетесь нашей машины, это повлечет для вас административную, а возможно, и уголовную ответственность.

– А если произойдет взрыв, пока я тут ждать буду? – снова затревожилась Лидия.

– Не произойдет, – вынесла приговор диспетчер и отключилась.

Лидия с тяжким вздохом поплелась обратно, на «место обнаружения запаха», отчаянно желая, с одной стороны, чтобы там больше ничем не пахло, потому что тогда можно будет идти спать, перезвонив аварийщикам и извинившись, а с другой – столь же отчаянно желая, чтобы запах имел место быть, чтобы ей ничего не показалось.

Она терпеть не могла, когда ей что-нибудь казалось. Как правило, казалась полная ерунда, а случаи не ерунды были столь редки, что относиться к ним всерьез совершенно не следовало.

Из колодца несло газом по-прежнему, но Лидия себе уже не верила. Очень захотелось, чтобы сейчас тут оказался какой-нибудь случайный прохожий, который мог бы стать, так сказать, независимым экспертом.

Она огляделась, но вокруг царило полное безлюдье.

Лидия зябко поежилась. На ней легкое платье, короткий плащик, ноги в этих тонких коготках практически голые. И она так устала от каблуков! Почему эта история не могла случиться в любой другой вечер, когда Лидия была бы одета в куртку, джинсы или нормальную длинную юбку?

Где бы встать, чтобы не так дуло, газом не несло – и чтобы аварийщики ее сразу заметили? А то приедут, никого не увидят – и уберутся восвояси, а Лидия так и будет тут торчать до морковкина заговенья.

Зазвонил телефон. Папа Саша спрашивал, как дела и дома ли она.

Лидия, понятное дело, уверила, что дома. Зачем его волновать? Лидия считала, что с отчимом ей (а маме с мужем) сказочно повезло, а потому берегла папу Сашу изо всех сил – особенно после инфаркта, который случился у него в прошлом году и после которого он наконец снизошел к мольбам жены и ушел с работы. Конечно, ужасно скучал и то писал мемуары, то ходил на рыбалку, то совершал неспешные пробежки по утрам, то делал ремонт в квартире, то перестраивал дачу, – но, во всяком случае, не надрывал так сердце и нервы, как бывало раньше.

Соврав во спасение, Лидия смирилась с судьбой, отошла от вонючего колодца на некоторое расстояние, повернулась спиной к ветру, закинула голову и от нечего делать уставилась в небеса.

Из писем В. Маршевой в редакцию журнала «Непознанное»

Волчья усадьба

Моя баба Катя, деревенская знахарка, иногда рассказывала случаи из старых времен: так она называла пору своего детства и молодости.

Вот одна история.

Жила в их деревне одна умная девушка – бухгалтершей в правлении работала и очень любила книжки читать. Все время в библиотеку ходила. Звали ее Тоня. Книжки книжками, а лес она плохо знала. Пошла однажды по грибы да заблудилась. Ходила-ходила по лесам, измучилась вся. У нее ни воды, ни спичек. Уже стала сырые грибы жевать да иногда чахлую ягоду находила. А пила из лужиц.

Обессилела. Прилегла разок да и не может встать. Заснула. И чудится ей какая-то песня. Привстала – в самом деле напев протяжный слышен! Поднялась Тоня да и пошла по лесу в кромешной тьме. Вдруг видит впереди – огонечек мерцает. Ближе, ближе… и вот набрела она на большую усадьбу. В окне слабый свет. И вроде бы песня оттуда и доносится.

Тут взошла луна, и разглядела Тоня, что это старинный барский дом. До революции в наших местах много таких усадеб было, а потом, когда всех бар побили, дома их стояли и догнивали. Которые к проезжей дороге поближе, те разграблены были: случалось, даже ставни и рамы резные из них вынимали, а потом и стены растащили по кусочкам. А которые в глубине леса, те так и гнили бесхозно. Вот на такую усадьбу Тоня и набрела.

Большой сад кругом. С яблонь падают яблоки переспелые. Тоня голодная – кинулась она яблочки подбирать. А они прямо в руках у нее распадаются, в прах-тлен обращаются… Страшно ей, а все же идет к единственному освещенному окошку. И чем ближе, тем громче песня слышна, да только слов не разобрать. Вроде как один мотив поют – без слов.

Добралась Тоня до окошка, глянула в него – и остолбенела. Видит большую столовую, всю по-старинному разубранную. Углы паутиной затянуты, грязь кругом, а все же видно, что под этими темными портретами, за этим дубовым столом богатые люди некогда сиживали. А теперь за ним волки сидят! На стульях, как люди! Фарфоровые тарелки перед ними стоят, серебряные вилки и ножи лежат. На тарелках кости обглоданные. А волки все грустно-грустно воют – тихонько, заунывно, – и глаза у всех закрыты.

Вот что за песня Тоне почудилась! Это она волчий вой за песню приняла!

Испугалась, хотела уйти потихоньку, а оторваться не может. Глядит да глядит, слушает да слушает…

Воют, воют волки с закрытыми глазами, только одна волчица сидит и глядит в какую-то тетрадку. Как будто читает! Читает, а по морде слезы текут…

Вдруг волчица повела глазами – и Тоню через окошко увидела. Да как зарычит! Тут все волки разом глаза открыли и на Тоню уставились.

Она бежать! Сначала во всю прыть кинулась, да какие у нее силы? Ноги подгибаются. Плетется уже. Оглянется – а неподалеку волчьи глаза сверкают. Волки за ней след в след идут, но не нападают, не набрасываются, а смотрят, смотрят…

Наконец упала Тоня и стала с жизнью прощаться. По всему, грядет смерть неминучая!

Волки совсем близко подошли. Глядят на Тоню, зубами за одежду трогают, в лицо дышат. Она со страху-то и обмерла. А потом очнулась… на своей койке, в своей избе. Как туда попала, не знает, не помнит ничего. Посмотрела, а под подушкой та самая тетрадка спрятана, которую волчица читала. Кто ее туда положил?!

Открыла она тетрадку – а там ни слова нет, одни чистые листочки.

А ночью снится ей, будто приходит к ней волчица и воет: «Верни мне тетрадку мою, не то худо будет!»

Ну, думает Тоня, дело нечисто, надо в милицию пойти.

Собралась, да так и не пошла – на другой день нашли бедную бухгалтершу с перегрызенным горлом.

РЕЗОЛЮЦИЯ ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА:

Ну и про что это? В чем изюминка? Весьма беспомощно!

В корзину!

Из одного старого дневника

Сегодня я чувствую себя лучше. Гораздо лучше! Настолько, что даже нашла в себе силы вернуться к этому дневнику – моему единственному другу после смерти родителей. Не могу передать, как я была рада, когда мой спаситель, мой добрый хозяин сообщил мне, что на месте постигшего меня ужаса валялся мой баул. Баул принесли, и я нашла в нем этот дневник…

Конечно, мои пожитки показались грабителям слишком жалкими, чтобы на них польститься, – по сравнению с тем, что они отняли у господина Великанова. И зачем бы им понадобилась тетрадка в простеньком кожаном переплете, лежавшая среди каких-то обносков, какой им интерес в чтении моих наивных бесед с собственной персоной, слезливых воспоминаний о прошлой, счастливой жизни с маменькой и папенькой, не менее слезливых сетований на нынешнее мое бытие – и чуть более радужных упований на будущее? Вряд ли эти омерзительные твари, убившие господина Великанова, взялись бы читать описание дороги из Санкт-Петербурга в Нижний Новгород, а также мои благодарственные молитвы Господу Богу, так резко изменившему мою несчастную судьбу.

В самом деле, могла ли бедная девица, получившая всего лишь домашнее (пусть и недурное!) образование, ни дня не работавшая, а значит, не имеющая никаких рекомендаций, рассчитывать на такую удачу! Как же благодарила я своего покойного батюшку, который настоял на том, чтобы я выучила английский язык! В обществе нашем считалось непременным знать по-французски и по-немецки совершенно, остальные языки в счет не шли. Но отец, который некоторое время служил лакеем в английском посольстве в Санкт-Петербурге, полюбил этот язык, сам на диво быстро его выучил и занимался моим обучением. Он вынужден был оставить службу из-за чахотки, которая вскоре свела его в могилу. Лежа в постели, он находил необычайное утешение в том, что кто-то может говорить с ним на языке Шекспира. Отец страстно любил сочинения Шекспира, и не случайно его предсмертными словами были последние слова умирающего Гамлета: «The rest is silence» – «Дальше тишина»…

Матушка моя ненадолго пережила обожаемого супруга. Перед тем как испустить последний вздох, она взяла с меня клятву во что бы то ни стало покинуть Петербург и этот «склеп», как она называла наши мрачные, убогие, сырые комнаты с окнами вровень с мостовой, – покинуть все это и уехать куда-нибудь в деревню, где меня не поймает «ведьма-чахотка», как она называла эту ужасную болезнь.

Уехать в деревню… В какую, о боже мой?! Сколь легко было мне дать клятву бедной умирающей – и столь непросто оказалось исполнить ее! Я понимала, что единственное для меня средство покинуть этот город – устроиться гувернанткой в каком-нибудь добросердечном помещичьем семействе. Я искала такое место, я исправно ходила в агентства по найму, без устали читала все объявления, какие только печатались, сама давала их в «Санкт-Петербургские ведомости», тратя на это остатки моего скудного наследства… Но все было напрасно, и я уже приготовилась вскоре последовать за моими родителями, как вдруг однажды в моем жалком обиталище появился Корней Петрович Великанов.

Редко мне приходилось встречать людей, которые меньше оправдывали бы свою фамилию, чем этот человек! Он оказался чрезвычайно мал ростом и столь тщедушен, что, чудилось, мог быть унесенным легким порывом ветерка.

Увидев меня и узнав мою фамилию, господин Великанов остолбенел. Оказывается, в прежние времена он знавал моего отца, был другом его детства и даже оказался обязан ему жизнью! Еще мальчишками шли они как-то ранней весной через Неву, и один из них провалился в полынью. Второй лег плашмя на лед и держал приятеля за руки, чтобы тот не канул на дно, при этом крича во весь голос и зовя на помощь. Набежали добрые люди, вытащили утопавшего, увели мальчишек в безопасное место, обогрели… Спасителем был мой отец, а утопавшим – его приятель, которого тогда звали просто Корнейка. Потом жизнь, как это часто бывает, развела друзей, и господин Великанов ничего не знал о судьбе моего отца. Он был удручен известием о его смерти и радовался, что имеет возможность помочь дочери своего друга и спасителя.

Господин Великанов был страховым агентом.

Я совершенно не понимала, что сие означает, однако Корней Петрович очень доходчиво объяснил мне суть страхования – во время нашего совместно с ним путешествия у нас было очень много времени на разговоры.

Предположим, человек опасается за судьбу некоей своей собственности или самой жизни. Он может заключить соглашение со страхователями, которые обязуются возместить ему стоимость той собственности – или передать определенную сумму его наследникам в случае его безвременной кончины. Правда, сей человек должен регулярно платить взносы, как правило, весьма изрядные. Все эти соглашения со страховыми обществами заключают страховые агенты.

А теперь о том, почему мы пустились в путь.

Разумеется, господин Великанов явился ко мне не для того, чтобы уговорить застраховать мои убогие пожитки или не менее убогое существование. Он пришел, чтобы сообщить новость, для меня более чем приятную!

Один из его клиентов – нижегородский помещик Чужанин, владелец имения Заярское, – искал английскую учительницу для своего племянника. Он попросил помочь в этом господина Великанова, с которым состоял в постоянной переписке по страховым делам. Однако выполнить сию просьбу оказалось тяжеленько! Ни одна из англичанок, которых немало подвизалось в Санкт-Петербурге, совершенно не желала ехать в такой медвежий угол, как Заярское, находившееся в шестидесяти верстах от Нижнего Новгорода.

Русские гувернантки с хорошими рекомендациями тоже искали более теплые места, да и весьма немногие из них могли бы обучать ребенка английскому языку достаточно хорошо. И только я, сирота, без семьи, без покровителей, без друзей, без денег, мечтающая о совершенной перемене жизни и отъезде из столицы, приняла это предложение с восторгом.

Получив мое согласие, господин Великанов очень обрадовался и ссудил меня некоторой суммой, чтобы я могла взять место в дилижансе. Между Петербургом и Москвой дилижансы уже лет двадцать как ходили, можно было доехать даже до Риги и до Варшавы, однако между столицей и Нижним Новгородом они начали ежедневно курсировать не столь давно. От Нижнего до Заярского мне предстояло добираться с каким-нибудь наемным возчиком.

Первоначальная радость моя очень быстро сменилась откровенным испугом: я ведь не то что никогда не путешествовала одна – я вообще никогда и никуда из Петербурга не уезжала! Наверное, этот испуг отразился на моем лице, потому что господин Великанов поглядел на меня сочувственно и сказал:

– Жаль, что вы, милая Марья Павловна, не можете выехать уже завтра. Ведь завтра я и сам отправляюсь в Заярское. Вам было бы куда безопасней с попутчиком! А в Нижнем нас будет ждать карета с кучером, которую пришлет Чужанин. Вам и нанимать никого не придется.

– Господи! – воскликнула я. – Вот счастье-то! Уверяю вас, что на сборы мне нужно полчаса, ну, час… Уложить баул да увязать те несколько английских книжек, которые понадобятся мне для обучения моего будущего питомца. Но сыщется ли место в том дилижансе, которым отправляетесь вы?

Господин Великанов откровенно обрадовался, что будет путешествовать не один, и пообещал, что место для меня непременно раздобудет. Как ему это удалось, не ведаю, однако на следующий день ранним утром, ни свет ни заря, мы уже сидели с ним бок о бок в дилижансе.

* * *

Легкие облака проносились в вышине – мутно-белые на фоне очень темного, безлунного неба, кое-где пронзенного звездами, словно сверкающими шляпками неких сказочных гвоздей, закрепивших над землей необъятный, непроглядный свод.

Лидия уже сильно озябла, но все смотрела и смотрела в небо, удивляясь красоте этой сумрачной осенней ночи, наслаждаясь ею – и в то же время испытывая то тревожное, почти гнетущее чувство, которое порой овладевает нами, когда мы позволяем себе засмотреться в вечность и ощутить себя песчинками мироздания.

Голова у Лидии уже немножко кружилась, и чудилось, будто весь мир, сомкнувшийся в ночи вокруг нее, вкрадчиво нашептывает ей тихими голосами, что тревожиться не о чем, что она – часть этой простой, самой обыкновенной и в то же время неповторимой ночи, она своя среди звезд, и ветра, и бледных облаков, а потому…

– Эй, долго ты тут торчать будешь? Башка отвалится! – раздался насмешливый окрик, и Лидия опустила голову так резко, что ее качнуло в сторону.

Преодолев мгновенное помутнение в глазах, она увидела рядом трех парней. Один был настолько пьян, что едва держался на ногах. Двое других откровенно веселились. Их хохочущие рты зияли темными провалами на бледных пятнах лиц.

Лидия догадалась, что они какое-то время стояли рядом, наблюдая за ней, давясь смехом и перешептываясь. Пожалуй, это именно их шепот слышала она, а вовсе не вкрадчивые голоса мироздания.

Вот именно. Больно она нужна этому мирозданию!

Стало так стыдно, что даже в жар бросило. Лидия потянула с шеи шарф и повернулась, чтобы уйти, плюнув на свое знаменитое чувство долга (ну сколько ее можно ждать, эту аварийку?!), но один из парней схватил ее за руку:

– Куда?! Мы, конечно, опоздали, но ты простишь? И ничего, что нас трое? Макс нас за компанию позвал.

– Что? – удивилась Лидия.

– Это ты Максу звонила? – спросил парень, кивнув на пьяного приятеля. – Ну, насчет свиданки – ты?

Лидия покачала головой.

Парень вынул у пьяного из кармана телефон:

– Ты звонила? Вот видишь – номер не определился. Твой?

– Не мой, я никому не звонила, – сердито ответила Лидия.

– Млин, – сказал парень. – А где же она? Вот девки пошли, сами зовут, а полчаса подождать не могут. Слышишь, Колян, красотка смылась!

Приятель по имени Колян пожал плечами – похоже, не слишком огорченный. Максу, такое ощущение, вообще все было до лампочки. Он был слишком занят тем, чтобы не упасть.

– Ну ладно, работаем по запасному варианту, – бодро сообщил первый парень, хватая Лидию за руку. – Пошли с нами. Пивка попьем, туда-сюда…

– Я пиво не пью, спасибо, – холодно ответила Лидия, пытаясь освободить руку, но парень не отпускал.

– Ладно, – покладисто кивнул он, – тогда водочки дернем.

– Отпустите меня, – сердито сказала Лидия. – Я спешу!

– Она спешит! – хихикнул Колян. – Если бы не мы, ты б тут еще час качалась с задранной башкой!

– Вам-то какое дело, – буркнула Лидия. – Идите своей дорогой!

– А мы не хотим своей, – сообщил первый парень. – Мы хотим твоей! С тобой. Сначала с тобой пойду я, потом он. Макс не будет, он так накачался, что уже ничего не хочет. А мы с Коляном хотим. Вот так и будем ходить туда-сюда, туда-сюда!

И указательным пальцем одной руки он весьма недвусмысленно потыкал в колечко из сомкнутых большого и указательного пальцев другой.

Лидия растерянно моргнула, глядя, как он это делает.

Не то чтобы она была настолько невинна или тупа, чтобы не понять намека. Просто глазам не могла поверить. Ей еще никогда не делали известного предложения столь омерзительным способом.

Парень, вглядевшись в изумленное лицо Лидии, так и закатился смехом, с трудом выговорив:

– Не понимаешь? Ты что, еще девочка?

– Да ты, Вадька, ослеп?! – недовольно воскликнул его напарник. – Да она не девочка, а бабушка! Ты на нее только посмотри! Ей сороковник, никак не меньше! Мини нацепила, чтобы дураков ловить. Да ну ее на всю азбуку, пошли поищем нормальную девчонку.

Вадька задумчиво вглядывался в лицо Лидии, и на какой-то миг она ощутила себя и в самом деле никуда не годной старухой и с трудом подавила желание воскликнуть обиженно: «Мне не сорок, а всего тридцать шесть!»

Смешнее всего, что и парни эти могли называться парнями только условно, особенно пьяный Макс. Он был ровесником Лидии, никак не младше!

Вообще такое ощущение, что она его раньше где-то видела… Что-то в нем знакомое…

Но, разумеется, возобновлять знакомство с каждым пьяницей она не собиралась!

– Вот именно, – самым хриплым на свете голосом проворчала Лидия. – Я старуха. Из меня песок сыплется. Мотайте отсюда, внучки!

Макс внезапно послушался. Повернулся и побрел к остановке, растопырив руки и покачиваясь. Так иногда мальчишки изображают враз летчиков и самолеты. В народе этот способ передвижения называется удивительно точно – идти на автопилоте.

– Макс, ты куда? Телефон хоть забери! – крикнул Вадька.

Но около Макса уже остановилась запоздалая маршрутка. Видимо, водитель сердобольный попался. Или хорошо знал, что такое автопилот и чем он чреват…

Макс кое-как ввалился в салон, и маршрутка умчалась в ночь.

– Во дурак! – удивился Вадька. – Даже про телефон забыл. Ладно, оставим на память. И у тебя, бабушка, сувенирчик прихвачу, ты не против?

И он ловко сорвал сумку с плеча Лидии.

– Ты что?! – вскрикнула Лидия испуганно, однако Вадька проворно схватил ее за шарф и подтащил к себе.

– Пусти! – прохрипела Лидия, пытаясь освободиться.

– Лучше не дергайся так резвенько, а то я могу забыть о твоем преклонном возрасте, – хохотнул Вадька и оттолкнул ее.

Лидия неуклюже попятилась и не упала только потому, что налетела спиной на дерево.

От злости у нее застучало в висках, а лицо мерзкого налетчика заволокло блекло-серой, словно ночные облака, пеленой.

– Отдай мою сумку! – воскликнула Лидия. – Отдай, а то сама заберу!

В тот же миг мгла перед глазами рассеялась, и Лидия испугалась своей глупой угрозы. Сейчас этот Вадька ей…

Она невольно загородилась рукой, однако Вадька в это время был занят: повесив сумку Лидии себе на плечо, он расстегнул молнию, достал кошелек, сунул в карман и принялся разглядывать прочее содержимое.

«Сейчас найдет банковскую карту, потом мобильник…» – обреченно подумала Лидия.

– Вадька! – воскликнул вдруг Колян. – Да ты только посмотри!

Он таращился куда-то в сторону, и вид у него при этом был совершенно ошалелый. Точно такой же вид немедленно сделался и у Вадьки.

Лидия осторожно, медленно перевела туда взгляд – да так и ахнула.

Вообще-то было отчего…

Из-за угла дома медленно, неторопливо вышла девушка в длинном распахнутом плаще. Ветер развевал его полы, и видно было, что, кроме этого плаща, на девушке ничего нет – ну, еще туфли, высокая платформа которых громко стучала по асфальту. Похоже, туфли эти были не слишком удобными, потому что девица шла, несколько ковыляя и косолапя, что, впрочем, ничуть не ослабляло общего впечатления.

Проходя под фонарем, она слегка повернула голову и пристально взглянула на парней. Потом приостановилась, как бы давая хорошенько себя рассмотреть.

Лицо ее казалось невероятно красивым, хоть и слишком бледным. Глаза – очень темные, без блеска, – были еще темнее из-за теней, которые залегли под ними, а губы, чуть приоткрывшиеся в улыбке, – красны, как кровь. Такими же красными были необычайно длинные ногти. Темная волна кудрей реяла за спиной, и манящая тьма клубилась в межножье.

У Лидии спина словно бы оледенела. Что-то ужасное промелькнуло перед глазами, заклубилось, издало вкрадчивый рык… Но тотчас мгла рассеялась. И она снова увидела полуголую девицу.

– Вот это стиль… – простонал Колян, а Вадька страстно вопросил:

– Это ты звонила, сладкая? Скажи «да», я тебя умоляю!

Девушка не ответила, только узкой рукой поманила за собой парней и, даже не обратив внимания, заметили они этот знак или нет, пошла своей дорогой.

Еще бы они не заметили! Оба потянулись вслед за ней, как прикованные!

Вадька даже не почувствовал, как сумка Лидии соскользнула с его плеча и упала на тротуар. Впрочем, кошелек-то он все равно положил в карман!

Они дошли за девушкой до угла, повернули и скрылись из виду.

Лидия неподвижными глазами смотрела им вслед, зажав себе рот, из которого так и рвался крик: «Не ходите туда!»

Глупость какая. Что это на нее вдруг нашло, что привиделось?! Да пусть идут! Во всяком случае, от нее отстанут. И она больше никакой аварийки ждать не будет, она помчится домой со всех ног, плюнув на чувство долга!

Нет, надо немедленно позвонить в полицию, вот что надо сделать. Набрать 020 – да, она запомнила, что после главных цифр нужно набрать 0! – и сообщить, что у нее отняли кошелек. Как они выглядели, эти парни?

Один высокий, другой пониже, один Вадька, другой Коля, а больше она ничего не может вспомнить с перепугу! Проститутку, за которой они потащились, эту колоритную, мягко говоря, особу, Лидия запросто опишет, а парней даже не разглядела толком.

Ничего-ничего, их найдут, если найдут проститутку! В полиции наверняка держат на учете подобных красоток. Сейчас парни, наверное, уже у нее. Она небось живет тут в двух шагах, иначе вряд ли шлялась бы в таком виде. Вадьку с Колей можно взять, так сказать, тепленькими. И, пожалуй, голенькими. Скорей звонить в полицию!

Лидия метнулась к валявшейся на газоне сумке, подхватила ее, вдруг вспомнив, как пригрозила Вадьке, что сама сумку заберет. Так и вышло.

Смешно…

Нет, почему-то было не смешно, а жутко!

Она расстегнула боковой карманчик, в котором лежал телефон, но вдруг позади раздался крик – такой громкий, отчаянный, полный такой боли и ужаса, что Лидия согнулась в три погибели и замерла.

Какое-то время она так и стояла. Вокруг царила тишина. Больше криков не было слышно. Но она видела лежащие на газоне за домом окровавленные тела и волка, который стоял над ними, низко опустив голову, словно всматривался в лица жертв.

При этом Лидия знала, что волк был железный! Кровь стекала с его металлических зубов…

Именно этот железный волк внезапно мелькнул перед глазами, когда Лидия пыталась крикнуть грабителям: «Не ходите туда!»

Ее так трясло, что она не чувствовала внезапно окоченевших рук и ног.

– Я ничего не могу видеть! – сказала она себе, с трудом шевеля губами. – Каким образом? Девушка и парни ушли вон туда, за дом. Я же не могу видеть через дом! И я туда даже не оглянулась, я спиной к нему смотрю! Это мне чудится с перепугу! Парни просто ломанулись за проституткой. Откуда тут взяться какому-то железному волку?! И крик мне почудился! Да и мало ли кто мог кричать?!

Но сколько Лидия ни убеждала себя, успокоиться она не могла, и ноги дрожали так, что она боялась упасть.

Наконец она кое-как разогнулась, перевела дух… и вдруг почувствовала, что кто-то стоит за ее спиной.

Из писем В. Маршевой в редакцию журнала «Непознанное»

Красный жар

В старые времена чего только не бывало! Так любила говорить моя бабушка Катерина, баба Катя, знахарка деревенская, совсем необразованная, лечившая людей теми же быльями, то есть травами, какими пользовали их ее мать, бабка, прабабка, – и добивавшаяся удивительных успехов. Правда, она часто говорила, что не в былье сила, а в вере. Я теперь понимаю, что тут играл свою необыкновенную роль эффект плацебо, однако и в самом деле ей случалось вылечивать иногда совершенно невероятные случаи, от которых отказывались все врачи.

Один раз, вспоминала баба Катя, привезли ей из соседней деревни мальчика. А у него на лице красное пятно – не то ожог, не то родимое пятно. Сверху короста, а под ней сукровица так и ходит.

– Обжегся ребенок, что ли? – спрашивает баба Катя.

– Нет, – отвечает, плача, мать. – Просто на пожар смотрел. Митрофановы в нашей деревне погорели, на отшибе жили, никого больше огонь не тронул, а у них и дом, и подворье – все погорело. Мы далеко от пламени стояли, даже жару не чувствовали, сыночек так смеялся… А среди ночи начал кричать, мол, его подожгли, горит он. Утром – пятно… Тронуть не дает, плачет.

– Плакать нельзя, – говорит баба Катя. – От слез еще пуще жжет да болит. Надо его успокоить.

Дала она мальчику понюхать валерианы, он притих, а потом она его молоком напоила, в которое чуть-чуть макового отвара подлила. Мальчик задремал. И спит, и не спит, но кричать и трогать свое лицо перестал.

Я уж не помню, как того мальчика звали… ну, может, Ваня, а может, Вася. Или Коля. Да не важно! Пусть будет Вася, что ли.

Вот он лежит в полузабытьи, а баба Катя смотрит на него и тихонько шепчет:

– Вась, а Вась, слышишь ли меня?

– Слышу… – отвечает он этак тихохонько, словно сквозь сон.

– Ты пожар смотрел?

– Смотрел.

– Смеялся?

– Смеялся.

– Весело тебе было?

– Весело.

– Радовался ты?

– Ох, радовался! – счастливым, хоть и слабым голоском сказал мальчик.

Баба Катя помолчала, а потом и спрашивает:

– Ты Митрофановых пожег?

Вася помолчал, а потом выдохнул:

– Я…

Мать руками всплеснула, рот открыла – на знахарку закричать, но баба Катя только глянула – и женщина замолкла, будто подавилась.

– А зачем?

– Завидно потому что… они богатые, а мы бедные, пускай теперь и они бедными станут!

Мать так и села, где стояла. А баба Катя снова спрашивает:

– Тебя кто-нибудь видел?

– Нет.

– А ты кому-нибудь говорил, что хочешь Митрофановых поджечь?

– Посулил однажды Петьке Митрофанову, что скоро они все по миру пойдут…

Баба Катя отвернулась от мальчика и говорит его матери:

– Сына твоего прокляли. Митрофановы знают, что он поджигатель, а доказать не могут. Вот и навели на него красный жар. Теперь жди – если не остановить, по всему телу пятна расползутся, сгниет твой сын заживо.

Мать зарыдала:

– Как же остановить?! Как проклятье снять?!

– Пойди у Митрофанихи горстку муки Христа ради попроси. Только не дай бог тебе проговориться, что хочешь сына от красного жара избавить! Тогда ничего сделать не смогу. А даст тебе Митрофаниха муки – неси ее ко мне. Глядишь, и поможем твоему сыну.

Долго думала женщина как быть. Понимала, что Митрофаниха ее и близко не подпустит, что ненавидит ее также, как сына. Думала-думала – и надумала. Взяла какие-то старые тряпки, в грязи вываляла, напялила на себя, лицо вымазала, клюку при дороге нашла да и побрела по деревне, причитая:

– Подайте Христа ради!

В один дом зашла, в другой – так, нарочно, чтобы не прямиком идти к Митрофановым. Нигде ей ничего не дали.

– Иди, – говорят, – прочь, самим есть нечего.

Дошла она до погорельцев. Митрофановы потихоньку на пепелище обгорелые бревна разбирают, тут же на костре котелок кипит, а хозяйка держит туесок с мукой: пустое варево забелить.

Упала женщина на колени и ну причитать:

– Христа ради, подайте горсточку мучницы!

Митрофаниха слезами залилась:

– Да что ты, убогая, не видишь, как нас злые люди ни за что наказали?! Только и остался берестяной туесок с тухлой да плесневелой мучицей, какую еще мой дед в амбаре позабыл. Ее и есть-то небось нельзя, да нельзя ж и не есть. Не знаю, как выживем!

А бедная мать валяется во прахе и тоже рыдает, заливается:

– Подайте ради мучений Христовых и слез Пресвятой Богородицы!

И наконец сжалилась над ней Митрофаниха, смилостивилась. Взяла из туеса щедрую горсть муки, отсыпала матери… да так и ахнула:

– Святые угодники! Что это? Посмотрите?

Подбежал ее муж – а на дне туеска мешочки с золотыми самородками лежат. Тут вспомнили, что дед Митрофановых на каторге побывал в Забайкалье, на приисках, вернулся да и помер в одночасье, а золотишко небось с собой принес – да и не успел про него никому сказать, а может, и не хотел говорить. С этого золотишка Митрофановы снова поднялись и с годами зажили лучше прежнего. Но это после. А тогда взяла мать муку и бегом к бабе Кате.

Та замесила на этой муке тесто и намазала лицо мальчика. Все намазала, только немножко на подбородок не хватило. И тут же тесто все высохло, коростой пошло.

– Хорошо, – говорит баба Катя, – это красный жар выходит.

Сняла тесто, смотрит мать, а у сына лицо сделалось белым и здоровым, как прежде. Только на подбородке багровое пятно осталось – след красного жара.

Так он и по сю пору с этим пятном ходит! У него и борода на этом пятне не растет!

РЕЗОЛЮЦИЯ ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА

Ох, ну что за чушь?! В корзину!

Из одного старого дневника

Надо сказать, что меня удивила ужасная теснота этой «заботливой кареты»[1]. Снаружи-то дилижанс казался куда более просторным! Внутри же четверо пассажиров помещались на двух относительно удобных сиденьях лицом к лицу, а вот остальные четверо должны были сидеть на откидных сиденьях, прикрепленных к дверцам. Эти «счастливчики» чувствовали себя ужасно неуверенно, а потому чуть ли не полдороги рассказывали: мол, случалось, что из-за ненадежности замков дверцы открывались и пассажиры выпадали на ходу. Сначала это всех ужасно пугало, но на исходе пяти суток, которые мы провели в пути, мы привыкли ко всему.

Несмотря ни на что, это нелегкое и утомительное путешествие доставило мне огромное удовольствие! Корней Петрович был бесконечно добр и заботлив. Все принимали его за моего дядюшку, и мы никого не разубеждали, нас это очень веселило, особенно господина Великанова, который очень просил никому не рассказывать о его службе. Я удивилась, но послушалась.

Спустя некоторое время, когда уляжется боль от потери этого человека, который показал себя верным, заботливым другом и спасителем жизни моей, я непременно перечитаю предыдущие страницы моего дневника, в которых во время стоянок делала многочисленные заметки о путешествии, и таким образом почту память Корнея Петровича. Но сейчас мне хочется, пока еще свежи в памяти последние события, описать их, какими бы страшными они ни были.

Когда дилижанс прибыл в Нижний, я с наслаждением сходила в баню и переоделась во все чистое. Нарядилась в самое свое лучшее платье – очень скромненькое, в темную клеточку, – но белый воротничок, связанный покойной матушкой, придавал ему истинную элегантность. Шестьдесят верст – не тысяча с лишком, и я была убеждена, что, если мы выедем поутру, то к вечеру я уже предстану перед господином Чужаниным. Конечно, мне хотелось при этом выглядеть как можно лучше!

Этой встречи я ждала с нетерпением – и в то же время с трепетом, тем большим, что только теперь я осознала: мы пустились в путь, не получив положительного ответа от хозяина Заярского! Господин Великанов так спешил услужить своему клиенту, что самовольно повез к нему гувернантку!

А что, если надобность во мне уже отпала? Что, если господин Чужанин уже нашел кого-то?

Корней Петрович тоже сообразил, в какое тягостное положение поставил и меня, и себя, и места себе не находил от беспокойства.

За нами прибыл из Заярского экипаж. Кучер вручил Корнею Петровичу письмо от своего хозяина, в котором тот приветствовал гостя и уведомлял, что с нетерпением ждет его приезда. Я подумала, что господин Чужанин счел нужным написать сие письмо, чтобы зверообразная внешность кучера не испугала прибывшего. В самом деле, несмотря на то что был он невысок ростом и очень худощав, этот неприветливый, неряшливый, косматый, черноволосый и чернобородый человек мог перепугать кого угодно! Черные рукавицы до локтей придавали ему вид заплечных дел мастера. Правда, насколько я знала, такие мастера должны быть здоровыми мужиками, а этот напоминал сложением подростка.

Голос у него был редкостно противным, хриплым, словно надсаженным то ли криком, то ли курением, то ли горло у него было больное. Вдобавок кучер оказался неотесан и строптив. Сначала он наотрез отказался везти еще и меня. Буркнул невнятно, мол, ничего ни про какую барышню хозяин не упоминал, приказано только господина Великанова доставить!

Я даже расплакалась от этого унижения и страха перед своим будущим.

Что же делать? Остаться в Нижнем в гостинице или комнату снять, ожидая, пока Корней Петрович съездит в Заярское и уведомит господина Чужанина о моем прибытии? Но у меня нет денег на прожитие, не могу же я постоянно одалживаться у моего спутника! А если господин Чужанин вообще откажется принять меня? Куда мне податься? Как вернусь я в Петербург? Самое ужасное, что мне вообще некуда возвращаться… все мои надежды и упования уже накрепко связаны с Заярским!

Все же лучше ехать с Корнеем Петровичем, решила я наконец. Быть может, господин Чужанин обрадуется моему прибытию, а если даже и нет, всегда легче переубедить человека при личной встрече. Я постараюсь с первой минуты произвести на него самое благоприятное впечатление!

Корней Петрович со мной, конечно, согласился. Теперь оставалось уломать кучера, что я и продолжала делать со всем пылом, красноречием и даже слезами.

Наконец косматый невежа согласился допустить меня в карету, и то лишь когда Корней Петрович наотрез отказался ехать без меня.

– Не повезешь барышню – возвращайся в Заярское один, – сурово заявил он. – А мы наймем себе другого возчика. Но уж не взыщи – о твоих замашках я барину доложу!

Кучер поворчал что-то себе под нос и наконец-то неохотно отворил передо мной дверцу экипажа.

Забравшись внутрь, я обернулась. Кучер по-прежнему держал дверцу своей тощей рукой, обтянутой черной рукавицей, а господин Великанов смотрел на него со странным выражением.

Наверное, его, как и меня, изумил открывшийся нам внутренний вид кареты.

В ней было грязно, неуютно, замусорено, кожа на сиденьях повытерлась и полопалась, да еще была покрыта какими-то темными пятнами. Ужасно несло гнилью. А рессоры, вернее, отсутствие оных! Дилижанс и то шел мягче! Да и дорога оказалась из рук вон плоха, поэтому меня укачало на первой же полуверсте; господин Великанов чувствовал себя не лучше.

Отчего-то я воображала себе своего нанимателя человеком вполне состоятельным, однако карета сия меня в этом разубедила. Как-то странно казалось мне, что можно искать английскую гувернантку – и в то же время держать экипаж, место которому на свалке.

Или хозяин Заярского, зная качество дорог к своему имению, жалел убить на ухабах хорошую карету?

– Я опасаюсь, что у вас может сложиться превратное впечатление о Иване Сергеевиче Чужанине, – проговорил Корней Петрович. – Вы, чего доброго, вообразите его себе этаким провинциальным ведмедем, глядя на эту карету и кучера! Сам диву даюсь, отчего он прислал за нами столь дурной экипаж. Словно и не он этим распорядился! Уверяю вас, это очень умный, тонкий и начитанный человек. К тому же он весьма богат.

Я только и смогла пролепетать:

– О, конечно, конечно! – а потом умолкла, опасаясь, как бы обильный завтрак, которому я отдала должное перед отправлением, не извергся из меня на очередном ухабе.

Кучер иногда приостанавливал упряжку, оборачивался и заглядывал сквозь окошечко в передней стенке кареты внутрь, в наше тесное и неудобное обиталище, освещенное мутным свечным фонарем, который качался под потолком. Наверное, проверял, живы ли мы еще. Мы были истинно чуть живы и мечтали только об одном: добраться до Заярского поскорей.

Однако путь затягивался. За окнами уже смеркалось.

Вдруг Корней Петрович приподнялся с сиденья и принялся выглядывать то в одно окно, то в другое. Мне было плохо видно его лицо, однако, похоже, он сделался чем-то встревожен.

– Вы меня в дороге не раз спрашивали, милая Марья Павловна, что за дело у меня к господину Чужанину, – наконец заговорил Корней Петрович, и я едва расслышала его за скрипом колес – само собой, несмазанных! – и грохотом всех частей этого обветшалого рыдвана.

– Верно, – ответила я, – но вы отмалчивались или переводили разговор на другое, поэтому я не стала больше донимать вас расспросами.

– Среди нас, страховых агентов, моветоном считается рассуждать о приватных делах своих клиентов, – пояснил Корней Петрович, подсаживаясь ко мне поближе и говоря почти в мое ухо. – Среди фамильных драгоценностей господина Чужанина имелись сокровища, достойные украшать царский дворец. Также были у него и истинные редкости, античные геммы, за которые знатоки отдали бы немало. Сумма, на которую все это застраховано, весьма значительна. Поскольку господин Чужанин живет в глуши, а в русской глуши, как правило, водятся лихие люди, он последовал нашему совету и поместил все самые дорогие свои вещи в одну солидную банкирскую контору, где они сохранялись в подвале, в особенном железном шкафу, который называется сейфом. Эта европейская мера предосторожности еще не слишком популярна в России, поэтому сокровища господина Чужанина были единственными обитателями того подвала. И вот, вообразите, банкирская контора в одну ужасную ночь была ограблена!

– Ограблена?! – повторила я, не веря ушам. – Да разве мыслимо ограбить банк?!

– К несчастью, да, – вздохнул Корней Петрович. – Сторожа пытались сопротивляться налетчикам, один из даже отрубил указательный палец грабителю. Палец этот так и валялся рядом с трупами сторожей…

Я в ужасе вскрикнула, но Корней Петрович продолжал:

– Грабители убили их и ворвались в подвал. Особо острым топором они разрубили сейф и выгребли оттуда все чужанинские драгоценности. В одну минуту он лишился всех сокровищ… А поскольку они были застрахованы от кражи, это раз, а во‑вторых, он положил их в этот банк, повинуясь нашему настоятельному требованию, то мы обязаны возместить ущерб. Прошел год – полиция не отыскала ни следа сокровищ или их похитителей. И вот я везу деньги господину Чужанину.

И он похлопал по своему баулу, который всю дорогу в дилижансе пролежал, небрежно запихнутый под сиденье. Лишь на стоянках Корней Петрович его вынимал, да и то без особенной осторожности.

Я так и вытаращила глаза:

– Отчего же вы отправились с такой огромной суммой без охраны?! Без военного конвоя?!

– Самый лучший способ привлечь внимание к своему имуществу – это всем сообщить о том, сколь оно ценно, – сказал Корней Петрович. – Я потому и отправился в путь один, что о цели моего путешествия и моем грузе знали только три человека: господин Чужанин, директор нашей конторы и ваш покорный слуга. Для всех прочих я всего лишь везу некие бумаги на подпись нашему пострадавшему клиенту. Теперь и вы причислены к сонму особо доверенных лиц, – добавил он. – Говорю вам об этом потому, что на душе у меня чрезвычайно неспокойно. Мы едем слишком долго, и я не узнаю дороги, а ведь я езживал здесь не единожды, к тому же у меня отличная память. Но, главное, кучер наш кажется мне страшно подозрительным.

– Отчего же? – пробормотала я дрожащим голосом.

Корней Петрович взглянул на меня пристально, и я словно прочла ответ в его глазах:

– Неужто оттого, что руки его спрятаны в рукавицы, а у одного из грабителей банка был отрублен палец?!

– Вы очень сообразительны, – невесело усмехнулся Корней Петрович. – Конечно, грех возводить напраслину на ближнего своего, однако же чует мое сердце, что дело здесь нечисто. Кучера этого худосочного я вижу впервые, экипаж на чужанинский ничуть не похож… Если бы не письмо Ивана Сергеевича, я бы нипочем не поехал. Но теперь думаю, что поступил опрометчиво. А если здесь орудует ловкая шайка, которая сначала ограбила банк, а теперь прознала о цели моего путешествия? Они убили кучера, которого посылал за нами господин Чужанин, украли его письмо ко мне, и теперь…

– И теперь везут нас в свое логово, чтобы ограбить?! – дрожа, как осиновый лист на ветру, продолжила я.

В эту самую минуту раздался гулкий удар и громкий треск, словно наземь упало дерево, лошади испуганно заржали, забились, карета кое-как остановилась, а вслед за тем послышался протяжный волчий вой…

– Господи! Что это? – воскликнула я испуганно. – Неужели нас окружила волчья стая?

– Волки с топорами не ходят, – хрипло выдохнул Корней Петрович.

* * *

– Девушка, это не вы в горгаз звонили? – послышался хрипловатый мужской голос, и Лидия чуть не подпрыгнула от неожиданности.

– Да, это я… – растерянно проговорила она, обернувшись и обнаружив, что рядом стоят двое мужчин в темных робах с голубыми вставками. Ярко белели полосы. К обочине приткнулся белый фургончик с надписью «Аварийная».

– Где, говорите, газом пахнет? Из какого колодца?

– Вон там, – махнула она рукой. – Колодец прямо посреди тротуара.

Аварийщики бродили туда-сюда с озадаченным видом, Лидия даже рассердилась: «Да у них что, насморк у обоих, что ли?» Подбежала к колодцу, ткнула пальцем в крышку:

– Вот! Чувствуете?

Мужчины переглянулись и хором сказали:

– Нет. Не чувствуем.

Лидия покачнулась. Она вдруг поняла, что тоже ничего не чувствует. Запаха газа не было и в помине!

– Нет, как же это… – забормотала растерянно. – Не может же… быть же не может, чтобы мне показалось!

И сама себе ответила: «Может, да еще как!»

Вид у нее, наверное, был настолько жалкий, что аварийщики смилостивились и ругаться не стали.

– Леха, давай поищем, может, и правда откуда-то свечка пробилась, вон, видишь, газгольдер стоит, – сказал один из них. – А девушка просто неправильно определила источник запаха.

Услышав про газгольдер, Лидия несколько приободрилась и принялась вертеть головой, пытаясь понять, где он может находиться. Тем временем аварийщики зашагали к какому-то неуклюжему сооружению вроде избушки на курьих ножках, только сложенной из некрасивого желтого кирпича, из которого строились все новые дома в этом районе и который Лидия называла «саманным». Вдруг один из газовщиков остановился и уставился куда-то за угол. Вскрикнул – и кинулся вперед, крича:

– Леха! Скорей, что это тут?

Лидия сообразила: он увидел что-то именно за тем углом, куда свернули парни за проституткой.

Она сорвалась с места, побежала вслед за газовщиком и чуть не налетела на его широкую спину, так неожиданно он остановился.

– Черт… – пробормотал он сдавленно. – Надо в полицию звонить.

Второй не ответил – его рвало.

Лидия сделала шаг, другой, всмотрелась – и увидела два неподвижных, ярко освещенных фонарем тела. Запрокинутые бледные лица с выражением непередаваемого ужаса, раскинутые руки… Это были Вадька и Колян. Оба все были сплошь измазаны в какой-то черной жидкости.

Тошнотворный сладковатый запах донесся до Лидии. «Это кровь, они все в крови! Они убиты, их загрыз волк», – подумала она и повалилась без чувств.

Железный волк шел на задних лапах, которые оканчивались коровьими копытами. Стуча ими по полу и ковыляя, он шел через анфиладу полупустых темных комнат, распахивая перед собой дверь за дверью, и Лидия могла видеть, что его верхние лапы скрыты под черными кожаными рукавицами.

Распахнув очередную дверь, волк оказался в просторной зале, полной людей. Лидия с изумлением увидела, что это торговый зал какого-то магазина. Кругом стенды с товарами, очереди в кассу, снуют продавцы между покупателями, мелькнула надпись на каком-то стенде – «Бытовые приборы»…

Волк ковылял между людьми, но никто не обращал на него внимания: чудилось, его просто не видят. А между тем Лидия знала, что волк выбирает себе жертву.

Вот он подошел к паре каких-то покупателей, которые весело болтали, и встал позади. Мужчина приобнял молодую женщину в сером пальто за плечо, а она со смехом стала вытаскивать из-под его руки длинные светлые волосы, которые он невзначай прижал. Высоко подняла их, на миг обнажив шею. И Лидия поняла, что сейчас волк вонзит свои железные клыки в эту шею!

Рванулась вперед – крикнуть, предупредить, – но свет померк, страшная сцена исчезла, и она услышала мужской голос:

– Кажется, вам уже получше? Откройте глаза, все хорошо, откройте глаза!

Лидия осторожно приподняла веки и обнаружила, что лежит в какой-то тесной комнатушке. Слегка пахло бензином; похоже, она лежала в фургоне автомобиля на топчане. Под головой было что-то скользкое, вроде клеенчатой подушки. К Лидии склонялся молодой человек в голубой робе и держал ее за запястье.

– Вы кто? – с трудом проговорила она. – Где я?

– Я доктор Артем Васильев, – сказал он, и Лидия поняла, что молодой человек считал ей пульс, оттого и держал за запястье. – Вы в машине «Скорой помощи». Не волнуйтесь. Вам плохо стало, вы потеряли сознание, а теперь пришли в себя. Слава богу, хоть кому-то мы смогли помочь.

При этих словах Лидия вмиг вспомнила, почему потеряла сознание, и попыталась сесть, но голова закружилась, и доктор удержал ее:

– Осторожней, рано еще так вскакивать!

– А они? – испуганно спросила Лидия. – Те двое парней?

Он нахмурился:

– Им «Скорая» уже не нужна.

Лидия поняла, что хмурится он, злясь на свою беспомощность. Хотя что он мог сделать, если этих несчастных грабителей загрыз волк?!

И тут же она прикусила язык, чтобы не сболтнуть про волка вслух. Тогда доктор решит, что она рехнулась с перепугу. А с рехнувшимися говорят уже другим тоном и в других местах.

– Ну, если голова больше не кружится, можете сесть, а потом тихонько встать и выйти на улицу, – сказал доктор Васильев. – А хотите, мы вас до дома довезем?

– А мы сейчас где? – спросила Лидия испуганно. – Около этого же места? Или вы меня куда-нибудь увезли?

– Мы все там же.

– А, тогда я сама дойду, я живу тут недалеко, – пробормотала Лидия и спустила ноги с топчана.

– Только осторожней, голова у вас еще кружится, наверное, – предупредил доктор, помогая ей выбраться из машины.

Он был заботлив не холодно-профессионально, а как-то очень по-человечески. Рядом с ним было невероятно спокойно! На его правой руке блеснуло обручальное кольцо, и Лидия подумала: «Повезло вашей жене, доктор Васильев!»

Она кое-как утвердилась на земле, постояла, покачиваясь и опасливо поглядывая на угол дома, из-за которого слышались голоса. Рядом стояли три полицейские машины, ярко освещая своими фарами двор.

Из-за угла дома вывернулся какой-то невысокий человек в длинном черном плаще, темноволосый и остроносый. Через плечо у него висела сумка Лидии.

Он протянул руку Васильеву:

– Привет, Артем, давно не виделись. Как Лиза? Ждет? Сколько ей еще?

– Три месяца, – сказал Васильев. – Долго еще. А твоей сколько?

– У моей всего три месяца, – хохотнул остроносый. – Так что нам еще дольше ждать.

Легко было понять, о чем они говорят. Итак, этот темноволосый человек в длинном плаще тоже счастлив в семейной жизни. Да… раньше лет на десять надо было искать спутника жизни, теперь-то все серьезные, надежные и привлекательные мужчины уже разобраны, а ты все нос задирала и делала вид, что тебе никто не нужен!

Остроносый тем временем повернулся к Лидии, которая втихомолку занималась запоздалым самобичеванием:

– Я майор Грушин, отдел расследований при городском управлении внутренних дел, ОРАП. Вот удостоверение.

– ОРАП? – повторил Артем Васильев. – Ну и название! Что-то новенькое!

– Да, это новое служебное подразделение, – уклончиво ответил Грушин, и Лидия поняла, что он не хочет вдаваться в подробности и объяснять, что такое ОРАП.

– Мы тут сумку нашли на газоне, – сообщил Грушин. – Вам она знакома, девушка?

– Ну да, это моя сумка, – кивнула Лидия. – Наверное, я ее уронила, когда рухнула в обморок.

– Я представился, теперь вы назовитесь, пожалуйста, – сказал Грушин.

– Вообще-то в сумке паспорт, – сказала Лидия. – Неужели вы не проверили ее содержимое?

– Проверил, – ничуть не смутившись, согласился Грушин. – Такая работа. Значит, вы – Лидия Александровна Дуглас?

– Совершенно верно, – кивнула она, заранее зная, какой вопрос дальше последует.

И вопрос последовал:

– К Александру Савельевичу Дугласу отношения не имеете?

– Этой мой отец. Вернее, отчим, но он меня удочерил.

– Тогда ваша мама – Наталья Сергеевна Дуглас? Ее фамилия раньше была Родинцева?

– Да.

– Знаменитая у вас семья… Они ведь оба в отставке сейчас?

– Конечно.

– Был бы счастлив познакомиться с легендарными личностями нижегородского угрозыска – конечно, не в служебной обстановке, – сказал Грушин. – Я понимаю, что вам сейчас не до того, чтобы давать показания, но попытайтесь хотя бы в общих словах рассказать, что вы видели, что вы слышали, что вы знаете о случившемся.

Лидия кое-как, с пятого на десятое, сбиваясь и путаясь, сообщила, как ей почудился запах газа, как она вызвала аварийную, как ей велели ждать прибытия машины, как парни пристали к ней, почему-то решив, что она назначила свидание их пьяному приятелю Максу, как Макс уехал на случайной маршрутке, а один из парней по имени Вадька отнял у нее сумку, а потом появилась какая-то отвязная проститутка – и они потащились за ней, забыв обо всем на свете, совершенно обалдевшие. А потом из-за угла раздался крик – и, пока Лидия соображала, что делать, приехали аварийщики.

– Что значит – отвязная? – уточнил Грушин.

– Ну, она была голая, – пожала плечами Лидия. – Плащ нараспашку, а под ним – ничего. Видно было вообще все тело.

– А лицо этой особы вы разглядели?

– Ну так, более или менее.

– Словесный портрет составить сможете?

– Какой словесный портрет?! – возмущенно воскликнул Артем Васильев. – Она еле на ногах стоит, ты посмотри!

– Смотрю с большим удовольствием, – сообщил Грушин. – Так сможете составить словесный портрет, а еще лучше – фоторобот?

– Ну да, наверное, – пожала плечами Лидия. – Правда, никогда раньше не приходилось, но…

– Надо все в жизни испытать, – ободряюще улыбнулся Грушин. – Сейчас, доктор прав, вы и самом деле никакая, но завтра к половине одиннадцатого сможете ко мне на службу прийти? Вернее, уже сегодня.

– Смогу, наверное, – пожала плечами Лидия. – Думаю, с работы удастся отпроситься. А куда идти?

– На площадь Горького, в областное УВД, левое крыло, вход с улицы Короленко, у дежурного будет пропуск на ваше имя. Подниметесь на пятый этаж, вторая дверь направо от лестницы, на ней табличка: «ОРАП».

– А разрешите поинтересоваться, товарищ майор, почему гражданка должна являться в областное УВД, а не в райотдел? – послышался рядом угрюмый голос, и Лидия, обернувшись, увидела коренастого, очень широкоплечего человека со стриженной ежиком лобастой головой. Он смотрел исподлобья на Грушина, изредка зыркая на Лидию.

Вот около него-то совершенно не было тепло, надежно и спокойно. У Лидии даже волосики встали дыбом на руках от тревоги, которую внушало ей присутствие этого человека.

– Вот те на! – изумился Грушин. – Первый раз вижу районщика, который обеими руками вцепился в очевидный висяк и не желает его спихнуть доброму дяде. Вы меня изумляете, товарищ капитан. Ваша фамилия как?

– Капитан Табунов, – представился тот.

– Капитан Табунов… – задумчиво проговорил Грушин. – Табунов, Табунов… это мне что-то напоминает…

– Добрый дядя, которому можно спихнуть висяк, – это вы, товарищ майор? – угрюмо перебил капитан.

– В данный момент я его официальный представитель, – благодушно покивал Грушин.

– А почему вы так уверены, что это «висяк»?

– Потому что за три последних месяца совершено четыре подобных преступления, – пояснил Грушин. – Они не раскрыты. Все они находятся под особым контролем ОРАП.

– Может быть, если бы расследование велось под особым контролем соответствующих райотделов, эти дела не значились бы в категории «висяков»? – задумчиво глядя в небеса, вопросил Табунов.

– Должен вас огорчить, – холодно сообщил Грушин, – что все эти дела передавали в ОРАП через месяц после того, как доблестные сотрудники райотделов демонстрировали полную беспомощность. Неужели вы не знаете, что десять дней назад вышел приказ по областному УВД, предписывающий все подобные случаи сразу же передавать в ОРАП?

– Интересно, зачем нас тогда вообще сюда вызвали? – снова вопросил у небес Табунов.

– Потому что вызывали вас работники аварийной службы горгаза, а они не осведомлены о подведомственной иерархии и набирают, как и положено, 02. Кстати, если вам интересны этапы ведения этого дела, можете подать рапорт о прикомандировании к ОРАП, – продолжал Грушин. – Я, в свою очередь, направлю соответствующую бумагу вашему начальству. У меня реально не хватает людей, мне бы пригодился въедливый сотрудник с вашим опытом, капитан Табунов, и…

Грушин вдруг осекся, с досадой мотнул головой:

– Черт! Извините…

– Вспомнили, откуда мою фамилию знаете? – с нескрываемой враждебностью сказал Табунов. – Вот именно! Так что меня у себя не ждите. Ее, кстати, тоже не ждите.

И Табунов мотнул головой в сторону Лидии, словно она была каким-то неодушевленным предметом, не заслуживающим даже упоминания.

– Это почему? – смешно поднял брови Грушин.

– Потому что я ее сейчас задержу по подозрению в совершении убийства при отягчающих обстоятельствах, – очень спокойно ответил Табунов и повернулся к Лидии: – Руки вытяните вперед, пожалуйста.

И она увидела, что Табунов держит наготове наручники.

Из одного старого дневника

Я не успела закончить описание той страшной истории, которая приключилась на лесной дороге, как в моей комнате появилась горничная и передала просьбу хозяина принять его в библиотеке – если, конечно, я чувствую себя в силах.

Боже мой, да разве я могла не отозваться на это деликатное предложение?! Надо сказать, что господина Чужанина я еще не видела. Со мной только единожды на минуточку встретилась сестра его, Вера Сергеевна, довольно неприветливая дама в трауре. Надо полагать, именно для ее сына господин Чужанин искал гувернантку, знающую английский язык.

Я засуетилась, забеспокоилась, поспешно начала одеваться, причесываться… горничная споро помогала мне. Я уже успела заметить, что прислуга в этом доме необычайно умелая и внимательная, хотя и очень молчаливая: никто ни словом лишним не обмолвился о господах. Разве могла с такими слугами сравниться старая болтливая кухарка, которая помогала матушке по хозяйству и от которой грязи и неряшества было больше, чем пользы, а уж как сплетничала она о нашей жизни со всей окрестной прислугой! И гости у отца бывают чудаковатые, и лица да повадки у них не русские, и разговоры ведутся на чужом языке… Диво, как не донесла околоточному на странное наше житье-бытье! В конце концов матушка ее прогнала, и с тех пор мы с ней сами надзирали за нашим немудреным хозяйством.

Наконец я была вполне готова, и горничная проводила меня в просторную комнату, все стены которой были заняты книжными шкафами. Зрелище многочисленных корешков, тускло поблескивающих золотом, привело меня в такой восторг, что я прильнула к шкафам и не могла от них оторваться. Здесь были книги на французском, немецком, итальянском и, конечно, на русском: сочинения Карамзина, Пушкина, Греча, Булгарина… В отдельном шкафу стояли журналы. Ах, как мне хотелось все это прочитать! А вот книг на английском было раз, два и обчелся: пара томиков Байрона, «Мельмот-Скиталец» Чарльза Метьюрина и какой-то роман госпожи Радклифф – я не могла разобрать название, ибо корешок был сильно потерт от частого чтения.

Я приуныла – на каких же образцах литературы будем мы заниматься с племянником господина Чужанина? Эти книги отнюдь не годятся для детей, а те, которые я везла из Петербурга, судя по всему, пропали, если их не нашли на месте нападения на карету и не вернули мне.

Кто мог на них польститься? Лесные разбойники вряд ли умели читать по-английски. Наверное, бросили их в костер или утопили в болоте! Мне стало остро жаль эти книги, ведь они были друзьями детства моего, все эти «Приключения Перегрина Пикля», «Путешествия Гулливера», «Викфильдский священник», несколько томиков Ричардсона и, само собой, Шекспир, столь любимый моим отцом и мною. Особенно жаль было мне тех пометок, которые делал восхищенный гением Шекспира мой отец на полях этих томиков. На всю жизнь запомнила я, что около реплики Гамлета: «I am but mad north-north-west», «Я безумен только в норд-норд-вест», – отец написал: «Экая загадочная фраза! Она будоражит мое воображение и заставляет волосы шевелиться в некоем священном восторге!»

Увы, книги не вернуть, не вернуть и эти заметки. А для моего воспитанника придется спешно выписывать новые издания…

И тут я спохватилась, что озабочена вовсе не тем, чем следует. Меня ведь еще не приняли на должность гувернантки, хоть неким Божьим произволением, испытав все мыслимые и немыслимые ужасы и приготовившись к смерти, я все же попала в Заярское.

Послышались быстрые шаги. Я едва успела отскочить от шкафов, как дверь открылась и на пороге появился высокий мужчина в бархатном синем домашнем сюртуке, который необыкновенно шел к его синим глазам. Черные волосы, черная бородка, смуглая кожа – и эти яркие синие глаза…

Сердце мое сжалось. В жизни со мной такого не бывало! Я влюбилась в Ивана Сергеевича Чужанина – ах, как же подходила ему эта загадочная фамилия! – с первого взгляда. Думаю, по этой стезе проходила не я одна: в него, должно быть, влюблялись все дамы, которым выпадало счастье встретить уверенный, добродушный и в то же время насмешливый взгляд его синих глаз. Мне кажется, перед ним не устояла бы и сказочная принцесса!

Но я ощущала себя не принцессой, а тем, кем я была: совершенно никчемной, плохо одетой, необразованной дурнушкой. Кроме того, кто я и кто он?! Кажется, я забыла свое место. Да как я вообще могу допускать до себя такие мысли?! Это стыдно!

Я нырнула в глубоком реверансе, потом выпрямилась, но поднять глаза не посмела. Только чувствовала, как пылают мои щеки.

– Неисповедимы пути Господни, не правда ли, Марья Павловна? – раздался звучный, глубокий голос, взволновавший меня до того, что по спине пробежали мурашки. – Удивительно, что вам удалось спастись от этих извергов в образе человеческом! Еще более удивительно, что лесными запутанными тропами вы смогли добраться до Заярского! За вас кто-то молится у престола Господня, не правда ли?

– Думаю, это мои отец с матерью, – пролепетала я. – Их чистые, праведные, любящие души оберегают меня. Клянусь, что на пороге неминуемой смерти я увидела лицо моей матушки. Я растерялась, когда господин Великанов незаметно вытолкнул меня из кареты, не знала, что делать, но вдруг увидела среди деревьев мою матушку, которая манила меня и словно уговаривала спрятаться. Я послушалась ее, побежала, свалилась в какую-то ямину – это меня и спасло.

– Ах, Корней Петрович… – с горечью вымолвил Иван Сергеевич. – Если бы вы только знали, Марья Павловна, какую боль причинила мне весть о его смерти!

Он печально умолк, и я подумала, что Иван Сергеевич – человек редкого благородства. Ведь он лишился огромной суммы денег, которую вез для него Корней Петрович, однако ни словом об этом не упоминает.

– Он пожертвовал жизнью ради меня, – пробормотала я сквозь подступающие слезы.

– Ради бога, расскажите же мне, что там произошло, в лесу, – попросил Иван Сергеевич. – Вы бегло описали случившееся моей сестре, она кое-что передала мне, но я предпочел бы услышать все из первых уст.

Я торопливо пересказала историю нашего знакомства с Корнеем Петровичем, попросив прощения, что решилась ехать в Заярское без согласия хозяина. Господин Чужанин улыбнулся:

– Не волнуйтесь об этом, Марья Павловна. Вы поступили совершенно правильно. Как говорится, кто смел, тот и на коня сел. Жаль только, что вам пришлось пережить такие испытания на пути сюда. Но продолжайте свой рассказ.

Я поведала ему подробности нашего путешествия, пересказала подозрения Корнея Петровича относительно кучера и его черных рукавиц, но когда дошла до самого страшного мига, речь моя утратила связность, я стала запинаться, вздрагивая от воспоминаний о пережитом ужасе:

– Раздался гулкий удар и громкий треск, словно наземь упало дерево, карета остановилась, а вслед за тем раздался протяжный волчий вой… Я решила, что на нас напала волчья стая, но Корней Петрович сказал: волки-де с топорами не ходят. Я окаменела от страха. Однако Корней Петрович приоткрыл дверцу с той стороны, которая была обращена к лесу, и шепотом приказал выпрыгнуть и бежать. Я с перепугу замешкалась было, и тогда он просто вытолкнул меня вон.

Наверное, я не решилась бы кинуться в лесную непроглядную тьму, кабы не явился мне призрак матушки, о чем я уже упомянула, и не поманил за собой. Я побежала вперед, но через несколько шагов свалилась в яму, полную сломанных веток и опавшей листвы. Вдруг до меня донесся пронзительный вопль, в котором я с трудом узнала голос Корнея Петровича. Я поняла, что это предсмертный крик, что злодеи убили его… Думаю, разбойники меня искали: ведь их сообщник кучер наверняка сообщил, что в карете Великанов был не один. От страха, что они найдут ямину, в которой я затаилась, я лишилась чувств и пролежала так всю ночь до самого рассвета. Счастье, что на дворе был уже май, ночи стояли теплые, не то я могла бы замерзнуть до смерти.

Привел меня в сознание утренний холодок, щебет ранних птиц и слабый свет, пробивавшийся сквозь путаницу ветвей и листвы. Я поняла, что Бог помиловал меня, что я жива, – и решилась выбраться из ямы. Не сразу мне это удалось, но наконец я выползла на дорогу, хорошо видную в свете восходящего солнца. На обочине лежало срубленное дерево, которым разбойники преградили, конечно, путь нашей карете, а потом оттащили в сторону, чтобы не мешало угнать экипаж.

Я смотрела на странные следы на дороге, оставшиеся в разъезженной колесами грязи. Они напоминали вмятины многочисленных коровьих копыт… И тут же я увидела лежащего посреди дороги Корнея Петровича. Никогда не забуду эту ужасную картину: его закатившиеся глаза и окровавленное, словно бы перегрызенное чьими-то острыми зубами горло… Я совершенно потеряла голову от страха и ринулась невесть куда, не разбирая дороги.

* * *

– За что?! – в ужасе пискнула Лидия.

– С ума сошел? – воскликнул доктор Васильев.

– Поосторожней, ты, лепила, – буркнул Табунов.

– Вы тоже поосторожней, товарищ капитан, – сухо произнес Грушин. – Кого и за что вы собрались задерживать?

– Гражданку Дуглас, – пояснил Табунов, и на лице его появилось что-то вроде улыбки. Похоже, страх Лидии, возмущение Васильева и неприязнь Грушина доставляли ему некое особенное удовольствие. – По подозрению в совершении убийства двух неизвестных граждан.

– Да вы что?! – взвизгнула Лидия. – Вы что?!

Губы у нее так тряслись, что визг вышел пронзительный, но нечленораздельный.

– Вы что, капитан, рехнулись? – разозлился Васильев. – Предполагаете, это она ту резню устроила?! Да я же видел трупы… она бы тут перед нами вымазанная кровью с головы до ног стояла!

– Вполне возможно, на плаще при внимательном рассмотрении найдутся следы крови, – кивнул Табунов. – Итак, протяните руки, гражданка, не вынуждайте применять силу.

Лидия покачнулась, Артем Васильев поддержал ее:

– Вам плохо? Впрочем, что я спрашиваю, еще бы! Пойдемте в машину, я дам вам что-нибудь…

– Никто никуда не идет, – перебил Табунов. – Я смотрю, вы тут из себя рыцаря решили строить? Отпущу ее с вами, а вы ее увезете на «Скорой»?

– Ему никого из себя строить не надо, – хохотнул Грушин. – Доктор Васильев и впрямь рыцарь без страха и упрека. Два года назад сам-один разоблачил банду знахарей-шарлатанов, двое главных фигурантов сидят, пособница условный срок получила[2].

– Да мне плевать на этого дилетанта, – с яростью сказал Табунов. – Его дело – клизмы ставить, а не в мою работу лезть. Какого черта он здесь торчит? Там где-нибудь люди «Скорой помощи» ждут не дождутся, а он норовит у смазливой бабенки пульс пощупать между ног!

В глазах у Лидии все смерклось, она какое-то мгновение ничего не видела, только слышала шум, топот, сопение, ее качало, но Васильев даже не пытался поддержать, и наконец, немного справившись со слабостью, она обнаружила, что доктору не до нее: он пытается достать кулаками Табунова, а тот, в свою очередь, – его, однако ничего не получается, потому что обоих противников как-то умудряется удерживать на расстоянии не слишком высокий и на вид не отличающийся особой мощью Грушин.

В эту минуту от «Скорой» прибежал встревоженный шофер, крича:

– Артем Васильевич! Доктор Васильев! У нас вызов! Надо ехать! Бросьте вы этого полицая!

– Артем, давай отсюда, ну! – сквозь зубы сказал Грушин. – Поезжай! Не дури!

Доктор Васильев неохотно опустил руки, тянущиеся к Табунову, разжал кулаки, глубоко вздохнул, покосился на Лидию, буркнул: «Извините!» – и пошел к машине. Забрался в кабину, но перед тем, как захлопнуть дверцу, бросил еще один бешеный взгляд на Табунова и крикнул:

– Грушин, не разрешай ему! Он чокнутый!

– Не волнуйся, – отозвался Грушин, – отобьемся. Я все же старший по званию.

«Скорая» уехала.

– Лидия, – послышался рядом хрипловатый голос, – что тут происходит?

Лидия обернулась и бросилась к незаметно подошедшему невысокому седому человеку так стремительно, что споткнулась и почти свалилась в его объятия.

Грушин насмешливо хрюкнул, но тотчас принял серьезный вид:

– Здравствуйте, товарищ Дуглас. Жаль, что к пустой голове руку не прикладывают, а то с удовольствием отдал бы вам честь. Майор Грушин, ОРАП.

– Здравствуйте, товарищ Грушин, – улыбнулся отчим Лидии, осторожно сжимая ее ладонь и засовывая обе руки, ее и свою, себе в карман куртки.

Он так всегда делал, всю жизнь, когда хотел утешить, успокоить, защитить. Пальцы Лидии сразу наткнулись на изящный перочинный ножичек с костяной рукояткой, лежавший в кармане. Отец всегда носил его с собой. Рукоятка некрасиво пожелтела от времени, и было-то у ножичка всего лишь одно узкое лезвие, да и то наполовину обломанное, словно его чьи-то зубы откусили. Как оружие нож проку не имел ровно никакого, но папа Саша с ним не расставался. Ножику было лет сто пятьдесят, если не больше, вполне возможно, что им в самом деле чинили гусиные перья во времена оны. Папа Саша уверял, что достался ножик ему от отца, а отцу от деда, ну и так далее. Фамильная ценность Дугласов! При этом он делал такое значительное лицо, что все вокруг невольно начинали смеяться и в фамильную ценность верить переставали. Скорей всего, очередная шутка юмориста Дугласа, который этот ножик на улице нашел!

Да и ладно, считала Лидия, пусть на улице – все равно вещь старинная, и если не родовая, то уж точно – родная, поскольку лежит в кармане отца.

Погладила его руку, потом гладкую рукоятку ножика – и сразу почувствовала себя девочкой, которую кто-то обидел, но ничего не страшно, потому что пришел папа Саша и все обидчики мигом разбежались.

Обидчик Табунов, впрочем, не разбежался, только вид у него стал еще более угрюмый.

– Явились прикрыть доченьку своей орденоносной грудью? – буркнул он.

– А что, есть от чего прикрывать? – спокойно спросил Дуглас.

– Тут убийство, – пролепетала Лидия, которой наконец-то удалось справиться с дрожащими губами. – А он, – мотнула головой в сторону Табунова, – он говорит, что это я…

– Что ты – что? – спросил Дуглас.

– Что я их убила!

– Да? – изумился Дуглас. – Не думал, что ты на такое способна! И сколько их там, твоих жертв?

– Двое, – пробормотала Лидия.

– Мужчины, женщины?

– Два парня. Они сначала у меня сумку отняли…

– Эту? – спросил Дуглас, подергав за ремень сумки, висящей через ее плечо.

– Ага.

– Ну, отняли сумку, а в отместку ты что, их прикончила и вернула свое имущество? Понятно…

Дуглас сосредоточенно покивал. Табунов косился на него чрезвычайно подозрительно. Грушин, кажется, с трудом сдерживал смех.

Лидия вспомнила, как мама сердилась: «Сашка, я никогда не могу понять, когда ты смеешься, а когда серьезно говоришь! Эти твои дурацкие шутки…» – «Теперь это называется черный юмор», – пояснял отец.

– А каким образом произвела свои преступные действия, не подскажешь? – спросил Дуглас с неподражаемо-серьезным выражением.

Лидия пожала плечами:

– Не знаю… Они там лежат в кровище…

Тошнота внезапно подкатила к горлу, Лидия едва успела выдернуть руку из кармана отцовской курки, отскочить на несколько шагов – и ее вырвало.

Наконец она выпрямилась.

– Платок дать? – спокойно спросил Дуглас.

– Не надо, – хрипло ответила Лидия. – У меня есть.

– Ну и отлично, – кивнул он. – Значит, так, товарищи офицеры. Часа полтора назад дочь позвонила мне и спросила, по какому номеру надо вызвать аварийную горгаза. Потом сообщила, что машину ждет, как ей велела диспетчер. Мы договорились, что она немедленно отзвонится, как только приедут аварийщики. Она, однако, не позвонила, ее мобильный не отвечал. Я, конечно, поехал к ней домой, она вон там квартиру снимает, на улице Дунаева, – махнул он рукой, – но квартира была заперта, мне никто не открыл. Я позвонил в горгаз, мне сообщили, что бригада выехала по вызову Лидии Александровны Дуглас, но их задержала полиция как свидетелей преступления. Я осмотрелся и увидел ваши мигалки. И вот я здесь… Может кто-нибудь мне объяснить, что происходит?

– Я не обязан давать отчеты частому лицу, – сквозь зубы проговорил Табунов.

– Ладно, Лидия, расскажи ты, – согласился отец.

– Вы мне мешаете исполнять мои обязанности, – огрызнулся Табунов.

– Да ладно вам буйствовать, капитан, – вмешался доселе помалкивающий Грушин. – Нашли тоже частное лицо! В управлении бывали? Конечно, бывали! Стенд «Наши ветераны – гордость УВД» на втором этаже видели? Конечно, видели! Но ваш портрет там появится или нет, вопрос спорный, а портрет Александра Савельевича там точно есть. Поэтому не гоношитесь понапрасну. Рассказывайте, Лидия Александровна.

Лидия в очередной раз поведала, что произошло, стараясь не раздражаться. Все шло к тому, что эту историю ей придется повторять еще не раз… Ну что ж, деваться некуда, главное, чтобы для этого ее вызывали повесткой, а не выдергивали на допрос из камеры предварительного заключения!

Впрочем, в ту минуту, когда появился отец с его мрачновато-юмористическим спокойствием, она и сама почти успокоилась. И не сомневалась, что Табунову придется придержать руки. Вдобавок «старший по званию» Грушин тоже ведь на ее стороне!

– Загадочно, – пробормотал Дуглас, когда Лидия закончила свой сбивчивый и нервный рассказ. – Могу я взглянуть на место преступления?

– Да вы что? – взвился Табунов, но Грушин внушительно выставил вперед ладонь:

– Прекратите. Я вам уже сказал, что это дело берет на себя ОРАП. Райотдел может не беспокоиться.

– Интересно знать, ваш ОРАП в самом деле надеется раскрыть хоть одно преступление? – с ненавистью спросил Табунов. – Сборище бездельников, вот вы кто. Надо было этот отдел назвать АРАП! Туфта все это – ваш отдел, его задачи! Версии-то хоть у вас есть по всем тем случаям, которые вы под себя подгребли? Или только рожи умные корчите?

– Пройдите, Александр Савельевич, взгляните, это вон там, за углом, – сказал Грушин, словно не слыша Табунова.

– Вы можете творить что хотите, но я постороннего человека одного на место преступления не пущу, – заявил Табунов и зашагал вслед за Дугласом.

Расшифровка магнитофонной записи допроса Паршина Г. Ф. по делу № 312 (служебная отметка – ос) от 18 июня 1983 года

Допрос ведет следователь прокуратуры Советского района г. Горького Лесков Н. В.

Лесков: Геннадий Федорович, напоминаю: вы подписали обязательство о неразглашении обстоятельств этого дела. Вступать в какие-либо разговоры и давать кому-либо информацию касательно случившегося вы не имеете права под угрозой уголовной ответственности.

Паршин: Выходит, и вашим не говорить ничего? И вам тоже?

Лесков: Я имею в виду кому-либо, за исключением работников внутренних дел и прокуратуры – после предъявления ими служебного удостоверения и исключительно в служебных кабинетах.

Паршин: На папочке ОС написано – это что же, если не секрет?

Лесков: Именно секрет. ОС – особая секретность.

Паршин: Значит, правду говорят, будто там сила нечистая поработала? Или инопланетяне?

Лесков: От кого вы это слышали?

Паршин: Ну… от разных людей.

Лесков: Это довольно странно, поскольку вы являетесь единственным свидетелем по этому делу. Как только на месте преступления появились сотрудники уголовного розыска, оно было немедленно изолировано. А наши сотрудники, так же как и работники «Скорой помощи», дали подписку о неразглашении тайны. Причем они очень хорошо понимают, что это значит.

Паршин: И что это значит?

Лесков: Тайна предполагает молчание. Служебная тайна предполагает полное молчание. Полное!

Паршин: Скажите еще – гробовое!

Лесков: Не исключено.

Паршин: Вы меня пугаете, что ли? Сейчас небось не 37-й год, чтобы органы распоясывались как хотели.

Лесков: А почему вы думаете, что опасаться следует этих самых органов? Если преступники узнают, кто именно предоставил их описание следствию, я не дам за вашу жизнь и трех корочек хлебца.

Паршин: Чего?!

Лесков: Ломаного гроша не дам – так понятно?

Паршин: Да, черт меня за язык потянул, вот уж точно – черт…

Лесков: Давайте ближе к делу, Геннадий Федорович, хорошо? К делу и реальности. Оставим в покое инопланетян, чертей и прочую нечистую силу. Мне бы хотелось для начала уточнить, знали ли вы убитых.

Паршин: Конечно, знал, то есть не лично, а в лицо знал. Я всегда местные новости смотрю, а их как раз вчера показывали. Это главный режиссер… был… нашего Театра комедии и их главная артистка. Лира Леонтьева. Очень красивая. А его имени я не запомнил. Помню фамилию – Костромин. Сам-то я в театр не хожу, времени нет, но по телевизору сказали, что они будут ставить «Мастера и Маргариту», вот Маргариту и будет эта самая Лира Леонтьева играть. Завтра театр едет на гастроли, говорили, а после этого откроет новый сезон новым спектаклем. Теперь черта с два откроет!

Лесков: Ну, театр не закроется из-за смерти режиссера и одной из актрис. Спектакля, конечно, этого не будет… Жаль. Ну, продолжим. Расскажите мне еще раз, что именно вы видели тем вечером.

Паршин: Я пошел покурить. Жена не разрешает дома. Вышел на площадку, встал у окна. Смотрю во дворик, жду спектакля.

Лесков: Не понял?

Паршин: Ой, ну да вы же видели наш дворик. Со всех сторон закрытый старыми двухэтажными домишками, сверху крыши нависают, в общем, он, как этот… раньше в спальнях такие были… под пологом…

Лесков: Вы имеете в виду альков?

Паршин: Вот именно. Альков. И в этом алькове вечно кто-нибудь… ну, вы понимаете. Чуть не каждый вечер кто-нибудь да предается нечистым, так сказать, страстям. Почему-то забывают, что кругом люди живут, что могут в окошко выглянуть. Я такое не раз видел. Ну вот и сейчас. Главное дело, луна сияет, все разглядеть можно! Он ее к стенке сарая притиснул и… это… понужает, как мой дед выражался. Аж сарай скрипеть начал! Ну, тут она застонала – знаете, как женщина стонет, когда ее достанешь, – и он заохал да заахал, хорошо, значит, ему, – и отпустил ее. Стали они застегиваться да прихорашиваться, а сами так довольненько похохатывают да целуются. Вдруг она замерла и рукой через его плечо на что-то показывает. А глаза в два раза больше стали! И рот открыла, да ни слова выговорить не может! И раз – поползла по стеночке сарая… В обморок, значит, упала.

Он-то, режиссер этот, Костромин, начал ее поднимать, потом вдруг замер, будто что-то почуял, обернулся… и руками начал махать, и тоже рот открыл, а кричать не может. Потом схватил эту, которая в обмороке, приподнял ее и потащил к подворотне – чтобы, значит, из двора бежать… и все оглядывается, все оглядывается. Тут и я увидел, от кого он бежит.

Идет голая женщина, ну вся голая, на плечи только плащик легонький наброшен. Я смотрю и глазам не верю… Идет и как-то ковыляет, с ноги на ногу переваливается, будто не туфли на ней, а коровьи копыта. Лицо бледное, как мертвое, под глазами черно, губы черные, а может, так при лунном свете чудилось. Идет и руки к ним тянет с черными ногтями. Нет, конечно, они, наверное, красные были, просто так казалось… Ну, он, Костромин, в подворотню кое-как втащил свою девушку, а она, эта, голая-то, метнулась за ними – и тут же слышу: вскрикнул кто-то, потом хрип – и все стихло.

Я стою, будто прибило меня к месту, жду, выйдет кто-то из подворотни или нет, но так и не дождался, хотя минут пять прошло. Побежал в другую комнату – ну, окнами на улицу, – тишина, ну так ведь за полночь уже было, это небось в Москве толпами народ гуляет в такую пору, а в нашей дыре все дрыхнут без задних ног. Вдруг вижу – вдали идут под ручку мужчина и женщина, не видел, как одеты, вроде он в джинсах был и в темной рубашке, а в руках, показалось мне, большую сумку держал.

Лесков: Все?

Паршин: Да вроде все.

Лесков: Вам ничего не показалось странным в облике или поведении этой пары?

Паршин: Какой? Которая шла по улице? Да вроде нет, хотя да… я потом вспомнил, что женщина вроде в плаще была, а жарища стояла что днем, что ночью.

Лесков: И что вы делали потом?

Паршин: Потом вернулся к другому окну и вижу – из подворотни какой-то черный ручей течет. Я даже не подумал, что там кто-то свои делишки поделал, ну, помочился или что, – нет, сразу неладное почуял. Пошел, посмотрел… увидел тех двоих, режиссера и девушку его… все в кровище лежали, будто им кто-то горло перегрыз, какой-то зверь! Ну, меня тут же и вывернуло под стеночку. А потом что? Потом побежал домой, чтобы в милицию позвонить…

* * *

– Он боится, что отец заметет мои следы, что ли? – со слабой улыбкой проговорила Лидия. – За что он меня так возненавидел, этот капитан? Да и к вам он реально неравнодушен…

– Не ко мне, а к ОРАП, который я представляю и возглавляю, – уточнил Грушин. – Видите ли, среди дел, которые забрали у райотделов и передали нам, было также и то, которое вел Табунов. Я не сразу, но все же вспомнил его. Жертвой очень похожего преступления стала его жена. Она и ее спутник… оба были убиты на улице. Таким же страшным образом, как эти два парня.

Лидия хотела спросить, когда это случилось, но ее снова затошнило, и она предпочла промолчать.

– Табунов был отстранен от участия в расследовании как лицо заинтересованное. Он считает это несправедливым. Убийцу мы пока не нашли, но Табунов убежден, что убийство совершила женщина.

– Это почему он так решил? – насторожилась Лидия.

– Ну, он… – Грушин посмотрел задумчиво. – Он, когда понял, что убийство раскрыть довольно сложно, впал в отчаяние и обратился к экстрасенсу, а тот сообщил, что в убийстве напрямую замешана женщина.

– Обратился к экстрасенсу?! – изумленно повторила Лидия.

– Ну да, а что такого? Очень популярная публика! На самом деле люди суеверны ничуть не менее, чем двести-триста лет назад, когда, чуть что, бежали к знахаркам, колдунам и цыганкам. Между прочим, вы вообще знаете, что такое ОРАП?

– Нет, откуда же мне знать?!

– Ну так вот, это – Отдел расследования аномальных преступлений. Понятно? Всех, в которых присутствует некий элемент…

Он запнулся.

– Сверхъестественного? – с недоверчивой улыбкой подсказала Лидия. – Инопланетяне-насильники? Привидения-грабители? Колдуны-отравители?

– Оборотни-убийцы, – продолжил Грушин. – И все такое… Да, вот именно, вы совершенно правы. Чем дольше живем, тем отчетливее, знаете ли, понимаем, что всякое бывает. И не только в рамках прокрустова ложа объективной реальности! Само собой, об этом на всех углах не заявляют, потому что в некоторых случаях довольно трудно провести грань между истинным, видимым, подтвержденным, – и воображаемым. Но мы это делать пытаемся. Нам тоже приходится обращаться за советом к людям со сверхчувствительным восприятием, то есть с экстрасенсорными способностями. Именно поэтому никто из нас и не отрицает, что убийцей или пособницей убийцы во всех случаях, аналогичных и этому, – он кивнул в ту сторону, куда ушли Дуглас и Табунов, – и тому, когда погибла жена нашего капитана, и в самом деле могла оказаться женщина.

– Слушайте, – вдруг спохватилась Лидия. – Но ведь он прав! Ну, экстрасенс этот! Прав! Я ведь тоже видела женщину! Ту проститутку полуголую! Странно, что Табунов этот рассказ мой как будто мимо ушей пропустил, а сразу ко мне прицепился.

– Описание этой дамы, видимо, показалось ему несколько… экстравагантным, – пожал плечами Грушин, – не слишком-то правдоподобным.

– Ну да, голая проститутка – это неправдоподобно, а совета спрашивать у экстрасенса – это нормально! К тому же я – ходячая иллюстрация к теории Ломброзо! – возмущенно воскликнула Лидия. – Просто дело в том, что я рядом оказалась, а проститутку еще искать надо! Ему ведь, такое ощущение, безразлично, с кем свое чувство мести утолить!

– Тише, они возвращаются, – одернул ее Грушин. – Кстати, я рассказал вам историю о жене Табунова только для того, чтобы объяснить некие странности его поведения, а вовсе не для того, чтобы вы сейчас на него накинулись с изобличениями суеверий. Вы дочь ветерана полиции и должны понимать, что такое служебная тайна.

Лидия кивнула.

Вообще-то ей даже стало жаль Табунова. Жена погибла… да вдобавок с ней был какой-то мужчина… Может быть, ее любовник? Вот ужас, после смерти жены узнать, что она тебе была неверна! Немудрено рассвирепеть и сделаться женоненавистником!

Появились Дуглас и Табунов. Первый был очень серьезен, а второй откровенно зол.

Дуглас бросил испытующий взгляд на Лидию и сказал:

– Товарищи офицеры, прошу вас отпустить мою дочь. Она еле стоит на ногах. Для дачи показаний она явится куда угодно в любое время. Вы же прекрасно понимаете, что она не имеет отношения к этому преступлению, поскольку аналогичные совершались и раньше.

– Это, – сухо перебил Табунов, – мне известно, как никому другому. Однако согласитесь, что мы вполне можем допустить такую версию: ваша дочь замешана и в совершении предыдущих убийств, которые имели место быть за последние четыре месяца! Это типичные серийные преступления, а значит…

– А значит, моя дочь вполне годится на роль серийного убийцы? – усмехнулся Дуглас. – Да бросьте! Впрочем, если вам в самом деле нечего делать, давайте, ищите следы ее причастности к тому, о чем она не ведает ни сном ни духом. Но я, говоря об аналогичных преступлениях, имел в виду вовсе не четыре минувших месяца, а то, что произошло тридцать лет назад. Тогда один за другим произошли два подобных случая. Было подозрение, что даже три, однако первое дело потом закрыли за недостаточностью улик. Два других преступления так и остались нераскрытыми. Тридцать лет назад Лидии было шесть… я, правда, с ней познакомился, когда ей уже исполнилось десять, но все же убежден, что в раннем детстве она не страдала жаждой крови… не страдает и теперь. Опять же вопрос: где орудия преступления? Вы же не допускаете, что она собственные зубы в ход пустила? Картина преступлений прошлых и нынешних та же: шеи жертв перекушены, горла перерваны, в грязи следы коровьих копыт… Здесь я их тоже увидел.

– Господи… – выдохнула Лидия, которую снова затошнило.

– А вы откуда знаете все эти обстоятельства? – угрюмо спросил Табунов.

– Просто я работал по одному из тех дел, – вздохнул Дуглас. – Голую женщину в небрежно накинутом плаще описывал один случайный свидетель. Следы я видел сам.

– Я, кстати, собирался поработать в архивах, – сказал Грушин пристыженно. – Жалею, что пока не собрался. Но завтра же подниму эти материалы.

– Лето 1983 года, потом декабрь того же года, точнее не припомню, – проговорил Дуглас. – Также над этими случаями работал следователь прокуратуры Никита Викторович Лесков, ныне, к сожалению, покойный.

– Никита Викторович вел эти случаи? – удивилась Лидия.

Она отлично помнила этого человека и знала историю его отношений со своими родителями. Когда-то в Никиту Лескова была влюблена ее мама, Наталья Родинцева. Лидия до сих пор помнила, как он читал ей, еще маленькой, «Приключения Буратино» и как мама на него смотрела… Но Лесков женился на другой: на молодой женщине, которая проходила свидетельницей по одному расследуемому им убийству. Тогда Наталья – с горя, но на счастье, как она частенько говорила, – приняла предложение давно ее любившего Александра Дугласа по прозвищу Сашка Цыган. Лесковы и семья Дуглас дружили много лет, но потом Никиту Викторовича убил преступник, вернувшийся из заключения, куда был отправлен именно Лесковым[3].

Жена Никиты Викторовича и дети уехали из Нижнего; виделись теперь они с Дугласами очень редко, но оставались друзьями.

– Я поищу это дело завтра же, – повторил Грушин. – Вернее, уже сегодня. Можно будет к вам обратиться, если понадобится что-то уточнить?

– Что за вопрос? – пожал плечами Дуглас. – Да, кстати… я обратил внимание, что около трупов валяются документы и деньги. Кто выворачивал карманы?

Грушин пожал плечами:

– Я уже застал такую картину.

– Я тоже! – с вызовом поддакнул Табунов. – Люди, обнаружившие труп, клянутся, что близко не подходили.

– И я склонен им верить, – кивнул Дуглас. – Пошли, Лидия?

– Извините, а может, и мы тоже пойдем? – раздался мужской голос, и Лидия увидела одного из работников горгаза, приезжавших на ее вызов. – А то диспетчер иззвонилась вся, надо ехать на аварию…

– Кстати, а вы нашли источник запаха, из-за которого вас гражданка вызывала? – спросил Табунов.

– Да, нашли около газгольдера, – кивнул аварийщик. – Спасибо девушке, все были бы такие сознательные…

– Лучше не надо, – проворчал его напарник, стоявший в сторонке и слушавший разговор.

– Хорошо, идите, – демонстративно не обращая внимания на Грушина, позволил Табунов. – Все ваши данные записаны.

– Мои тоже записаны, – сказала Лидия, отчаянно завидуя торопливо уходящим газовщикам. – И мой отец за меня ручается. Можно мне тоже уйти, а то я сейчас в обморок упаду!

Табунов молчал, проглядывая свой блокнот.

– Послушайте, капитан, напоминаю: это дело уже не в вашей компетенции, поэтому не лезьте в служебный сапог! – раздраженно начал было Грушин, и Табунов зло сморщился:

– Ладно, идите! Завтра явитесь на допрос к товарищу Грушину в его АРАП.

И, выпустив эту парфянскую стрелу, он свернул за угол. Оттуда послышался писк отключенной сигнализации, сердитое хлопанье дверцы, а потом удаляющийся рокот мотора.

Вслед раздался дружный вздох облегчения.

Из писем В. Маршевой в редакцию журнала «Непознанное»

Волчьи зубы

Моя баба Катя была неграмотная деревенская знахарка, но к ней, случалось, приезжали подлечиться и из города. Она не только травы давала целебные или какие-то мази самодельные, но и зубы больные заговаривала, как никто.

Вот приехал один человек и жалуется:

– Баба Катя (а надо сказать, что ее все звали бабой Катей, по имени-отчеству никто не называл, а называл, так она не откликалась!), что-то у меня с зубами. Болят зубы – спасу нет! Я по скольким врачам ходил, а вылечить меня не могут!

– Эх, серый, – отвечает она ему, – это у тебя волчьи клыки чешутся. Ты бы погрыз деревяшку – тебе полегчало бы. Можно крепкие кости грызть – только не людские.

Человек перепугался и ну от нее бежать. Не стал машину попутную ловить и даже автобуса не подождал – до станции десять километров бегом пробежал, будто баба Катя ему не несколько слов сказала, а трут в задницу воткнула.

Он, значит, убежал, а бабка моя у печки села и ну плакать. Ее спрашивают:

– Ты что, баба Катя, плачешь?

А она говорит:

– Да жалко мужика, он же не виноват, что у него волчьи клыки лезут! Знать, кто-то из его женской родни с псом сношался… бывает, бабы вдовые тешут себя непотребно! Родился потом у нее ребенок – вроде и человек, а песья кровь гуляет. Порой и волчья примешается: в наших местах ведь много бродячих собак от волков понесли… Глядишь, такое отцовство перебродит бесследно, а глядишь, в правнуках и скажется. Ой, чую, бедный тот волчище натворит бед…

Так оно и вышло, как она предсказала. Тот человек сначала зубы точил о бараньи да коровьи кости – на базаре покупал, отваривал да грыз. Потом варить перестал, сыромятину жрал. А там и… впился в горло одной девушке да и загрыз ее. Она артисткой была, да ему ведь все равно, кого грызть. И кавалера ее загрыз. А сам всю одежу с себя сорвал и бежать кинулся. Глядят, а ведь это не человек, а волк!

РЕЗОЛЮЦИЯ ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА:

Чем дальше в лес, тем толще партизаны! Вот еще не хватало в нашем журнале пропаганды скотоложства! И не напоминайте мне, Лидия Александровна, про рассказ Мериме. Что дозволено Юпитеру, не дозволено этой Вашей графоманке!

В корзину!

Из одного старого дневника

Ужас при рассказе об этом вновь захлестнул меня, и прошло некоторое время, пока я собралась с силами и смогла снова заговорить:

– Я не помню, куда шла, не знаю, какие силы привели меня к Заярскому… Я могу только благодарить Бога за то, что он смилостивился надо мной и позволил остаться целой и невредимой.

– И я должен благодарить его за то же, – вдруг сказал Иван Сергеевич, и я уставилась на него изумленно.

Он несколько смутился, отвел было глаза, но тут же взглянул с прежней открытостью и пояснил свои слова:

– Я очень рад, что мой племянник все же получит превосходную учительницу английского. Я, прямо скажем, в сей дисциплине не силен, но сестра моя будет счастлива говорить с вами на языке, который она так любит.

– Так она знает по-английски? – удивилась я.

– Конечно, и преизрядно, – кивнул Иван Сергеевич. – Она ведь несколько лет провела в этой стране и была замужем за англичанином. Когда добрый друг мой и зять Вольф Дуглас скончался, сестра вернулась домой. Это было всего лишь год назад.

– Вольф Дуглас?! – изумленно повторила я.

– Ну да. Ее фамилия – миссис Дуглас. Разве вы этого не знали?

– Нет, – промямлила я. – Она назвалась Верой Сергеевной, упомянула, что ваша сестрица… Но скажите, сударь, ваш племянник – он тоже знает по-английски?

– Да он лишь по-английски и говорит, – засмеялся господин Чужанин. – Ведь он родился в Англии и пять лет своей жизни там провел.

Я растерянно хлопнула глазами. Как ни хорошо знала я английский язык, но все равно не могла сравниться с людьми, для которых он был родным или почти родным. Чему я смогу научить этого мальчика?! Скорее, мне придется у него учиться!

– Отчего же миссис Дуглас не привезла с собой настоящую английскую гувернантку или няньку? – почти испуганно спросила я.

– Да ведь кто в нашу глухомань поедет! – развел руками Иван Сергеевич. – Но вы, я вижу, обеспокоены? Боитесь, что ваш ученик окажется более сведущим?

Я стыдливо кивнула, дивясь его проницательности.

– Скажу вам правду, – признался Иван Сергеевич. – Я беспокоюсь не столько о том, чтобы племянник мой не забыл английский, сколько о том, чтобы он хорошо выучился по-русски. Сейчас с ним очень трудно. Он говорит только с матерью и только на родном языке. Прислуги дичится, меня тоже – ведь никто из нас и двух слов по-английски связать не может. Я хотел, чтобы сестра учила его по-русски, но она замкнулась в своем горе и живет только воспоминаниями о муже и своем английском житье-бытье. Даже странно, что она не упомянула своей фамилии и не потребовала называть ее миссис Дуглас! Моих доводов о том, что жизнь ее сына отныне связана с Россией, Вера Сергеевна и слушать не желает. Я очень надеюсь, что вы завоюете доверие мальчика и приучите его для начала отзываться на Сашку, а не только на Алекса.

Чужанин засмеялся, и у меня сразу стало легче на душе. И я решилась спросить о том, что не давало мне покоя:

– Скажите ради бога, Иван Сергеевич, как вы думаете, кто мог совершить это ужасное злодеяние? Кто напал на карету, кто убил господина Великанова? Извещена ли об этом полиция? Будут ли предприняты разыскания?

Иван Сергеевич помрачнел.

– Конечно, и полиция извещена, и разыскания уже начались, – сказал он угрюмо. – Да только что проку?

– Отчего же? – удивилась я.

– Оттого, что сразу за границами моего имения начинаются такие глухомани, такие чащобы непроезжие, что там не только разбойное логово, но целую потайную армию скрыть можно. И полиция в те места не сунется.

– Как так – не сунется? – возмутилась я.

– Да вот так, – вздохнул Иван Сергеевич. – У нас нередко бесследно пропадали целые обозы, не то что одинокие кареты. Изредка их находили дочиста ограбленными, путников – убитыми: с перегрызенным горлом, как у бедного Корнея Петровича, или с перекушенной сзади шеей. Похоже было, что поработали волки… Но самое странное, что в дорожной грязи вокруг всегда были отпечатки коровьих копыт.

– Но что же в этом странного? – робко спросила я. – В таких глухих лесах должно быть много волков, а коровьи стада в деревнях тоже не редкость.

– Конечно, только коровы никогда не пойдут туда, где почуют волков, – сказал Иван Сергеевич. – И никакой пастух не погонит их в самую глушь лесную.

Он помолчал и добавил:

– Кроме того, коровы ходят на четырех ногах, а не на двух. Однако на местах страшных преступлений частенько видели только по два отпечатка копыт рядом… И знаете, что говорят в наших местах? Говорят, что злодейства творят не люди, а оборотни. Оборотни с волчьими зубами и коровьими ногами. А их никто никогда не найдет, никакая полиция, тем паче, если нет особого усердия, а есть только страх. Поэтому, хоть я ни в каких оборотней не верю, я уже простился со всякой надеждой вернуть то, что вез для меня бедный Корней Петрович, а также с надеждой отыскать его убийц и похитителей денег.

* * *

Обычно, когда кто-нибудь подвозил Лидию, она просила притормозить еще на улице, не заезжая во двор. Там обычно стояло столько машин, что заехать-то было легко, а вот выбраться обратно – довольно трудно. Приходилось выруливать задним ходом, ежеминутно рискуя задеть автомобили, которые здесь, в этом старом, тихом и тесном дворе, бесцеремонно ставили жители соседних новых домов.

Лидия частенько думала, что совсем не лишним было бы поцарапать пару роскошных тачек – может быть, это отучило бы их хозяев сюда соваться, – но сама она машину не водила, к сожалению.

Однако на сей раз она не стала спорить, когда Дуглас свернул во двор, подвез Лидию к самому подъезду и не только проводил до третьего этажа, но и вошел вместе с ней в квартиру.

Лидия переступила через порог, да так и замерла, протянув руку к выключателю: показалось, что в комнате горит слабый свет, исходящий словно бы из стены. Но он тотчас погас, как будто кто-то выключил его, услышав шаги.

Отец это тоже заметил и, отодвинув к стене Лидию, скользнул мимо нее. Легкий шелест ткани подсказал, что он сунул руку под борт куртки. Значит, поехав сегодня выяснять, что случилось с дочерью, папа Саша взял с собой пистолет… Профессиональная привычка к тому, что неожиданности бывают только неприятными!

Спустя мгновение, впрочем, раздался смешок и отец позвал:

– Иди сюда! Нет, подожди, не включай свет!

Лидия вошла в комнату – и сразу поняла, в чем дело. Поднялся ветер, и ветви деревьев, которые обычно заслоняли фонарь, стоявший против окна, сейчас мотались из стороны в сторону. Фонарь отражался в зеркале… комната то наполнялась тусклым светом, то он исчезал.

Лидия включила люстру, задернула шторы и обернулась к отцу:

– Пап, ну, спасибо, что подвез, теперь давай домой, ужас, как поздно!

– Слушай, – сказал он, с любопытством оглядываясь, – а ведь я у тебя здесь еще ни разу не был… Любопытная комнатка! Это все хозяйкины вещи?

– Ну, некоторым образом, – вяло проговорила Лидия, у которой натурально закрывались глаза. – Хозяйка и квартиру, и обстановку, и все прочее унаследовала от тетки. Тетка работала в нашем кукольном театре – художником-бутафором. Делала кукол.

– Кукольником то есть была? – уточнил Дуглас. – Или кукольницей?

– Да вроде, кукольник – это артист, который заставляет кукол двигаться и говорит за них. А впрочем, я не знаю, – зевнула Лидия. – Она была главным художником и сама придумывала лица персонажам. Сначала делала маски, а потом, после одобрения худсовета, и кукол. Жанна говорила…

– Жанна? – повторил отец. – Ах да, хозяйка теперешняя. Племянница кукольника. Или кукольницы? И что она говорила?

– Я уже забыла, – снова зевнула Лидия. – Ах да, что худсовет довольно часто тетушкины эскизы отвергал, поэтому она обиделась и ушла из театра, но самые любимые маски с собой забрала. Вот они висят. Классные, правда?

Вся стена рядом с зеркалом была увешана удивительными физиономиями. Леший, шаман, волк, лев, пират, циклоп, Медуза Горгона, Баба-яга, дракон, еще какие-то маски – все ярко раскрашенные, с приклеенными волосами или головными уборами. Некоторые были веселые и симпатичные, некоторые – уродливые и страшные.

– Отличные маски, – согласился Дуглас, – не понимаю худсовет!

Лидия тупо кивнула. Ей было сейчас не до худсовета и не до масок. Предел ее прочности грозил вот-вот наступить, а папа Саша, всегда такой внимательный и заботливый, почему-то не замечал, что она просто с ног валится. Он то маски разглядывал, то к книгам перешел.

Книг в этой квартире было раз, два и обчелся. Видимо, хозяйка не любила читать. Лидия любила, но она все, что хотела, закачала в ридер, с собой свои книжки из дома не забирала. Она не первый раз меняла квартиру и предпочитала большинство вещей, и тем паче книг, держать у родителей. И вообще, ей с самого начала казалось, что она долго в этой квартире не заживется.

Жанна оказалась довольно бесцеремонной хозяйкой. Частенько появляется без предупреждения, открывает дверь своим ключом… С одной стороны, конечно, хозяин – барин. С другой – неделикатно это. Да и вообще… Уютно, удобно в квартире, а все-таки что-то не то. Может, Жанна наврала, что тетя умерла в больнице? Может, она все же в квартире умерла? Иногда что-то такое остается в атмосфере дома… Но в спальне-то Лидия себя отлично чувствовала, а вот в гостиной всегда было не по себе. Она даже жалела, что заплатила на два месяца вперед. Придется пока пожить, конечно, здесь, но что-то другое подыскать стоит.

Отец снял с полки громоздкий том Шарля де Костера, открыл наудачу, прочел:

– «…вдруг смотрю, волк: морда у него зеленая, в белой шерсти длинные камышинки торчат. Я как закричу: «Соль, соль, соль!» – и крещусь, и крещусь, а ему хоть бы что. Я – бежать, я – кричать, а он – завывать! Слышу: позади меня щелкает зубами, совсем близко, вот сейчас схватит. Тут я еще припустила. На мое великое счастье, встретился мне на углу Цапельной улицы ночной сторож с фонарем».

– Господи, – пробормотала Лидия, вспомнив свое видение железного волка. – Кошмар какой!

– Да уж, страсти-мордасти, – усмехнулся отец. – Когда-то очень хотел прочитать эту книгу, да не мог достать, и в библиотеке она вечно была на руках. Так и не удалось.

– Ты ничего не потерял, – буркнула Лидия, зябко поеживаясь. Она еще девочкой читала эту книгу, но без всякого удовольствия, уж очень история Уленшпигеля была страшной и жестокой.

– А книжка-то библиотечная, – продолжал отец. – «Библиотека номер два Ленинского района», вот и штамп. И вернуть ее следовало еще в декабре 83‑го! В прошлом веке!

Из книги выпал пожелтевший конверт, скользнул под диван.

– Ого, – сказал отец, задвигая книгу на место. – Прошу прощения. Сейчас достану.

– Да ничего страшного, – зевая, сказала Лидия. – Там вместо обратного адреса штамп той же библиотеки стоит. Наверное, напоминание, чтобы книжки вернули. Тут еще одна библиотечная есть – «Рассказы о Ленине» Зощенко.

– Да ты что? – удивился отец. – Я когда-то читал ну прямо запоем, когда пацаном был.

– Мне тоже нравилось, – кивнула Лидия. – Раньше их все читали.

– А помнишь, как жандармы с обыском пришли, – оживился отец, – книжки проверять, искать запрещенные, а Ленин стул хитренько подставил, чтобы жандарм начал сверху искать, ну, ему и надоело, нижние он уже кое-как просматривал, так ничего опасного и не нашел. А «Чернильница из хлеба»…

Тут Лидия зевнула, больше не в силах сдерживаться. Как бы отцу намекнуть, что ему пора ехать? Ну прямо самое время старые книжки обсуждать!

– Пап, я утром конверт достану, а то сейчас спать охота ну просто очень.

– Хорошо, – сказал отец. – Поехали. Дома поспишь.

– Что? – чуть не подавилась Лидия зевком. – Дома? Почему?!

– Потому. Одну я тебя тут не оставлю.

– Да ты что?!

– Ничего особенного. Ты, конечно, не заметила, что за нами ехал серый «Вольво»? Так вот – он ехал. Попытался даже следом во двор свернуть, но потом не стал. Когда я в темноте в комнату вошел, успел глянуть в окно – стоит напротив дома.

– Да и что? – удивилась Лидия. – Мало ли кто…

– Мало, – перебил отец. – Давай не спорь. Тебе очень хочется, чтобы после моего ухода сюда ворвался товарищ Табунов и уволок тебя в КПЗ?

– Да он же уехал… – робко заикнулась Лидия.

– А откуда ты знаешь, куда он уехал? – пожал плечами Дуглас. – Машину мы его, кстати, не видели, она за углом стояла. Может, это его «Вольво» нас преследовал, может, товарищ капитан хочет убедиться, что я отбыл восвояси и ты сейчас одна?

– Страхи какие, – фыркнула Лидия, которой, понятное дело, ужасно не хотелось опять выходить в похолодавшую ночь, а хотелось постоять под горячим душем и рухнуть в постель.

– Ты права, история довольно страшная, – кивнул отец. – Все, пошли, без разговоров.

Спорить с папой Сашей было бессмысленно, это Лидия давно усвоила, кроме того, он лучше понимал тонкости милицейской (или полицейской, не суть важно!) психологии… Кто его знает, этого Табунова, а вдруг он и в самом деле строит какие-нибудь ужасные планы?!

– Тогда пошли, – с тяжким вздохом согласилась Лидия. – Только я переоденусь. Две минуты, пап! Вряд ли я с утра сюда успею зайти, а мое, извините за выражение, маленькое черное платьице не слишком годится для посещения этого, как его… ОРАПа. И плащ я, к сожалению, запачкала, когда меня рвало. Теперь придется его в чистку отдавать.

Она забежала в спальню, переоделась в джинсы и серый – любимый цвет! – пуловер, надела короткую куртку – тоже серую, намотала на шею синий шарф, в прихожей сменила ботиночки на кроссовки, повесила на плечо свою многострадальную сумку и еще прихватила с письменного стола футляр с ноутбуком. Завтра сначала к Грушину, потом сразу на работу, а в ноуте обработанные материалы, которые ей понадобятся.

Лидия погасила свет, заперла оба замка.

– Бывают же такие совпадения! – вдруг сказал отец, спускаясь по лестнице.

– Что именно?

– Да библиотека номер два Ленинского района…

– Что?!

– Я когда-то был записан в эту библиотеку, – усмехнулся Дуглас. – Хорошие там были книжки. И читательницы тоже. Одна девушка мне очень нравилась. Антонина ее звали. Она так же, как и я, книжки все время задерживала. Меня за это бранили суровые книгохранительцы, а у той девушки подружка в библиотеке работала, ей все с рук и сходило. Я даже за ней поухаживать собрался, но она… Она погибла.

– Погибла?!

– Да. Кстати, это был один из тех двух случаев, о которых я сегодня говорил Грушину. Убийцу мы так и не нашли. Может быть, Грушину повезет…

– Пап, ты правда думаешь, что это действует один и тот же преступник? Через столько лет? Но он ведь уже старый должен быть!

– Примерно моих лет, – спокойно согласился отец, и Лидия смутилась.

Конечно, отцу за шестьдесят, но он очень сильный. И преступник тоже может быть сильным. Но его пособница – явно другая! Она довольно молодая и пугающе красивая…

– Библиотека… – вдруг сказала она и замерла.

– Что? – удивился отец.

Лидия нахмурилась. Что-то крутнулось в голове, а что?!

– Мысль пришла и, не застав никого дома, ушла, – буркнула Лидия.

Спустились на первый этаж. Лидия взялась за ручку двери, но отец остановил ее:

– Погоди-ка. Я уберу свет на крыльце. На всякий случай.

Он нашел на стене выключатель с двумя кнопками. Вопросительно взглянул на Лидию. Та пожала плечами: она не знала, как погасить свет в подъезде, а как – на крыльце. Как-то еще ни разу не приходилось делать это самой.

Отец поразмыслил и нажал на обе кнопки. Фонарь на крыльце погас, но заодно погас и свет в подъезде.

– Ой, – сказала Лидия, а наверху послышался странный звук, как будто кто-то споткнулся и упал.

Наверное, шел себе человек по лестнице, а тут темнотища воцарилась. Вот и оступился.

Отец поспешно нажал на правую кнопку и, когда стало светло, громким шепотом крикнул:

– Извините, я нечаянно!

Никто не ответил, только наверху послышались торопливые шаги, потом хлопнула дверь.

Ну и ладно, главное, что никто ничего не сломал!

Наконец Дуглас осторожно открыл дверь подъезда. Приказал Лидии не сесть на заднее сиденье, а лечь, осветил фарами двор и, наконец, медленно, осторожно выехал.

– Стоит, – буркнул, проезжая мимо одинокого «Вольво». – А за рулем никого.

– Человек домой пошел! – обрадовалась Лидия. – Он не за нами следил, он просто где-то тут живет! Можно я тоже пойду домой?

– Я тебя и везу домой! – обиженно сказал Дуглас. – Лежи и не дергайся.

– Папа Саша, – проворчала Лидия, – признайся, ты эту страшилку про слежку нарочно придумал, чтобы меня к вам с мамой увезти, да?

– Нелогично, – отозвался отец, усмехаясь. – Я мог бы тебя увезти сразу, с места происшествия. Не заезжая к тебе в квартиру. Нет, я решился на сей шаг исключительно под давлением форс-мажорных обстоятельств.

– А ты номер этого «Вольво» заметил? – с невинным выражением спросила Лидия.

– А ты? – не остался в долгу отец.

– Да что ж я могу заметить, лежа тут?! – обиделась Лидия.

– Ну а я заметил, что номера у него нет, написано – перегон. Странно, что нет транзитных номеров, теоретически без них ездить нельзя!

– Между прочим, – ехидно сказала Лидия, садясь и потирая затекший бок, – ты от жизни отстал. К нам тут один автор приходил с заказной статьей, так он ужасно жаловался, что не успевает оформить транзитные номера, а машину надо в Киров срочно перегнать. Потом позвонил и смеялся, что поехал просто с табличкой «Перегон» и его гайцы сто раз останавливали, все подряд проверяли, только на отсутствие транзитных номеров внимания не обратили.

– Ну, как полезно в вашем журнале работать, да? – усмехнулся отец. – Я думал, там у вас исключительно потусторонние невероятные фокусы, а вы и про транзитные номера все знаете…

– Мы знаем все о том, чего нет, – гордо сказала Лидия.

И засмеялась, уткнувшись в сиденье: таков был рекламный слоган журнала, в котором она работала.

Из писем В. Маршевой в редакцию журнала «Непознанное»

Волчья сестра

Эту историю рассказала мне моя бабка.

Жил давно, сразу после войны, в какой-то деревне один мальчик по имени Вася: самый обыкновенный мальчик, но снились ему по ночам одни только волки. И ему снилось, что он волчонок. Потом он всем рассказывал свои сны – над ними смеялись и дразнили его волчьим сыном, одна только его мать плакала и говорила, чтобы молчал, а то будут его сумасшедшим считать.

Вася стал помалкивать, но иногда проговаривался, мол, как весело в снах бегать по лесам да по полям, как там привольно! Так и прозвали его Волчонком.

Его дети не любили – говорили, злой он да нелюдимый, одна только девочка с ним дружила, Валя Иванова.

Потом он вырос, в школу пошел, больше всех про зверей знал, да так, бывало, рассказывал про их повадки, что учителя заслушивались. А по арифметике или там чтению учился очень плохо, писал как курица лапой… Стали над ним дети смеяться:

– У Волчонка волчьи мозги!

Особенно один мальчишка по имени Петька Митрофанов над ним потешался, ну прямо из кожи вон лез, чтобы Волчонку досадить.

И вот как-то раз Вася не выдержал насмешек, заплакал и убежал, дома лег спать, а среди ночи вдруг просыпается и кричит:

– Волчонок Петьку Митрофанова загрыз! Волчонок Петьку Митрофанова загрыз!

Кинулась к нему мать, а он в подушку уткнулся и ни в какую не поворачивается. Кое-как притих.

Уснули. Утром Вася в школу пошел. Мать взялась его постель застилать, смотрит – подушка в крови. Ну, подумала, ночью кровь носом пошла, у него и раньше такое бывало.

Вася пришел в школу, а там все грустные ходят. Говорят: Петя Митрофанов ночью умер.

– Как умер? – спрашивают учительницу, а та плечами пожимает. Сама не знает. Умер да и умер. Просто так.

Потом приехала из района милиция, и все поняли, что не просто так умер Петька Митрофанов. Наверное, его убили. Да кому понадобилось его убивать, мальчишку?

А у него был отчим. Пьянствовал, поколачивал и Петьку, и его мать, ну, жену свою. Часто она вся в синяках ходила, а раз он Петьке руку так выкручивал, что чуть не сломал. В ту ночь, как Петька умер, этот мужчина напился так, что себя не помнил. Ну его и арестовали. Надо же кого-то арестовать. Мол, он пасынка и убил, горло ему перерезал.

А Вася с тех пор начал болеть. Не ест ничего, чахнет. Мать с ног сбилась, тех докторов зовет, этих… А он чахнет и слова никому не говорит. Потом вдруг сказал:

– Мама, позови Валю Иванову, я с ней попрощаться хочу.

Позвали ту добрую девочку. Села она рядом с Васей и плачет. Он говорит:

– Тебе меня жалко? Жалко, что я умру?

– Конечно, жалко, – говорит Валя.

– Хочешь, чтобы я вылечился?

– Конечно, хочу.

– Меня вылечить можно, – сказал Вася, – только если кто-нибудь согласится мои сны видеть.

– Ну давай я буду твои сны видеть, – сказала добрая девочка. – Только как это сделать?

– Сейчас, – говорит мальчик… взял ее за руку, посмотрел в глаза и завыл волком, да так страшно, что девочка чуть не померла со страху.

А потом ничего, успокоилась. И Вася выздоровел. Мать его устроилась куда-то на работу в городе да и уехала с ним.

Но вот беда – с тех пор Валя стала видеть сны про волков. Учиться начала плохо, а как спросят что-нибудь, только про волков и может рассказать.

Стали дети Валю дразнить Волчьей Сестрой. Одна девчонка ее больше всех донимала, Тоська Комарова. Раньше ее все Комарихой обзывали, а теперь она и была рада на Вале отыграться, Волчьей Сестрой ее дразнить.

Однажды Тоська Комарова очень Валю обидела. Та убежала домой вся в слезах, а среди ночи просыпается с криком:

– Волчья Сестра загрызла Тоську! Волчья Сестра загрызла Тоську!

Смотрит мать – а у дочки-то весь рот окровавленный…

Конечно, она девочку умыла, чтобы никто ничего не узнал, да вскоре и уехала с ней в большой город. Спрятала. Но Валя до сих пор ищет, кто за нее волчьи сны видеть будет.

Одна девочка ей понравилась. Тоже добрая и умная. Может, она согласится?

РЕЗОЛЮЦИЯ ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА:

Очередной сумасшедший бред графоманки с убогой фантазией.

В корзину!

Из одного старого дневника

Дни идут так быстро и полны стольких забот, что у меня нет ни времени, ни сил заниматься моим дневником. Раньше я была совершенно одинока, поэтому поверяла именно ему все мои надежды и только с ним вела самые задушевные разговоры. Теперь вокруг меня разные люди, и хоть ни с кем из них я не могу обсуждать свои сердечные тайны, все же мне есть о чем с ними говорить, как по-русски, так и по-английски.

Я наконец-то познакомилась с моим воспитанником, Алексом Дугласом, и, честно признаюсь, мне понадобились все мои силы и все привитые матушкой правила хорошего тона, чтобы сдержать изумленное восклицание, когда я впервые встретилась с ним взглядом.

У этого маленького худенького мальчика с длинными черными волосами удивительные глаза: пронзительные, зеленые, к тому же он отлично видит в темноте! Оттого пятилетнего ребенка побаиваются слуги, которые, как все простонародье, очень суеверны.

Мать к нему, увы, равнодушна. Господин Чужанин добр к племяннику, но мальчику нужна женская, материнская ласка.

При одном взгляде на моего питомца мне стало невыносимо жаль его. Моим первым побуждением при встрече было не сделать ему реверанс, а обнять его и нежно поцеловать. Так я и сделала. Можно было ожидать, что Алекс испуганно отпрянет, однако он обнял меня в ответ, прижался ко мне и прошептал: «Нэнни!» Это значит – няня.

Это слово не обидело меня, хотя оно как бы понижало мой статус, ведь няня ниже гувернантки, – однако я радостно отзываюсь на него, оно стало как бы моим вторым именем, и многие слуги теперь убеждены, что если в России Марью называют Машей или Марусей, то в Англии – Нэнни.

В ответ я назвала Алекса Сашенькой, он немножко удивился, а потом засмеялся и теперь охотно откликается на это имя – правда, только когда его зову я. К своему заботливому дядюшке он нейдет, дичится его, звать себя Сашкой не велит. Господин Чужанин пошучивает: вы-де, Марья Павловна, околдовали моего племянника.

Думаю, постепенно Сашенька и вовсе привыкнет и к имени, и к жизни в Заярском, и к русским сказкам, которые я ему рассказываю, укладывая спать. Он охотно учится по-русски, только некоторые слова никак нейдут ему в память. Например, он боится слова «огонь». Слов fire, blaze, flame, которые по-английски означают то же самое, он тоже боится и во сне иногда кричит: «I am in the blaze!» – то есть «Я в огне»…

Страшно! Наверное, мальчик видел какой-то пожар в детстве, но расспрашивать его об этом невозможно, чтобы сразу не начались истерические рыдания. Конечно, лучше пусть мальчик успокоится и обо всем забудет, поэтому мы избегаем таких опасных слов, как «огонь», «пламя» или «пожар».

Его мать – надо сказать, что сестра господина Чужанина, как он и предупреждал, потребовала называть ее миссис Дуглас – восприняла нашу с ее сыном горячую дружбу безо всякого одобрения или осуждения. Ей все равно, что с мальчиком происходит, лишь бы он не отвлекал ее от мечтаний, которым она предается в своей комнате, от чтения толстенных книг, которые она потом запирает в небольшой, узкий, словно пенал, шкаф без стекол, который доставлен был из Англии в числе прочих ее пожитков. Ключей от этого шкафа я никогда не видела – должно быть, барыня носит их при себе.

Страстно любит Вера Сергеевна верховые прогулки, для чего ей седлают молоденькую кобылку по имени Кроу, что значит Ворона. Она и впрямь черным-черна, и когда барыня в своей черной амазонке, смуглая и черноволосая (глаза у нее тоже черные, в отличие от синих глаз брата и зеленых – сына), в маленькой черной шляпке, садится в черное дамское седло, кобылка и всадница производят поразительное впечатление! Так и чудится, что они возникли из какой-то неведомой страны – даже не из Англии, а из совершенно таинственных, заколдованных мест! – и вот-вот канут туда вновь.

Вера Сергеевна очень смела и не боится скакать по лесным дорогам. Она родилась и выросла в этих местах, она прожила здесь всю жизнь, кроме тех шести лет, которые провела в Англии, и знает наизусть каждую тропу близ своего имения и окрестных. Ездит она всегда в одиночестве, без слуги.

Когда из Нижнего Новгорода прибыл в Заярское уездный исправник – выслушать мой рассказ о том, что произошло на лесной дороге, – он, приложившись к руке Веры Сергеевны, вернее, к диковинным кольцам и перстням, которые унизывают ее пальцы от ладоней до ногтей, умолял ее быть осторожней и не искушать судьбу одинокими поездками. Однако Вера Сергеевна только высокомерно вскинула брови:

– Никто не посмеет тронуть меня! К тому же у меня при себе всегда два заряженных пистолета, а стреляю я без промаха.

Спорить с ней исправник не посмел, но бросил значительный взгляд на господина Чужанина, и Иван Сергеевич ему кивнул, как бы обещая, что уговорит сестру быть осторожней.

Уездный исправник долго выспрашивал у меня обо всех подробностях случившегося, а потом только руками развел в знак того, что ничегошеньки не понимает. Однако спустя несколько дней деревенские охотники нашли в болоте мертвое тело заярского кучера – подлинного кучера, посланного встретить господина Великанова и перехваченного разбойниками. Теперь стало понятно, как к ним попало письмо Ивана Сергеевича!

Услышав об этом, я сразу подумала: откуда же разбойники вообще узнали, что к Чужанину едет гость с огромными деньгами и за ним отправляется карета? Наверняка в господском доме был, а возможно, и до сих пор есть человек, который им об этом сообщил… Их пособник!

Еще мне казалось странным, зачем разбойникам понадобилось заменить удобную и богатую карету, отправленную Чужаниным, на тот старый рыдван, в котором мы с Великановым отправились в свое роковое путешествие. Понятно, что карету Чужанина они украли, но почему нельзя было украсть ее потом, после нападения?!

Единственное объяснение, которое я могла найти, это что они опасались запачкать кровью роскошный экипаж, который потом, перегнав в другую губернию, могли задорого продать.

Конечно, все, что пришло мне в голову, я пересказала господину Чужанину. Что скрывать, я пользовалась любым удобным случаем поговорить с ним приватно и произвести на него самое лучшее впечатление. Понимаю, мечты мои о нем были мечтами глупенькой девочки, но они были столь отрадны и приносили мне такое счастье, что я не могла от них отказаться.

– Вы очень умны и наблюдательны, – сказал Иван Сергеевич, глядя на меня, по обыкновению, приветливо и даже ласково, – но не думайте, что эти же мысли не приходили и мне в голову. Более того, о том же говорил и исправник. Однако я не могу поверить, что в моем доме завелся предатель. Скорее всего, кто-то сболтнул на деревне… слух и пошел от кума к зятю, от свояка к свату, да так и дошел в разбойничье логово!

Конечно, я из вежливости согласилась со своим хозяином, однако решила повнимательней присмотреться к слугам и к окрестным помещикам. Мне казалось – нет, я была совершенно убеждена! – что здесь, кроме пособника-доносчика, замешан кто-то еще. В деле был виден чей-то острый, хитрый ум и изощренное воображение. На такое простые крестьяне, да и дворовые, не способны.

Случай поближе разглядеть соседей господина Чужанина вскоре мне представился. Все они были приглашены на именины хозяина. И я решила глаз не спускать с самых близких приятелей Ивана Сергеевича, которые так или иначе могли бы быть посвящены в его секреты.

Говорили, что съезда гостей в Заярском не было целых два года, потому что сначала пришло известие о смерти господина Дугласа и пришлось соблюдать траур по хозяйскому зятю, а потом в один год и Вера Сергеевна, полная воспоминаний о своем горе, приехала, и драгоценности фамильные из банка украли. Думали, уже и не оправится Иван Сергеевич от своих неприятностей, но вот теперь он вдруг заявил, что жизнь продолжается, что не кончилась она для него, он хочет веселиться и чувствовать себя счастливым. При этом он так посмотрел на меня, что я дала волю своим самым смелым мечтам.

Да, бывало порой, что я встречала такие его взгляды, на которые мне очень хотелось ответить, да я не решалась, ибо не могло же быть, чтобы…

Не могло и не будет, мне стыд свой и гордость забывать нельзя! И довольно об этом.

* * *

Лидия знала, что отец и мама воспринимали ее работу в иллюстрированном журнале – вернее журнальчике! – «Непознанное» как некую ошибку биографии и каждый день ожидали, что дочка эту ошибку осознает и из журнальчика уйдет – например, в газету «Нижегородский рабочий», или в «Нижегородскую правду», или на худой конец в еженедельник «Полиция НН», куда ее мечтал пристроить отец.

Лидия была корректором, причем очень хорошим корректором. В газетах она уже работала, тихо помирая от скуки обыденщины; работала также в глянцевом журнале «Я выбираю красивых людей!», откуда сбежала, обретя стойкую привычку носить преимущественно обувь без каблуков, одежду сдержанных тонов и консервативных фасонов, а также причесывать свои буйно вьющиеся волосы гладенько-гладенько и сворачивать скромный узелок на затылке – в знак протеста против воинствующего гламура.

После этого она вдруг попыталась открыть агентство «Ключ к тайне», в котором собиралась составлять генеалогические древа. Клиент у Лидии, впрочем, был только один, из-за которого она и ввязалась в диковинную, неправдоподобную историю, после чего пришла к выводу, что ей все это лишь почудилось. Клиент отчетом остался весьма недоволен, хотя предложил продолжить отношения… Лидия предложение отвергла и агентство прикрыла. Слишком тяжко ей далось не то путешествие во времени, не то чрезмерно правдоподобное видение![4]

Но в «Непознанном» ей нравилось. Она правила не только грамматические ошибки – она, по сути дела, выполняла работу литературного редактора: переписывала все, что присылали авторы, превращая их порою несвязный и даже нелепый бред в захватывающие и загадочные истории – причем довольно правдоподобные.

– Когда твои материалы читаешь, начинаешь верить, что привидения, ведьмы и экстрасенсы в двух шагах от тебя живут, а если ты их не замечаешь, то сам дурак, – говорил ей Василий Иванович Болотов, главный редактор, высокий, статный мужчина лет шестидесяти, чрезвычайно гордившийся своей полуседой, всегда очень ухоженной бородкой. Бородка напоминала аккуратный чехольчик, надетый на подбородок. Однако она придавала Болотову вид залихватский и делала его немножко похожим на романтического разбойника – пусть и ушедшего на покой, но сохранившего самые живые воспоминания.

А впрочем, возможно, этот образ разбойника виделся только Лидии, ей же ведь вечно что-нибудь виделось, а прочие воспринимали Болотова просто как очень немолодого чудака, который носил смешную бороденку, джинсы в обтяжку, подражал Чарльзу Шуману с рекламы «Хьюго Босса» и, само собой, благоухал парфюмом «Хьюго Босс Балдессарини» – как, впрочем, очень многие немолодые мужчины, которые уверены, что именно это поможет женщинам «различать мужчин и мальчиков»!

Подобно большинству журналистов преклонных лет, Болотов менял как перчатки любовниц – грудастых молоденьких красоток, – периодически извлекая их из захудалых провинциальных газеток и пристраивая то в «МК – Нижний», то в «АиФ – Нижний», то в «Комсомолку – Нижний», то куда-нибудь еще.

Его бывшую жену – уже совсем не молодую и плоскогрудую – Лидия видела пару раз. Бывшая жена тоже была журналисткой и, как водится в этих кругах, сохранила свою прежнюю фамилию, более напоминающую псевдоним сатирика: Остроумова. Эта дама пару раз приходила в редакцию скандалить и портить мужу настроение и репутацию.

Насколько Лидия знала, биография Болотова совершила весьма чудной поворот. В незапамятные молодые годы он был инструктором райкома партии – числился в отделе пропаганды и агитации, но чудом не расстался с должностью и партбилетом из-за развода с первой женой, которая нашла себе какого-то вояку, а потом уехала с ним в Германию, куда его перевели служить. Партбилет все же оставили, но о кадровом, так сказать, росте пришлось забыть: Болотов пребывал рядовым инструктором до тех пор, пока исторические реалии не поменялись и его должность не приказала долго жить.

Потом он поработал собкором одной желтой-прежелтой центральной газеты, а выйдя на пенсию, вдруг открыл собственный журнальчик, где писали о том, что во времена его советской молодости считалось полной и окончательной чушью, и даже опасной чушью!

– Конечно, в двух шагах, – соглашалась с главным Лидия. – Вы только посмотрите, сколько у нас рекламных объявлений дается! Мне уже кажется, в области каждый десятый житель – экстрасенс, ведьма, потомственная гадалка, снимальщик порчи…

– Или ее наводильщик, – хихикал главный, который, конечно, был жестоким циником, ни в сон, ни в чох, ни в птичий грай не верил, но частенько бормотал:

– Вы просите чуда? Их есть у меня! – когда подписывал в печать очередной номер, полный «тщательно отредактированного бреда», как это называлось в кулуарах.

Лидию цинизм Болотова ничуть не напрягал. Да на здоровье, пусть болтает что хочет, лишь бы с прежним увлечением продолжал издавать журнал!

На счастье, главный обожал свое детище. Он обожал даже само помещение редакции, снятое в старом доме на улице Минина, в центре города, и надо было слышать, как он ворчал на уборщицу, если не блестели дверные ручки, не сверкали стекла окон, а пол не был тщательно вымыт!

Василий Иванович гордился тем, что умело удерживал свой корабль на плаву при многочисленных проверках налоговой, пожарной, санитарной и прочих инспекций и уверял, что все дело в его уникальной способности мгновенно принимать решения.

– Один мой покойный приятель называл меня быстросчетчиком, – хвастался Болотов.

Он очень быстро просматривал все заметки, все многочисленные письма, поступавшие в журнал, выискивая в них «изюминку».

– Страшно, интересно, будоражит воображение? Тогда в номер! – приговаривал он.

В принципе Василию Ивановичу нравились материалы, подготовленные Лидой, хотя иногда он вдруг восставал против той или иной заметки и, багровея, начинал орать: «В корзину!» – и в самом деле отправлял файл в корзину.

Лидия очень огорчалась, что несколько раз лишилась таким образом хороших, очень нравившихся ей заметок, и с тех пор все материалы, с которыми работала, непременно сохраняла в своем маленьком ноутбуке, даже если они не были одобрены главным редактором. Иногда ей просто доставляло удовольствие снова и снова перечитывать эти разнообразные истории, пусть и не пропущенные в печать.

Пару раз она попыталась обвести Василия Ивановича вокруг пальца и подсовывала ему те же самые материалы, чуть-чуть их поправив или даже переписав. Смешней всего, этот номер проходил! И потом сам же Болотов первый смеялся и даже благодарил Лидию, приговаривая: «Ай да Плюшкин, ай да молодец!»

Самым нелюбимым автором у Болотова была женщина, которая подписывалась В. Маршева. А вот Лидия всегда радовалась, когда с ее электронного адреса marsh@gmal.ru приходили новые заметки! Маршеву, как и практически всех своих авторов, Лидия никогда не видела, да и надобности в том не было: гонораров в журнале не платили, за деньгами приходить было не нужно, люди писали просто «из любви к искусству».

Чтобы спасти «искусство» Маршевой от главного, Лидия пыталась придумывать ей разные псевдонимы и правила ее заметки с особенной виртуозностью. Однако у Василия Ивановича развился на эту авторшу какой-то патологический нюх. Все его резолюции заканчивались неизбежным: «В корзину!», и ни единого рассказика знахарки бабы Кати (об этом писала Маршева) Лидия так и не смогла пропихнуть в номер – только нарывалась на неприятности.

Маршева, наверное, в конце концов устала биться как рыба об лед о скептицизм главного редактора. И вот уже месяца три ничего от нее не поступало. Лидия по ней скучала, потому что это было для нее счастье – общаться (хотя бы виртуально!) с людьми, у которых отношения с реальностью столь же сложные, как у нее, но которые доверяют причудам своего воображения – в отличие от нее…

Разумеется, она лучше откусила бы себе язык, чем призналась главреду или прочим сотрудникам (всего в редакции работали пять человек) в том, что и сама может поведать миру некоторое количество историй, которые вполне сгодились бы для журнала. Ее видения, которые иногда сбывались, иногда нет, то пугали ее, то радовали, иногда бывали мучительны. Однако, когда эти самые «причуды воображения» слишком уж донимали Лидию, она просто-напросто описывала их и отправляла в редакцию с «левого» электронного адреса, под чужим именем.

Этих заметок главный не возвращал и автора М. П. Шелестову очень даже хвалил. Марья Павловна Шелестова – так звали любимую бабушку матери Лидии, и Наталья Сергеевна о ней дочери много рассказывала. Бабушка успела повоевать в Гражданскую, несмотря на молодость, и в советские годы была персоной весьма знаменитой. При этом юная большевичка происходила из богатой, родовитой семьи. Конечно, она об этом на всех углах не кричала, однако Наталье как-то обмолвилась, что ее назвали в честь какой-то ее прабабушки, которая то ли спасла кого-то, то ли преступников выследила, но толком никто ничего не знал: все это, к сожалению, сокрылось в непроглядном тумане прошлого.

«Может, М. П. Шелестова про железного волка напишет?» – подумала Лидия, вспоминая свои последние видения, но мурашки прошли по телу, и она поняла, что ничего о кровавом происшествии нынешней ночи писать не станет. Во всяком случае, пока. Слишком страшно!

И еще неизвестно, как все это закончится… Может, ее возьмут да и арестуют! А что? Табунов исполнен такой лютой ненависти к ней и такой непоколебимой решимости! Папа Саша, конечно, костьми ляжет, но… неохота, чтобы он ложился, да еще костьми!

И вдруг она увидела отца лежащим на газоне с окровавленной грудью. Волк, железный волк бежал прочь, воровато оглядываясь и припадая на одну переднюю лапу, которая была изранена…

Лидия резко села.

– Эй, барышня, вы там заснули, что ли? – раздался голос отца. – Приехали. Зову, зову, а ты ноль внимания!

– Да, я нечаянно заснула, – с трудом выговорила Лидия, стараясь отогнать кошмар.

– Ну еще чуточку потерпи, – сочувственно сказал отец, выбираясь из машины.

Но «чуточка» неожиданно растянулась. Мама, которая уже вся изнервничалась, пожелала узнать, что произошло. Лидия попыталась отделаться парой слов, но мама требовала подробностей. На счастье, вступился отец, напомнив, что Лидии завтра к половине одиннадцатого на допрос к Грушину, ей надо отдохнуть.

Лидия наконец-то забралась под душ, а потом с наслаждением вытянулась в своей кровати, на своей любимой подушке, под своим теплым и уютным одеялом, в своей комнате, среди своих книг, дисков, старых, еще бабушкиных, виниловых пластинок, среди своих любимых цветов – цикламенов, которые с уникальным постоянством цвели и цвели, даже когда все цикламены в мире впадали в летнюю спячку.

– Они ждут, что ты вернешься, – как-то раз сказала мама, которая, конечно, очень скучала по дочери, хотя и смирялась с уговорами отца, что женщине в возрасте Лидии нужно жить одной, если она хочет как-то устроить свою личную жизнь.

Лидия жила одна, личная жизнь то устраивалась, то расстраивалась, цикламены ждали-ждали…

Она думала, что уснет немедленно, лишь только коснется головой подушки, но мешали голоса родителей. Надо же, а раньше они ей не мешали. Привыкла жить одна. Наверное, это плохо. Вообще надо бы замуж выйти и ребенка завести, но как же она сможет спать под детский плач?

Не сможет, да и никто не может. Детей убаюкивают, утихомиривают, а только потом спят! Ну а пока надо бы утихомирить маму с папой Сашей.

Лидия со вздохом встала и пошла к двери, но невольно прислушалась и замерла. Ага, мама все же вытянула – ну а как могло быть иначе?! – из отца подробности случившегося и теперь возмущалась агрессивностью Табунова.

– Да, с ним надо быть осторожным, – соглашался Дуглас. – Понимаешь, жертвой одного из подобных убийств была его жена… Он жаждет мести!

– Нет, ну при чем тут Лидия? – сердилась мама.

– Ну ты же знаешь: жажда мести – странная штука и страшная, ломает психику на раз. Бывает, что человеку главное – выпустить из себя этого демона, а на кого его натравить – не важно. Именно поэтому часто убивают семью врага, которого не могут настигнуть. Демону мести все равно, на кого накинуться. Все, Наташа, давай спать, а то мы Лидии мешаем, по-моему.

Лидия вернулась в постель.

Демон мести! Сильно сказано, однако очень точно. Вообще есть что-то демоническое, роковое в том, что произошло нынче ночью. Парни на нее напали и ограбили – и были за это наказаны. Но слишком жестоко. И наказание это – или случайное совпадение? Конечно, совпадение, вряд ли голая проститутка изображала из себя Робин Гуда и постоянно патрулировала улицы в поисках обиженных и оскорбленных!

Кстати, о Робин Гуде… Он вроде возвращал беднякам награбленное? Где-то там, среди вещей, вывернутых из карманов убитых, должен лежать кошелек Лидии. Или его не было? Кошелек ей не вернули. А почему должны были вернуть? На нем же нет этикетки: «Собственность Лидии Дуглас». Да она, кажется, вообще забыла сообщить Грушину, что парень его забрал… Денег там было не бог весть сколько, но дисконтных карт реально жаль. Особенно из любимого магазина «Гленфилд», где Лидия покупает чудесный итальянский трикотаж – мягкий, удобный, стильный, но довольно дорогой. А дисконт несколько примиряет с тратами… Еще именную карту из «Спара» жалко, аптечные карты… все жалко!

Нужно, конечно, завтра сказать Грушину, что в вещах убитых должен остаться ее кошелек, вдруг его нашли?

Вообще странно, думала Лидия, что она размышляет о столь меркантильных вещах и совершенно не чувствует жалости к этим парням, убитым так зверски. Если бы не появилась та фантастическая особа, неведомо, что они сделали бы. А вдруг бы Лидию изнасиловали?! Хотя нет, вроде бы ее записали в бабушки! Но она теперь отомщена и за свой страх, и за нанесенное ей оскорбление…

Само собой, это случайное совпадение, но… те, кто отправляет свои заметки в журнал «Непознанное», убеждены, что случайностей не бывает.

Может, и в самом деле не бывает?

Ох, да сколько еще об этом думать, вспоминать это? Лидия так старательно пыталась отогнать от себя ужас случившегося, что чувствовала, как у нее машинально шевелятся кисти рук, которыми она себе помогала.

Через минуту она поняла, что, оказывается, отгоняет волка, который ковыляет вокруг, скаля железную пасть. В стороне вповалку лежало несколько окровавленных тел, и среди них Лидия разглядела ту самую женщину в сером пальто и со светлыми волосами, которые теперь были сплошь красными. Рядом с ней – тот же самый мужчина, с которым Лидия прежде ее видела! И еще какие-то тела лежат вповалку: вот обнявшиеся мужчина и женщина, эти вообще полуголые, и какой-то рыжий парень в плаще и кирзовых сапогах, и девушка с длинной косой, мужчина маленького роста в каком-то полуистлевшем старомодном сюртуке, а вот почерневший, полусгнивший скелет с клочьями седых волос на черепе… И отец, чуть поодаль лежит отец в своей серой куртке, сплошь залитой кровью!

Волк видит оторопь Лидии и начинает смеяться – странно, механически, то закатываясь в приступе хохота, то делая короткие паузы. Он широко раскрывает пасть, и Лидия видит ровные, белые, вполне человечьи зубы, среди которых торчат четыре криво загнутых металлических клыка. Что-то мешает волку ходить, он отбрасывает это лапой, и Лидия видит обугленную круглую палку. А волк все хохочет, странно, звеняще…

Не сразу до Лидии доходит, что это звенит ее мобильный телефон.

Она открывает глаза и смотрит на дисплей.

«Жанна, квартира», – высветилась надпись.

Что могло понадобиться ее квартирной хозяйке среди ночи?! Хотя нет, ночь уже миновала, за шторами сереет бледный осенний рассвет, а маленькие электронные часы показывают 7:15. Но все равно как-то рановато для звонков, вполне можно было бы до девяти поспать!

– Алло, привет, Жанна, что слу… – начинает Лидия сонным голосом, но возмущенный визг вонзается в мозг, словно пронзительный звонок будильника:

– Нас ограбили! Мою квартиру ограбили ночью! Ту, которую я тебе сдала! Ты где?! Немедленно приезжай!

Письмо из давних лет

Ирочка, привет, поздравляю с наступившим Новым 1984 годом! Извини, что опоздала с поздравлением – потеряла твой адрес, а теперь снова нашла. Пусть у вас все будет хорошо, пусть жизнь на новом месте только радует.

Как тебе живется там? Как твой немецкий, получше стала говорить? Как Максимка, его удалось в детский сад устроить? Ему там есть с кем играть? Хотя, наверное, вы там живете довольно обособленно, в гарнизоне-то, но там же дети у других офицеров, наверное, есть?

А ты нашла работу? В библиотеку удалось в какую-нибудь устроиться? А вообще есть в Дрездене русские библиотеки? Вы на экскурсии ездите куда-нибудь? Все же это Германия, это настоящая Европа! Пришли фотографии, если можно.

Была ли ты в Дрезденской галерее? Что-нибудь купила себе? Какие там магазины? Могу себе представить… Напиши все подробно!

У нас все по-прежнему. Видела Любу Королеву и Клаву Сапожникову. Нинка Симонова опять развелась. Вообще она замуж выходит, чтобы разводиться! Главное, находятся же дураки!.. Ой, извини, ты не подумай, что я намекаю на что-нибудь… ты всего второй раз замуж вышла, а Нинка-то уже третий! И у тебя со Славой, конечно, все будет хорошо, он вон какой положительный, а Нинка все каких-то дурачков себе находит.

Да, еще знаешь что случилось? Умерла Тоня Комарова. Помнишь ее? Хотя что я говорю, конечно, должна помнить, вы же дружили, она же у тебя на свадьбе свидетельницей была! Может быть, тебе даже уже кто-нибудь написал, что ее убили какие-то подонки. Это еще в декабре было. Подробностей никаких не знаю, следствие идет, но она с работы поздно возвращалась, ну вот и…

Очень ее жалко, конечно, и вечером даже страшно ходить стало. Тонечка хоть одинокая была, по ней, кроме брата, и поплакать некому, а тут ведь дети маленькие… Не дай бог что со мной случится! Я Юрию сказала, он теперь меня обязательно встречает, если я на работе задерживаюсь. Он тебе привет передает, спрашивает, удается ли Славе там рыбачить, или служба не дает? А бывают ли у вас отпуска? Приедете ли вы в Горький, или ты теперь с ним навсегда простилась?

Надеюсь, ответ мне напишешь? Целую тебя и желаю всего лучшего. Да, Ирочка, можно ли тебе денег прислать, и еще Люба Королева о том же спрашивает. А ты бы купила нам комбинации и колготки и посылку выслала… Как деньги можно перевести?

Еще раз целую, большой привет Славе и Максимке. Твоя подруга Зина Григорьева.

Из одного старого дневника

В доме шла уборка, готовили комнаты для гостей, которые все должны были остаться ночевать, потому что хозяин опасался нападения на них на обратном пути. Самую уютную и красивую комнату, ранее принадлежащую матушке Ивана Сергеевича, отвели для жены и дочери господина Самородова.

Эта барышня, Надежда Самойловна, считалась первой красавицей округи. По слухам, ее давно прочили за господина Чужанина, самого завидного жениха. И она, в ожидании его предложения, на всякий случай отказывала прочим соискателям ее руки.

Обо всем этом рассказывала мне Любаша, горничная Веры Сергеевны: Любашу в эти дни отрядили помогать уборщикам, потому что она была великой мастерицей составлять букеты, которые следовало поставить по всем комнатам – на европейский манер, знатоком коего была Вера Сергеевна. А я, лишь только выпадала свободная минутка – скажем, Алекса, то есть Сашеньку, укладывали поспать после обеда, – норовила с Любашей поболтать, потому что она была словоохотлива, а мне очень хотелось узнать побольше о доме, в котором я теперь жила, а главное, о его обитателях.

– И очень славно было бы, коли наш Иван Сергеевич решился бы наконец сделать предложение Надежде Самойловне, потому что и Самородово с Заярским граничит, и приданое у нее богатейшее, а ведь теперь, коли и драгоценности пропали, и деньги, которые вез господин Великанов, украдены, нам бы всякая полушка в хозяйстве пригодилась! – болтала Любаша простодушно, не обращая внимания на то, как больно ранит меня всякое слово о Надежде Самойловне, особенно восхваление ее красоты.

Я решила было уйти, но остановить Любашу было невозможно:

– А то ведь пробросается Иван Сергеевич, дождется, что господин Данилов начнет к Надежде Самойловне свататься, а уж ради него забыть кого угодно можно!

Григорий Васильевич Данилов был соседом Чужанина через имение Самойловых, и можно было предполагать, что он тоже не прочь расширить границы своего поместья с помощью Надежды Самойловны.

– Неужто он краше, чем даже Иван Сергеевич? – спросила я обиженно – и в то же время уповая на это. От всей души я желала, чтобы Данилов оказался сущим Адонисом, чтобы Надежда Самойловна потеряла от него голову и думать забыла про Чужанина!

– Красавец не красавец, – хихикнула Любаша, – а голову любой вскружит. Наша Вера Сергеевна, когда еще в девушках в Заярском жила, была в Данилова ужасно влюблена. Когда он на своей Глафире Ивановне женился, Верочка-то Сергеевна и травилась, и топилась, и чего только с собой не делала! На счастье, обворожил ее господин Дуглас да и прочь увез, в Англию.

– Ну, с глаз долой – из сердца вон, – пробормотала я, размышляя, не последовать ли мне этой старинной премудрости. Может быть, окажись я вдали от Заярского, я смогла бы избавиться от чувства, которое теснило мне сердце, но, первое дело, податься мне было совершенно некуда, а во‑вторых, сама мысль о том, что я не смогу всякий день видеть Ивана Сергеевича и встречать приветливый взгляд его синих глаз, вызывала у меня горькие слезы, которые едва удавалось сдерживать.

– Ох, не знаю, – хихикнула Любаша. – Госпожа Данилова умерла года три назад… Вера Сергеевна тоже одна осталась. Знаете, барышня, как говорят: «Вдовец да вдовица, отчего б вам не слюбиться?»

– Ох, Любаша, придержи язычок, – посоветовала я. – Узнает барыня, что ты ее просватала… уж, наверное, слышать это будет ей не слишком приятно!

Конечно, я лукавила, попрекая Любашу: мне было очень любопытно все это слышать! Однако не вполне пристойно сплетничать о господах с прислугой, вот я и делала хорошую мину при плохой игре.

– Ничего не могу с собой поделать, – хихикнула Любаша. – Мне и бабка моя говорит, чтоб я язык почаще прикусывала, а он все болтается да болтается! Что же до Веры Сергеевны, она хоть сейчас пошла бы за Данилова!

– Да ты откуда знаешь? – удивилась я.

– А как вы думаете, барышня, куда она всякий день отправляется скакать на своей Вороне?

Любаша, как и большинство прислуги, английского наименования Кроу не признавала. Конюха да конюших мальчишек, по слухам, Вера Сергеевна приказала даже пару раз высечь, чтобы они перестали ее черную красавицу грубо называть Вороною!

– Коли не хочешь барыню разгневать, называй лошадку лучше Кроу, – посоветовала я. – Ну и куда же Вера Сергеевна отправляется?

– Да в Даниловские леса! – весело сообщила болтунья Любаша. – Не раз ее там видели. Небось чает воротить былое!

– То есть у них там свидания с господином Даниловым?

– Нет, его рядом с ней не замечали, – с откровенным огорчением сказала Любаша. – Он в одиночку разъезжает с ружьецом: видать, хочет в своей родне того найти, кто жену его сгубил!

Я так и вытаращила глаза!

– Вы, барышня, слышали небось, что у нас тут многих богатых путников находили загрызенными? – таинственным шепотом спросила Любаша. – Так же и госпожа Данилова была убита однажды, когда из гостей возвращалась. Муж ее больной лежал, вот она и поехала на крестины одна. Ну и… на возвратном пути нашли ее мертвую. Карету, лошадей угнали, а ее, бедняжку, лежать при дороге бросили – с перегрызенным горлышком! Царство небесное, добрая и красивая была барыня!

Любаша перекрестилась, я тоже, но совершенно безотчетно, так была изумлена.

– Неужто господин Данилов знает преступников? Неужто злодеи эти – родственники его?! – воскликнула я, но Любаша испуганно схватила меня за руку и уставилась на дверь:

– Тише, барышня! Что ж вы так кричите-то?! А вдруг кто-то услышит?! И вам, и мне худо придется.

Она выпустила меня, на цыпочках прокралась к двери и резко распахнула ее. К счастью, нас никто не подслушивал.

Любаша обернулась ко мне, и на ее лице я прочла, что бойкой девушке и хочется этот разговор продолжить, и страшно.

Эти же чувства обуревали и меня. Мы с Любашей заговорщически переглянулись, а потом она порскнула ко мне, припала к моему уху и горячо прошептала:

– Говорят, богатство Даниловых оттого пошло, что прадед его оборотнем был! Днем – человек человеком, а лишь стемнеет, через себя перекидывался, волком оборачивался, по дорогам бегал да путников загрызал. Только были у него не волчьи лапы, а коровьи копыта да руки человечьи! А поутру, вернувшись в свой обычный облик, он забирал добро убиенных, а после продавал его в других губерниях. На том и разбогател. Говорят еще, барин тот был большой распутник и многих девок деревенских обрюхатил. А оборотничество, известное дело, от прадедов к правнукам переходит! Вполне может статься, что семя оборотня и проросло теперь в каком-нибудь разбойнике! Собрал он вокруг себя шайку – вот они и наводят страх в наших местах. Сам он убивает, а пособники его в свои захороны добро прячут!

Любаша отстранилась, таинственно блестя глазами, а я потерла ухо, в котором после ее громкого шепота звенело, и подумала: а что, если это злое оборотническое семя проросло в самом Григории Васильевиче Данилове?!

* * *

– Вот говорила тетя, вот предупреждала, что от тебя беды не оберешься! – кричала Жанна.

– Какая тетя? – тихо спросила Лидия, но Жанна словно не слышала, а продолжала причитать:

– Ограбили! Ограбили! Вот не ожидала от тебя! С виду такая порядочная, интеллигентная, а воров навела! Мне в шесть утра соседка позвонила – она из Москвы вернулась, с вокзала приехала, видит, а моя дверь нараспашку. Она заглянула – все переломано, все вверх дном!

– Жанна, ты с ума сошла! – громким шепотом зашипела Лидия, не забывая, что за стенкой спят родители. – Мы ночью были в квартире с отцом, там все осталось в совершенном порядке! Вызывай полицию, если мне не веришь!

– Я уже вызвала! – надсаживалась Жанна. – Приезжай! Они велели тебе позвонить! Ты должна приехать, а то они за тобой приедут!

И отключилась.

– Чем дальше в лес, тем толще партизаны, – дрожащими губами пробормотала Лидия любимое выражение своего редактора и проскользнула в ванную. Она очень боялась, что разбудит отца и тот поедет с ней.

Нет, хватит его терзать. Как раз вчера вечером думала, что надо отца беречь, а ничего себе, как бережет! Он не так уж здоров, как хочет казаться. Недаром ее мучают эти жуткие видения!

Бросившись под душ, собрав в узелок еще мокрые волосы, Лидия оделась, оставила на кухне записку:

«Я кое-что забыла в той квартире, потом сразу поеду на работу, к Грушину пойду сама! Одна! Потом позвоню. Не волнуйтесь, всех целую!»

Потом прокралась к двери, чуть не споткнувшись об отцовские тапочки, стоявшие в прихожей на самом ходу. Отец постоянно забывал их надеть и ходил по квартире в носках. Мама сердилась: боялась, что простудится.

Обернулась, прислушалась, но в квартире было тихо, родители еще спали. Наконец Лидия выскользнула за дверь и побежала к остановке.

Трясясь в маршрутке, она почти убедила себя, что Жанна просто что-то перепутала. Ну какая ерунда! Кто мог ограбить эту несчастную квартиру?

Подбегая к дому, Лидия увидела серый «Вольво», стоявший у въезда во двор. Но у этого автомобиля номера были на месте. Лидия машинально взглянула на них. 592 и что-то там еще, да это не суть важно. Главное, что не «Перегон». Она вспомнила, как вчера переполошился отец, и тихонько засмеялась.

Лидия взбежала по лестнице – и нос к носу столкнулась с Табуновым, стоявшим на площадке.

И даже отпрянула:

– Что вы здесь делаете?

Капитан был хмур, бледен, явно не выспался. Сегодня, при свете, он выглядел куда моложе и не таким лютым, как ночью. Наверное, от усталости. Укатали, так сказать, сивку…

Впрочем, приветливей Табунов не стал: на Лидию по-прежнему смотрел зверем, спасибо, хоть наручники не протягивал, а просто буркнул:

– Приехал по вызову гражданки Федоровой.

Федорова – это фамилия Жанны, вспомнила Лидия.

– А у вас что, в райотделе больше нет сотрудников? – неприязненно спросила она.

– Мое дежурство заканчивается в восемь, – удостоил пояснением Табунов, – к тому же вызов поступил с того адреса, который вы вчера давали в своих показаниях. Ну я и полюбопытствовал, во что еще ввязалась фигурантка вчерашнего дела.

– Какая я вам фигурантка? – окрысилась Лидия. – Я свидетельница, а фигуранты – это преступники!

– Свидетельница? – прищурился Табунов. – Ну, это вы себе льстите.

Лидия покачнулась.

Вчерашний кошмар никуда не делся. И, кажется, не денется…

Услышав голоса, из квартиры выглянула Жанна – заплаканная, взбудораженная, – и снова начала кричать:

– Говорила тетя! Предупреждала! Что тут было? Как ты могла уйти, не закрыв дверь?!

– О господи, да закрыли мы ее! – с трудом сдерживая слезы, пробормотала Лидия.

Жанна как взбесилась… тетя ее предупреждала, главное! Тетя-то умерла!

– Товарищ капитан, можно мне зайти посмотреть, что там в комнате? – спросила угрюмо.

– Конечно, конечно, – сделал он приглашающий жест. – Понимаю! Вам ведь надо все в памяти освежить и подготовить приемлемую версию.

Лидия только зубы стиснула и вошла в квартиру. И ахнула!

Да уж, было с чего Жанне взбеситься… В скудно обставленной, но чистенькой гостиной ее тетушки царил вопиющий беспорядок. Все, что можно было разбить, оказалось разбито, все, что можно сломать, сломано, все, что можно порвать, порвано, в том числе и маски, от которых остались только мелкие клочья, перемешанные с изорванными книжными страницами. Раскрытая обложка «Тиля Уленшпигеля» без единой странички валялась на пустой полке. Тут же оказалась половинка оглавления «Рассказов о Ленине»: «Графин», «Серенький козлик», «Как Ленин учился», «Как Ленин перехитрил жандармов», «Чернильница из хлеба», «О том, как Ленин подарил одному мальчику игрушку». Дальнейшее было оторвано.

Жанна мрачно подбирала фарфоровые осколки, валявшиеся около дивана. Лидия поняла: это все, что осталось от старой, еще советских времен, статуэтки узбечки пионерки в зеленом полосатом платье, с красным галстуком и множеством косичек, спускавшихся из-под тюбетейки.

«У москвички две косички, у узбечки двадцать пять», – вспомнила Лидия стишок, который ей когда-то читала мама.

Она зашла на кухню. Да уж… вся крупа высыпана, будто бриллианты какие-нибудь искали! Рис и вермишель, тарелки и чашки, кастрюли, сахар и соль – все в одной куче! Но Жанна, видимо, уже пыталась порядок наводить: в мойке были свалены покрытые мыльной пеной ложки и вилки, рядом стояли дочиста отмытые сковородки и лежала большая старая ручная вафельница, закопченная до черноты.

Пришла Жанна и угрюмо начала убирать сковородки и вафельницу в ящик под духовкой газовой плиты. Поднялся грохот.

Лидия поморщилась. Ей показалось, что Жанна нарочно так бестолково грохочет, чтобы ей досадить. Хотя, наверное, не родился еще на свет человек, который мог бы составить несколько сковородок бесшумно.

– Ой, а мои вещи? – вдруг спохватилась Лидия и побежала в спальню. Там царил такой же бессмысленный беспорядок, как и во всей квартире, вот только чего-то не хватало. Лидия наморщила лоб, вспоминая, и наконец поняла, что исчезла вся ее одежда.

– У тебя тоже что-то пропало? – с плохо скрываемым злорадством осведомилась Жанна, которая, конечно, притопала следом.

– Все мои вещи, от белья до плаща и туфель, – растерянно сказала Лидия.

– Теткино старое барахло тоже взяли, – «утешила» Жанна. – И ноут твой я что-то не вижу.

– Я его вчера забрала, – пояснила Лидия, – я собиралась прямо на работу, сюда не заезжая…

«А ведь я ноут дома забыла, – с досадой вспомнила она. – Придется заезжать!»

– Ну надо же, какая ты предусмотрительная! – враждебно взглянула Жанна. – Теткино все прахом пошло, а ты успела самое дорогое прихватить. Ноут забрала, а может, и вещички свои унесла? Правильно тетя говорила, что ты из какой угодно воды сухой выйдешь!

– Жанна, ты в самом деле думаешь, что это я тут такой кошмар устроила? – недоверчиво спросила Лидия.

– Думаю, что если бы ты здесь ночевала, никто бы сюда не полез, – буркнула Жанна.

«Не знаю», – подумала Лидия, представив, что было бы, если бы она не послушалась отца и не поехала с ним домой. Помешало бы ее присутствие неизвестным или они походя устранили бы досадную помеху?

– Жанна, а дверь взломали или ключами открыли?

– Аккуратненько! Ключиками! – прошипела Жанна.

– Интересно бы знать, как у воров оказались дубликаты ключей?

– А может, никаких дубликатов ворам делать не понадобилось? Может, ты сама им дверь открыла, а может, сама тут и поработала?

– Хватит! – прикрикнула Лидия. – Надоело! Мы уехали с отцом, моя мама может подтвердить, что мы ночью были дома…

– Конечно, дома, отдыхали после трудов неправедных! – истерически расхохоталась Жанна. – Тетя предупреждала, чтобы я не пускала тебя – беда будет! А я, дура, пожадничала.

– Слушай, я твою тетушку в глаза не видела, так же, как она меня. Откуда она что-то могла про меня знать?! – не выдержала Лидия.

– Вот так и знала, что квартирантка до добра не доведет! Тетушка из тех была, что в яйце иглу видела! В вашем журналишке рекламу всякие шарлатаны печатают, а вот она была – экстрасенс! Настоящий!

– Но ведь ясно же, – убеждала Лидия, – что она просто не хотела, чтобы ты сюда чужих людей пускала, она, наверное, вообще против квартирантов была, а я тут ни при чем!

– Везде-то вы ни при чем, Лидия Александровна, – послышался за ее спиной вкрадчивый голос Табунова. – А если внимательней присмотреться…

Опять он!

– А что? – резко обернулась Лидия. – Вы тоже верите экстрасенсам?

И осеклась, вспомнив, что говорил вчера Грушин про жену Табунова, про экстрасенса, который уверял, что в ее убийстве замешана женщина…

Уж не тетушка ли Жанны была этим экстрасенсом? Но если так, они, получается, давно знакомы?

Ну а почему нет, он пришел за советом, а тут Жанна, вот и познакомились. И сегодня он, к примеру, так ретиво сюда приехал не столько из-за Лидии, сколько из-за Жанны.

Вообще два сапога пара…

Глаза капитана бешено сверкнули.

– Откуда вы зна… – начал было он, но досадливо дернулся, услышав звон мобильного телефона в сумке Лидии: – Отключите телефон во время оперативно-розыскного мероприятия!

– Ага, – буркнула она зло. – Сейчас!

И достала телефон. На дисплее светилась надпись: «Ред Оля».

Лидия встревожилась. Редакция работает с десяти, сейчас и девяти нет. Что за пожар?

Воровато поглядывая на Табунова – а вдруг бросится трубку отнимать? С него небось станется! – нажала на кнопку ответа.

– Лидочка!!! – зазвенел в ушах голос Оли Семиной, секретаря редакции, и Лидия с тоской подумала, что опять забыла сделать что-нибудь со звуком своего аппарата: голос собеседника слышен не только тебе, но и ближайшим соседям, как будто включена громкая связь. Да еще Оля всегда так кричит! – Лидочка, приходи сегодня пораньше, у нас тут такое творится!

– Что? Только не говори, что и нас обокрали! – невесело усмехнулась Лидия.

– Откуда ты знаешь?! – изумилась Оля. – Тебе приснилось, да?

В любом другом коллективе такой вопрос показался бы издевательским, но только не в редакции журнала «Непознанное». Здесь все сотрудники, к примеру, «Мастера и Маргариту» могли с любого места шпарить наизусть, поэтому их речь неминуемо пестрела штампами особого рода. Если кто-то собирался позвонить куда бы то ни было, непременно слышалось зловещее предупреждение: «Не звони, Римский, никуда, худо будет!» Читая особо нелепый материал, стонали: «Яду мне, яду!» Когда между сотрудницами (кроме главного, в редакции работали только женщины) начиналась выясняловка отношений, кто-нибудь обязательно резюмировал: «Обе вы хороши!» Если сотрудница опаздывала и начинала объяснять причины, ей понимающе кивали: «Потому что Аннушка уже купила масло, и не только купила, но и разлила?» Сообщая подчиненным, что заметка получилась неудачной, главный всегда присовокуплял: «Вы не Достоевский». Особо храбрые сотрудницы в таких случаях бормотали под нос (или хотя бы произносили мысленно): «Ну, почем знать, почем знать!» И, само собой, как в любой редакции, в любом издательстве самым суровым приговором неудачному материалу был этот: «Рукописи не горят, а жаль!»

А на вопросы вроде Олиного: «Откуда ты знаешь?!» – отвечали четко: «Я специалист по черной магии!» Однако Лидия на сей раз отошла от штампов и горестно буркнула:

– Потому что меня тоже ограбили. В смысле, ту квартиру, которую я снимала.

Она не задумываясь употребила этот глагол в прошедшем времени, потому что прекрасно понимала: жить здесь она больше не будет. И Жанна не позволит, да и самой неохота.

В трубке раздался Олин вопль ужаса.

– А в редакции что-нибудь украли? – спросила Лидия уныло, заранее тоскуя от неминуемой череды «оперативно-розыскных мероприятий», которые как начались вчера, так и конца-краю им не видно. И неведомо, чем они кончатся. Неужели и происшествие в редакции станут ей приписывать? Редакция ведь тоже в Советском районе находится – и Табунов вполне может влезть в это дело… «А вот интересно, если вас придут арестовывать?» – не могла она не отдать неизбежную дань Булгакову.

– Да нет, из столов вывернуто все, как будто спешно искали что-то, только я не знаю, нашли или нет, – быстро говорила Оля. – Меня уборщица ни свет ни заря вызвала, я прибежала, но даже не знаю, звонить в полицию или нет. Главное, дверь не взломана, замок цел, понимаешь? То есть кто-то пришел, открыл своим ключом дверь, напакостил, а потом ушел.

Лидия нахмурилась. Ключи были у всех сотрудников. У нее тоже были…

– А Болотову сообщила? – спросила она.

– А Болотову не до нас, – вздохнула Оля.

– В каком смысле? – недоверчиво сказала Лидия.

Сущая чепуха – как это Василию Ивановичу не может быть дела до редакции, с которой он буквально пылинки сдувал?!

– Да его вчера Люлька укусил! – не то со слезами, не то со смехом сообщила Оля.

Бультерьер Люлька, нахальный террорист, благодаря Болотову был хорошо знаком всей редакции, потому что чуть не каждый день начинался с жалоб на него. Булька принадлежал соседу главного редактора и держал в страхе весь подъезд, в котором тот жил.

– Сильно? – испугалась Лидия.

– Да вроде нет, только за руку чуть цапнул, но ты понимаешь – уколы, перевязка, все такое… Словом, Василий Иванович сейчас в травмпункте. Ты приедешь?

– Оль, я пока не могу, – шепотом сообщила она. – тут такие дела… Мало того, что квартира ограблена, – вчера совершено одно убийство, и я с этим до сих пор развязаться не могу.

– Убийство! – возопила Оля. – Но ты же тут ни при чем?!

– При чем, при чем, – вздохнула Лидия. – Я тут главный фигурант, оказывается. Давай я тебе потом позвоню, ладно?

Она выключила телефон и услышала тихий смешок.

Смеялся Табунов. Вид у него был более чем довольный.

– При чем, говорите? – буквально промурлыкал он. – Я это еще вчера утверждал!

Из писем В. Маршевой в редакцию журнала «Непознанное»

Месть оборотня

Баба Катя рассказывала, что в прежние времена в их местах водилось много оборотней. Откуда оборотни берутся? Ну, проклятый оборачивается после смерти, если душу его на небеса не принимают. Или бывает, что спит человек при полной луне, разинувши рот, лунный луч туда попадает – вот и готово дело, будешь ты оборотнем, в полнолуние волком сделаешься и завоешь на луну. Да по-разному случается! А в тех местах, где жила баба Катя, оборотни повелись все от одного человека. Как он сам оборотнем сделался, этого никто не знает!

Никто также не знал, отчего бегал он не на волчьих лапах, а на коровьих копытах. И таково же потомство его было. Ну, старики говорили, дескать, целые деревни были оборотнями, господские усадьбы тоже оборотнями полнились… Иные умели на ходу перекинуться через себя – и становились то человеком, то волком. А иные хранили в сундуках волчьи шкуры с головами, зубами да когтями. Накинет человек на себя такую шкуру – и мигом в волка превращается, и бежит горла драть безвинным путникам.

Потом господ искоренили, а оборотни затаились и перестали себя выказывать. Их уж не боялись, советский закон не велел. Так же ведь точно и домовые в подполы ушли, а лешие в чащобах повымерли: перестали верить в них люди, вот они и искоренились. Однако кровь оборотничья дремала лишь до поры…

Баба Катя рассказывала, что приключилась в одной деревне в старые времена одна диковинная история. Жила там старуха – тоже знахарка, вроде бабки моей, таких-то в былые годы много по деревням водилось! – жила да померла, а на похороны и наследство делить приехали ее внуки, брат с сестрой. Только они никогда прежде друг друга не видели. Обычное дело! Мужчина бросил жену и маленького сына, к другой женщине ушел. Родили они вместе девочку – вот она была та сестра, которая со своим братом впервые повидалась. Была она красавица, да из тех, про которых в народе говорят, мол, слаба на передок, удержу своим желаниям не знала.

Ехали брат с сестрой ссориться да браниться из-за денег, а вышло так, что они друг в друга влюбились. Дело молодое… сердца у обоих были горячие. Кровь играла так, что туманила разум. Пошли они под вечер за деревню погулять – да и впали во грех. Ночь лунная, соловьи поют, черемуха пахнет – как не согрешить? Искусила девушка брата! И вот все это время, пока они пробыли в деревне, они тайно блудничали, и тянуло их друг к другу неодолимо, словно бес их обуял. Между тем брат был человек женатый, ребенка имел, работал. Но про все на свете забыл от своей грешной любви!

А жил в той деревне один парень, который тоже влюбился в эту беспутную красавицу. А она от него нос воротит. И вот как-то ночью пришел он под ее окошко да и увидал, как она со своим братом блудит.

Ох он и разозлился! И решил отомстить. Подумал: «Пусть повертятся, греховодники!»

Парень узнал адрес своего соперника, этого ее брата, значит, и написал письмо его жене: так, мол, и так, изменник ваш супруг и отъявленный блудник. Написал, в конверт запечатал да в карман положил. А сам пошел к тем двоим и говорит: так, мол, и так, я все про вас знаю, и если не хотите, чтобы я всю жизнь вам поломал, девушка со мной теперь спать станет, а ты – это он брату сказал – бабкин дом продашь, а деньги мне отдашь. И дал он им на раздумье весь день до полуночи. В полночь приходи к околице, моей будешь! Это он девушке так сказал.

И пошел домой веселый. Но по пути встретился ему почтальон, который все письма из ящика вынул и в свою сумку сложил. Ну, тот парень и решил всех обхитрить: и девку заполучить, и деньги, и месть свою утолить. Отдал письмо почтальону, тот его в район и увез.

А брат этот грешный, надо сказать, был человек сильный и безжалостный. К тому же чуй имел. Так в нашей округе про тех говорят, кто либо сам с бесом водится, либо в родне его колдун был. И вот после этого разговора с парнем его словно в бок кто-то толкает: иди да иди на чердак, иди да иди! Ну, полез он туда, видит – посреди всякого хлама стоит сундучок. Хитрый такой сундучок – ни одной ручки на нем нет, ни замка, ни скважины. А заперт! Поди знай, как открыть… Но брат чувствует – открыть надо. И как шарахнет по сундучку ногой! Тот и развалился.

Глянули брат с сестрой – а в сундучке волчья шкура лежит. С зубами да когтями! Только в пасти клыки железные. И еще лежат башмаки, на которых не каблуки и не подошва, а коровьи копыта. Башмаки маленькие – только на женскую ногу…

Смекнули брат с сестрой, что это не простая шкура, а шкура оборотня!

Вытащил ее брат, на себя надел, через голову перекувыркнулся – да в тот же миг волком стал. Опять перекувыркнулся, шкуру сбросил – и вновь человек!

Поняли брат с сестрой, что в их родне был не колдун, а оборотень. И решили они извести того парня, который узнал тайну про их грешную страсть.

Вот в полночь девушка пошла к околице, парень ее уже ждал. Обняла она его, поцелуями одурманила – а в это время брат ее, волк-оборотень, сзади на парня наскочил – да шею и перекусил.

А девушка надела башмаки с коровьими копытами и все вокруг истоптала, чтобы ни следа человечьего не осталось.

Воротились брат и сестра домой. Он шкуру сбросил, сделался мужчиной и лег с девушкой в постель.

Так в деревне все и порешили, что волк бедного парня загрыз! А что следов не нашли – так коровы все следы затоптали.

Брат с сестрой начали на дом покупателя искать, но поскольку это дело непростое, они еще сколько-то времени в деревне пожили. И вот стала девушка замечать, что брат сильно переменился. Как лунная ночь выдается, он волчью шкуру на себя наденет, сядет в угол и тихонько воет. А когда она его уговаривать начнет и успокаивать, зубами щелкает да зверем на нее глядит. Поняла она, что оборотень в нем проснулся, что жаждет он крови, и стала его побаиваться.

Наконец отыскался на дом покупатель, и брат с сестрой из деревни уехали. Он шкуру с собой забрал и башмаки с копытами. Девушка дала себе зарок, что будет от своего брата держаться подальше. Она его и любила, и боялась, но боялась все же сильней, чем любила.

Ну, явился он домой, а жена – она библиотекаршей была – ему скандал устроила и говорит, что получила от того парня письмо, что все знает про его шашни с сестрой и больше жить с ним не хочет. Развожусь, говорит, с тобой, и сына отберу. Стал этот мужчина ее уговаривать, потом угрожать, что убьет, как того парня убил, а она была бесстрашная такая: знай, говорит, злодей, что я письмо одной своей подруге отдала, и если что со мной случится, то тебе недолго на свободе ходить. Этой угрозой заставила она его все их деньги и вещи ей отдать, ребенка забрала – да и уехала с любовником в другую страну. Не достанешь ее!

Ну что – пощелкал он зубами да остался ни с чем. Но, конечно, волчья страсть в нем брала свое. Начал по ночам бегать да людей загрызать. Сестра сначала его сторонилась, а потом бросил ее любовник – она и попросила брата ему отомстить. Он просьбу исполнил, и любовника загрыз, и его новую подругу, а сестра башмаки с копытами надела и все следы затоптала. Милиция голову сломала – но так их и не нашли. Потом брат и сестра узнали, кто та подруга, которой бывшая жена письмо отдала, отыскали ее и тоже убили, а письмо разорвали в клочки. Как жена про это узнала, так со страху и померла! Поняла небось, что следующий ее черед придет!

Теперь руки у них были развязаны – казалось, можно зло творить, сколько хочешь, никто ни о чем не догадается!

Однако сестра стала мучиться от грехов своих. Чудились ей призраки убитых людей, спать не могла, сердце стало болеть, испугалась, что умрет от этой боли. И брата ей было очень жалко: ведь это она его во грех ввела, ведь это из-за ее блудной натуры все началось! И вот однажды забрала она тайно у брата волчью шкуру да сожгла ее в печи. Шкура сгорела – она пепел по ветру развеяла. Теперь только железные зубищи остались да копыта. Спрятала их сестра под печку, а брату соврала: мол, сгорело все.

На время он притих. Брат и сестра не виделись. Много лет прошло, что-то около тридцати, они уже постарели. И вот как-то раз брат пришел сестру навестить. Скажи, говорит, где ты зубы да копыта прячешь? Охота мне на них посмотреть. Она по глупости и показала ему эти страшные вещи, что под печкой лежали. Брат силой отнял их у нее и ушел. Небось снова решил за старое приняться!

А сестра плачет да глупость свою проклинает, старые грехи замаливает, да смерти ждет. Чувствует: скоро придет она да схватит за сердце так же беспощадно, как брат жертв своих хватал…

РЕЗОЛЮЦИЯ ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА:

Бред собачий. Вернее, волчий.

В корзину!

Из одного старого дневника

Данилов – разбойный оборотень?..

Да, в самом деле, это просто не могло не прийти мне в голову! Данилов по-соседски должен быть близок с Чужаниным. И вполне мог в его доме завести сообщника! Данилов наверняка знал, что Иван Сергеевич отправил ценности в банкирскую контору… Корней Петрович не успел рассказать мне, как были убиты сторожа банка. А что, если и там поработали волчьи зубы?.. Нужно выведать наверняка, только как? Может быть, знает кто-то из слуг? Любаша? Выспросить бы у нее осторожненько…

Через сообщника Данилов проведал и о том, что из Петербурга едет страховой агент с крупной суммой денег. И он устроил нападение на кучера и подмену карет. Зачем? Из жадности? Чтобы продать где-то на стороне роскошный экипаж? Но если так, значит, в его каретных сараях должен стоять тот черный рыдван, который приехал за нами в Нижний? Вот бы проникнуть туда и найти его!

Нет, Данилов не так глуп, это обнаружение кареты может его выдать, он ведь знает, что спутница Великанова спаслась и уже рассказала исправнику о том роковом путешествии все, что знала! Конечно, карета где-то спрятана, а может быть, и вовсе вывезена из губернии. А кучер… тощий черноволосый и чернобородый кучер-грубиян! Где он? Прячется в имении Данилова? Это опасно… Или скрывается в разбойничьем логове, похваляясь своей ловкостью? Нет, наверное, ему досталось от господина, что потащил с собой свидетельницу, да еще и упустил ее!

Неужто Данилов – оборотень?! Иван Сергеевич тоже говорил про оборотней, хоть никого и не называл… Конечно, он уверял, что в этакое не верит, конечно, все это бабьи сказки, однако… вдруг что-то в них есть? Даже Шекспир верил в привидения и прочие чудеса, если Гамлету явился призрак, а страна эльфов во «Сне в летнюю ночь» соседствовала с Афинами…

И разве я сама не видела Корнея Петровича с перегрызенным горлом, а в дорожной грязи – отпечатки коровьих копыт? Волки с топорами не ходят. Коровы не пойдут туда, где учуют волчий дух, а никакой волк не упрячет себе под шкуру карету и не выдумает хитрое ограбление…

Но если это наполовину человек и наполовину волк, если это оборотень с волчьими зубами, на коровьих копытах и с человеческими руками вместо лап… он может и горло перегрызть, и за топор взяться, и хитроумный план выдумать!

Но жена Данилова, которую тоже загрызенной нашли? Неужто ее убил он сам? А вдруг? Но почему, за что? Неведомо… однако она могла нечаянно узнать о его преступлениях. Или, может быть, она ему надоела, Данилов захотел жениться на другой, на богатой наследнице вроде Надежды Самойловны, которая мечтает о господине Чужанине…

При этой мысли слезы так и прихлынули к глазам моим!

– Барышня, – послышался вдруг таинственный шепот Любаши. – Да вы не кручиньтесь так!

Я очнулась от своих дум и удивленно поглядела на нее.

– Я сразу заметила: как сказала, что Ивану Сергеевичу надо на Самородовой жениться, так вы поблекли вся. Да я давно приметила, что вы по барину сохнете.

Кровь так и бросилась мне в лицо, и все мысли про оборотней и ограбления мгновенно забылись.

– Что ты выдумываешь? – проговорила я высокомерно. – Не забывайся!

– Да ведь это не я забываюсь, – хихикнула бесшабашная Любаша. – Только я вас не сужу. Ведь и у меня сердце жаркое, и я влюблялась почем зря и знаю, что любовь – не платочек, под подушку не спрячешь.

– Выходит, все уже знают, судачат обо мне… – горестно вздохнула я. – Наверное, и Иван Сергеевич осведомлен, смеется надо мной… может, и выгонит за то, что я так осмелела… Конечно, надо бы мне скрепиться, и виду не подавать, и в узде себя держать, да ведь сердцу не прикажешь!

– И‑эх, барышня! – залихватски воскликнула Любаша. – Надо просто-напросто все наверняка вызнать. Коли барину нашему до вас и дела нет, так и впрямь – надобно скрепиться. А вот ежели и он на вас глаз положил, как в свое время господин Самородов на гувернантку Наденькину… – Она по-свойски подмигнула.

Не могу сказать, что фамильярность мне нравилась, но я уже так замучилась со своими сердечными делами, так жаждала хоть какого-нибудь утешения, что просто не могла остановиться с вопросами:

– Как? Разве Самородов женился на гувернантке?!

– А то! Ну, конечно, Варвара Митрофановна была дочерью его старинного приятеля, дворянского обедневшего рода…

Она умолкла на миг, и я остро ощутила, что ни отец, ни матушка мои к дворянскому роду не принадлежали, а значит, счастье для меня невозможно! Но тут же Любаша вернула мне надежду:

– …а все же гувернантка, вроде вас, барышня, без приданого. И беда, какая миленькая, опять же вроде вас! Господин Самородов вдовым был, влюбился да и женился, сам черт ему не брат!

Мне показалось, что я воспаряю в небеса на крыльях надежды, точно утренняя пташка.

И я отбросила все сомнения, я поверила в счастье, магические слова «а вдруг?..» ударили мне в голову и вскружили ее.

– Ты говорила, – заикнулась я, – можно наверняка узнать, он меня лю… я ему нра…

У меня язык заплелся, но сметливая Любаша понимающе подмигнула:

– Можно, барышня! Можно! Пойдемте скорей!

Она схватила меня за руку и просто-таки выволокла из комнаты, которую мы готовили для гостей. Мы опрометью пробежали в знакомое мне боковое крыло, где были покои Веры Сергеевны (она занимала спальню с туалетной комнатой при ней, маленькую гостиную и уютный кабинетик, более похожий на будуар), спальня Алекса, его игровая комната, классная комната – и мое обиталище: спальня, она же кабинет, с крошечной боковушкой, которую я превратила в умывальную.

На площадке третьего этажа остановились отдышаться, и я наконец спросила у Любаши, зачем она меня сюда привела.

Та приложила палец к губам, приняла таинственный вид и стала пугливо озираться, но я втащила ее в свою комнату:

– Говори, что задумала. Здесь нас никто не услышит.

– То, что я задумала, вы и сами, барышня, надумать могли, – усмехнулась Любаша. – Неужто гадать на суженого-ряженого никогда не доводилось?

Я насупилась. Как-то неловко было признаться, что не доводилось, даже и в голову не приходило! В моем убогом петербургском житье-бытье было мне не до того, и вообще, влюбилась я впервые в жизни…

– Но ведь сейчас не сочельник, не Рождество, не Крещение, чтоб гадать, – заявила я независимо.

– Ничего страшного, – успокоила меня Любаша. – По этой книге во всякий день гадать можно.

– По какой книге?

– По волшебной! – таинственно прошептала Любаша. – По волшебной книге с волшебными картинками. Открываешь книгу на любой странице наудачу – и глядишь на картинку. Что нарисовано, то тебе и выпадет. Когда я эту книгу первый раз открыла случайно, картинка была с камнем могильным. Второй раз открыла – два кольца. Я поначалу подумала – да ну, ерунда какая! А вслед за тем узнала, что Савушку бедного нашли…

Любаша смахнула слезу.

– А кто такой Савушка? – спросила я.

– Да кучер барский, помните, в болоте его мертвого нашли? – всхлипывая, пояснила Любаша. – Тот самый, кто вас с господином Великановым со станции должен был везти! Он все собирался сватов ко мне заслать, да вот прособирался. Да вот и вышло, что мне выпало на его могилке поплакать. Зато теперь Федор Никитич – это кучер господина Данилова – мне намеки делает! Так что не зря книжка два кольца показала!

Я поняла, что гибель первого кавалера не стала ужасной трагедией для Любаши с ее вечной жизнерадостностью. Ну что ж, дай ей Бог счастья! Немножко смешно, конечно, что за ней ухаживают сплошь кучера, однако гадание Любашино сбывается… Не попытать ли и мне удачи, в самом-то деле?

– Ну что, погадаем, барышня? – подзуживала неугомонная Любаша.

Я для приличия немножко поотнекивалась, а потом, конечно, согласилась.

* * *

В это самое мгновение телефон, который Лидия сжимала в руке, снова зазвонил, но на сей раз Табунов оказался проворней: пока она недоуменно смотрела на незнакомый номер, высветившийся на дисплее, капитан подскочил, выхватил трубку и закричал:

– Прекратите мешать оперативно-разыскным мероприятиям!

Видимо, он нечаянно нажал на кнопку громкой связи, потому что Лидия отчетливо расслышала громкий мужской голос:

– Извините, с кем я говорю!

– Капитан Табунов, а вы кто такой? – огрызнулся Табунов.

– Майор Грушин, – последовал ответ. – Могу я узнать, каким образом к вам попал телефон Лидии Александровны Дуглас, которой я звоню?

– Я конфисковал его как имущество задержанной по подозрению в совершении убийства! – лихо отрапортовал Табунов. – Впрочем, гражданка Дуглас только что созналась в этом.

– Что?! – вскричала Лидия. – Вы сумасшедший, что ли?! Я же в ироническом смысле… я же ваши слова процитировала насчет фигуранта… это же бред, полный бред!

– А то, что ты квартиру мою ограбила, это не бред? – проорала Жанна, явно рассчитывая, что ее голос будет услышан всеми, в том числе и неведомым ей майором Грушиным.

Похоже, цель была достигнута, потому что Грушин спросил:

– Капитан, вы, случаем, не в палате номер шесть среди пациентов с маниакально-депрессивным психозом? Хотя вообще-то мужские и женские отделения в психушках помещаются отдельно…

– Что? – обалдело выдохнул Табунов.

– Что слышите, – жестко сказал Грушин. – Немедленно передайте трубку Лидии Александровне.

– Не дам я ей трубку! – завопил Табунов, и Лидия вдруг поняла, что Грушин попал не в бровь, а в глаз: капитан болен, психически болен! Возможно, он помешался после убийства жены, а ночное происшествие – схожее убийство! – вовсе столкнуло его с шатких тормозов рассудка. Да еще и истеричка Жанна орет невесть что!

– Кто вы такой? – вопила она, пытаясь вырвать у Табунова телефон, однако тот поднял руку, и Жанне пришлось подпрыгивать, протягивая к нему руку.

Лидия вдруг совершенно неуместно вспомнила, что в пору ее детства была конфетка под названием «Ну-ка, отними!» На фантике была изображена девочка в голубом платьице с большой красной конфетищей в руке, а рядом прыгала беленькая собачка, явно желая полакомиться. Лиде всегда было жаль собачку, поэтому конфеты «Ну-ка, отними!» она не любила и называла девочку жадиной-говядиной. Словом, сейчас Жанна напомнила ей бедную собачку, только жалости не вызывала.

– Лидке место за решеткой! – надсаживалась она. – Меня тетя давно предупреждала! А вы сами псих ненормальный!

– Послушайте, капитан, – заговорил наконец Грушин, терпеливо выдержав паузу, – или вы заткнете эту особу, кем бы она ни была, или я ее арестую за действия, мешающие проведению тех самых оперативно-разыскных мероприятий, о которых вы изволили упомянуть. Это раз. Второе. Через несколько минут я буду у вас. Если за это время с Лидией Александровной что-нибудь случится, если ей будет нанесено оскорбление или если она вдруг куда-нибудь денется, ждите серьезного служебного разбирательства вашего поведения. Запугивание свидетеля работником правоохранительных органов может иметь серьезные последствия для означенного работника этих самых органов. Вам ясно?

Табунов молчал, все еще подняв руку. Жанна перестала прыгать и имела вид потерянный.

– Вам ясно? – повысил голос Грушин.

– Так точно, товарищ майор, – угрюмо ответил Табунов.

– Отлично, до скорой встречи, – проговорил Грушин, и в трубке раздались гудки.

Лицо Табунова исказилось, на лбу и шее вздулись вены. Он швырнул мобильник в стену с такой яростью, что Лидия уже простилась с телефоном, который неминуемо должен был разбиться, однако тот угодил не в стену, а в спинку дивана, свалился на сиденье и соскользнул на пол.

Лидия стояла как в столбняке, ее трясло. В таком же состоянии был и Табунов. Наконец он выскочил вон; Жанна, всхлипывая и что-то бормоча про сбывшиеся теткины предсказания, последовала за ним.

Лидия встала на колени и попыталась достать телефон, но дотянуться не смогла: наверное, он ускользнул к стенке. Диван ей было не сдвинуть – слишком тяжелый и громоздкий. Воображения на то, чтобы представить Табунова в качестве помощника, не хватало. Да и язык не повернулся бы его звать!

Тогда Лидия, шепотом выражаясь нехорошими словами, которых, как всякий современный человек, воленс-ноленс узнала немало (хоть они в ее памяти уже изрядно заветрились за неупотреблением, но все же еще не утратили своей выразительности!), простерлась на полу плашмя и заглянула под диван.

И обнаружила, что телефон валяется в куче мусора, который накапливался годами: среди пыли, уже свившейся в плотные клубы, обрывков бумажек, пуговиц, замшелой расчески, еще какой-то ерунды…

Лидию вдруг потряс приступ истерического хохота: Жанна придиралась даже к половику, криво лежащему у двери, даже к кофейной чашке, оставленной в мойке! А тут!!!

Само собой, приступ неуместного веселья был вмиг подавлен.

Рядом с телефоном лежал относительно чистый, хотя и пожелтевший конверт. Ага, вспомнила Лидия, тот самый, который вчера из «Тиля Уленшпигеля» выпал! Она вытянула руку и подцепила кончиками пальцев сначала конверт, потом и телефон, нечаянно задев при этом замшелый прямоугольный предмет размером с почтовую открытку.

Кончиками пальцев подняла этот предмет, перевернула…

Это была не открытка, а фотография. Свадебная фотография. Жанна в фате, моложе лет на десять, хорошенькая и улыбчивая, рядом такой же веселый молодой человек. Лидия его уже где-то видела, только где?..

Поперек фотографии надпись: «Тете Вале от Жанны и Виталика на память о нашем самом счастливом дне». И дата – не десять лет прошло со дня свадьбы, а всего пять, оказывается.

Жанна никогда не упоминала о своем муже. Наверное, разошлись… Кому охота вспоминать неприятное?!

А может, он умер? Жанна всегда в черном, Лидия думала, что она носит траур по тетке, а вдруг и по мужу?

Судя по тому, как она выглядит, эти пять лет, минувшие со дня свадьбы, ей очень тяжело дались…

Достать фотографию из-под дивана? Отдать Жанне?

Нет, лучше не стоит. Пусть лежит где лежала.

Лидия аккуратно положила снимок на прежнее место, и тот вновь слился со сплошной пыльной поверхностью. Потом отползла от дивана и поднялась на ноги, старательно отряхивая рукав куртки. Взглянула на библиотечный конверт. Он был адресован А. П. Комаровой, проживающей на улице Белинского, а внутри лежал пожелтевший от времени клетчатый тетрадный листок, на котором не было написано ни единого слова. Лидия пожала плечами, сунула конверт в многострадальную обложку «Тиля Уленшпигеля», туда же спрятала обрывок оглавления «Рассказов о Ленине» и вышла из комнаты.

На пороге она споткнулась. Что-то было не так. Что-то не то…

Хотела вернуться в комнату и попытаться понять, в чем же дело, что ее вдруг обеспокоило, но из кухни выскочила Жанна и подозрительно уставилась на руки Лидии. Та продемонстрировала свой телефон. Но Жанна, конечно, не удержалась от гадости:

– Ничего не прихватила?

– Пока нет, но сейчас прихвачу, – кивнула Лидия. – Спасибо, что напомнила.

Она прошла в ванную, сгребла в стоявшую там косметичку зубную пасту, щетку, бутылочку с шампунем, две баночки крема – для лица и для тела, – потом вернулась в спальню и выхватила из-под подушки пижаму, мысленно порадовавшись, что воры ее не заметили. Пижама была любимая, очень мягкая, серенькая, в синеньких мелких розочках. Все имущество Лидия запихала в сумку, которая теперь, конечно, не закрывалась.

– Я тебе заплатила за месяц вперед и еще задаток дала, – сказала она, глядя в плечо Жанны, а не в глаза: очень уж противно было. – Понимаю, что ты деньги не вернешь, да ладно, черт с ними. Только отвяжись.

Она швырнула на подзеркальник в прихожей ключи от этой квартиры, вышла на площадку – и нос к носу столкнулась с какой-то женщиной в длинном, до пола, халате, с головой, накрытой чепчиком да еще повязанной сверху полотенцем. Остро пахло краской для волос, вдобавок лицо неизвестной дамы было вымазано чем-то зеленым, жирным. «Питательная маска», – машинально определила Лидия.

– Ой! – сказала дама, отпрянув. – Извините, я к Жанночке…

– Здрасте, Татьяна Никодимовна, – сказала Лидия. – И до свиданья.

Как ни мало жила Лидия в этом доме, а все же не раз встречала эту особу (как правило, именно в халате и косметических масках!) на лестнице. Татьяна Никодимовна жила на пятом этаже, но как минимум полдня проводила то возле общих почтовых ящиков между первым и вторым этажами, то у чужих дверей. Похоже, у соседки была патологическая страсть подслушивать. Уж не эта ли дама свалилась вчера со ступенек, когда отец нечаянно выключил свет?

Лидия, невольно хихикнув, начала спускаться, слыша за спиной возмущенные вопли Жанны:

– Вы представляете, Татьяна Никодимовна, она сбежала и даже не заплатила за месяц! И еще потребовала задаток вернуть. Я, конечно, вернула. С такими лучше не связываться. Ее какая-то полицейская шишка крышует!

Что прокудахтала в ответ любопытная соседка, Лидия не слышала.

Покачала головой. То ли она сама сошла с ума, то ли окружающий мир чокнулся!

Вышла на крыльцо и снова едва не столкнулась с Табуновым, который, видимо, устроил здесь засаду. Лидия перемахнула через перила и спрыгнула на землю, Табунов кинулся следом по ступенькам, но тут к крыльцу с кинематографическим визгом подлетел черный «Лексус», из которого выскочил Грушин и закричал:

– Отставить, капитан!

Табунов замер, с ненавистью водя глазами от Лидии к Грушину.

– Быстро садитесь, – бросил Грушин, открывая дверцу.

Лидия скользнула на заднее сиденье.

«Лексус» развернулся чуть ли не на месте и помчался со двора. Табунов смотрел вслед, и если бы взглядом можно было взрывать машины, «Лексус» уже взлетел бы на воздух.

– Трясетесь? – спросил Грушин, поглядывая в зеркальце на Лидию.

– Трясусь, – призналась она невнятно, прижимая ладонью прыгающие губы.

– Сейчас еще больше затрясетесь, – мрачно посулил Грушин.

– Почему?!

Он вздохнул и некоторое время молчал.

– Ну? – спросила Лидия, прижав другую руку к сердцу, которое тоже вдруг запрыгало.

Железный волк заглянул в глаза, ощерив пасть в глумливой улыбке…

– Папа Саша?! – крикнула Лидия, хватая Грушина за плечо.

«Лексус» резко затормозил, и Лидия чуть не перелетела на переднее сиденье.

– Тихо! – рявкнул Грушин. – Он жив! Тихо!

– Что тихо, что вы стоите! – простонала Лидия. – Поехали скорей к нему! Где он?

– В госпитале в нашем. Вам к нему нельзя. Вас там сразу арестуют.

– Господи! Опять?! А теперь за что?! За ограбленную Жаннину квартиру? Или все за тех же парней?! Но это же бред, бред! Отвезите меня к отцу, пожалуйста!

– Давайте-ка я вам кое-что расскажу, – повернулся к ней Грушин. Глаза его были мрачны. – Только до конца дослушайте, ладно?

Лидия кивнула, зажимая ладонью дрожащие губы.

Грушин отвернулся и снова заговорил:

– Около семи утра один человек, выгуливавший собаку, нашел товарища Дугласа с окровавленным горлом, но еще живого. Это было недалеко от его дома. Человек немедленно вызвал милицию. Звонок сразу переадресовали мне, я примчался. Со мной были сотрудники моего отдела. Александра Савельевича немедленно отправили в госпиталь. Ему сделали операцию, зашили порванные сосуды, сейчас его состояние стабильно тяжелое. Когда мы осматривали место происшествия, заметили, что оно несколько отличается от того, где были убиты парни. Следов копыт не было. Зато мы нашли одну вещь… Чуть в стороне… Это кошелек. Длинненький такой, светло-коричневый. Денег там ерунда, рублей пятьсот, но много разных дисконтных карт. В том числе – магазина «Спар». Там неподалеку как раз есть круглосуточный «Спар». Мы немедленно в нем эту карту проверили и выяснили, кому она принадлежит… Вы где свой кошелек потеряли, Лидия Александровна?

Ответа Грушин не дождался. Повернулся к заднему сиденью и обнаружил, что Лидия потеряла не только кошелек, но и сознание.

Из одного старого дневника

Интересно знать, а кто бы не согласился на моем месте?! Какой влюбленный отказался бы узнать правду о предмете своих чувств?!

Любаша одобрительно улыбнулась, когда я кивнула.

– Тогда пошли, – снова переходя на таинственный шепот, приказала она и, подобрав одной рукой подол, начала красться на цыпочках, поминутно озираясь и прикладывая указательный палец к губам, таким образом призывая меня к тишине.

Эти меры предосторожности были тем паче забавны, что половицы в коридоре очень громко скрипели. Я даже испугалась, что мы разбудим Сашеньку и я не успею погадать. Что говорить, любопытство и смутная надежда на счастье, возбужденная рассказом о счастливой участи гувернантки, ставшей госпожой Самородовой, очень сильно меня разбирали, лишь это и может оправдать мое слепое следование за Любашей! И все же перед тем, как войти в покои Веры Сергеевны, я запнулась и схватила было отважную горничную за рукав.

– Ништо! – прошипела она, почти не размыкая губ. – Хозяйка на своей Вороне куда-то полетела, а маленький барич спит после обеда, вас нескоро позовет. Успеем, только не шумите, барышня, ради Христа!

И снова любопытство оказалось сильнее меня. Я послушно вошла в кабинетик Веры Сергеевны и прокралась за Любашей к известному мне книжному шкафу, похожему на пенал.

– Да ведь он же заперт! – сказала я, глядя на плотно сомкнутые дверцы.

– Для кого заперт, а для кого – нет, – усмехнулась Любаша, взялась за ручки и с силой повернула их в разные стороны. – Случайно открыла один раз, когда пыль на ручках протирала. Хитрый замок, как видите, ключ не надобен!

Да, дверцы отворилась без всякого ключа, с легким щелчком, – и я увидела, что верхние полки шкафа заставлены книгами, а на нижней стоит сундучок.

Впрочем, на него я не обратила никакого внимания, потому что глаза мои были прикованы к книгам. Они оказались на разных языках, как и в библиотеке Ивана Сергеевича, однако книг на английском языке здесь нашлось немало, тоже и на латыни, известной мне хуже, чем другие языки, но все ж довольно для того, чтобы я могла разбирать названия.

Книги были все очень старые, зачитанными до ветхости, со странными названиями: «Магия Арбателя», «Гептамерон», «Книга священной магии Абрамелина-Мага», «Магическая книга доктора Фауста», «Книга Ангелов, Колец, Печатей и планетарных Символов»…

На некоторых корешках названий вовсе было не разобрать, потому что все эти книги оказались одинаково мрачны, черны и затрепаны.

Любаша вытащила одну из них. Мелькнуло название: «Руководство для желающих изведать суть деяний тайных, опасных и разум затемняющих», и я невольно вздрогнула.

– Скорей, барышня! – прошипела Любаша, буквально впихивая потрепанный том мне в руки. – Это та самая гадальная книга! Открывайте!

Я уже понимала, что Любаша, не разумеющая не только английской, но и русской грамоте, ошибается в предназначении этой книги, однако все же не устояла и раскрыла ее наугад.

На картинке был изображен мужчина, в груди которого торчала стрела, а рядом стояла девушка с маленьким луком в руках.

– Ах, какая хорошая картинка! – возбужденно вскричала Любаша. – Как вы думаете, барышня, что она значит? Неужто чье-то сердце вами уже пронзено?!

Однако я не могла отвести глаз от текста, который эти картинки сопровождал.

«Сделай из воска фигуру мужчины, которым владеть или которого сгубить желаешь, только непременно добудь прядь его волос и на голову фигурки прилепи, а потом вонзи стрелку, смоченную своей кровью, в то место, где должно быть сердце.

Если ты стрелу смочишь в крови, из руки взятой, то человек сей тебя полюбит нежно и станет тебе верным другом.

Если возьмешь крови из чресел своих во время нечистых женских дней и пронзишь его изображение, то любовь его будет страстная и бурная, навеки ты его в себе приворожишь. Глаз он с тебя свести не сможет, все от себя былое отринет и последует за тобой хоть на край света, хоть на плаху. Но берегись его ревности, ибо она может стать причиной твоей смерти.

Если же ты стрелку не своей кровью смочишь, а его собственной, человек сей умрет вскоре. Если же вдобавок стрелку на огне раскалишь и вонзишь, чтобы воск на месте сердца расплавился, он тоже умрет, но медленно и в мучениях…»

Странно – словно бы запах адской гари донесся до меня!

От испуга я выронила книгу, да так неловко, что она свалилась на сундучок. Поднимая ее, я обратила внимание на резную крышку с монограммой WD внутри затейливого орнамента. Также я заметила, что на сундучке нет никакого замка, и вообще даже не поймешь, где крышка кончается.

– Его барыня тоже из Англии привезла. Ни замка, не ключа, а не открыть, – проворчала досадливо Любаша, и я поняла, что она и в сундучок пыталась сунуть свой любопытный нос.

Однако мне сейчас было не до нее, тревога так и подступала.

Похоже, Любаше тоже вдруг стало не по себе, потому что она ринулась вон из комнаты, таща меня за собой с той же напористостью, с какой притащила сюда.

Мы выскочили из кабинета Веры Сергеевны и кинулись прочь. И вовремя: Сашенька позвал меня, а со двора донесся топот копыт. Вернулась Вера Сергеевна! Любаша порскнула прочь, а я вошла к Сашеньке, взяла его на руки и, прижав к себе, целуя теплую со сна макушку, подошла к окну.

Конюший мальчишка уводил Кроу, а ее хозяйка стояла посреди двора и внимательно смотрела как раз туда, где были окна ее комнат. Тут она заметила меня с ее сыном на руках и сдержанно улыбнулась.

Я улыбнулась в ответ, Сашенька замахал матери, а я почувствовала невероятное облегчение от того, что Вера Сергеевна видит меня в Сашиной комнате, что ей и в голову не взойдет, что я побывала в ее покоях, да еще лазила к ней к книжный шкаф, смотрела ее книги и видела сундучок.

Этот сундучок мне покоя не давал… Я и отгоняла мысли о нем, и ругала себя за неуместное любопытство к чужим делам, а между тем точно знала, что подобные сундучки я уже видела. Вернее, это был не сундучок, а маленькая, вчетверо меньше моей тетрадки, шкатулочка. Ее подарил некогда отцу один англичанин, которому, во время службы в посольстве, отец оказал какую-то услугу… вроде бы что-то перевел с русского на английский, какой-то старинный документ.

Это помнилось мне очень смутно, ведь происходило все лет шесть или семь назад, однако шкатулочка – затейливо украшенная резьбой, с таинственно закрывающейся крышкой, – была одним из немногих украшений нашего дома и памятью об отце. Неудивительно, что я, собираясь навеки покинуть Петербург, взяла ее с собой в числе самых дорогих вещиц. Я завернула ее в лоскут ткани и спрятала в карман старой нижней юбки – до того ветхой и заплатанной, что носить ее было нельзя, а бросить или на тряпки пустить – жалко, ведь пожиток у меня было раз, два и обчелся. Такие внутренние карманы всегда пришивались к нижним юбкам, чтобы прятать в них деньги, если приведется отправиться в далекое путешествие. Булавочкой застегнул – и не боишься, что деньги вытащат или потеряешь. Мои скудные накопления точно так же были утаены во время путешествия – только в другой юбке, которая была на мне, а та, старенькая, и теперь лежала в моем бауле, а в ее кармане пряталась шкатулочка. Хоть все мои вещи после того, как побывали в руках (или лапах?!) разбойников, были переворошены и скомканы, шкатулочку, видимо, злодеи не заметили, а на ветхое тряпье не польстились.

И вот вечером того же дня, когда мы с Любашей совершили налет на кабинет Веры Сергеевны, я перед сном засветила свечку поярче и извлекла шкатулочку из смятой юбки. Ну да, точно такой рисунок резьбы: даже не поймешь, человек, зверь или цветок, а внутри две буквы – WD.

Я подумала: «Любаша сказала, что Вера Сергеевна привезла сундучок из Англии, то есть эти две буквы вполне могут означать «Wolf Douglas». Похоже, сундучок принадлежал ее мужу-англичанину. И очень возможно, что именно он и подарил эту шкатулку моему отцу! Если он бывал в России, никак не мог миновать британское посольство, где отец как раз служил.

Я попыталась вспомнить, что именно говорил отец об этом англичанине…

Вроде бы упоминал, что Вольф Дуглас происходил из старинного рода. Некогда какой-то его предок служил королеве Елизавете – в пору ее молодости, когда она только взошла на престол. Его тоже звали Вольф Дуглас. Он с трудом избегнул преследований попов‑католиков за какие-то свои темные еретические дела – избегнул благодаря королеве и за это был ей рабски предан. Однако совершил какой-то проступок, который мог бросить тень на королеву, – и она отвернулась от него.

Дуглас, по словам отца, очень гордился своим предком и тем, что он был упомянут в самом первом издании «Британники»[5] среди ближайших помощников королевы Елизаветы.

Теперь я жалела, что не прислушивалась к рассказу отца про Дугласа. Но я запомнила его слова об этой шкатулке: мол, подарил ее человек столь же мудреный, как и она сама.

Потом отец показал нам с матушкой, как открыть шкатулку. Надо было всего лишь подцепить ногтем и вытащить шпенек, составляющий нижнюю перекладину буквы D. В шкатулке оказался прелестный перочинный ножичек – маленький и изящный, с белой костяной рукояткой.

«Странный подарок», – сказал тогда отец.

Мне ножичек очень понравился, но я постеснялась попросить его у отца. Так он и лежал до сих пор в шкатулке.

Я вытащила шпенек, открыла и закрыла шкатулку, полюбовалась ножичком, а потом, оставив его внутри, спрятала шкатулку все в тот же карман нижней юбки и легла спать, но и во сне не оставляли меня мысли о сундучке, который, видимо, открывался тем же способом, что и шкатулка. У меня просто руки чесались попробовать!

Я ворочалась с боку на бок, и меня так и подмывало прямо сейчас отправиться в кабинет Веры Сергеевны. Но это, конечно, было невозможно. Ведь рядом находилась ее спальня! Меня в любой миг могли застигнуть на месте преступления. И тогда мгновения моего пребывания в Заярском были бы сочтены.

* * *

Вокруг реял какой-то блеклый туман. Было тихо, так тихо, что мужские голоса, внезапно долетевшие до Лидии, показались пугающе громкими:

– Очень красивая. Не женщина, а сказка.

– Красивая, да.

Голоса стихли. Туман начал рассеиваться и вот разошелся совсем.

Какой-то высоченный парень с длинными светлыми патлами, тощий, остроносый и длинноногий, одетый самым нелепейшим образом – в грубую, небрежно подпоясанную рубаху до колен и короткую кожаную безрукавку, в уродские штаны, больше напоминающие исподники, в безобразных бесформенных башмаках, – стоял перед Лидией и что-то говорил, прижимая руку к груди и настойчиво глядя ей в глаза своими светлыми отважными глазами.

– Что ты говоришь? – спросила его Лидия.

Парень нахмурился и произнес отчетливо:

– Поодаль лежали три отрубленных пальца, но это были не его пальцы!

– Что? – изумилась Лидия, едва подавляя дрожь отвращения, но он уже исчез.

И вдруг Лидия поняла, о чем он говорил… И поняла, где надо искать то, о чем он говорил!

– Вернись, – позвала она, но никто не отозвался, и вокруг царила темнота.

Лидия настороженно всматривалась в эту темноту, и вот она стала постепенно редеть, как бывает глухой ночью, когда вдруг прорвется из-за облаков луна. Вскоре Лидия ясно разглядела человека в сером поношенном плаще и в сапогах, который стоял у деревенского плетня и курил, глядя в небо. На небе и в самом деле сияла ясная, полная луна.

Человек выкурил одну сигарету, достал из пачки другую. Пачка осталась пустой, он ее смял и отбросил.

Лицо его было мрачным. Он был еще молод – лет двадцати пяти, может, тридцати, веснушчатый, с рыжими волосами. Лидия этого человека не знала, однако уже видела его раньше.

Где? Она не могла вспомнить.

Вдруг он обернулся – и выронил недокуренную сигарету.

К нему приближалась девушка, и ее обнаженное тело призрачно белело в лунном свете.

Лидия испуганно всмотрелась в ее лицо. И это лицо было ей незнакомым. Это была другая девушка – не та, которая поманила за собой Вадьку и Колю. Но повадка – такая же!

– Ты что? – прохрипел мужчина. – Ты чего такая? Ты для меня такая? А как же… а с ним как же?

– Да он меня заставил, – проговорила девушка, подходя ближе и ближе. – Изнасиловал. Как понял, что ты мне нравишься, так прямо озверел.

– Да ему-то какое дело? – возмутился мужчина. – Он же тебе брат! Как вы могли согрешить?

«Брат и сестра», – подумала Лидия. Подумала без осуждения, просто приняла информацию. Она уже где-то слышала про брата и сестру, которые согрешили. Где, когда?

Вспомнить не удавалось…

– На грех ума нет, – усмехнулась девушка. – Чужой мне брат, и я ему чужая. Да забудь о нем. Иди сюда. Иди ко мне.

– Да что ж, – пробормотал донельзя растерянный мужчина, – тут, в грязи, и ляжем, что ли?!

– Тогда просто полюбуйся на меня, – сказала девушка, поднимая руки и медленно поворачиваясь перед ним. Тени от вздрагивающих грудей метались по животу, волосы реяли за спиной. На лице сияла загадочная улыбка, глаза были полузакрыты…

«Красивая, – холодно подумала Лидия, и еще почему-то подумала: – Была когда-то».

Да, такое ощущение, что она наблюдает сцену, происшедшую давно, много лет назад! Почему так казалось?

Ах да, из-за одежды мужчины. Эти сапоги – кирзовые, эта клетчатая ковбойка под некрасивым плащом… Все такое старомодное! И вот еще что: смятая сигаретная пачка. Наполовину коричневая, наполовину белая, и по коричневому фону белые буквы: «Opal». Такие сигареты когда-то курил папа Саша. Они с матерью тогда только-только поженились, и в доме впервые за много лет стало пахнуть табаком. Болгарские сигареты, тогда только такие и были, не считая «Примы» и какого-нибудь там «Беломора», а теперь их днем с огнем не сыщешь.

Все, что она сейчас видит, происходит давно, не сомневалась Лидия. Очень давно. Лет тридцать назад!

– Какие-то на тебе туфли странные, – вдруг сказал мужчина хрипло, разглядывая голую девушку. – Ты зачем такие надела?

Лидия всмотрелась. В самом деле, странные… вроде как боты на высокой платформе. Или это не платформа? Не разглядеть в темноте.

– А тебе не все равно, что за туфли? – усмехнулась девушка, останавливаясь. – Да ты, вижу, меня больше не хочешь? Ишь, про туфли заговорил! Ну и ладно, уговаривать не буду!

Она повернулась и пошла прочь, чуть ковыляя, а мужчина смотрел, как вьются темные волосы по стройной белой спине.

Внезапно вой раздался рядом… мужчина вскрикнул испуганно, оборачиваясь, и глаза у него стали огромными от ужаса. Он вытянул руки, защищаясь от надвигающегося на него кошмара… и это было последнее, что он успел сделать в жизни.

– Железный волк! – крикнула Лидия, но не услышала своего крика. И страшная сцена, которую она только что наблюдала, закрылась темнотой, словно задернули занавес.

Но она вспомнила, где видела раньше этого человека!

Во сне. Он был мертв, и рядом с ним лежали другие, и отец лежал рядом…

Во сне? Или наяву?..

– Что она говорит? – послышался мужской голос.

– Не понял, – ответил другой голос.

Лидия узнала его. Это был голос Грушина.

– Значит, она приходит в себя? – спросил Грушин. – Это плохо. Игорь, давай-ка еще что-нибудь сделай. Она до вечера должна в этом состоянии пробыть, а лучше – до утра.

– Ну а зачем теперь? – возразил тот мужчина, которого Грушин назвал Игорем. – Уже были тут эти ваши – из райотдела, следователь из прокуратуры был. Смотрели на нее. Убедились, что барышня натурально в отключке, шоковая кома, течение которой непредсказуемо. Пустые ампулы от лекарств, которые применяются для выведения из этого состояния, я им продемонстрировал.

– Что? – настороженно спросил Грушин.

– Не дергайся, – успокоил Игорь. – Я же сказал: пустые ампулы!

– Ага, – усмехнулся Грушин. – Вас понял.

– Мои действия одобрили, – продолжал Игорь. – Убедил подождать… Не слишком мне, конечно, понравилось, что они охранника оставили, но он все же в коридоре сидит, я запретил в палату соваться… Пусть барышня лежит и отдыхает. Кстати, Грушин, тебе очень повезло, что сегодня Васильев дежурит! Иначе эта афера не прошла бы. Любой другой экипаж отвез бы ее в 5‑ю Градскую, которая сегодня по «Скорой» принимает, а там я бессилен.

– Васильев сегодня не дежурит, – сказал Грушин. – Его дежурство как раз утром кончилось. Он уже домой собирался, когда я ему позвонил. Если кто-то начнет проверять, почему на вызов примчался доктор, который по идее должен был бежать домой спать, поднимется большой шум.

– Во что вы меня втянули! – проворчал Игорь – без особого, впрочем, огорчения. – Добавить ей, говоришь? Слушай, не надо. Достаточно она сегодня получила и транквилизаторов, и нейролептиков, и всякой другой чуши. Сначала Васильев ее колол, потом я…

– Ты не понимаешь, – нетерпеливо сказал Грушин. – Если она очнется, то вскочит, выйдет в коридор. Если охранник это увидит, немедленно позвонит в райотдел. Ее сразу увезут в КПЗ, а что там с ней случится, я не знаю.

– Слушай, но ты же сам говорил, что все эти домыслы вокруг нее – это бред, – с тревогой пробормотал Игорь.

– Это бред, – согласился Грушин. – Но есть один человек, который это бредом не считает. Ему бы точно нейролептики не помешали, а он вместо этого общается с каким-то экстрасенсом и доводит себя до полного помешательства. Я бы его запер в психушку, да тут как раз это несчастье с Дугласом… теперь он орет, что арестовать девушку надо было еще ночью, тогда она не убила бы отца.

Она убила отца?!

Лидия содрогнулась, попыталась встать, но всей ее силы хватило только на то, чтобы пошевелить пальцами. Зато это усилие оказалось благотворным для полудремлющего мозга. С него словно бы черный колпак сорвали: обострился слух, вернулись воспоминания.

Деревенская околица, ночь, мужчина, который курил «Опал», полуголая женщина, железный волк – это все видения. Причуды воображения. А реальность – эти мужские голоса рядом. И то страшное, о чем говорит Грушин.

– Ты же говорил, он жив! – тихо воскликнул Игорь.

– Жив, жив, – успокоил Грушин. – Мне показалось, она слышит все, что мы говорим. Я хотел проверить. В самом деле слышит!

– Экспериментатор хренов, – с чувством сказал Игорь. – Слышит, еще как! Между прочим, некоторые коматозные от неосторожных реплик посетителей или врачей умирали!

– А твои комплименты она слышала? – насмешливо спросил Грушин.

– Много ты болтаешь, товарищ майор! – обиженно сказал Игорь. – Не знаю, слышала или нет, но с удовольствием повторю, что она очень красивая. Не женщина, а сказка!

Лидия так удивилась, что почувствовала, как у нее дрогнули брови.

Тотчас чьи-то прохладные пальцы охватили запястье, считая пульс, потом оттянули веки.

– Приходит в себя. Рановато, – озабоченно сказал Игорь. – Ладно, сделаю еще один укол. До утра точно проспит как миленькая, учитывая все проведенные процедуры.

– Игорь, ты сегодня в ночь? – спросил Грушин. – Будешь за ней присматривать?

– Куда я денусь! – удивился Игорь. – Только, ты знаешь, после этого укола ей никакой присмотр не нужен будет… говорю же, до утра проспит! Так, стоп, шприца нет. Сейчас схожу в процедурную, это здесь, на этаже. Ты подождешь?

– Мне уже пора, – с сожалением ответил Грушин. – Я еле вырвался. Сам понимаешь, сейчас из-за Дугласа все на ушах стоят. Я как раз собирался в архив запрос сделать по старым его делам, так мне теперь эти дела на блюдечке с голубой каемочкой притащили, людей в помощь дали… Надо ехать. Ты про укол не забудешь?

– Сдурел? – обиделся Игорь. – Пошли, прямо при тебе шприцы возьму.

– Погоди, – остановил его Грушин, – не помню, у тебя мой запасной номер мобильного есть? Вот, возьми на всякий случай визитку.

– Какое у тебя мыло смешное, – хихикнул Игорь, – я бы сказал, неприличное… пиарзбеймэйлру. Бей пиарщиков, что ли?

– Тьма египетская, – обиделся Грушин. – Языки учить надо! Во‑первых, не пиарз, а «пиа», pear, это же по-английски «груша». А с буквой S получается как бы прилагательное. Грушин. «Бей» – ну, глагол. Получается, Грушин, бей! Понял?

– Да я шучу, – примирительно сказал Игорь.

– А вообще надо бы мыло сменить, – вздохнул Грушин. – Это я по молодости придумал, когда считал себя круче вареных яиц, потому что стрижку «манчестер» носил. А теперь все чуть что – ржать начинают. Один чудак на букву М вообще сказал вместо «бей» – «гей», ты представляешь, что с ним было? До сих пор в косметический салон бегает, шрамы шлифовать. Честно, за… в смысле, достали с этим пиарзбеем! Ну ладно, вот с этим делом покончим – и точно сменю. Карточку не потеряй, но я на всякий пожарный еще и дежурному одну дам, пусть немедля звонит, если что. А ты, Игорешка, если забудешь про укол, я тебя сгною на Колыме, понял?

– Иди, иди, работай, – засмеялся Игорь.

Хлопнула дверь. Стало тихо. И вдруг послышался хриплый голос из динамика:

– Дежурная бригада, срочно в реанимацию!

По коридору протопали быстрые шаги.

Потом опять воцарилась тишина.

Лидия настойчиво внушала себе, что необходимо собраться с силами, и поскорей. Значит, она в больнице… Да, она потеряла сознание, когда Грушин в машине сказал про папу Сашу и кошелек. Но Грушин не верит, что она замешана в преступлениях. Грушин спрятал ее в какой-то больнице. Чего он боится?

Или не чего, а кого? Табунова?

Лидия вспомнила выражение ненависти в глазах капитана. Он безумен.

Приступ озноба потряс ее, но она обрадовалась этому ощущению. Только что она не чувствовала ни рук, ни ног, лишь слабо шевелились пальцы, а сейчас снова ощутила свое тело. И оно постепенно начинало слушаться…

Сначала удалось поднять веки и обнаружить, что за окнами темно. То есть семь вечера уже есть. А может, уже и позднее… Бог ты мой… сколько же времени она пробыла без сознания? Грушин приехал за ней около девяти утра…

Мама там одна! Отец тяжело ранен! А она тут отлеживается в окопчике, вырытом заботливом Грушиным!

Ради чего Грушин этого делает? Ради кого? Ради Лидии? Ради ее отца? Ради торжества справедливости? Ради какой-то истины, которая пока неведома никому, кроме него? Чтобы досадить Табунову?

Бессмысленно гадать. Да и зачем? Надо смываться отсюда, вот что надо делать.

Лидия осторожно села, сосредоточенно прислушиваясь к своим ощущениям.

Ощущения были отвратительные. Во‑первых, кружилась голова, во‑вторых, тошнило, в‑третьих, перед глазами вдруг возникла голова железного волка и его лапы в черных кожаных рукавицах – почему вдруг?! – которыми он держал маленькую серую сумку.

В таких сумках носят компьютеры. В такой же сумке Лидия носила свой компьютер, который остался дома!

Она снова легла. Головокружение прошло, тошнота улеглась, волк исчез.

Какой же гадостью ее напичкали, что ей вливали, почему так взбудоражено ее воображение?

Нет, дело не в лекарствах, вернее, не только в них. Шок от известия об отце – вот что сначала лишило ее сознания, а потом необыкновенно обострило чувства… те тайные чувства и способности, которым она раньше не давала воли, которых стыдилась, над которыми втихомолку посмеивалась. Но под действием потрясения Лидия изменилась – вернее, изменилось ее отношение к самой себе! Поэтому те видения, от которых она еще недавно с легкостью отмахнулась бы, сейчас так пугающе отчетливы и достоверны, а мимолетные догадки, которые еще утром казались ей бредовыми, сейчас кажутся подкрепленными неопровержимыми доказательствами. И она почти уверена, что знала все ответы еще прежде, чем были заданы вопросы!

Какие вопросы?

Вот эти… Кому адресовано письмо из библиотеки? Как зовут того человека, который был убит за деревенской околицей? Почему он был убит и кем? Было ли это убийство случайным или стало первым звеном в цепочке последующих преступлений? И еще… кто вызвал Макса на свидание?

Ей подсказывали очень многие ответы раньше, пряча конкретные намеки среди ничего не значащих слов.

Зачем? Почему подсказывали именно ей? Неизвестно…

Нет, это были подсказки не для нее, и вовсе не подсказки это были! Это были напоминания, вернее, угрозы… кому?!

Кажется, она знает теперь.

Все дело в английском языке, это Лидии совершенно ясно. Жаль, что она так плохо знает английский! Но все же вспомнила некое слово, которое беспрестанно напоминало кое-кому и о делах давно минувших дней, и о том, кто именно колет его раскаленной иглой воспоминаний и намеков!

Тридцать лет прошло после первых случаев, а теперь преступления возобновились…

Ах, как нужно бы сейчас поговорить с папой Сашей или с мамой, которая, может быть, что-нибудь знала о тех расследованиях!

Нельзя. К ним нельзя. Отец тяжело ранен. Мама с ним. Придется полагаться только на себя.

Лидия сейчас была так зла, что невольно впилась ногтями в ладони – до боли. Хотелось посильней наказать себя за то, что никогда не доверяла своим ощущениям и предчувствиям. Если выберется из этой истории, станет относиться к себе и всему этому совершенно иначе…

Почему, почему она никогда не спрашивала Жанну, как умерла ее тетка?! Та самая, которая предупреждала, что квартирантка доведет до беды? Почему не спросила, где эта тетка работала раньше, до кукольного театра?!

Ай да тетка… Хитра была! Экстрасенс, как сказала Жанна. Экстрасенс-кукольник… Вернее, кукловод, вот она кто была!

Привыкла в театре, что куклы беспрекословно слушаются, и начала играть людьми, будто куклами.

Только не все слушались, вот в чем дело! И хитрая тетушка сама себя перехитрила. Заигралась. Заблудилась в собственных выдумках! Забрела в непролазное болото, в котором и утонула…

Она умерла три месяца назад…

Лидия представила, как она набирает номер Жанны и спрашивает о причине смерти тетки, – и затряслась от сухого нервного смеха. Вообще было бы любопытно понаблюдать реакцию Жанны. Как бы она тоже не впала от такого вопроса в кому – и тоже в шоковую!

А кто еще может знать, как эта тетушка умерла? Если Лидия все правильно понимает, Грушин должен это знать!

Но Грушину тоже не позвонишь. Ничего у него не спросишь, и ничего ему не подскажешь. Во всяком случае, пока…

Есть надежда, что он и сам догадается. Но сколько времени пройдет! И есть некоторые вещи, о которых он просто не может иметь представления!

Например, он не знает, что в редакции что-то искали. Лидия не успела ему сказать.

А может быть, ему это уже известно? Может быть, он уже понял, что искали и в редакции, и у Жанны?

Вернее, у Лидии…

Она снова попыталась сесть. Голова уже не кружилась. Под ложечкой посасывало, но это от голода, наверное. До жути хотелось сладкого чаю с лимоном…

Но чай – это когда-нибудь потом, а пока – компьютер. Ей нужен ее компьютер! Вернее, выход в Интернет… Там подсказки.

Собственно, ее компьютер нужен не только ей. Из-за него-то и перевернули все вверх дном в квартире Жанны и в редакции. Хотя нет, вверх дном – только у Жанны, в припадке неконтролируемого бешенства. А в редакции – аккуратненько…

В обоих случаях старались зря. Компьютер у Лидии дома. А домой ей ходу нет.

Надо что-то придумать, и поскорей. Потому что железный волк хитер и беспощаден и он не даст ей передышки!

Железный волк…

Такое ощущение, что он где-то близко. Что он идет сюда!

Из одного старого дневника

Я уже почти убедила себя, что надо помолиться и уснуть, как вдруг услышала отчетливый скрип половиц на площадке. Мало ли кто мог куда-то идти, это было вовсе не мое дело, однако любопытство, которое я прежде в себе не подозревала, словно сорвало меня с постели.

«Вот ведь правду говорят: с кем поведешься, от того и наберешься! – сокрушенно подумала я. – Набралась от Любаши ее страсти всюду нос совать!»

Ругая себя изо всех сил, я тем не менее приникла к щелке – и увидела не кого иного, как Веру Сергеевну, которая спускалась по лестнице, что-то держа под мышкой, – похоже, очень тяжелое, поскольку она, которая всегда не ходила, а летала, шла медленно и осторожно. Ее ношу, однако, разглядеть я не могла, ибо она была прикрыта очень большим черно-серым клетчатым платком, который Вера Сергеевна набрасывала иногда в прохладные вечера и который закрывал ее с головы до пят. Кажется, этот платок был тоже вывезен из Англии, как и многие другие вещи хозяйки, и носил название «пледа».

Я вернулась к окну. Вот в темноте двигался силуэт Веры Сергеевны, вот навстречу ей из глухой тьмы шагнул какой-то человек. Я его увидела лишь мельком, когда лунный луч на миг появился из-за туч, но не разглядела ни фигуры, ни лица. Может быть, это Иван Сергеевич? Нет, ерунда, конечно: с чего б ему встречаться с собственной сестрой украдкой, да еще когда она выносит из дома какую-то вещь?

Между тем Вера Сергеевна передала свою ношу незнакомцу, и тут плед, прикрывающий ее плечи, соскользнул. Она его поймала и вновь накинула на себя, но я успела заметить, что она совершенно обнажена…

Я отпрянула от окна, чувствуя, как колотится сердце от волнения.

Мне было стыдно, что я подглядела, как хозяйка отправляется на тайное свидание со своим любовником. А с кем еще? С братом и другом встречаться нагишом не выйдешь! Наверное, это был господин Данилов, и я мельком порадовалась, что сердечные дела строгой и холодной Веры Сергеевны уладились. Однако преобладающим чувством в моей душе по-прежнему было любопытство. Словно некий бес толкал меня и подзуживал!

«Если хозяйка внизу, – подумала я, – значит, ее нет в спальне! И путь в кабинет свободен!»

Я схватила свою старенькую шаль, накинула на плечи, потому что в доме по летнему времени не топили и я уже озябла стоять в одной рубашке, и выпорхнула из своей комнаты. Бегом, скорей, легче, легче ступать, чтобы не скрипнула ни одна половица!

Вот знакомая дверь в кабинет. Я распахнула ее.

На бюро догорала забытая свеча.

Вот шкаф. Я повернула ручки.

Ах… даже при тусклом огоньке почти догоревшей свечки мне было видно, что нижняя полка шкафа пуста.

Сундучок! Вера Сергеевна унесла сундучок! И передала его своему любовнику!

Само по себе это не могло быть чем-то невероятным, все же она была хозяйка своим вещам и поступкам, но чтобы нагая женщина, отправляясь на тайное свидание, взяла с собой деревянный сундучок?!

Все происходящее мне было непостижимо.

Я растерянно таращилась на книги, словно названия, тускло поблескивающие на корешках, могли натолкнуть меня на какую-то догадку. Я снова перечитала их: «Магия Арбателя», «Гептамерон», «Книга священной магии Абрамелина-Мага», «Магическая книга доктора Фауста», «Книга Ангелов, Колец, Печатей и планетарных Символов». Вот эта, с оборванным корешком, сколь я помнила, называется «Руководство для желающих изведать суть деяний тайных, опасных и разум затемняющих». А остальные?

Я взяла оловянный подсвечник с бюро и поставила на полку шкафа, а потом стала одну за другой вынимать книги, чьих названий не было видно на корешках. Открывала их одну за другой и читала: «Книга Мертвых Имен», «Деломеланикон, или Девять врат в Царство Теней», «Книга Дагона», «Библия Дьявола», «Библия Проклятых»…

От этих названий мороз прошел по моей спине. Это были книги по черной магии, по самому страшному богопротивному искусству!

Недаром меня напугало «гаданье», к которому меня склонила Любаша! Недаром мне еще тогда чудился запах адской гари, исходивший из шкафа. Это были греховные книги! Книги приспешников бесовых!

Зачем, почему хозяйка держит их тут? Конечно, они привезены из Англии вместе с прочими ее вещами. Но кем же был человек, которому они принадлежали? Ее муж, Вольф Дуглас, – кто он был? «В том человеке все помещалось – плохое и хорошее», – вспомнила я слова отца.

Не знаю, сколько времени провела я около шкафа и сколько бы еще стояла там, однако свеча, затрещав и погаснув, привела меня в чувство. Впрочем, стало ненамного темней, поскольку в окно смотрела луна. Я ощупью переставила подсвечник на бюро, закрыла шкаф и прокралась вон из комнаты, ступая по светлым лунным квадратам, перечеркнутым оконными переплетами. Ноги у меня заледенели, да и вообще я так замерзла, что зуб на зуб не попадал.

Я скользнула в свою комнату, прыгнула в кровать, закуталась в одеяло и долго тряслась, подтянув колени к подбородку, безуспешно пытаясь согреться. Из ноздрей не уходил запах адской гари, от него меня подташнивало. Наконец я почувствовала, что дрожь моя утихает. В эту минуту я услышала, как скрипнула половица возле моей двери, и поняла, что Вера Сергеевна вернулась. Судя по тому, что я различила только самый легкий скрип, она была без своей тяжелой ноши.

Дрожь моя вернулась ко мне. Сейчас я ощущала только безотчетный ужас, вспоминая дьявольские названия книг, стоявших в шкафу, и душный запах гари вновь сделался тошнотворно-отчетливым.

Вдруг некая догадка поразила меня. Я выбралась из нагретой постели и подошла к окну. В слабом свете звезд я увидела, что ладони мои испачканы чем-то черным и пахнущим гарью.

Боже мой, да ведь это из-за того, что я трогала книги! Их обложки были опалены, и следы гари, а также ее запах все еще сохранились на некоторых.

Книги побывали в огне… Я вспомнила, как боится слова «огонь» Алекс. Не тот ли огонь, который оставил страшный след в его памяти, коснулся этих книг? Где и как это произошло?..

Это не мог быть пожар в доме Дугласов, ведь иначе Вера Сергеевна не смогла бы привезти с собой столько вещей, мебели и платьев (болтушка Любаша успела сообщить, что ее наряды удивительно хороши!). Тогда где могли обгореть книги? Может быть, их бросили в печь, подожгли, а потом раздумали жечь? Или, что еще страшнее, они сами не смогли сгореть?!

Я попыталась представить себе это, пока мыла руки, но тут силы оставили меня. Я вернулась в постель и наконец уснула.

* * *

Лидия осмотрелась и обнаружила, что лежит на кровати посреди пустой маленькой палаты. К ее руке тянулся тонкая трубочка из капельницы, стоявшей рядом, и первое, что сделала Лидия, это выдернула из вены иглу, а пластырь, который ее придерживал, оставила, только прилепила его покрепче, закрыв ранку в сгибе локтя.

Лидия оказалась практически раздета – только в хилой какой-то рубашонке, похоже, больничной, ну и еще одноразовые больничные трусишки на нее все же надели… Ее одежды, сумки и обуви нигде не было.

Она приуныла. Вообще могли бы хотя бы в собственную пижаму переодеть, которую она прихватила от Жанны! Все те планы, которые в голове роились, вряд ли воплотишь в жизнь, будучи голой, босой и без копейки денег!

А медлить нельзя. Вот-вот появится этот, как его, Игорь, чтобы сделать укол, от которого Лидии предстоит спать до утра, а этого она не может себе позволить, ведь за ночь невесть что может произойти!

Насколько Лидия поняла, Игорь задержался из-за какого-то срочного случая в реанимационной. Конечно-конечно, она всем желает здоровья и долгих лет жизни, однако грех не воспользоваться удобным случаем. Игорь обмолвился, что в коридоре кто-то сидит, охранник какой-то. Надо бы выглянуть осторожненько – вдруг он ушел?

Лидия спустила ноги с постели, но вдруг услышала шаги у двери.

Не успела!

Она распростерлась на постели и закрыла глаза. Сердце колотилось так, что, чудилось, его можно было из-за двери услышать.

Возвращается доктор? Или охранник идет проверить ее?

Заметят они, что игла выдернута из вены? Заподозрят неладное? Или подумают, что игла сама выскользнула?

Дверь открылась. Ноздри Лидии дрогнули, а сердце остановилось. Она отчетливо ощутила пустоту в груди и тишину в палате. Пугающий вещий холод сковал тело.

Это не охранник и не врач. Это убийца к ней пришел.

Железный волк.

Ее сотрясла дрожь. Еще доля секунды – и она открыла бы глаза и набросилась бы на него, чтобы не быть убитой, подобно покорной овце, подобно тем его жертвам, которые до последнего мига не верили, что будут сейчас убиты…

– Эй, вы что тут делаете? – послышался окрик. – Сюда нельзя. Слышите, что я вам говорю?

Быстрые шаги.

– Эй! – завопил охранник. Послышался звук падающего тела, потом удаляющийся топот по коридору.

Лидия в ужасе открыла глаза. Неужели кто-то другой погиб вместо нее?!

Нет… охранник в полицейской форме, бранясь на чем свет стоит, поднимался с пола. Он был вполне жив. Больше в палате никого не оказалось.

Значит, железный волк приходил в человечьем облике. Что он собирался с ней сделать? Задушить? Не важно, ведь ему это не удалось. Важно другое – откуда он узнал, где находится Лидия? Как сюда проник?

Можно догадываться. Можно предполагать почти наверняка. И можно так страшно ошибаться в своих предположениях!

Она успела закрыть глаза, прежде чем охранник подошел.

– Спит, – пробурчал он. – Ничего не слышала. Доктора, что ли, позвать? Хотя он же на операции… Елки-палки, откуда же этот тип вылез?! Позвонить, что ли, майору? Он говорил, если что не так, немедленно… Пойду позвоню!

Он вышел.

Лидия открыла глаза, благословляя привычку некоторых людей говорить самим с собой.

Соскользнула с постели. Еще раз торопливо обшарила комнату в надежде найти хоть какую-то одежду или обувь. Напрасно!

Сунула нос в дверную щелку. Охранник стоит посреди коридора, тыча пальцем в клавиши мобильника.

Лидия чуть приоткрыла дверь.

– Алло! – заорал охранник. – Товарищ майор? Нет его? А когда будет? Да это из больницы… ну, из какой надо. Да не отвечает у него сотовый. Передайте… ну, к этой девушке, он знает, к какой, приходил какой-то тип… Сверху одетый как врач, в зеленой робе, но не в таких же штанах, а в джинсах. Я сразу смекнул: что-то не то. Худой, но крепкий такой. Так мне влепил, что я сразу с копыт. Да никаких особых примет, никаких! На нем маска эта была, марлевая. Тут все врачи в таких ходят, и на меня надели, говорят, грипп! Удрал, я слышал, как он грохотал по лестнице! Вы только обязательно передайте майору!

Положил телефон в карман. Огляделся. Но вроде не заметил приоткрытой двери.

Лидия видела его широкие накачанные плечи, насупленное лицо. Маска болталась под круглым подбородком.

– Что ж, теперь и в уборную не отойти? – буркнул он обиженно.

И зашагал по коридору в сторону белой двери с большой буквой М.

Он еще не дошел до этой заветной двери, когда Лидия выскользнула из палаты и понеслась по коридору, чуть касаясь ногами пола. С одной стороны – рядом с туалетами лифт. С другой – дверь с надписью: «Выход». Лидия бесшумно летела за охранником. Скользнула за выступ стены – и вовремя: парень оглянулся перед тем, как зайти в туалет. Лидия постояла за выступом еще минутку, подождала, пока до нее донесется хлопок двери, и подскочила к лифту. Нажала на кнопку вызова, панически озиралась.

Она не сомневалась, что убийца вернется. Может быть, позже, а может быть, он где-то затаился за углом и видел, как охранник пошел в туалет, освободив ему дорогу. Тогда он может появиться в любую минуту… О господи, да где же лифт?!

Вот он. Лидия влетела внутрь, уставилась на кнопки. Куда ехать-то?!

Около каждой кнопки – клавиша с надписью: 0 – складские помещения, гардеробные, 1 – приемный покой и реанимация, 2 – терапевтическое отделение, 3 – хирургия, 4 – офтальмология, 5 – санаторное отделение.

Лидия прыснула: она успела заметить начертанную на стене около лифта цифру 5.

Грушин шутник… ладно, теперь не до шуток. Ей надо что-нибудь на себя надеть. Желательно свое, но это нереально. Ехать на нулевой этаж? И что там делать? Гардеробные, конечно, закрыты, да и в открытые кто ее пустит, кто отдаст вещи?!

Ой, да поехали уже куда-нибудь, пока лифт кто-нибудь не вызвал! И, наверное, охранник уже закончил свои дела и сейчас выйдет. Наверняка он пойдет проверять пациентку. Лидия уже почти ткнула пальцем в кнопку с цифрой 0, как вдруг боковым зрением увидела надпись на ближней к лифту двери. «Процедурная» – вот что было там написано.

Ну да! Игорь говорил о процедурной! Надо быть внимательней, внимательней…

Лидия выскочила из кабинки, и в ту же секунду дверцы захлопнулись за ее спиной, а лифт загудел и отправился в какой-то путь. С запоздалым ужасом она подумала, что будет делать, если процедурная окажется заперта, но нет… повезло!

Просторная комната, белый шкаф, очень симпатичный диван, два кресла, стол. Часть помещения отделена занавеской.

Лидия заглянула туда – и мысленно попросила у доброго боженьки прощения за то, что намеревается сейчас совершить. А совершить она намеревалась кражу. Здесь переоделись две, нет, три медсестры. Куда они делись – пошли ужинать, пить чай, помогали на операциях, – Лидии было неинтересно. Главное – успеть переодеться и сбежать.

Она натянула на больничную рубашку темно-синий свитер, перекинутый через спинку стула. Бюстгальтера нет – да и обойдемся, еще чужое белье воровать не хватало! Рядом со свитером висела клетчатая юбка, на другом стуле – трикотажное платье, однако Лидия схватила черные вельветовые брюки, небрежно прицепленные на стенную вешалку. Свитер в обтяжку, надо худеть, брюки сидят нормально, худеть можно начинать не сию минуту. Самое главное – обувь. Туфли на каблуках – нет, туфли на каблучищах – нет-нет, кроссовки – ура! Не ура… малы! Так, а это что за тапочки под стулом валяются? Байковые, больничные, они великоваты. Ладно, пока сойдет, не до жиру! Сверху что надеть? Выбор широкий: два плаща и короткая куртка. Куртка тоже в обтяг, не пойдет, один плащик красный, это слишком привлекает внимание, а вот этот мутно-зеленый плащ подойдет, какой ужас носить такой цвет, в гламурном журнале, где Лидия когда-то работала, все гламурщики перемерли бы в одночасье, значит, надо туда обязательно прийти в этом плаще – если она сама останется жива!

Теперь от мелких краж можно переходить к крупным. Без денег и телефона она ничего не сделает. Где эти девчонки могут держать деньги?

Лидия вихрем пролетела по комнате и нашла три сумки, очень небрежно запихнутые в белый шкаф с медикаментами. Телефоны сестрички, видимо, носили с собой, хоть в этом им повезло. И банковских карт нет ни одной, хотя что толку в карте, если не знаешь код?.. Кошельки… О господи, вот грех-то… во всех трех кошельках и карманах (ну да, она докатилась и до того, что шарила по карманам и выгребала из них мелочь!) едва набралось три тысячи.

Лидия посмотрела на эти несчастные бумажки и горсть монет – и чуть не заплакала. Бедные девчонки! Вот жизнь! И еще Лидия их грабит… Но она вернет! Если из всего этого выберется, вернет с процентами. В долги влезет, но эти деньги возместит с лихвой!

Ну а если не выберется…

Надо выбраться!

Ее вдруг осенила мысль, которая должна была напугать, а на самом деле придала необыкновенную бодрость. Если Железный волк приходил к ней, значит, он ее боится! Квартира Жанны была разорена потому, что он испугался отца, а в больницу он прорывался, потому что боится Лидии!

Мысль, что она вынудила это омерзительное чудище, этого урода, этого убийцу бояться себя, ударила Лидии в голову, как шампанское. Это была истинная эйфория – от сознания своей силы, от осознания этой силы, от веры в себя и гордости собой.

Но некогда было предаваться самолюбованию! Пока довольно того, что она убеждена в своей удаче, в своей победе.

Лидия схватила со стола листок и ручку, накорябала поспешно: «Девочки, простите, дело жизни и смерти, все скоро верну! Л. Д.» – и положила листок на стул с одеждой. Потом кое-как причесала свою разлохмаченную гриву щеткой, найденной в одной из сумок, но любимую косу заплетать не стала. Те, кто хотят ее поймать, видели ее раньше только гладко причесанной. Этот ворох пышных вьющихся волос – отличная маскировка. После этого Лидия перекрестилась перед дверью, на мгновение зажмурилась, прогоняя последние страхи и уверяя себя, что все будет хорошо, – и вышла в коридор.

Охранник неспешно шагал от туалета, застегивая – а как же иначе, русский ведь человек! – на ходу ширинку.

Лидия с самым независимым видом свернула к лифту. Судя по звукам, кабинка поднималась. Вот остановилась, дверцы разошлись, из лифта вышел высокий молодой человек в бледно-зеленой робе – худой, русый, с усталым, сосредоточенным лицом. Машинально посторонился, пропуская Лидию, на нее даже не взглянул, смотрел только на охранника:

– Как дела? Все в порядке?

Это Игорь! Тот самый доктор! Лидия узнала его по голосу.

«Ну вот, – подумала она с неожиданно острой обидой, – говорил, не женщина, а сказка, а сам даже не глянул!»

Охранник скользнул по Лидии взглядом, но, такое ощущение, даже не заметил – сразу начал возбужденно рассказывать, повернувшись к доктору:

– Тут такое было! Я сразу товарищу майору позвонил, да его на месте не оказалось. Ага, вот он звонит!

Достал из кармана телефон, показал Игорю…

Ах, как хотелось Лидии выхватить у него трубку и поговорить с Грушиным!..

Да ведь не дадут. Оставят здесь. А это – гибель.

Она прошмыгнула в лифт и нажала на кнопку первого этажа.

Остается две-три минуты до того, как охранник и доктор зайдут в палату и обнаружат исчезновение больной. Ну, может, на пару минут их задержит разговор с Грушиным. Надо бежать… а чертовы тапки спадают с ног. Они разношены донельзя, первым делом надо с обувью что-нибудь придумать.

Стараясь не шаркать ногами, чтобы не привлекать внимания, Лидия мелкими шажками дотащилась до двери. Толстая охранница в черной униформе дремала на стуле… ох, лафа тут разбойникам, заходи и делай что хошь… но и беглецам тоже лафа!

Перед тем как выйти на крыльцо, Лидия помедлила, прислушиваясь к своим ощущениям. Нет, кажется, его нет рядом, железного волка. Он бродит где-то по больнице, он выжидает удобной минуты, чтобы снова пробраться в палату и прикончить ее.

Пусть бродит, главное, чтобы больше никого не тронул! Впрочем, сейчас ему никто не нужен, кроме Лидии. А Лидия постарается ускользнуть.

Из одного старого дневника

В минувшие дни произошло столько событий, что у меня не было возможности даже присесть к столу и описать их. Самое главное событие – конечно, съезд гостей. Я полагала, что буду наблюдать за ними из какого-нибудь укромного уголка, но господин Чужанин приказал мне непременно присутствовать на вечернем балу. Я изумилась до крайности, это желание было мне совершенно непонятно, однако спорить, конечно, не стала.

– У нас в обществе слишком мало отесанных людей, – пояснил Иван Сергеевич со спокойным выражением лица. – Мужчины наши любят танцевать, однако дам меньше, чем танцующих кавалеров. Вы же, уверен, танцуете превосходно.

Я опустила глаза, изумляясь, что он об этом догадался. Ведь я в самом деле танцевала очень хорошо – конечно, благодаря отцу, который научил меня всему самому интересному, что я только знала! И как же давно я не танцевала, как же мне этого хотелось!

Любаше было дано поручение следить вечером за Алексом. Однако он ужасно закапризничал, узнав, что не мне придется укладывать его в постель и рассказывать на ночь одну из тех сказок, которые он так полюбил. Пришлось пообещать малышу, что сказку он услышит, и непременно от меня, я зайду к нему.

Немного грустно и даже странно, что он остался безразличен к тому, что Вера Сергеевна к нему не заглянет. Впрочем, как это ни печально, Алекс привык к холодности родной матери, и удивительно ли, что он сам оставался к ней холоден?

Впрочем, уговорить Алекса оказалось не самым трудным из того, что мне предстояло. Гораздо сложнее было одеться так, чтобы соответствовать обществу, в котором мне предстояло провести вечер. Никогда у меня не было не только дорогой и модной, но даже и мало-мальски нарядной одежды, и я была вообще далека от того образа жизни, при котором молодая девушка рассматривает картинки в модном журнале и выбирает тот фасон платья или юбки, по которому она намерена заказать у портнихи обновку. Таким девушкам приказчики из модных магазинов привозят образцы самых дорогих тканей, и они придирчиво перебирают их, а матушки поддерживают капризы своих дочерей, хотя и норовят сбавить цену за штуку ткани. Я знала это по каким-то разговорам и романам и относилась к такому пустому времяпрепровождению не без презрения, но сейчас впервые подумала, что презираю, пожалуй, потому, что зелен виноград… Сейчас я отчаянно завидовала всем этим живущим в достатке барышням и мечтала разбогатеть хотя бы ненадолго, чтобы купить или сшить себе платье, в котором было бы не стыдно показаться в здешнем обществе.

Вообще-то все это общество, честно сказать, волновало меня мало. Я мечтала быть хорошо одетой, чтобы поразить одного, одного-единственного человека. Но он столь часто видел меня в моей каждодневной затрапезе, что, похоже, начал привыкать к моему невзрачному облику. С тоской замечала я, что в глазах Ивана Сергеевича тот интерес, который я подметила сначала, все больше сменяется вежливым и дружеским безразличием. И я понимала, что если я привлекла его интерес как новое лицо, то теперь он привык ко мне и больше не видит во мне некую замечательную персону, к которой стоило бы проявлять какие-то иные чувства, кроме обыкновенной вежливости. Вдобавок, с горечью думала я, в первые дни к интересу ко мне у Ивана Сергеевича, конечно, примешивалась жалость – ведь я чудом избежала смерти! – а теперь я вполне оправилась и ничто мне не угрожало.

Ну что ж, пришлось мне со вздохом похоронить в сердце зарождающуюся любовь, как и надежды вновь привлечь внимание Ивана Сергеевича. А больше мне никто не был интересен!

И все же зачем он велел мне быть на балу?..

«Ну что ж, – уныло размышляла я, – приказ я исполню. Пойду в своем любимом темненьком платьице. Свяжу новый воротничок взамен матушкиного, который я уже порядком заносила и застирала, – вот и довольно. А в косу вплету новую ленту – не черную, как носила прежде, в знак траура, а белую. У меня, правда, нет ленты, но одолжу у Любаши, у нее много!»

Вот как я жила – в полной недостаточности, готовая одалживаться у горничной. Ела досыта, но денег не имела ни полушки. Месяц моей службы еще не исполнился, а значит, я не могла просить у своих хозяев жалованья, да и что мне с ним было делать? Я сшила бы платье сама, но где взять материю? Купить что-то можно было только за шестьдесят верст от Заярского – в Нижнем Новгороде, а поехать туда невозможно, и не только потому, что не на чем – не просить же карету у хозяев! – но и из-за не изжитого еще страха перед лесными обитателями… не то волками, не то людьми… оборотнями!

Итак, после того как я уложила Алекса, я села на заднем крыльце с крючком и клубком тонких белых ниток (все это осталось мне от матушки, знатной рукодельницы, чьим ремеслом мы жили), пытаясь смастерить воротничок. Вязала я, наученная матушкой, очень изрядно, и настроение мое постепенно начало поправляться, поскольку кружево мое выходило тонким и изящным. Мне очень хотелось закончить воротничок до наступления темноты. В Нижегородской губернии не бывает белых ночей, как в Петербурге, когда гулянье на Невском не прекращается до самого утра, а иные щеголи нарочно читают среди ночи газеты, сидя в кафе, которые в такие ночи тоже открыты до пяти или даже шести утра. Однако и тут вполне можно было обходиться без свечи до девяти вечера. Потом следовали долгие сумерки, им на смену приходила короткая ночь, но уже в четыре-пять утра светало.

Я работала споро, и дело близилось к концу. Я как раз оплетала край почти готового воротничка кружевной кромкой, когда раздался топот копыт и во двор влетела Кроу, на которой восседала Вера Сергеевна.

Я торопливо вскочила и сделала книксен. Хоть после той ночи, когда я наблюдала за прогулкой обнаженной миссис Дуглас, я сама не знала, как отношусь к ней, но внешне оставалась прежней вежливой и готовой к услугам гувернанткой.

Вера Сергеевна спешилась, бросила поводья мальчишке и прошла мимо меня, едва кивнув, однако вдруг остановилась и задала вопрос, услышав который я выронила свое вязанье, и белоснежный воротничок, упав в лужу около крыльца, мигом намок и стал грязным. Впрочем, я едва заметила это, настолько была поражена, ибо Вера Сергеевна спросила меня, в чем я намерена быть на балу, не в этом ли рубище.

От изумления я даже не успела обидеться, как Вера Сергеевна приказала мне немедленно подняться к ней.

– Мне кажется нелепой фантазия моего брата насчет присутствия гувернантки среди общества, – изрекла она ледяным тоном. – Однако поскольку был уже похожий случай… – Она усмехнулась уголком рта, и я поняла, что Вера Сергеевна имеет в виду госпожу Самородову, в недавнем прошлом – гувернантку. – Поскольку был похожий случай, не вижу причин, отчего бы не появиться вам – разумеется, в подобающем платье. Я привезла с собой из Англии довольно большое количество нарядов. Они были накуплены пять лет назад в Лондоне, когда я была такой же толстушкой, как вы.

Она смерила пренебрежительным взором мою фигуру, и я почувствовала, что лицо мое пошло красными пятнами. Всегда считалась я худышкой, тем паче по сравнению, например, с Любашей, однако моему сложению недоставало той изысканной хрупкости, которой обладала Вера Сергеевна. Я была просто худа – она же была тонка и изящна.

– Теперь эти платья все мне велики, и я готова ссудить вам любое на выбор, только чтобы удовлетворить каприз брата. Кажется, он всерьез задался целью устроить вашу судьбу. Возможно, в нашем кругу, где и в самом деле мало молодых и образованных женщин, найдется еще какой-нибудь неразборчивый глупец, который захочет связать свою судьбу с особой низкого происхождения – пусть даже обладательницей свежего личика и бойких глазенок.

Обыкновенно принято считать, что падать в обморок входит в привилегии лишь дам из высших классов (так сказать, noblesse oblige), а девушкам из бедных семейств приходится держать себя в руках, да покрепче. Но я была на грани обморока и от неожиданности предложения, и от бесцеремонности, с каким оно было сделано, и от рассчитанной грубости слов хозяйки. Кажется, она ненавидела меня, но за что?! Мне страшно захотелось зарыдать и кинуться куда-нибудь в укромное место, чтобы скрыться там и как-нибудь пережить свое унижение, однако я не могла тронуться с места и только глазами хлопала, едва удерживая слезы обиды и выглядя, вероятно, преглупо.

Не взглянув на меня более, Вера Сергеевна приказала мне следовать за собой. По пути кликнула Любашу, которая была чрезвычайно взбудоражена тем, что барыня дает мне свой наряд. У нее самой глаза загорелись, когда с чердака были притащены кофры с вещами, уже ненужными Вере Сергеевне. Это были истинные сокровища, тем паче прекрасные, что были очень тонко и изящно сшиты английскими швеями и белошвейками. Все как одно платья были мне впору, захотелось забрать с собой каждое… однако это было, конечно, невозможно. Честно говоря, у меня создалось впечатление, что Вера Сергеевна немедленно пожалела о своей щедрости, ибо рассматривала меня, поспешно меняющую ее наряды, со странным выражением. Наконец она выбрала для меня простое платье из тонкого белого с золотистой и серебристой нитями кружева на бледно-зеленоватом чехле.

– Барышня, вы как яблоня в цвету! – прочувствованно воскликнула Любаша, и, хоть Вера Сергеевна презрительно скривила губы, я понимала, что выгляжу очаровательно. Я так не выглядела никогда, и вдруг почти с испугом я поняла, что довольно хороша собой. Клянусь, я сказала бы, что красива, кабы матушка не воспитала меня в скромности!

– Кстати, милочка, не вздумайте являться с этой косичкой Татьяны Лариной, – немедленно убавила мне самомнения Вера Сергеевна. – И запоздалые прически, и запоздалый склад речей, – перефразировала она Пушкина, – хороши в любой другой день, только не в этот!

После этого я ушла к себе, унося с собой в охапке платье и атласные башмачки к нему, а в голове вопрос: как же причесаться?!

В конце концов я махнула рукой на прическу и решила просто обойтись без нее. Распущу волосы – и дело с концом!

* * *

Лидия вышла из больничных ворот и огляделась. Ах вот она где… Тридцать пятая больница, какой-то отдельный корпус. Повезло! В трех или четырех кварталах отсюда находится дом, в котором она снимала у Жанны квартиру. Еще сегодня утром снимала!

У нее было запланировано на этот украденный у судьбы вечер несколько дел, и одно из них предстояло сделать именно в этом доме. Значит, с него она и начнет.

Нет, покачала головой Лидия, она начнет с магазина «Спорт-мастер». Туда ходу минут десять, столько она как-нибудь выдержит в этих жутких тапках, надетых на босу ногу. Ноги, кстати, мигом замерзли, а простужаться сейчас нельзя. И еще… в процессе своей авантюры Лидия поняла, что ей срочно нужны нормальные трусики. В одноразовой больничной синтетике очень скоро начнешь ходить враскоряку и далеко не убежишь.

Электронные часы на проходной завода шампанских вин показывали 20.15. Ужас, как уже поздно! На счастье, «Спорт-мастер» работает до десяти вечера, а после восьми в нем ни народу, ни продавцов. Только какой-нибудь одинокий кассир дремлет, Лидия не раз убеждалась в этом на собственном опыте. На нее никто не обратит внимания.

Опыт не подвел!

Прежде всего она купила трусики. Самые дешевые («Спортивное белье без швов, корректно и эстетично!») стоили триста рублей. Носки – 100 рублей за пару, 400 за пять, прямая выгода покупать пять, но, беда, нет лишних четырехсот рублей! Потом Лидия пробралась к полкам с кроссовками. И приуныла… Самые «бюджетные», как теперь принято выражаться, стоили под три тысячи! А у Лидии осталось только две шестьсот. И вообще, все деньги нельзя тратить!

«Может, все-таки взять пять пар носков? – всерьез задумалась она. – Если надеть их все один на другой, тапочки спадать не будут…»

Не факт, между прочим, что не будут, если придется, к примеру, бежать… С другой стороны, в пяти парах носков бежать можно и без тапочек. Нужда, так сказать, заставит калачи печь!

А может, надеть какие-нибудь кроссовки своего размера – да попытаться удрать?..

Лидия вздохнула и покачала головой, отказываясь от этой безумной идеи. Не потому, что боялась отягчить свою совесть еще одним грехом. Просто на выходе стояли такие бравые охранники, что убежать от них у нее, ничуть не спортивной, не было шансов вообще.

Она окинула полки последним безнадежным взглядом – и замерла, уставившись на ценник с надписью «Брак. 1800 руб».

На этой полке стояли кроссовки. Нормальные кроссовки, только на одной задник был черный, а на другой серый. Перепутали кожу на фабрике, какие молодцы!

Лидия почувствовала себя почти счастливой, убедившись, что бракованные кроссовки ей впору, причем пришлись всего на одну пару носков. Кто никогда не спасался бегством, тому не понять, как много это значит – удобная обувь на ногах!

Кассирша без интереса скользнула сонным взглядом по невзрачной покупательнице и выбила чек. Лидия зашла в туалет на первом этаже, переоделась и переобулась, а больничные тапки вместе с трусами сунула в мусорную корзинку.

Вот уборщица удивится!

Если пересечь Белинку и пойти дворами через Трудовую, очень скоро окажешься на улице Минина. Там ее дом. Там их с мамой и папой Сашей дом! Там нормальная одежда, чай с лимоном, а главное, компьютер, который так нужен, чтобы все восстановить и выстроить в голове! Но отец в больнице, мама рядом с ним, а к компьютеру не подобраться хотя бы потому, что нет ключа.

Ладно, хотя бы чаю она может себе позволить выпить – просто чтобы в обморок не упасть.

Лидия вбежала в пиццерию, которая находилась тут же, в одном здании со «Спорт-мастером», и жадно выпила стакан чаю с лимоном (десять рублей), заедая куском пиццы по имени «Маргарита». Она проходила по скидке, и кусок стоил тридцать рублей. Раньше Лидия в сторону пиццы никогда даже не смотрела и втихомолку презирала людей, которые это едят. Теперь она сосредоточенно съела свою порцию, потом взяла второй кусок «Маргариты» и выпила еще стакан чаю.

Силы нужны. А подкрепить их Лидия может только тем, что ей по средствам.

В кармане осталось около семисот рублей. Не бог весть что, но не так уж и мало…

Вышла из магазина и через квартал свернула на улицу Дунаева. Вот и дом, в котором она прожила почти месяц и из которого была выставлена с позором. Ого, в знакомых окнах свет… Жанна, наверное, прибирается. Сейчас набрать на домофоне 23, номер ее квартиры, и так невинно сказать: «Жанночка, это Лида, открой, пожалуйста!»

Как попасть в подъезд? Как?!

Вдруг мелькнула догадка…

Нахально и нахрапом, а вдруг да повезет?!

Лидия бегом вернулась в пиццерию и купила еще два куска «Маргариты», попросив положить их в коробку. Денег стало меньше на шестьдесят рублей. Лидия подумала, что в жизни так не тряслась над каждым рублем…

Опять подошла к подъезду. Набрала цифру 30 и стала ждать, когда откликнется хозяйка.

– Алло? – послышался в динамике недовольный женский голос.

– Пиццу заказывали? – рявкнула Лидия.

– Что?! – изумилась хозяйка. Вообще-то ей было от чего изумиться, конечно…

– Это Дунаева, 16? – напористо спросила Лидия.

– Да…

– Квартира 30?

– Да…

– Ну как же вы говорите, что не заказывали пиццу?! Вот у меня и квитанция, и коробка с пиццей, и все оплачено, в том числе и доставка. Что, мне самой ее есть, что ли?!

Господи, а вдруг хозяйка невзначай окажется поборницей здорового питания?!

– Оплачена? – робко повторила женщина. – Ну ладно, тогда несите, конечно! Пятый этаж…

Здоровым питанием и не пахнет! Щепетильностью тоже, и ура-ура этому!

Щелкнул, открываясь, замок.

Лидия быстро пошла наверх, попутно погасив свет в подъезде. Темно, конечно, да и ладно, а то вдруг черт вынесет Жанну на лестницу! Будет очень весело столкнуться с ней лицом к лицу!

А может, и не очень весело… К примеру, если Жанна окажется не одна. Хотя серого «Вольво» Лидия не заметила… С другой стороны, может, «Вольво» тут вообще ни при чем.

Оказавшись на третьем этаже, как раз напротив своего бывшего обиталища, Лидия здорово пожалела, что выключила свет, потому что наткнулась на какой-то тяжелый ящик или стол, занимавший чуть ли не всю площадку.

За одной из дверей шел бурный разговор. Лидия прислушалась. На повышенных тонах говорила женщина:

– Ну и что, он так и будет до утра тут стоять? Соседи знаешь, какой ор поднимут!

– Успокойся, лапа, – миролюбиво отвечал мужчина. – Гошка, понимаешь, напился, не может прийти, ну я ж не выволоку это один! За порог вытащил, а дальше не буду! У меня ж пупок развяжется! А соседи сейчас уже дома все, ты что, наших соседей не знаешь? Стол никому не мешает. К половине седьмого проспится Гошка, мы быстренько уволочем его в подвал – и никто даже и не заметит ничего!

«До половины седьмого я ждать не буду, – пообещала себе Лидия. – Просто надо осторожней спускаться».

Когда Лидия поднялась на пятый этаж, одна из дверей была уже приоткрыта – правда, хозяйка одной рукой бдительно придерживала створку, пока другую протягивала за халявной пиццей.

«Бесплатный сыр бывает только в мышеловке!» – мрачно подумала Лидия, врываясь в дверь и захлопывая ее за своей спиной.

– Что вы?!.. – задавленно взвизгнула хозяйка, беспомощно воздевая руки, но Лидия выставила коробку с пиццей, как щит:

– Тише, Татьяна Никодимовна! Вот ваша пицца. Ее зовут «Маргарита». Познакомьтесь с ней поближе, пожалуйста, и не сердитесь за вторжение. Мне просто очень нужно с вами поговорить.

Татьяна Никодимовна была, по своему обыкновению, в халате, надетом на пижаму, однако косметическая маска и чепец отсутствовали. Лидия увидела очень ухоженное лицо женщины, которой, к сожалению, не удавалось скрыть возраст (ей было около шестидесяти), но вполне успешно удавалось смягчить его основные приметы. Кожа гладкая, подбородок не висит, шея не одрябла, глазки веселенькие… молодец Татьяна Никодимовна!

– Лидия? Вы? – Соседка покачала головой, довольно быстро приходя в себя. – А при чем тут пицца?

– А вы бы открыли мне дверь, если бы я просто позвонила и сказала, что хочу кое о чем спросить? – усмехнулась Лидия.

Темные, очень живые глаза пристально взглянули на нее:

– Трудно сказать… Может быть, и открыла бы. Я ведь очень любопытна.

«Это общеизвестно», – чуть не брякнула Лидия, но спохватилась и пробормотала:

– Знаете что, пицца остынет. Вы покушайте, а я потом кое о чем спрошу.

– Вообще я после шести не ем, – пробормотала Татьяна Никодимовна с тем трогательным выражением, которое принимают лица всех дам, которые в данный момент страстно желают нарушить какой-нибудь зарок относительно питания: не есть мучного, не есть сладкого, не есть после шести вечера, провести разгрузочный день и все такое. – И пиццу я тоже не ем… Но ладно, раз уж такое дело… Пойдемте на кухню. Не желаете угоститься? Или чайку налить?

– Только что поужинала и чаю выпила, спасибо, – приложила руку к сердцу Лидия. – Татьяна Никодимовна, а у вас есть компьютер?

– Господи! – Хозяйка чуть не выронила коробку с пиццей. – Конечно, нет! Зачем он мне?! Я с электронной техникой на такое «вы»! У меня даже мобильный телефон постоянно ломается. И сейчас не работает.

Лидия кивнула. Чего-то в этом роде она и ожидала… Если везет в одном, то прямо вот так сразу просто не может повезти в другом. И дверь ей открыли, и поговорить согласились… было бы просто чудо, если бы здесь еще оказался и компьютер с выходом в Интернет!

Чудес не бывает…

Татьяна Никодимовна очень быстро пришла в себя от первого испуга. А может, она смягчила стресс пиццей, причем сделала это мигом. В два глотка выпила чай, утерла пухлые губки салфеточкой и с любопытством уставилась на неожиданную гостью:

– Ну, о чем будем говорить?

Лидия уже успела собраться с мыслями.

– Татьяна Никодимовна, вы со своей соседкой из 23‑й квартиры в каких отношениях были?

– Была? – насторожилась хозяйка. – А разве с Жанной что-то… она ко мне буквально пятнадцать минут назад забегала.

И тут глаза ее так сверкнули, что Лидия просто не могла этого не заметить и не отреагировать:

– А чего ей было нужно?

– Не чего, а кого. Вас! – с удовольствием бросила Татьяна Никодимовна.

Из одного старого дневника

Целый день съезжались гости. Алексу и мне велено было держаться подальше, чтобы не мешать размещать приехавших.

Мы ушли в большой сад, подступавший к дому с задней стороны, и вдоволь насладились теплым и прекрасным летним днем. На маленьких лужайках мы нашли землянику, да так много было ее, что мы вволю наелись и даже обедать не хотели идти. Нас и не заставляли – никому не было до нас дела. Только добродушная Любаша прибежала нас проведать, я попросила ее принести молока с хлебом – тем мы и обошлись. Она успела рассказать, что гости собрались, отобедали, отдыхают каждый в своей комнате, по провинциальному обычаю, и господин Самородов храпит на весь дом. Слава богу, что его жена и дочь размещены в другой комнате, не то бедняжки глаз не смогли бы сомкнуть.

Впрочем, если господин Самородов меня и заинтересовал, то лишь как человек, который женился на гувернантке. Потом, когда я его увидела, он оказался весьма привлекательным мужчиной с дерзким взглядом красивых голубых глаз и волной пшеничных кудрей. Ему было, пожалуй, не меньше сорока, однако был он статен, крепок и румян. Обветренное лицо выказывало в нем любителя свежего воздуха, отнюдь не домоседа. Супруга его имела вид совершенно затурканный и, что меня совершенно изумило, примерно такой же вид имела и дочь его, Надежда Самойловна! О, конечно, обе дамы Самородовы были разряжены в пух и прах, они были хороши собой, особенно младшая, но выражение лиц все портило. Возможно, Самойла Ильич Самородов являлся домашним тираном и самодуром? Глядя на него, на эту сияющую белозубую улыбку, это трудно было сказать. Впрочем, возможно, дамы узнали какую-то неприятную новость, оттого глаза их были заплаканы? Да что мне до них?!.

Если Самородов внешне не годился в домашние тираны, то еще труднее оказалось определить натуру господина Данилова, которого я в свое время чуть не записала в оборотни. Ничего зловещего в этом стройном и изящном человеке с темно-русыми волосами и серыми глазами не было. Тонкое, немного печальное лицо, мягкая улыбка, спокойное выражение… Он совершенно не годился на роль местного злодея, и, глядя на него, я подумала, что все соседи и приятели моего хозяина ему под стать – очень красивы. Конечно, размышлять о мужской красоте не вполне прилично для молодой девицы, но что же делать, Господь ведь не лишил меня глаз! Среди гостей был молодой гусар, явившийся в отпуск, и внимание почти всех молодых девиц – окрестных барышень, – конечно же, принадлежало ему. Он же полагал, что долг каждого уважающего себя военного – приволокнуться за гувернанткой. Досталось от него также и горничным, особенно Любаше.

Съехалось пять семейств, всего гостей оказалось пятнадцать человек. Конечно, в городах балы проводят с куда большим размахом, однако для провинции и такой съезд – грандиозное событие из-за дальности расстояний, которые нужно преодолеть гостям. Ждали, правда, каких-то еще Деминых, пожилых бездетных супругов с племянницей, на днях приехавшей их навестить и тоже приглашенной на бал вместе с ними, однако господа Демины отчего-то не прибыли и не сочли нужным предупредить, что не приедут. Впрочем, никто особенно не огорчился, ибо это были помещики вовсе мелкие, имевшие не более десятка душ крепостных, из обедневшего какого-то именьица, пригласили их больше из вежливости, вряд ли они были под стать богатому обществу, собравшемуся здесь!

Я к гостям еще не выходила и только-только переоделась. Если я какое-то время лелеяла мечту быть самой красивой среди всех дам, которые оказались на балу в Заярском, эти самонадеянные иллюзии вмиг рассеялись. Вера Сергеевна в лиловом бархате, госпожа Самородова в алом атласе и, конечно, Надежда Самойловна в ярко-розовом, а также хоровод прочих роскошных нарядов заставил меня считать себя какой-то бледной капустницей рядом с разноцветными, яркими бабочками. А прически! Как же прекрасно были разубраны все головки! Как тщательно уложены локоны, в каком живописном беспорядке разбросаны по плечам букли, как прелестно выпущены легкие, старательно подвитые прядки на виски! Потом я узнала от Любаши, что все дамы в округе заранее сговорились и выписали из Нижнего Новгорода лучшего куафера, который ездил по имениям и причесывал местных помещиц. А они потом спали на валиках, чтобы не испортить прически.

Последним местом, куда куафер приехал, было Заярское. Поэтому темные локоны Веры Сергеевны, украшенные бриллиантовыми звездочками, ни на волосок не растрепались и прическа смотрелась верхом совершенства. До меня мастер допущен не был, да и Господь с ним, я и так знала, что все осведомлены, кто я такая: гувернантка, приглашенная на бал из милости. Ну и что же, у каждого своя судьба!

Вообще надо сказать, лица у всех приезжих дам изрядно вытянулись, когда в обеденной комнате появилась Вера Сергеевна, уже одетая для бала. Гостьи просто не могли спокойно смотреть на изысканную красоту миссис Дуглас и ее вызывающе модный, выписанный из Лондона туалет. Рядом с ней все прочие дамы выглядели разряженными купчихами с избытком драгоценностей, но недостатком вкуса.

Я скромно сидела в уголке танцевальной залы, когда туда после легкого ужина начали входить гости, готовые закружиться в вальсе. Было уже семь вечера. В девять предполагалось еще раз пригласить гостей к столу, потом продолжать бал до полуночи, а затем разойтись спать. Оказывается, в деревне был именно такой порядок устройства балов.

Но только что оркестр (надо сказать, что у Ивана Сергеевича, как у многих богатых помещиков, был свой оркестр из крепостных музыкантов, причем весьма и весьма недурной!) ударил в смычки, как в зале появилось новые персоны, при виде которых на всех лицах отразилось удивление. Это были помощник уездного исправника, а при нем – стражник.

Вести, привезенные ими, оказались поистине пугающими. Оказывается, исправник, который был вчера у каких-то помещиков по делам своего расследования (а он не оставлял попыток расследовать преступления лесных разбойников и грабителей банковской конторы) и заночевал у них, был этой ночью жестоко убит вместе с той семьей, в которой гостил! Семьей этой оказались те самые Демины, которые не явились на бал, и теперь причина сего сделалась очевидна.

* * *

– Да-да, – лукаво продолжала Татьяна Никодимовна, видимо, очень довольная тем, какое впечатление произвела на странную гостью. – Жанна почему-то была уверена, что вы появитесь. Она мне рассказала какую-то диковинную историю о вашем побеге из какой-то больницы, о том, что вы там кого-то обокрали… и предупредила, что, если вы появитесь, я должна сразу набрать ее номер и сказать: «Ой, извините, я ошиблась!» И это будет сигнал, чтобы они с Сережей прибежали.

– С Сережей? – переспросила Лидия. – А это кто?

– Господи, ну этот, как его, капитан полицейский!

Татьяна Никодимовна пощелкала пальцами, вспоминая, и Лидия, само собой разумеется, вспомнила из Булгакова: «Ну да, вот же я и щелкаю… на этой… Вареньке, Манечке… нет, Вареньке… Еще платье полосатое… музей… впрочем, я не помню». Но Татьяна Никодимовна все же вспомнила:

– Табунов, вот как его фамилия. Он же вчера тут был, вы же его видели.

Лидия криво улыбнулась:

– О да!

Это известие ее разозлило донельзя! Какой, блин… в смысле, какой бдительный этот Табунов, примчался на звонок о несчастном взломе квартиры ну прямо перед окончанием своего дежурства! А всего-навсего услужил знакомой!

Впрочем, то, что они знакомы, Лидия и сама предположила еще утром. Но до какой степени?

– А почему он для Жанны – просто Сережа? Они что, в одном классе учились? Или в институте? Или вообще в детский сад вместе ходили?

– Насчет детсада не скажу, – хихикнула Татьяна Никодимовна, усаживаясь поудобнее, облокачиваясь на стол и принимая вид не то заправской сплетницы, не то завзятой заговорщицы. – Насчет школы – тоже не знаю. В институт они вместе не могли ходить: Жанна закончила медтехникум, а капитан этот – ну где там милиционеров‑полицейских учат?

– Медтехникум? – удивилась Лидия. – Она мне никогда не говорила, что медсестра.

– Ну, она все время в аптеках работала, – пояснила соседка. – Одно время – в больничной аптеке, знаете, тут неподалеку тридцать пятая больница? А потом ее уволили, больные там украли что-то, не знаю, может, наркотик какой-то, а может, спирт, но Жанночку уволили. Однако у нее там много подружек осталось.

«Вот через этих Жанниных подружек меня и нашел железный волк, – с тоской подумала Лидия. – Ни в какой справочной «Скорой помощи» этого не могли знать, доктор Васильев, конечно, не сообщил, куда Грушин решил меня спрятать. Но они не учли подружек Жанны… Да и с чего их учитывать, ее ведь никто не подозревал… Одна из этих подружек, конечно, сообщила Жанне, что я сбежала из больницы и ограбила их. Как все просто разгадывается!»

Она очнулась от своих догадок и обнаружила, что хозяйка смотрит на нее с некоторой обидой.

– Извините, Татьяна Никодимовна, – покаянно проговорила Лидия, – вы что-то сказали?

– Я сказала, что Жанна с Сергеем уже потом познакомились и сошлись, так сказать, по общему горю.

– В смысле? – прищурилась Лидия – и вдруг поняла, что знает, какое это было общее горе!

Траур Жанны! Лютая озлобленность Табунова!

Она знает! Но пусть это подтвердит Татьяна Никодимовна.

– Жанночка замуж вышла за такого хорошего парня, – вздохнула та. – И деньги у него были, и фирма его доход давала. В материальном плане они очень хорошо жили. Но он скоро начал погуливать. Уж не знаю, то ли он был такой блядун… ой, извините, Лидочка, я, понимаете, люблю вещи своими именами называть! – то ли Жанна как-то неправильно себя повела… короче, Виталик – мужа Виталиком звали, вы понимаете?

Лидия кивнула, изо всех держа язык за зубами.

– Короче, Виталик завел себе даму. И не просто для секса, как говорится, а влюбился в нее незнамо как. Хотел, я так понимаю, с Жанночкой развестись, но та дама очень боялась своего мужа и о разводе даже не помышляла. Жанна очень сильно переживала, помню, у нее вечно глаза на мокром месте были. И вот вдруг однажды Виталика нашли убитым на улице, а рядом с ним лежала его любовница. Потом оказалось, что это была жена Табунова… Не зря она его боялась! Они были как-то очень жестоко убиты, то ли шеи переломаны, то ли что-то еще. Жанна как раз у тети своей была.

При этих словах сердце Лидии пропустило один удар. Фотография, которую она рассматривала под пыльным диваном, вспомнилась ей. И стало понятно, почему лицо парня с фотографии показалось знакомым! Она видела эту пару… не наяву, но видела! Женщину со светлыми волосами и мужчину, который ее обнимал. Это за ними шел железный волк!

– У Валентины Ивановны сердце сильно болело, – продолжала Татьяна Никодимовна, – был инфаркт… ну и Жанна к ней пришла – проведать. А Сережа был на дежурстве. Конечно, можно бы подумать, что это он жену с любовником… но он все время был у людей на глазах, он никак не мог! Это было такое горе для него!.. Он же по вызову и приехал! Представляете? Найти ночью на улице свою жену убитой, да еще с чужим мужиком… Вообще с ума сойти! Ну, в общем, в кармане у Виталика нашли паспорт, попросили Жанну приехать на опознание. Она поехала, а меня попросила с тетей посидеть. Мы так приятельствовали, знаете, по-соседски. Ну, я пришла, села около постели, потом Жанна позвонила и сообщила, что Виталик погиб. У Валентины Ивановны второй инфаркт и случись. Я «Скорую» вызвала, так страшно было одной! Жанна где-то в морге, я хотела старшему брату Валентины Ивановны позвонить, да телефона не нашла… ну, пока приехала «Скорая», пока Валентину Ивановну вынесли, пока повезли в больницу… она в «Скорой» и умерла.

Лидия исключительно из приличия сумела помолчать секунды две, хотя вопрос так и рвался с языка:

– А этот брат Валентины Ивановны, вы его знаете? Кто он?

– Инженер, работал до пенсии на автозаводе, потом, конечно, дачником стал. Они там же и живут, в Автозаводском районе, Жанночка аж не могла, как ей эта квартира нравилась, очень хотела сюда переехать, но пока полгода не прошло, она в права наследства не вступила, оформить не может, вот и решила просто сдать…

Лидия тупо уставилась в стол, покрытый цветастой клеенкой.

Брат Валентины Ивановны был инженером?! Но это же ставит с ног на голову все ее догадки! Значит, она все неправильно понимала? И зря собой гордилась? И английский язык ни при чем?..

То есть она ничего не знает? То есть все ее догадки – просто бред?!

Растерянно спросила:

– А брата этого как зовут?

– Григорий. Григорий Константинович Сабуров.

– Почему Константинович? – изумилась Лидия. – Она же Ивановна! А почему Сабуров?!

– Так это ее брат по матери, а отцы-то у них разные были. Что-то такое я слышала, будто у нее где-то еще брат есть – по отцу. Но только они никогда не виделись, кажется.

– Виделись, виделись, – пробормотала Лидия, у которой немного отлегло от сердца. – И не раз!

Значит, ей ничего в очередной раз не померещилось. Значит, она не ошиблась…

– Что вы говорите? – озадачилась Татьяна Никодимовна.

– Ничего, ничего, это я так, мысли вслух, – отмахнулась Лидия. – Жанна мне говорила, тетя ее кукольником была. А вы не знаете, кем она еще работала?

– Ой, да кем она только не работала! – всплеснула руками Татьяна Никодимовна. – Она и шила этих кукол, и маски делала для них, видели, какие маски у нее висят на стеночках… Ой, – снова всплеснула она руками, – висели, теперь от них одни клочья остались! Кто же это там живого места не оставил, в квартире-то?!

И с любопытством уставилась на Лидию.

– Не я, – криво усмехнулась та. – Но вы про работу Валентины Ивановны говорили…

– Ах, да она всю жизнь с театром была связана, – с ноткой восторженности вздохнула Татьяна Никодимовна. – Мы когда только еще познакомились, еще когда в этот дом въехали, она была актрисой в нашем Театре комедии. Ей от театра квартиру дали. Театр тогда еще на Маяковке находился, теперь-то она снова стала Рождественская, а тогда была Маяковка. У Валечки был такой роман с главным режиссером… Как же его звали… Игорь Костромин, вот как. Он ей и квартиру помог получить, и очень хорошие роли давал, но вообще-то он ее ни во что не ставил как актрису. И как-то так пошло, что ролей все меньше давал, да и те были не главные… как это называется… второго плана, вот как! А потом у него какая-то другая любовница появилась – тоже актриса. Молодая, красивая, они собрались ставить эту… ну ее по телевизору играла эта… которая в «Тайнах следствия»! Как ее?

Лидия почти с испугом пожала плечами. Она практически не смотрела телевизор.

– Маргариту она играла! То есть «Мастера и Маргариту» собрались ставить! – вспомнила Татьяна Никодимовна. – И эта новая режиссерская любовница должна была главную роль играть. Помню, такой шум был… ну а то как же, небось в 80‑е годы не во всякой столице ставили это, а тут у нас решили, в закрытом городе, причем и обком не возражал… Но в один день вдруг раз – нашли убитыми Костромина и эту актрису, которая должна была Маргариту играть. Валя после этого из Театра комедии ушла в кукольный, прямо не могла пережить, что он погиб, Костромин-то!

– А вы не знаете, как его убили? – спросила Лидия осторожно – и содрогнулась, потому что вылез откуда-то железный волк со своей глумливой ухмылкой, заглянул в глаза и провыл:

– Сама знаешь как!

– Лидочка, вы что? – донесся откуда-то издалека голос Татьяны Никодимовны. – Вы правда нездоровы? Побелели вся… Может, приляжете на минуточку? Похоже, Жанна правду говорила, будто вы из больницы сбе… ну, это, ушли. Может, рано ушли-то?

– Нет, ничего, – сказала Лидия поднимаясь и стараясь сдержать дрожь. – Но мне пора идти, засиделась я у вас.

И впрямь засиделась! А железный волк уже близко!

Собственно, ей почти все ясно. Осталось еще чуть-чуть…

– Да, вы спрашивали, как их убили! – спохватилась Татьяна Никодимовна, которой явно хотелось еще поговорить. – Как-то ужасно, но точно не скажу. Слухи ходили про то, что их какие-то звери загрызли. Собаки одичавшие, вы представляете? Но такое ощущение, милиция в это не очень верила, вы понимаете? У меня был один друг, ну, знакомый, приятель – Татьяна Никодимовна так кокетливо повела глазами, что Лидии мигом стал понятен характер отношений между ней и этим самым другом-знакомым-приятелем. – Он работал зубным техником. И он говорил, что идет втихую проверка во всех ортопедических кабинетах, потому что предполагают, что кто-то сделал себе такие зубы, понимаете, и перегрызает этими зубами шеи людям. Еще про оборотней говорили, там следы копыт вроде находили, ну, рассказывали про волков на коровьих копытах, но это уж, конечно, бабьи сказки. Вообще вы не представляете, сколько тогда разговоров было вокруг этого убийства! А потом стихло все, забылось.

– Еще один вопрос, – торопливо сказала Лидия. – Вы, случайно, не знаете, кто вчера сообщил Жанне, что дверь в ее квартиру открыта?

– Как кто? – удивилась Татьяна Никодимовна. – Я сообщила. Я к сестре в Москву ездила на юбилей. Ой, во что мне эта поездочка обошлась, вы не представляете, Лидочка, вообще не знаю, как до следующей пенсии доживу! Ну, короче, вернулась в 6 утра, прохожу мимо той двери – а она приоткрыта. Я поднялась уже на пол-этажа выше, но странным мне это показалось, вот сама не знаю почему, но странным… Думаю, не случилось ли чего… Ну и постучала. В ответ – тишина. Заглянула – ни вас, ни Жанны, вообще никого нет, зато полный кавардак. Да вы сами видели, конечно.

– Конечно, – пробормотала Лидия.

Вообще интересно! Она была совершенно убеждена, что вчера вечером, когда они с отцом уходили, по подъезду шаталась любопытная Татьяна Никодимовна. И она-то чуть не упала, когда папа Саша неосторожно выключил свет. А оказывается…

В общем-то, не оказывается ровно ничего, потому что в этом подъезде живет полно народу. В смысле, в квартирах, которые находятся в этом подъезде. И кто угодно мог бродить по подъезду и споткнуться в темноте. И совсем не обязательно он должен был подслушать то, о чем рассказывал папа Саша. Конечно, конечно… А все же за спрос денег не берут, верно?

– Скажите, Татьяна Никодимовна, а когда вы уезжаете, вы кому-нибудь ключ от квартиры оставляете? Соседям? Ну, на всякий случай! Вдруг, не дай бог, воду прорвет или что-то там такое…

– Да типун вам, Лидочка, на язык! – ахнула Татьяна Никодимовна – и вдруг осеклась, схватилась за щеки, глаза сделались растерянные-растерянные…

– Что случилось? – испуганно спросила Лидия.

– Лидочка, дай вам бог здоровья, что напомнили про это! – воскликнула Татьяна Никодимовна. – Я же начисто забыла… говорят, печенку нужно есть, чтобы память не терять, а я ливер вообще терпеть не могу! Совершенно запамятовала, что отдавала ключи Валентине Ивановне! И ее ключи у меня! Где-то в серванте лежат. Надо Жанночке вернуть. А у нее мои взять. Хотя ведь кто знает, остались ли мои ключи после того раскардаша, который там воры учинили?! Ой, Лидочка, вы извините, но, может, вы уже пойдете? А я сейчас сбегаю к Жанне, напомню про ключи. А то ведь дело такое – она их возьмет да и выкинет запросто.

– Да, да, – рассеянно пробормотала Лидия, почти в шоке от того, что одно из самых смелых ее предположений оправдалось, и не сомневаясь, что Жанна легко найдет ключи Валентины Ивановны. Они у нее в самом ближнем кармане небось лежат! – Конечно, конечно… Я пошла.

Она пошла в прихожую, торопливо прокручивая в голове все вопросы, которые надо было задать соседке. Или все спросила?..

Нет!

– Это правда, что у Валентины Ивановны были экстрасенсорные способности? Жанна говорила, тетя была экстрасенсом…

Хозяйка чуть не задохнулась от возмущения:

– Что за ерунда?! Валентина Ивановна всю эту муть ненавидела! У нее при слове «экстрасенс» сердцебиение учащенное начиналось. Ненавидела и презирала! Ну, травки она знала, в травках хорошо разбиралась, очень вкусные чаи заваривала, бабка у нее травница была, и Жанночка тоже из травок отличные чаи готовит, не оторваться.

Чаи готовит? Из травок?

А к чаю вафли печет…

Лидию передернуло, тошнота подкатила к горлу…

Ладно, пора уходить, нет, даже бежать уже пора.

– Татьяна Никодимовна, а такое имя – Антонина Комарова – вам ничего не говорит?

– Знать не знаю, ведать не ведаю, – уже почти неприветливо буркнула хозяйка, чуть ли не подпрыгивавшая на месте от нетерпения поскорей поискать у Жанны свои ключи… ну и посплетничать вволю. Лидия не сомневалась, что Татьяна Никодимовна не утерпит – проболтается о ее визите. А может, и промолчит – ведь тогда Жанна набросится на нее с упреками, что не донесла своевременно…

Вообще лучше бы себя обезопасить, конечно! И разве хозяйка не намекала именно на это рассказом о том, как поиздержалась в дороге, съездив в Москву?

Лидия напрягла память, вспоминая, какие у нее остались деньги. Вроде бы несколько соток – и мелочь какая-то… На ощупь выудила четыре бумажки. Лучше бы дать больше, но бог весть, что ждет саму Лидию, у нее всего триста остается. А меньше предложить никак нельзя, позорно.

– Татьяна Никодимовна, вы меня извините, но… вы мне так помогли. Я вам очень благодарна… вот, вы возьмите, ладно?

Лидия положила деньги на кухонный стол, помня святое право фэншуистов и иже с ними – деньги из рук в руки не давать, иначе все уйдут.

А впрочем, они и так уйдут, ибо такова сущность денег! Лидия, у которой и в лучшие времена вечно были с платежными средствами проблемы, даже загадку как-то раз придумала: «Не огонь, а руки жгут; не снег, а тают; не бесы, а искушают; без ног, а приходят и уходят…»

Глаза Татьяны Никодимовны радостно и в то же время алчно вспыхнули:

– Ой, да что вы, Лидочка, ой, конечно, спасибо большое, так кстати, так кстати, вы не представляете! Чем я еще могу вам помочь?

Подразумевалось: «Что я должна за это сделать?»

Ну вот. Сейчас самое время задать главный, главнейший вопрос.

Или не задавать? Ведь Лидия уже знает ответ, догадалась сама!

Вот разве чтобы проверить себя…

Ну, она все же спросила. И получила тот ответ, которого ждала. Но не обрадовалась, а почувствовала страх и горе.

Это как раз тот случай, когда лучше было бы ошибиться…

Ладно. Вот теперь уже в самом деле пора уходить!

– Пожалуйста, Татьяна Никодимовна, не говорите Жанне, что я у вас была, пожалуйста! – попросила Лидия. – У нас с ней сейчас некоторые недоразумения, но, надеюсь, они скоро уладятся.

Ох, если Лидия все правильно понимает и если добрый боженька ей поможет, эти «недоразумения» не уладятся, а усугубятся до крайней степени, но как бы не сглазить!

– Да-да, – радостно закивала хозяйка, – ни слова, никогда!

В подъезде было по-прежнему темно. Когда Татьяна Никодимовна закрыла свою дверь, стало вообще непроглядно.

Лидия спускалась как могла быстро, цепляясь за перила и размышляя, сколь долго продлится «никогда» Татьяны Никодимовны. Успеет Лидия добежать если не до канадской границы, то хоть площадку третьего этажа миновать, чтобы не столкнуться с Жанной, которая выскочит держать и не пущать беглянку?

Лидия только собралась увеличить скорость, как вспомнила, что площадка была загромождена невесть чем, и чуть притормозила. В это мгновение в подъезде вспыхнул свет, и она увидела: «невесть что» – это уродливый деревянный ящик с висячим замком. Рачительные хозяева обычно держат в таких ящиках в подвалах картошку, а на балконах – банки с домашними заготовками. Видимо, хозяин ящика намеревался транспортировать его с балкона в сарай, да Гошка, понимаешь, напился!

Лидия примерилась, с какой стороны ящика протиснуться половчее, – и услышала быстрые шаги поднимающегося снизу человека. Видимо, он и включил свет.

В то же мгновение она вспорхнула выше и прижалась к стене, пытаясь уверить себя, что не струсила, просто встречаться с кем бы то ни было в этом подъезде в ее планы совершенно не входит.

А если человек поднимется выше третьего этажа? Э‑э… ну, тогда надо будет сделать самый озабоченный вид и промчаться мимо него как можно скорей.

Человек не поднялся выше третьего этажа. Он остановился именно на третьем и буркнул:

– Что за чертовщина?

Лидия сползла по стене на корточки и уткнулась в колени. Глупо, глупо… так страус прячет голову в песок в напрасной надежде на то, что его не увидит хищный зверь – капитан Табунов!

Лидия узнала его голос…

Отдаленный звук звонка, открывается дверь.

– Как ты долго! – недовольно восклицает Жанна. – Какие-нибудь новости есть?

Ответа Табунова Лидия не услышала – дверь захлопнулась.

Она прокралась на третий этаж и замерла около знакомой двери с цифрой 23.

– Ну что я могу сделать? – раздраженно спрашивал Табунов. – Она же не оставила записку, куда пойдет! Да, теперь я знаю, во что она одета, но где ее искать? Между прочим, ориентировок на нее по-прежнему нет, видимо, все придержал Грушин, а мне он точно ничего не скажет! Ты к соседке ходила?

– Конечно, ходила, она обещала сообщить, если Лидка тут появится, – послышался голос Жанны.

Стало тихо: видимо, хозяйка и гость ушли в комнату.

Лидия уже начала было спускаться, потом на цыпочках вернулась и осторожно, стараясь действовать как можно тише, придвинула ящик вплотную к двери с цифрой 23. Дверь открывалась наружу. Теперь открыть ее будет труднее. Конечно, Табунов сможет сдвинуть ящик, но все же не сразу. Это его задержит.

Интересно, догадается он, что это не просто чья-то дурацкая шутка? Конечно, глупо… но Лидии страстно хотелось дать понять этим двоим, что она тут была, что она знает о них!

Они ведь оба убеждены, что их делишки сохранены в тайне. Ну так пусть повертятся, греховодники!

Лидия замерла. Какие странные слова… Как будто и не она это подумала! Чудилось, кто-то в ухо шепнул: «Пусть повертятся, греховодники!»

Кажется, она их где-то слышала раньше. Нет, она их читала. В одной из заметок Маршевой… которая на самом деле никакая не Маршева!

Лидия со всех ног бросилась вниз, выскочила на темное крыльцо, осмотрелась, выбежала из двора и осмотрелась опять.

Видимо, серый «Вольво» с номером 592 принадлежал все же не Табунову, потому что его тут не было. А тот, другой, с табличками «Перегон», наверное, и вовсе не имел отношения к делу, потому что его не было тоже.

Из одного старого дневника

Оркестр мигом смолк. На всех лицах разочарование смешалось со страхом. Ни о каких танцах и помышлять никто больше не хотел. Дамы рыдали, а пуще всех – Самородовы. Жалели бедных и добродушных Деминых все, но когда стали известны некоторые подробности трагедии, к жалости примешался ужас. Оказывается, исправник, двое Деминых, муж и жена, на днях приехавшая к ним в гости племянница, которая тоже была приглашена на бал, и двое старых слуг, жившие с ними в одном доме (прочие помещались на отшибе) были убиты точно таким же жестоким и бесчеловечным образом, как и незабвенный Корней Петрович Великанов! Все они стали жертвами волка-оборотня, перервавшего им горла ужасными клыками… и оставившего кругом отпечатки коровьих копыт.

Сама не знаю почему, но когда я услышала о гибели этой совершенно незнакомой мне девушки, слезы так и хлынули из глаз. В этом было что-то невыносимо роковое и несправедливое. Девушка приехала навестить дядю и тетушку, она мечтала побывать на нашем балу, возможно, приготовила для этого самый нарядный туалет, лелеяла какие-то мечты, и вдруг ее настигла смерть как раз в ту ночь, когда, возможно, ей снился вихрь вальса, в котором ее закружит галантный кавалер!

Кое-как мне удалось унять слезы.

Я огляделась. Нелепость роскошных нарядов сделалась вдруг просто вопиющей! Конечно, никто не знал, что веселье обернется трагедией, однако яркие краски резали мои глаза и оскорбляли душу. Очень хотелось уйти и поскорей переодеться. А потом броситься к Алексу и обнять его… я ведь так полюбила его, что не только я ему, но и он мне служил теперь утехой в трудные минуты жизни!

И все-таки я не могла уйти. Наверное, стыдно признаться, что меня удерживало любопытство? Но не только! Ведь и я сама лишь чудом не погибла столь же ужасно, как Демины и их племянница, они были для меня как бы товарищи по несчастью. Оттого я сочла себя вправе остаться в своем уголке и наблюдать.

В доме началась суматоха. Некоторые гости, особенно ближайшие соседи, хотели отправиться по домам, поскольку было еще вполне светло. Некоторые намеревались все же остаться ночевать в Заярском, потому что сейчас на людей наводила страх не только темнота, но и сумерки, которые непременно застигнут в дороге даже тех, кто пустится в путь тотчас же.

Впрочем, не все опустили руки и впали в ступор. Вокруг помощника исправника немедленно собрались Иван Сергеевич, господин Данилов и господин Самородов. Они жаждали каких-то действий, а главное – помочь изловить убийц.

– Нельзя ли нам немедленно, верхами, отправиться в Демино? – предложил господин Данилов. – Мы все охотники. У всех есть отличные своры, псы, натасканные брать след. Мы вполне можем направить их по следам злодеев, вернувшихся в свое логово!

– В доме все залито кровью, – угрюмо отозвался помощник исправника. – К тому же там сначала побывали слуги, пришедшие утром из флигеля, а потом стражники, которые приехали с господином исправником, однако ночевали в деревеньке и ничего не слышали. Затоптали все, что могли.

– Оставь эту затею с собаками, Григорий Васильевич, – с тяжким вздохом поддакнул Самородов. – Они не пойдут туда, где все кровью залито. К тому же этот запах слуги да стражники на своих сапогах по всей округе уже разнесли. След нужно было брать немедленно, как только обнаружили преступление!

– Да, – кивнул господин Данилов. – Вы правы, Самойла Ильич… Сейчас бессмысленно! Однако когда я в прошлый раз советовал пустить собак по следу, это вовсе не было бессмысленно. Но меня никто из вас и слушать не стал. Не догоним да не догоним, погубим в лесу собак да погубим… Ох, как мне жаль, что я голову потерял, когда Глашенька моя погибла! Кабы в тот день по следу догадался свору послать, возможно, уже нашли бы злодеев! И погубленных душ больше не было бы!

Он отвернулся от мужчин, и неожиданно мы встретились взглядами. Это был миг… но этот миг перевернул мне душу. Я внезапно поняла, что все мои мысли о Данилове как о разбойном, злодейском оборотне были сущей глупостью! Он глубоко страдал после гибели жены, винил себя в ее кончине – хотя вовсе не был в ней виновен.

Сердце мое дрогнуло от жалости к нему, и, кажется, он уловил промельк глубокого сочувствия в моем взгляде, потому что глаза его стали удивленными… он посмотрел на меня со странным, озадачивающим вниманием… потом моргнул и отвернулся.

А я все смотрела и смотрела на него и думала о его словах: «Однако когда я в прошлый раз советовал пустить собак по следу, это вовсе не было бессмысленно. Но меня никто из вас и слушать не стал. Не догоним да не догоним, погубим в лесу собак да погубим…»

«В прошлый раз»… Не о том ли нападении, жертвой которого стал Корней Петрович Великанов и чуть не стала я, говорил Данилов? После этого мы не слышали о нападениях оборотней до нынешнего дня. Значит, он предлагал пустить собак по следу разбойников, а прочие не согласились? Странно… И особенно странно, что не согласился господин Чужанин. Ладно Самородов, он к этому делу отношения не имеет, на него, его добро и близких оборотни не покушались, но уж Иван-то Сергеевич, казалось бы, должен более прочих быть заинтересован в том, чтобы отыскать тех, кто украл принадлежащие ему деньги!

Вдруг я ощутила чей-то взгляд, направленный на себя. Тяжелый и недобрый…

Я повернула голову и увидела, что на меня смотрит Иван Сергеевич. Смотрит со странным, незнакомым выражением – столь возмущенным и оскорбленным, что у меня снова задрожало сердце.

Боже мой, подумала я, да уж не заметил ли он нашу с Даниловым затянувшуюся переглядку? Уж не решил ли, что я смотрю на Григория Васильевича неотрывно, потому что пленилась им? Не ревность ли горит во взоре Ивана Сергеевича?! Но ведь ревность – обычная спутница любви, так говорится во всех романах, которые я читала, а главное, что этому учит нас Шекспир!

Неужто Иван Сергеевич в меня влюблен? Неужто он ревнует? Неужто ему тяжко и мучительно от того, что я смотрела в глаза Данилову, а тот смотрел в мои глаза, и вид при этом имел такой, словно чем-то поражен в самое сердце? Что, если Иван Сергеевич заподозрил, будто и Данилов мною пленен, а о его обаянии и привлекательности для женского пола я уже наслышана?

Я опустила глаза, уставилась в пол и нервно затеребила кружево платья. О, мне было страшно, я была напугана и потрясена трагедией, случившейся с Демиными, однако еще более напугало меня другое открытие касательно моей натуры, которое я только что совершила: оказывается, я была порочна! Глубоко порочна!

* * *

Теперь в Дом связи на площадь Горького. Там находится интернет-зал Ростелекома, зал открыт до одиннадцати вечера. И это единственная возможность все для себя выяснить – и создать для Грушина хоть какую-то базу доказательств тех полубезумных выводов, которые Лидия намерена ему предложить.

Лидия бежала по улице, подняв воротник плаща. Ее била дрожь от холода, а может, это был нервный озноб. Да, ей было от чего трястись! Что там с отцом, как мама?.. Лидия чувствовала себя небывало одинокой.

Вдруг она остановилась и хрипло, сдавленно рассмеялась, но в этом смехе не было веселья. Одиночество, да… Почему она сейчас совсем одна? Почему не может обратиться за помощью хоть к какой-то своей подруге? У нее ведь есть подруги, пусть не такие уж прямо чтобы задушевные, но какие-то есть – они пустят переночевать, накормят, дадут денег, позволят позвонить, воспользоваться компьютером, выйти в Интернет. Есть мужчины, с которыми Лидия когда-то встречалась, которые шептали ей нежные слова, а некоторые из них даже признавались в любви. И говорили при расставании, что она всегда, в любую минуту может обратиться к ним за помощью…

Почему же ей ни разу не пришло в голову попросить хоть кого-то об этой самой помощи? Почему весь этот безумный вечер, сменившийся ночью, которая обещает быть столь же безумной, – почему она действует в одиночку?!

Вряд ли Лидия отдавала себе в этом отчет, однако, наверное, чувствовала: та сила, которая, оказывается, жила в ней всегда, сила и умение видеть и различать проблески неведомого в привычном тумане обыденности, проникать, пусть даже на мгновение, в тайны прошлого, – эти ее свойства словно бы предписывали непременную обособленность, требовали жертвы отстраненности, обрекали на одиночество в самые тяжелые моменты жизни. Лидия знала, что она согласилась бы испить еще более горькую чашу, только бы суметь хоть раз заглянуть в будущее. Но чаши такой никто не подносил…

В любом случае – что бы ни готовил ей день грядущий, вернее, грядущая ночь, все это Лидия переживет одна. Или одна не переживет…

Как Бог даст!

Она в жизни не применила бы к себе чрезвычайно затертое и ставшее не то оскорбительным, не то насмешливым слово «экстрасенс», но впервые задумалась над тем, как течет жизнь тех людей, которых так принято называть, каково их отношение к своей собственной натуре. Давно, в каком-то фильме, теперь Лидия уже не помнила названия, вроде бы «Красные огни», а может, и нет, она услышала фразу, которая теперь вдруг, по странной причуде памяти, вспомнилась: «Есть два типа людей, обладающих паранормальными способностями: те, кто вправду верит в свои видения, и те, кто уверен, что его обмана никто не заметит». Раньше Лидия не сомневалась, что те многочисленные и втихаря презираемые ею гадалки, знахари, предсказатели и целители, которые финансово поддерживают журнал «Непознанное» своими рекламными объявлениями, именно что убеждены: их обмана никто не заметит. Но сейчас, впервые в жизни ощутив свои странные способности как нечто реальное, Лидия подумала: а что, если и они не врут? Что, если они и впрямь иногда могут смотреть в глаза непознанному?..

Например, тот экстрасенс, который убедил Табунова в том, что в убийстве его жены замешана женщина… сказал он так потому, что узнал это благодаря своим особым дарованиям – или потому, что знал это доподлинно, а может быть, и сам направлял руку убийцы?

Хотя в любом случае он ошибался! Женщина не убивала. Она была только пособницей – и тридцать лет назад, и теперь. Убивал сам железный волк.

Лидия приостановилась. Она была так занята своими размышлениями, что не заметила, как направилась к Дому связи в обход, более длинной дорогой, – по улице Горького, а не коротким путем – через дворы и Звездинку. Хотя сейчас, в темнотище, она от каждой тени шарахалась бы, думая, что это железный волк напал на след и вострит зубы на ее горло!

А он ищет этот след, Лидия точно знала.

Надо спешить, спешить!

И все же она не свернула во дворы, а продолжила путь по улице Горького, не совсем понимая, почему. Нет, дело было не только в страхе… И вдруг вспомнилось, как Грушин минувшей ночью – неужели еще и сутки не прошли?! – рассказывал ей, куда прийти к нему на прием: «На площадь Горького, в областное УВД, левое крыло, вход с улицы Короленко, у дежурного будет пропуск на ваше имя. Подниметесь на пятый этаж, вторая дверь направо от лестницы, на ней табличка: «ОРАП».

Вон оно, впереди, серое здание областного УВД. Вот куда сами собой, бессознательно, принесли Лидию ноги!

Что, зайти в левое крыло? Спросить пропуск на имя Лидии Дуглас?

Она невольно засмеялась, вздрогнув от этого звука.

Надо же, ей еще может быть что-то смешно!

А что такого, между прочим? Если Грушин окажется на рабочем месте, все ее странствия и проблемы могут прямо сейчас же закончиться.

Лидия перебежала дорогу, проигнорировав подземный переход – не до формальностей! – и подкралась к крыльцу со стороны улицы Короленко.

Само собой, высокая дверь была заперта. Но рядом светилась какая-то клавиша. Может, если ее нажать, кто-нибудь ответит?

Лидия, опасливо оглянувшись, нажала на клавишу.

– Дежурный УВД слушает, – немедленно последовал ответ.

– Мне нужен майор Грушин, – прошелестела Лидия, опасливо озираясь.

– Это кто ж такой? – удивился дежурный.

– Он из этого… из ОРАП.

– А, понятно. В отделе никого нет. Майора Грушина тоже нет.

– Вы можете ему позвонить? Это очень срочно!

– Девушка, вы соображаете, сколько времени? – миролюбиво спросил дежурный. – Возможно, товарищ Грушин уже пятый сон видит.

– Невозможно, – покачала головой Лидия. – Еще рано, еще одиннадцати нет. И вообще, ему сегодня не до сна.

– А вы откуда знаете?

– Оттуда, что сегодня ночью произошло убийство двух человек, а утром покушались на Александра Дугласа, – быстро сказала Лидия, и вдруг слезы захлестнули горло: – Скажите, скажите, вы не знаете, как он?

– Кто? Грушин? Домой ушел, говорено вам!

– Да нет! Дуглас! Которого утром ранили!

– Девушка, я вам что, справочная «Скорой помощи»? – хмыкнул дежурный, подавив зевок, и Лидия поняла, что он никогда не обращал внимания на стенд «Наши ветераны – гордость УВД», о котором Грушин напоминал Табунову. И, конечно, этот сержант или кто он там по званию, совершенно не в курсе работы, которую ведет Грушин.

– Нет, вы не справочная «Скорой помощи», – вздохнула Лидия. – Но мне нужен Грушин! Я должна была к нему в пол-одиннадцатого прийти, на меня пропуск был выписан!

– В пол-одиннадцатого вечера?! – озадаченно уточнил дежурный. – Быть не может, у нас на такое время никто не назначает… И вообще, я смотрю, от ОРАП и Грушина вообще сегодня не было пропусков…

– Не было? – упавшим голосом переспросила Лидия.

– Не было, не было, так что идите, девушка, спать.

Ну конечно, зачем Грушину бы для Лидии пропуск выписывать, если с утра пораньше рыцарь без страха и упрека по имени доктор Васильев уже отвез ее, потерявшую сознание, в санаторное отделение 35‑й больницы и оставил в особой палате под охраной доктора Игоря!

– Послушайте, я, конечно, пойду, – покорно сказала она, – но вы обязательно должны Грушину позвонить и сказать, что его спрашивала девушка, которая…

– Ну? Которая?

– Которая потеряла кошелек, который он нашел, – выпалила Лидия, вдруг вспомнив: «А это веселая птица-синица, которая ловко ворует пшеницу, которая в темном чулане хранится в доме, который построил Джек».

– Девушка, кончайте ерундить, – буркнул дежурный сердито. – Еще только кошельками потерянными ОРАП не занимался! Спокойной ночи.

– А вам неспокойной! – в тон ответила Лидия и, опять же игнорируя подземные переходы, ринулась наискосок через площадь, мимо вестибюлей новой станции метро, к зданию Дома связи, половину которого теперь занимал Ростелеком.

Как обычно в Нижнем, поздним вечером на улицах было пустовато. Народ более или менее клубился рядом с «Макдоналдсом»; там же кучковались и такси.

Лидия пробежала мимо парикмахерской, покосившись в темные стекла и не сразу признав себя в сутулой разлохмаченной фигуре.

Да и ладно. Если она себя не узнает, может, и преследователи не узнают? Вперед-вперед, на переходе как раз зеленый, а вот и Ростелеком, вот и зал с компьютерами…

Лидия положила перед дежурной последние деньги:

– Сама не знаю, сколько времени понадобится, потом рассчитаемся.

– Так у вас всего сорок минут, девушка, – предупредила та.

Господи, да ведь и в самом деле – всего ничего осталось до закрытия зала. Что нынче делается со временем?! Куда оно несется, как угорелое?!

– У меня сдачи нет, в кассу сходите, – сказала дежурная.

Лидия только отмахнулась: какая сдача, какая касса? Счет идет уже на минуты, а может, и на секунды!

Плюхнулась перед компьютером, вышла в Интернет и первым делом набрала в поисковике: «Тиль Уленшпигель, читать онлайн».

Яндекс выдал 3600 результатов, однако Лидия ткнула в первый попавшийся и сразу, как только файл открылся, начала проматывать текст. Та сцена, которую она помнит, где-то во второй половине романа…

Вдруг мороз прошел по спине, когда она наткнулась на те же слова, которые прочел отец:

«…вдруг смотрю, волк: морда у него зеленая, в белой шерсти длинные камышинки торчат. Я как закричу: «Соль, соль, соль!» – и крещусь, и крещусь, а ему хоть бы что. Я – бежать, я – кричать, а он – завывать! Слышу: позади меня щелкает зубами, совсем близко, вот сейчас схватит. Тут я еще припустила. На мое великое счастье, встретился мне на углу Цапельной улицы ночной сторож с фонарем».

Этой бедняжке повезло, а вот встретится ли Лидии ночной сторож с фонарем – или волк настигнет ее и никто не узнает о том, о чем догадалась она?..

Надо обезопасить если не себя, то свои открытия!

Лидия открыла почту mail.ru, вошла в свой почтовый ящик, перелистала адреса людей, с которыми переписывалась. Куда, кому отправить эту виртуальную бутылку с вложенным в нее драгоценным посланием, в котором будут расставлены если не все точки над всеми i, то все же в достаточном количестве, чтобы Грушин все понял и нашел убийцу? Отец в больнице, он свою почту еще не скоро проверит. Мама электронных писем не пишет и не отправляет. Знакомые не поймут ничего, и вообще – не стоит никого подвергать опасности. Что же делать? Кому передать секретный пакет с донесением?

– Зачем он шапкой дорожит? Затем, что в ней донос зашит, донос на гетмана злодея царю Петру от Кочубея! – пробормотала Лидия задумчиво.

От Кочубея… Кочубей… Нет, Грушинбей!

Что это там доктор Игорь говорил? «Какое у тебя мыло смешное, я бы сказал, неприличное… пиарзбеймэйлру».

Ну конечно!

Лидия нажала на кнопку «Написать письмо» и в открывшейся адресной строке набрала – pearsbei@mail.ru. Наверное, электронный адрес Грушина должен выглядеть так. Хотя не исключено, что j вместо i. Тогда адрес будет выглядеть следующим образом: pearsbej@mail.ru.

На всякий случай Лидия в графе «Копия» написала и этот адрес. Пусть у нее будут две шапки и две бутылки!

В графе «Тема» набрала: «От Лидии Дуглас» – и взялась за работу.

Из одного старого дневника

Я вспомнила, как с первого взгляда влюбилась в Ивана Сергеевича. Теперь я точно так же – с первого взгляда! – влюбилась в Григория Васильевича Данилова. Причем, несмотря на мою неопытность и глупость в сердечных делах, я каким-то неведомым образом тотчас поняла природу своих чувств к тому и другому.

Иван Сергеевич был красавец, который ослеплял всех, и тем более легко ему было ослепить – даже не прилагая к этому никаких усилий! – исстрадавшуюся сироту, которая только что спаслась от смерти, все надежды которой были связаны с ним, Чужаниным, и его благоволением. И когда я встретила его дружелюбный взгляд, я отозвалась на него всем существом своим. Я жаждала тепла, света, радости, любви после пережитых бед, и этот маленький любовный костерок я сама разожгла в своей душе.

Более того! Мне так хотелось любить и быть любимой, что я старательно искала ответного чувства. Мне чудилось, будто Иван Сергеевич согрет тем же костерком, а между тем это было слабое отражение моего восторга перед ним. Он был приветлив и любезен со мной: наверное, ему льстила моя восторженная влюбленность, которую я толком не могла скрыть, – но ответного чувства в нем не было. Думаю, он был в своем роде донжуаном, любителем женщин вообще, как таковых, любезным со всеми просто… ну, просто из врожденной любезности. Но искать и видеть в этом большее могла только такая дурочка, как я. Впрочем, наверное, со временем я стала понимать все тонкости наших не сложившихся отношений, от этого мне и чудились в нем перемены. Нет, не Иван Сергеевич изменился – изменилась я. Лишь только меня оставил страх смерти, как я ощутила жажду жизни. И на эту иссохшую почву упал окропленный влагою росток – пристальный взгляд Григория Васильевича Данилова.

Вся женская суть моей натуры встрепенулась, ибо именно эту суть прозрел Данилов. Я была для него не жалким заморышем, не гувернанткой, не восторженной и глупенькой влюбленной девчонкой – я была для него женщиной, в которой он увидел ровню себе. По его взгляду я поняла, что это открытие смутило его точно так же, как меня. Наверное, он, несмотря на тот интерес, который пробуждал в женщинах, несмотря на искания Веры Сергеевны, похоронил себя заживо, полагал себя вековечным вдовцом, погрязшим в скорби по былому, и вот вдруг в тот миг, как наши глаза встретились, ощутил в себе жажду жизни и мечты о будущем.

Мне было странно, что я так много поняла о себе и об этом совершенно чужом мне человеке за те несколько секунд, что мы смотрели друг на друга, я корила себя за самонадеянность и даже пыталась насмехаться над собой, однако это было правдой, я понимала это умом и ощущала всем существом своим.

Я была разом и счастлива, и испугана.

И, кажется, Иван Сергеевич это понял. Какая ревность?! Он тоже разгадал порочность моей натуры, в этом и крылась тайна его напряженного взгляда! Иначе отчего он смотрел на меня с таким странным выражением?

А может быть, ему стало стыдно за меня? Ведь только что мы все узнали о страшном преступлении, а я думаю о каких-то глупых сердечных делах…

В это мгновение в залу заглянула Любаша, отыскала меня глазами и поманила. Гримасами она изобразила, что Алекс плачет и зовет меня. Я ринулась к ней почти с облегчением, ибо думать о случившемся мне больше совершенно не хотелось.

И все же в дверях я не удержалась и обернулась. И снова встретилась глазами с Григорием Васильевичем! И снова это потрясенное выражение в его глазах поразило меня… должно быть, я уставилась на него с тем же видом.

Но, отворачиваясь, я поймала два пересекшихся взгляда. Иван Сергеевич и его сестра посмотрели сначала на меня, а потом переглянулись с выражением неприкрытой тревоги.

И только теперь я вспомнила события минувшей ночи, когда я видела обнаженную Веру Сергеевну, скользнувшую под покровом темноты в объятия к какому-то мужчине. В ту минуту я не сомневалась, что это был господин Данилов, и мысль эта не оставила тогда во мне ничего, кроме чувства неловкости, что я невольно подглядываю за сердечными и телесными тайнами моей хозяйки. Но сейчас… после того, как мы с Григорием Васильевичем обменялись взглядами, которыми всё сказали друг другу про себя… сейчас я готова была заложить свою бессмертную душу, только бы ошибиться, только бы вчера Вера Сергеевна обнималась не с Даниловым! Кто угодно – только не он!

Но к кому еще могла она выскочить на тайное любовное свиданье? Иван Сергеевич ее родной брат. Господин Самородов – женатый человек. Все окрестные помещики, которых я нынче повидала, во‑первых, тоже женаты, а во‑вторых, ни один из них не стоит даже ее взгляда, не то что нежных ласк!

Но так же, как вчера я была уверена, что это Данилов, так же теперь я поклялась бы, что это не он. Это кто-то, кого я не знаю, да и знать не хочу, еще один тайный любовник, к которому Вера Сергеевна езживала верхом на Кроу и кому передала сундучок своего мужа.

О господи, какое-то чрезмерное количество открытий вдруг обрушилось на меня, открытий и загадок, и мне захотелось скорей, скорей к Алексу. Я любила его как собственное дитя не только потому, что он нуждался во мне, но и потому, что я нуждалась в нем, я хотела видеть его счастливым и спокойным!

И я побежала наверх со всех ног, почему-то почувствовав облегчение при мысли, что смогу снять с себя наряд Веры Сергеевны, надеть свое привычное любимое платье и заплести чрезмерно раскудрявившиеся волосы в косу.

Любаша пыхтела мне в спину и что-то бубнила, однако я была слишком занята собой и своими мыслями, чтобы обращать на нее внимание, как вдруг два слова заставили меня не только споткнуться, но чуть не упасть.

Эти слова были – «невеста Данилова».

– Что? – обернулась я, чувствуя, что вся помертвела. – Что ты говоришь?

Похоже, Любаша даже испугалась моего неожиданного поворота и выражения моего лица, ибо попятилась и едва не свалилась с лестницы – я ее поймала за руку и помогла снова ухватиться за перила.

– Кто невеста Данилова?! – воскликнула я.

– Ну как же, – пролепетала Любаша, – про это я вам не раз говорила… раньше… а вы все мимо ушей пропускали…

Может быть, она и в самом деле что-то говорила мне раньше, но это и впрямь было раньше – до того, как мы с Григорием Васильевичем посмотрели друг другу в глаза.

– Племянница бедных Деминых, Мелания… ее же прочили в невесты господину Данилову! Она родня нынешней госпожи Самородовой и подружка Надежды Самойловны. Даром что бесприданница, но она Григорию Васильевичу покойную жену напоминала, такая же рыженькая, с веснушечками да карими глазками… наверное, надеялся в ней забвенье былого отыскать, а тут словно бы сызнова былое горе пережил!

Я как будто увидела себя в зеркале и придирчиво осмотрела свое отражение. Глаза у меня не то серые, не то голубые, не то зеленые, не поймешь толком, волосы пепельные, лицо чистое, без малейшего намека на веснушки… слава тебе, господи, я не напоминаю Григорию Васильевичу его жену, и если он влюбился в меня, то лишь ради меня самой!

Некая прошлая часть меня смотрела на меня нынешнюю, буквально вытаращив эти самые глаза – не то голубые, не то зеленые, не то серые, не поймешь толком! – но я совершенно точно знала, что он любит меня и что вся жизнь моя переменилась нынче – к добру или худу, но совершенно.

Мы поднялись на площадку третьего этажа, и вдруг Любаша схватила меня за руку:

– Погодите, барышня! Что хочу вам сказать… я нынче опять погадала. На сей раз на Сеньку-кузнеца. И знали бы вы, что мне книга предсказала! Будто я в ангела превращусь!

– В какого ангела, что ты говоришь? – отмахнулась было я, но вдруг сообразила: – Ты опять прикасалась к этим ужасным книгам?! Ох, Любаша, не доведет тебя это до добра! И что это у тебя… то Сенька, то Федька… вечно ты меж двух огней!

– Ах, Марья Павловна! – воскликнула она лукаво. – Что ж нам, девушкам, делать, когда впереди все как в тумане?! Ведь я на вас гляжу – а понимаю, что и вам до смерти сейчас в будущее заглянуть охота! Разве не так? Вы тоже сейчас меж двух огней!

Да, Любаша была глазаста и приметлива… Однако как ни манила она меня к гадальным книгам, я осталась тверда и прошла через кабинет Веры Сергеевны, избегнув искушения.

– Лучше шкаф прикрой, – буркнула я Любаше, заметив щелку. – Коли узнает хозяйка, что ты сюда лазила, велит тебя отодрать – навеки запомнишь!

– Ох, барыня сможет, она такая! – вздохнула сокрушенно Любаша и подбежала к шкафчику, чтобы закрыть дверцы, но сначала, наоборот, отворила их, чтобы выровнять книги, и я увидела нечто, что заставило меня оторопеть.

Сундучок Вольфа Дугласа стоял на своем месте на нижней полке!

Но когда он туда попал? Кто его принес? Это не Вера Сергеевна – я ведь слышала ее легкие шаги! С этой ношей она шла бы иначе! Значит, кто-то из домашних это сделал…

Странно. Одному мужчине она сундучок принесла, второй его вернул в кабинет… или этот тот же самый мужчина? Тогда почему он не мог забрать его сам?

Ах, не все ли мне равно, подумала я сокрушенно, вбегая в спальню Алекса, главное, чтобы это не оказался Григорий Васильевич!

* * *

Может быть, просто перечислить свои выводы?.. Но если они не будут ничем подкреплены, Грушин может просто не поверить…

Ладно, тогда по порядку!

Она опять вернулась к тексту «Уленшпигеля».

«В Дамме и его окрестностях с некоторых пор чинились неслыханные злодейства. Если было заранее известно, что какой-нибудь паренек, девушка или же старик собираются в Брюгге, в Гент, в любой другой фландрский город, в любое селение и берут с собой деньги, то их неукоснительно находили потом убитыми и раздетыми догола, со следами чьих-то длинных и острых зубов, перегрызших им шейные позвонки.

Лекари и цирюльники определили, что это зубы крупного волка. «Загрызал волк, а грабили потом, конечно, воры», – говорили они».

Дальше, дальше, скорей, весь текст не нужен, достаточно только отдельных абзацев… Если Грушин захочет, он сам перечитает книгу, а дело Лидии – подсказать, на что обратить особенное внимание.

«Жители Дамме были до того напуганы, что никто из них не решался выйти ночью без охраны.

И вот наконец на волка устроили облаву: нескольким храбрым солдатам был дан приказ искать его днем и ночью среди дюн, вдоль морского побережья.

Спустилась ночь. Один из них, понадеявшись на свою силу, отделился от товарищей и пошел с аркебузой на волка один.

Солдаты развели огонь и, прикладываясь к фляжкам с водкой, стали играть в кости.

Вдруг до них долетел страшный, как бы предсмертный вопль, и они стремглав пустились бежать в ту сторону, откуда он доносился.

– Держись! Мы бежим на помощь! – кричали они.

Наконец, оглядев с фонарем дюну и поле, они обнаружили тело товарища: он был укушен сзади в руку и в ногу, и шейные позвонки у него были сломаны, как и у других жертв.

Он лежал навзничь и в судорожно сжатой руке держал шпагу. На песке валялась аркебуза. Поодаль лежали три отрубленных пальца, но это были не его пальцы; солдаты подобрали их.

Осмотр отрубленных пальцев показал, что это пальцы старика, никогда не занимавшегося ручным трудом, ибо пальцы у него были тонкие, а ногти длинные, как у судейского или же как у духовной особы».

Что-то вдруг прошло перед глазами… На миг сгустилась тьма, которая сразу рассеялась, и Лидия увидела бледного черноволосого мальчика с настороженными зелеными глазами. Одетый в одну только рубаху с длинными рукавами, он сидел в углу между стеной и узким книжным шкафом, напоминающим пенал… сидел прямо на полу и дрожал. Комната была довольно тесной, вдобавок скошенный потолок делал ее ниже и еще теснее. Из мебели в ней было только бюро у окна, тонконогий стул с гнутой спинкой – Лидия вспомнила, что такие стулья называются венскими, – ну и этот узкий шкаф. Здесь было почти темно, только горела оплывшая свеча в оловянном подсвечнике. Она стояла перед дверью – прямо на полу. Мальчик был один в комнате. В руке он держал маленький перочинный нож.

Из-за двери слышались шаги. Мерные, тяжелые шаги. Глаза мальчика расширились. И Лидия поняла, почему. Он знал, что это приближается железный волк!

Волк идет, чтобы перегрызть ему горло. А спрятаться негде! И нет оружия, кроме маленького перочинного ножа с белой костяной рукояткой!

Лидия тряхнула головой, отгоняя странное видение.

Она не сомневалась, что видела тот самый ножик, который отец всегда носил в кармане. Фамильный нож Дугласов. Что значит все это? Что стало с мальчиком?..

Нет, сейчас не до видений, на них нет времени!

Лидия вернулась к тексту.

«На другой день рыбаки обнаружили на дюне мертвую девочку, совершенно раздетую, – воры не оставили на ней даже сорочки, – и пятна крови вокруг. Рыбаки приблизились и увидели на ее прокушенной шее следы длинных и острых зубов.

Лекарь объявил, что у обыкновенного волка таких зубов не бывает, что это зубы исполненного адской злобы вервольфа, оборотня, и что надо молить бога, чтобы он избавил от него землю Фландрскую».

И вот за дело берется Уленшпигель, ибо пепел Клааса стучит в его сердце…

«Никому во всем Дамме ни слова не сказав о своем замысле, Уленшпигель пошел в кузницу и тайком от всех выковал большой превосходный капкан для ловли диких зверей».

Лидия вспомнила, каким он был, Тиль Уленшпигель, когда заглянул в ее видения: высоченный, длинноногий, худой, светловолосый, в грубой, небрежно подпоясанной рубахе до колен и короткой кожаной безрукавке, он настойчиво смотрел на нее своими светлыми отважными глазами. Лидия словно бы вновь увидела эти глаза и мельком улыбнулась. Вот уж не представляла испуганная двенадцатилетняя девочка, какой она была, читая эту страшную книгу, что когда-нибудь вместе с Уленшпигелем отправится охотиться на верфольфа!

«Уленшпигель спустился в долину, раскачиваясь так, словно в голову ему ударил хмель.

Он напевал, икал, пошатывался, зевал, плевал, останавливался, будто бы оттого, что его тошнит, на самом же деле зорко следил за всем, что творилось кругом, и вдруг, услыхав пронзительный вой, остановился, делая вид, что его выворачивает наизнанку, и при ярком лунном свете перед ним явственно обозначилась длинная тень волка, направлявшегося к кладбищу.

Все так же шатаясь из стороны в сторону, Уленшпигель пошел по тропинке, проложенной в зарослях терновника. На тропинке он будто нечаянно растянулся, но это ему нужно было для того, чтобы поставить капкан и вложить стрелу в арбалет, затем поднялся, отошел шагов на десять и, продолжая разыгрывать пьяного, остановился, пошатываясь… на самом же деле все существо его было натянуто, как тетива, слух и зрение напряжены.

И видел он лишь черные тучи, мчавшиеся, как безумные, по небу, да длинную крупную, хотя и невысокую черную фигуру, приближавшуюся к нему. И слышал он лишь жалобный вой ветра, громоподобный грохот волн морских да скрежет ракушек под чьим-то тяжелым скоком.

Будто бы намереваясь сесть, Уленшпигель грузно, как пьяный, повалился на тропинку.

Вслед за тем в двух шагах от него лязгнуло железо, со стуком захлопнулся капкан и кто-то вскрикнул.

– Вервольф попал передними лапами в капкан, – сказал себе Уленшпигель. – Вот он с ревом встает, сотрясает капкан, хочет освободиться. Нет, теперь уж не убежит!

Уленшпигель пустил стрелу и попал ему в ногу.

– Ранен! Упал! – сказал он и крикнул чайкой.

В ту же минуту зазвонил сполошный колокол; в разных концах селения слышался звонкий мальчишеский голос:

– Вставайте, кто спит! Вервольф пойман!

– Сжалься надо мной, Уленшпигель, сжалься! – неожиданно заговорил вервольф.

– Волк заговорил! – воскликнули все и перекрестились. – Это дьявол – ему даже известно, что юношу зовут Уленшпигель.

– Сжалься! Сжалься! – повторял пойманный. – Прекрати колокольный звон – это звон похоронный. Пожалей меня! Я не волк. Руки мне перебил капкан. Я стар, я истекаю кровью. Пожалей меня!

– Я узнал тебя по голосу! – с жаром воскликнул Уленшпигель. – Ты – рыбник, убийца Клааса, вампир, загрызавший бедных девочек! Горожане и горожанки, не бойтесь! Это старшина рыбников!»

Лидия зябко потерла дрожащие руки. А теперь – разгадка!

«На земле нашли вафельницу с длинными ручками. Осмотрев ее при свете факелов, обнаружили вырезанные в железных пластинках ромбы (обычная в Брабанте форма для вафель), а также длинные острые зубья, придававшие вафельнице сходство с железной пастью. Когда раскрыли ее, то она приобрела сходство с пастью борзой собаки».

Ну, Уленшпигель помог, чем мог. Шарль де Костер, надо полагать, как-нибудь простит Лидию за жестокие сокращения, ну а не простит, так что ж, это его авторское право!

Зато теперь Лидия знает все об орудии и способе убийства. Все просто, даже примитивно. Вот это и есть железный волк, а его челюсти Лидия своими глазами однажды видела чисто вымытыми на одной кухне.

Теперь самое главное. О том, кто он, как все это началось и кто была его первая пособница.

Лидия открыла дополнительное окно в почте mail.ru и набрала другой адрес: obscure@inbox.ru. Это был общий адрес электронной почты журнала «Непознанное»: obscure – по-английски «непознанный». Пароль Лидия знала – ведь именно она его и придумала, когда главный вдруг объявил конкурс на лучший пароль для редакционного почтового ящика. Пароль был смешной: vcorzinu – и представлял собой любимый приговор Болотова неугодным ему рукописям.

– Сезам, откройся, – пробормотала Лидия, набирая заветное буквосочетание в нужной строке.

Почтовый ящик открылся, и Лидия пролетела курсором по строкам, выбирая и просматривая письма, поступавшие в редакцию с адреса marsh@gmail.ru. Полгода назад послания Маршевой начали приходить – и три месяца, как перестали.

Чтобы Грушину было понятней, их надо выстроить в относительно хронологическом… нет, просто в логическом порядке. Первыми, конечно, про согрешивших брата и сестру. С этого все и началось! По сути дела, в этих письмах рассказано все… но самое откровенное Маршева прислала последним. Видимо, думала, что ее прежние намеки на волчью суть преступника были слишком уж туманны.

Наверное, логично теперь поставить историю про бухгалтершу Тоню, которая попала в волчью усадьбу и у которой оказалась какая-то тетрадка. Волки потребовали ее вернуть, а когда Тоня этого не сделала, ее загрызли… Это был первый намек на подругу, которой жена брата передала письмо – и которая за это поплатилась!

Потом, пожалуй, должна идти история про человека, которому знахарка сказала, что у него волчьи клыки чешутся. Здесь дана информация о том, что он убил артистку и ее кавалера. Маршева упоминает в последнем письме, что грешная сестра упросила брата-оборотня погубить своего неверного любовника. Похоже, речь идет об одном и том же событии.

Дальше – история, в которой названы имена убийц и двух их первых жертв: мальчик Вася – Волчонок, добрая девочка Валя – Волчья сестра, он убивает Петьку Митрофанова, она – Тоську Комарову. Тоська – это то же, что Тоня. Антонина Комарова. Девушка, которая так и не смогла прочитать тетрадку, полученную от волков… Почему?

Вопрос – очень может быть, что очень важный! – мелькнул и исчез, потому что Лидия впервые зацепилась взглядом за последние строки заметки, на которые раньше не обращала внимания: «Валя до сих пор ищет, кто за нее волчьи сны видеть будет.

Одна девочка ей понравилась. Тоже добрая и умная. Может, она согласится?»

А ведь эта девочка – она сама, Лидия. Маршева писала эти заметки прежде всего ради того, чтобы их прочла именно она.

Почему? Наверное, из-за отца Лидии. Скорее всего, она помнила следователя Дугласа, который работал над этими делами, но который так и не разгадал тайну железного волка…

Но если не разгадал отец, то и Лидию переоценила Маршева! Та сообразила, в чем секрет заметок, слишком поздно! Слишком!

Нет, папа Саша должен выздороветь. А если нет, Лидия сама доведет дело до конца – с помощью Грушина, конечно.

Если ее не поймает железный волк…

Но надо кончить работу. Осталась последняя история – про красный жар, написанная, пожалуй, именно для того, чтобы снова назвать преступника и его первую жертву и указать безошибочную примету убийцы.

Так, ну, теперь надо скопировать все файлы в письмо и отправить его.

Лидия снова открыла список редакционной почты и замерла от изумления, увидев значок нового письма. Нет, собственно, в этом не было ничего удивительного, для того и существовала в редакции электронная почта, чтобы на нее приходили письма, однако это письмо было адресовано ей, Лидии Дуглас, так и значилось в графе «Получатель»!

Впрочем, обратный адрес оказался куда интересней! Ведь он был таким: marsh@mail.ru.

То есть письмо прислала Маршева, так, что ли? Но ведь она… Этого не могло быть! Никак не могло быть!

Или Лидия все же ошиблась?..

И, как это часто бывало, неверие в себя пронзило ее с такой силой, что дыхание перехватило, и Лидия беспомощно откинулась на спинку стула.

– Закончили, девушка? – поглядела на нее дежурная.

Лидия покачала головой. Она сама не могла бы объяснить, что это значит: то ли нет, не закончила, то ли нет, я не могла так ужасно ошибиться!

Но надо сначала посмотреть, что же написала Маршева.

Лидия открыла письмо и прочла:

«Не звони, Римский, никуда, худо будет!»

Из одного старого дневника

Алекс рыдал и захлебывался от слез, но лишь увидел меня, как сразу успокоился. Прыгнул в мои объятия и забормотал:

– Нэнни! Моя нэнни! Давай уйдем отсюда куда-нибудь! Пока нас не прогнали! Пока нам не пришлось бежать! Пока не разожгут огонь и не станут бросать в него книжки и кричать, что дьяволово отродье должно умереть!

От изумления я чуть не выронила ребенка.

– Сашенька, милый, что ты такое говоришь?! – бормотала я по-русски и по-английски, но он мне отвечал на родном языке, словно начисто забыл русский.

В общем-то, это было к счастью, потому что Любаша таращилась на нас во все глаза.

– Перестели-ка ему постель, – приказала я, – смотри, как все сбито!

Любаша взялась натягивать простыни и отвлеклась от нас.

– Расскажи мне, что случилось? О чем ты? – прошептала я. – Чего ты боишься?

Он сбивался, путался в словах, но все же я кое-как поняла, о чем он говорит, и вся похолодела от ужаса. Это были его ранние воспоминания, и они оказались так страшны, что просто диво, как рассудок маленького мальчика справился с ними… теперь я понимала, отчего Алекс так замкнут, нелюдим и так всех боится.

Он рассказал мне о большом сером доме в английском поместье, в котором он родился и в котором жил с отцом и матерью.

Алексу было скучно. Он видел деревенских детей, которые играли вместе, однако с ним никто никогда не играл. Этих детей не приглашали в дом, а Алексу не позволяли навещать крестьянских детей и детей арендаторов.

Иногда мальчишки издалека дразнили Алекса и называли его дьяволовым отродьем, сыном колдуна и чернокнижника.

Между тем Алекс очень любил отца, как бы его ни называли мальчишки. Мистер Дуглас был худым черноволосым и чернобородым человеком. Он пел сыну смешные песенки и рассказывал сказки. Любила Алекса и его английская нянюшка, которую звали Мэри.

Услышав это, я поняла, почему он называл меня нэнни. Так же когда-то он звал милую и ласковую Мэри!

Матушку свою Алекс почти не видел. Она тяжело болела, все время болела. По разговорам служанок Алекс каким-то образом понял, что его мать чуть не умерла, когда он рождался, и до сих пор не могла оправиться.

– Когда доктор сказал мистеру Дугласу, что его жена не может разродиться, он предложил сделать ей операцию, – перешептывались служанки. – Тогда миссис Дуглас осталась бы жива, но ребенок был бы мертв. Но мистер Дуглас отказался от операции. Он сказал, что надеется сохранить и жену, и младенца. И вот его сын родился, однако миссис Дуглас была при смерти. Она должна была умереть! Уже все доктора, которых призывал к ней мистер Дуглас, отказались лечить ее. Даже деревенская знахарка, старая Молли Грэхем, сказала, что жизнь ушла из нее вместе с кровью. И тогда мистер Дуглас продал душу дьяволу! Он стал оборотнем! Дьявол вернул в тело миссис Дуглас кровь, но рано или поздно мистер Дуглас будет наказан за это! Разве может быть не наказан человек, который не смирился с Божьим приговором и продал дьяволу душу за жизнь своей жены?! Оборотни долго не живут!

Алекс ничего не понимал, но эти слова навсегда врезались в его детскую память.

Он любил проводить время с отцом, а тот частенько говорил сам с собой. Алекс не понимал и этих разговоров, но запомнил их безотчетно, как дети безотчетно запоминают непонятные им стихи и песни. Взрослые потом удивляются: «Откуда ты это знаешь?!» – а ведь они сами когда-то рассказали ребенку эти сказки и спели песни.

Отец все время читал какие-то черные толстые книги с пожелтевшими страницами и искал в них сведения, как можно расторгнуть договор с дьяволом и спасти свою душу. Раньше его влекла темная магия, но с тех пор, как он запродал себя нечистому, светлый мир простой человеческой жизни привлекал его все больше и больше, сильнее и сильнее. Он тем более тяготился своей жертвой, что понял: жена не любит его и не чувствует никакой благодарности за то, что он спас ей жизнь.

Однажды отец в сердцах бросил ей упрек, что ради нее продал душу. Но мать начала смеяться и говорить, что дьявол не впервые принимает души Дугласов, ведь один из предков отца еще во времена королевы Елизаветы тоже заключил сделку с дьяволом и даже звался личным оборотнем королевы.

Алекс помнил, что отец бросился на мать с такой яростью, что она убежала со всех ног и больше старалась к отцу не приближаться. А он долго бормотал что-то о королеве Елизавете, о Роберте Дадли и его жене, и о каком-то своем далеком предке Вольфе Дугласе, который некогда оказал королеве Елизавете услугу, но был за это сожжен на костре…

И вот однажды проклятие начало сказываться на отце. Он что-то делал… он совершал какие-то ужасные преступления… Он не в силах был противиться власти дьявола, не в силах был справиться с ним. Алекс не мог подробно рассказать: то ли не знал, то ли не находил слов для описания. Однако грехи Дугласа стали известны людям, и на него озлобилась вся округа. И однажды все крестьяне пришли к его дому и пригрозили сжечь и дом, и всех его обитателей, если мистер Дуглас сам не выйдет к ним и позволит себя сжечь на костре из своих книг.

Крестьяне слышали от служанок, что Дуглас проводит дни и ночи за их чтением, и думали, что он изучает наущения дьявола. А он, напротив, изо всех сил искал средство расторгнуть свой союз с дьяволом!

Алекс говорил, что никогда не видел свою мать такой напуганной. Она рыдала и, прижимая к себе сына, валялась в ногах у мужа.

– Спаси меня! Спаси! – молила она. – Не выдавай меня им! Выйди к ним сам! Скажи, что ты делал все это один!

И вот, чтобы спасти дом, жену и сына, Вольф Дуглас вышел к разъяренной толпе, неся с собой целый мешок своих книг. Алекс и его мать стояли на крыльце дома и видели все, что происходило, слышали каждое слово. Слуги покинули их, и даже милая нянюшка Мэри убежала, потому что боялась разъяренной толпы.

– Принеси нам те средства, которые ты применял, чтобы сделаться оборотнем! – кричали люди. – Или мы сожжем тебя!

Отец заколебался. Алексу показалось, он хотел вернуться в дом и что-то там взять, но тут миссис Дуглас крикнула с крыльца:

– Все заключено в нем самом! Жгите его! Жгите оборотня!

Тогда люди привязали мистера Дугласа к дереву и сожгли. По округе разносились его страшные крики:

– I am in the blaze! Я в огне…

Сначала в костер швыряли книги, однако они не горели. Тогда собрали побольше хвороста и дров, а обугленные книги расшвыряли.

Настала ночь. Алекс видел в окно, как мать вышла к костру и долго стояла, глядя на обгоревший скелет Вольфа Дугласа. Потом она собрала в мешок книги и вернулась в дом.

Наутро прибыла полиция. Зачинщиков беззаконной расправы над сквайром отправили в тюрьму. А миссис Дуглас уложила вещи на повозку и перевезла в городской дом своего покойного мужа. Спустя некоторое время она упаковала багаж и отправилась в Россию – залечивать страшные душевные раны и растить маленького сына.

Когда Алекс закончил свой сбивчивый рассказ, я была также заплаканна, как он, и также дрожала. У меня мучительно болела голова от всего того, что мне пришлось от него узнать, и я теперь не знала, что делать с этим знанием.

Ах, как я хотела хоть с кем-то посоветоваться, кому-то рассказать, переложить эту ношу на чьи-то плечи, услышать добрый совет, но такого человека не было рядом!

Я вспомнила серые, ясные глаза Григория Васильевича, и на сердце стало чуть легче. Все-таки есть такой человек! Я почему-то чувствовала, что ему можно рассказать все, он все поймет – и поможет мне. Мне и Алексу.

Но я не знала, где сейчас Григорий Васильевич. Может быть, он уехал домой, может быть, еще здесь. В любом случае, прежде всего нужно успокоить Алекса.

– Малыш, – прошептала я, – ничего не бойся. Я никому не позволю тебя обидеть.

– Я бы хотел большой пистолет, – пролепетал он. – Большой-пребольшой! Чтобы он стрелял громко-громко!

– Пистолета у меня нет, – сказала я ласково, – но есть ножик.

– Большой? – оживился Алекс.

– Нет, маленький. Но он очень острый. А самое главное – это нож твоего отца. Когда-то давным-давно он подарил его моему отцу. Понимаешь? И теперь я отдам этот нож тебе. Думаю, твой отец там, на небесах, откуда он смотрит на тебя, будет очень доволен!

Я не стала говорить Алексу о том, что вовсе не было исключено: мистер Вольф Дуглас, колдун и чернокнижник, мог заранее знать о том, что его нож когда-нибудь попадет к его сыну.

Более того! Думаю, Дуглас именно потому и подарил в свое время моему отцу заветную шкатулку, что знал: именно я открою ее и отдам ножик Алексу.

* * *

«Не звони, Римский, никуда, худо будет!»

Нет, это было письмо не от Маршевой, а от железного волка, ее брата…

Конечно! Лидия внимательней взглянула на адрес. У Маршевой был гугловский почтовый ящик – gmail.ru, а письмо пришло с mail.ru. Два адреса похожи, как близкие родственники. Вообще ее брат тоже мог подписываться как marsh, ведь у них была одна фамилия, это Лидия угадала, а Татьяна Никитична подтвердила.

Но что значит это письмо? Почему железный волк его прислал?

Догадаться проще простого: он выследил Лидию. Он знает, где она, может быть, сейчас наблюдает за ней – и не удержался от искушения дать ей понять, что намерен выиграть у нее.

Лидия окинула мрачным взглядом пустой интернет-зал, приподнялась над своим компьютером и выглянула в холл.

Никого…

– Девушка, вы закончили? – радостно спросила дежурная.

Лидия бросила на нее затравленный взгляд:

– Нет еще.

– Мы через семь минут закрываемся, – холодно предупредила дежурная.

– Как через семь?!

Этого известия Лидия испугалась чуть ли не больше, чем того, что железный волк где-то близко.

Надо срочно закончить работу!

Она снова открыла «Входящие», просмотрела названия, но почему-то не нашла ни одного письма Маршевой.

Наверное, с перепугу. Надо еще раз проверить, внимательней…

Проверила. Их не было. А только что были…

Кто-то уничтожил их прямо сейчас! Сию минуту!

Кто-кто… Железный волк. Наверное, с планшета или мобильного телефона вошел в почтовый ящик и грохнул файлы.

Стоп! Без паники. В почте тоже есть своя корзина. Надо заглянуть в нее. Конечно, железный волк мог успеть и ее очистить… Нет, еще не успел, вот они – все пять постов Маршевой!

Лидия немедленно скопировала их и вставила в свой готовый к отправке файл. И в ту же минуту корзина опустела.

Ай да железный волк, ну хитер! Вспомнил-таки про корзину!

Хотя было бы странно, если он бы не вспомнил…

Теперь не ждать! Лидия отправила письмо, уж не обращая внимания на порядок, в котором поставила файлы. Потом создала еще одно послание на те же адреса и со страшной скоростью, не обращая внимания на опечатки, написала несколько строк – свои краткие выводы с обозначением всех имен, фамилий и отношений между людьми.

А если она неправильно написала адрес Грушина? Если оба написала неправильно?!

Ну ничего, в любом случае письмо останется среди «Отправленных» в ее почтовом ящике. И будет ждать, пока люди, которые будут расследовать гибель Лидии Дуглас, не заглянут в него и не прочтут имени убийцы и перечня его преступлений.

«Жаль только, жить в эту пору прекрасную уж не придется…» Единственная строка, которая Лидии нравилась у поэта Некрасова! И эта строка, судя по всему, окажется для нее пророческой.

«У вас осталась одна минута», – сообщила надпись, появившаяся на экране. Дежурная предупреждает…

Лидия отправила последнее письмо. И вздохнула, потому что так и не написала ни слова родителям. Не успела!

Дурочка. Чувство долга – наследственное и неодолимое – знаменитое…

Экран погас, напоследок подмигнув – как сообщник, как помощник.

Отчего-то стало чуть легче на душе. Правда, ненадолго – стоило только представить, что ее ждет.

– Девушка, – робко спросила она, – у вас тут нет запасного выхода, а?

Дежурная посмотрела как на сумасшедшую:

– Какой запасной выход?! Вон там – выход на улицу, для всех.

Лидия молча кивнула и пошла «вон туда».

Надежда на то, что у двери окажется могучий охранник, к которому можно обратиться за помощью, развеялась как дым при виде тощенькой бабушки-уборщицы – типичной представительницы этого племени.

Лидия беспомощно оглянулась.

Что она делает? Куда идет?! За спиной простирается большой пустой зал Ростелекома. За некоторыми столиками еще сидят дежурные. Если броситься им в ножки, даже в буквальном смысле, соврать про ревнивого мужа, который ее подстерегает, или про разбойника (это теплее), или чокнутого маньяка (горячо!), умолить вызвать полицию (нет, нельзя!!!), нет, умолить выпустить ее через какой-нибудь запасной или пожарный выход, через окно, в конце концов… неужели они не внемлют, если Лидия будет рыдать и умолять?

Она запросто может зарыдать, потому что слезы уже щекочут нос. Но она не будет умолять, и этих слез никто не увидит, потому что она чувствует всем существом своим: от нее зависит, останется ли отец жив, или кто-нибудь незаметный, например, какая-нибудь заботливая медсестричка или столь же заботливый охранник проникнет в его палату и прикончит его.

Его не убили случайно, однако железный волк понимает, что благодаря этой случайности он может делать с Лидией что хочет. Она словно бы видела лицо человека, нет, того, кто притворялся человеком, а на самом деле был железным волком: ощеренные в ухмылке зубы, а на подбородке родимое пятно, на котором не растет борода…

Не растет! И тем не менее этого пятна не видит никто…

– Идите, идите, девушка, что стали?! – проворчала уборщица. Она буквально вытолкала Лидию в спину и захлопнула за нею дверь. Лязгнул ключ во внутреннем замке. Ушла и погасила свет.

Лидия спустилась со ступенек и увидела капитана Табунова.

Он смотрел так странно…

– Это вы? – спросил с недоверчивым выражением. – Но… ваши волосы… Там была другая!

– Что? – спросила Лидия растерянно, трогая распустившуюся косу. – Где – там? Кто – другая?

– Что с вашими волосами? – настойчиво спросил Табунов.

– А что с ними такое? – зло усмехнулась Лидия. – Ничего особенного, растрепались. Вам не нравится?

– Растрепались… – пробормотал Табунов нахмурившись. – Растрепались…

Вид у него был полубезумный. Капитана качало, словно он хотел тронуться с места, да не мог решить, в какую сторону идти.

– Сергей, в машину! – раздался хорошо знакомый Лидии голос.

Она огляделась. У обочины стоял серый «Вольво» без номеров, с надписью «Перегон». Темный силуэт виднелся за рулем.

Силуэт железного волка.

Папа Саша был прав – за ними следили прошлым вечером именно из этой машины. И не факт, что это был Табунов!

– Ваша машина? – спросила Лидия.

– Ну? – буркнул Табунов. – А вам что?

– А за рулем кто?

– Приятель один.

– Приятель? Не тот ли самый экстрасенс, который вам внушил, что вашу жену убила женщина? – с презрением проговорила Лидия.

Табунов воздел кулаки и надвинулся на нее.

– Вы больны, – с тоской вздохнула Лидия. – Вам лечиться надо. Скажите, Жанна вам какие-нибудь травяные чаи заваривает? Вкусненькие, да? Головка от них не кружится? А вафли она вам не печет, случайно? На той самой вафельнице, которой они вашу жену прикончили?

– Ты чего несешь? – спросил Табунов, хватая ее за локоть с такой силой, что Лидия невольно вскрикнула. – А ну, в машину садись!

– Не сяду! – попыталась вырваться Лидия, у которой от боли, страха и усталости хлынули слезы.

– Садитесь, да побыстрей, Лидия Александровна, – позвал из машины железный волк хорошо знакомым голосом. – Ваш отец в госпитале. Но если мы смогли пробраться в ту больницу, где вы отлеживались, то и в госпиталь при надобности проникнем и доведем дело до конца. В то время как ваше послушание может спасти Дугласа.

Лидия почувствовала, что у нее подгибаются ноги. Итак, она угадала и это. Но ее это не радовало, даже наоборот. Вмиг навалилась такая усталость, смешанная с ужасом, что исчезли все силы.

Она неуклюже забралась на заднее сиденье. Табунов сел рядом.

– Пристегни ее, – приказал железный волк, полуобернувшись, и Лидия увидела его ухоженную бородку, под которой скрывалось то самое родимое пятно.

«Красный жар»!

Железный волк заблокировал дверцы, осмотрелся. Поздние прохожие изредка спешили мимо, ни на что не обращая внимания. Машина тронулась.

«До чего же странно, что у него даже автомобиль называется «Вольво», – подумала Лидия как-то отстраненно. – Похоже на слово «волк». Нарочно или просто совпадение? Или я уже просто на этом волке зациклилась?»

Они обогнули сквер и по улице Горького направились в сторону площади Свободы.

Зазвонил телефон.

Табунов отодвинулся от Лидии, чтобы было удобней достать мобильник из ближнего к ней кармана.

– Да, – ответил коротко. – Да, не волнуйся. Все в порядке. Да, после сразу приеду.

Лидия сидела совсем рядом, напрягая слух изо всех сил, но ей было не слышно, что ему отвечают. А есть такие телефоны, в которых словно бы громкая связь постоянно включена. Каждое слово собеседника до тебя долетает! Такой телефон был у нее, ужасный предатель, как она его называла. А телефон Табунова, наоборот, сообщник того, кто по нему говорит. Хранит все секреты собеседника!

Впрочем, Лидии было вполне довольно того, что говорил Табунов.

«После сразу приеду», – сказал он. После чего?

«Не понимаешь? В самом деле? – с издевкой спросила себя Лидия и ответила: – Понимаю…»

Табунов сунул телефон в карман.

Они миновали площадь Свободы, потом Сенную и мчались теперь по улице Родионова.

– Как вы меня нашли? – спросила Лидия угрюмо.

– Догадался, – усмехнулся железный волк, не поворачиваясь. – Не только вы этим свойством отличаетесь! Я думал сначала просто файлы стереть в вашем компьютере, но мы его нигде не нашли, ни в редакции, ни у Жанны.

Лидия вздохнула:

– Значит, эти имитации грабежей – ваших рук дело? Я так и подумала, что искали мой компьютер… Очень аккуратно в редакции, но беспощадно в моей квартире. Кто там такой ужас навел, вы сами или капитан помогал? Или Жанна рассвирепела?

Она прикусила язык. Только сейчас пришла еще одна догадка! Искали не только компьютер Лидии, но и старый-престарый конверт, адресованный А. Комаровой. Перед тем как убить Тоню, у нее забрали этот конверт, а заодно – библиотечные книжки. Но в конверте нашли только пожелтевший листочек без единого слова, и никто не придал значения тому, в какой книге лежал этот конверт.

«Рассказы о Ленине»!

Лидия нервно стиснула руки. Где-то она слышала дивное выражение: «Хорошая мысля приходит опосля». Опосля, вот именно! А еще гордилась втихомолку своей прозорливостью и догадливостью!

Господи… да ведь из-за этого конверта покушались на отца! Как же она сразу-то не поняла?!

Конверт Лидия сунула в обложку «Тиля Уленшпигеля». Заметит его Жанна? Или так и выбросит?

– Я знал, что тебе эти файлы тоже были нужны, – бубнил между тем железный волк. – Домой ты попасть не могла: вещи твои все в больнице, в том числе и ключ от квартиры. Да и вообще домой тебе заявиться было нельзя, ты не могла не понимать, что там тебя поджидают. Было бы к кому за помощью обратиться, ты бы сразу из больницы туда побежала. А если приперлась в дом Жанны, значит, будешь одинокую героиню из себя корчить. Вдобавок соседка сказала, что ты спрашивала, есть ли у нее компьютер.

«Соседка сказала»… Выходит, «никогда» Татьяны Никодимовны длилось не столь долго, сколь хотелось бы…

– Понятно стало, что у тебя нет другого пути к нему подобраться, кроме как в какой-нибудь интернет-зал рвануть, – продолжал железный волк. – В это время только ростелекомовский открыт. Ну и на вокзале. Но туда далеко…

В это время Лидия напряженно думала. Что лучше – признаться, что конверта ни она, ни отец не трогали? Или промолчать? Если окажется, что отец ничего не знает о конверте и этом пожелтевшем клетчатом листочке, – помилует его железный волк? Или будет все же стараться убить?

Когда они с Лидией спускались по лестнице, отец упомянул ту девушку, которая задерживала книги. Девушку, которая ему нравилась и у которой была подруга в библиотеке! Девушку эту убили… И Жанна, в это время затаившаяся в подъезде и слышавшая их разговор, забеспокоилась. Очень может быть, что она не поняла смысла слов отца Лидии, может быть, не во все старые дела была посвящена. Однако железному волку все же доложила. А он испугался, что Дуглас вспомнит имя той девушки и поймет: адресованный ей конверт мог оказаться в чужой квартире вместе с книгами, которые были выданы ей, только если эти книги у нее отняли!

Кто? Тот, кто убил ее…

Железный волк испугался всерьез. И когда конверта не нашли, он решил, что его забрал Дуглас. Возможно, еще не связал концы с концами, но сделает это обязательно! И железный волк решил обезопасить себя – а заодно подставить Лидию, подбросив ее кошелек.

Почему волк нашел кошелек? Да потому, что обшарил карманы убитых парней.

Зачем? Что искал? Почему были выброшены из карманов их документы и деньги? Что это значило?

Мелькнула догадка… но Лидия не успела додумать – телефон в кармане Табунова снова зазвонил.

– Да отключи ты звук! – проворчал железный волк. – А, черт!

Мотоциклист вильнул сбоку, вывернулся буквально из-под колес, погрозил кулаком и исчез вдали, где-то на повороте к микрорайону Верхние Печеры.

– Вот гад! – рассердился железный волк. – Он мне еще грозит!

– А вы его догоните и шею перекусите, – посоветовала Лидия. – Или вафельницу с собой не прихватили?

Табунов больно ткнул ее под ребро, навалился и еще ударил. Лидия успела отпрянуть, и удар пришелся не в лицо, а по шее. Было больно, но она извернулась и попыталась укусить его за руку.

Последовал новый удар, на сей раз по губам.

– Молчи, дура! – взревел Табунов. – Не нарывайся!

– Потише там, – приказал железный волк. – В самом деле, не нарывайтесь на неприятности, Лидия Александровна. А ты мне дай-ка свой пистолет, Сергей. Нервы у тебя ни к черту, смотри, не пристрели ее прямо сейчас, она мне нужна!

Табунов словно окаменел.

– Отдай пистолет, – властно приказал железный волк, и Табунов послушался.

Железный волк положил пистолет в карман своей куртки.

«Они из него какого-то зомби сделали, честное слово, – с невольной жалостью, которая странным образом смешивалась с ненавистью, подумала Лидия. – Полицейский отдает свое табельное оружие! Ну да, Жанночка хорошо поработала! Чем же ее железный волк так подкупил, почему она ему так верно служит? Чего они оба хотят? Или убивают из любви к искусству?»

Всхлипывая, Лидия утерлась правой рукой, прямо рукавом плаща, в это время левой шаря в кармане как бы в поисках платка и толкая Табунова. Тот чуть отодвинулся. Лидия изогнулась, вроде бы поглубже забираясь в карман, а на самом деле протолкнула себе за спину… телефон Табунова, который выскользнул на сиденье, когда машину занесло. Именно для того, чтобы Табунов этого не заметил, она и «нарывалась».

Ничего, боль только обострила ощущения! Теперь ей удалось загнать страх, обессиливший и обезоруживший ее, так глубоко в подсознание, что ему было оттуда не выбраться. Всхлипывая, Лидия продолжила «поиски платка» правой рукой. Ужасно мешал ремень безопасности, но ей все же удалось незаметно перетащить мобильник поближе к дверце.

Насколько она успела заметить, сенсорный телефон Табунова был «молчаливый», то есть команды не сопровождались звуками. Изогнувшись к дверце, как можно громче хлюпая носом, всхлипывая и делая вид, что совершенно поглощена собой, она вызвала на экран клавиатуру и набрала 02… в последнюю долю секунды спохватившись и добавив необходимый нолик в конце.

Скосив глаза, Лидия увидела появившееся на дисплее слово «разговор» и так громко взвыла, заглушая на всякий случай голос автоответчика, который, кажется, должен был предупредить, что все разговоры записываются, что Табунов не выдержал и заорал:

– Молчи, сука, шею сверну!

Лучшего начала для звонка в полицию было невозможно придумать, даже если очень долго писать сценарий этой сцены и несколько раз репетировать!

– Не трогайте меня! Отпустите! – закричала Лидия, всхлипывая. – Вы отца хотели убить, теперь меня увозите, вы что, всех Дугласов решили угробить? Наклеечку сделали «Перегон», что, я не знаю, какие у вас номера? Я эту машину видела утром во дворе, номер ее – 592, серый «Вольво»! Я сразу поняла, что это машина Табунова! А теперь вы у него шофером служите…

Автомобиль затормозил так резко, что имя железного волка Лидия проглотила.

Он выскочил, обежал машину, рванул дверцу, около которой сидела Лидия. Она успела сунуть в карман телефон, но это ее не спасло, потому что первое, что сделал волк, – обшарил ее карманы.

Выхватил мобильник, посмотрел на дисплей – и шваркнул телефон об асфальт. Проворно отстегнул ремень, выдернул Лидию из машины, одной рукой прижал к боку автомобиля.

Она видела его затянутую в черную перчатку ладонь. Между краем перчатки и рукавом куртки торчала полоска бинта.

Вот они, три отрубленные пальца рыбника! Железному волку пальцы, конечно, не отрубили, но можно спорить, что здесь след от заветного ножа отца! От фамильного ножа Дугласов!

Стало легче. Если отец оборонялся, если успел ударить железного волка, значит, разглядел его! А уж он, мент до мозга костей, умеет запоминать приметы преступника!

И еще она поняла, почему на отца напали на какой-то асфальтовой дорожке. Потому что некому было оставить отпечатки коровьих копыт. Железный волк и его сообщница были заняты разными делами одновременно.

Тем временем железный волк нагнулся, заглянул в салон автомобиля и проговорил негромко, глядя на Табунова:

– Прокол, Сережа. А таких проколов быть не должно!

Рука его скользнула в карман, что-то хлопнуло…

Пистолет Табунова!

Он убил капитана Табунова из его же пистолета!

Железный волк выпрямился и, подхватив Лидию под руку, поволок ее за собой. Он был так силен, что ошеломленная, потрясенная случившимся Лидия совершенно не могла сопротивляться.

Буквально через десяток шагов ее втолкнули в другую машину, невзрачную, черную, запыленную, в которой вдобавок так воняло бензином, что Лидию мгновенно начало тошнить.

Железный волк наклонился и резким, скользящим движением ударил ее поперек лба.

Острая боль пронзила голову, и Лидия запрокинулась на сиденье.

Чье-то лицо маячило перед ней… Лицо Табунова? Да, это был он. С тоскливыми, запавшими глазами, со скорбными складками около рта… И такое недоумение отражалось на его лице, что Лидии стало жаль его – против воли, но от всего сердца! Она чувствовала, что, хотя тело мертвого Табунова осталось в сером «Вольво» и отдаляется от нее все дальше и дальше, мысли его, которые были слишком долго и яростно обращены к Лидии, все еще тянутся за ней, и пока еще она может расслышать их, словно некую прощальную затихающую песнь.

* * *

Иногда Табунов просыпался от звуков собственного голоса.

– Марина! – звал он. – Марина, где ты?

Вскакивал, оглядывался, тянулся по привычке к соседней подушке, но натыкался на спинку дивана.

С тех пор как погибла жена, он спал в гостиной на неудобном диване и ни разу не ложился в их общую постель. Двуспальная кровать так и стояла разобранной в тихой, пустынной и пыльной спальне.

Лишь однажды Табунов заглянул туда. Из шкафа сочился, как струйка крови, тонкий аромат духов жены. Точно так же сочилась струйка крови из ее мертвого рта. И ее светлые волосы и светлое пальто были сплошь залиты кровью…

Он захлопнул дверь и больше сюда не входил.

«Я должен ее ненавидеть! – внушал себе Табунов. – Она получила по заслугам! Если бы она не завела себе другого и не шлялась с ним по ночам, она осталась бы жива! Значит, она наказана за свои грехи! И ее любовник наказан за свои грехи! Они оба получили то, что заслужили!»

Сначала эти рассуждения помогали. Именно благодаря им он не свихнулся в те первые дни и ночи, когда узнал в мертвой женщине свою жену, которую любил, несмотря ни на что, несмотря на все те подозрения, которые его мучили. Он догадывался о ее измене и не раз грозил убить, но сам-то знал, что рука не поднялась бы не то что убить, но даже ударить ее. А она его боялась, это точно! Боялась – и все больше отдалялась от него. И эта боль от раздирающей их разлуки, боль от этой пропасти, которая ощущалась, даже когда они были вместе и лежали в одной постели, – именно эта боль доводила его до отчаяния.

Ему казалось, что это нелепо – ощущать такое противоречие. Однако любовь и ненависть были спаяны воедино в его сердце. Потом он узнал, что та женщина, которую он называл своей подругой по несчастью, чувствовала то же самое.

Это была жена мужчины, который изменял ей с Мариной. Который собирался бросить ее ради Марины…

Табунов часто вспоминал, как они сидели тем ранним утром в холодном коридорчике морга. Собственно, он сидел, а женщина полулежала на двух составленных вместе жестких стульях, и он давал ей нюхать нашатырь. Нашатырь вынес санитар, безразлично посмотрел на поникшую в обмороке женщину – и ушел в смотровой зал, к покойникам, с которыми ему, наверное, было лучше и комфортней, чем с живыми. Мертвые молчаливы и покорны, у живых вечно какие-то причуды. Ну да, кто же спорит, мертвым уже ничего не нужно, а живые еще долго будут суетиться и пытаться понять, кто это совершил, зачем и почему.

Почему – в самом деле, почему именно таким способом? Горла у жертв перекушены, шеи перегрызены.

«Оборотень постарался, что ли?» – услышал как-то раз Табунов. И эти коровьи копыта… Волк на коровьих ногах напал на Марину и ее любовника, что ли?

В этом было что-то невыносимо пугающее – и в то же время отвратительно непристойное. Та женщина, муж которой погиб вместе с Мариной, это тоже чувствовала. Она беспрестанно плакала и приговаривала: «Стыд какой! Ох, какой стыд!»

Табунов понимал, что стыд не только в этом пошлом любовном приключении… хотя и в этом, конечно, тоже. Однажды, еще в молодости, в годы учебы в милицейской школе, он был в морге на каком-то практическом занятии, по медэкспертизе, кажется, и туда привезли двух любовников, которые угорели зимой в автомобиле со включенным мотором. В том, как оба закоченевших тела сохраняли любовную позу, в которой их застигла смерть, в их спущенных одеждах и впрямь крылся позорный, постыдный факт для их родственников. Но подруга по несчастью говорила о другом стыде. О том, что убийство совершено каким-то омерзительным, может быть, даже нечеловеческим существом. Это как бы усугубляло ее страдания от измены мужа.

Табунов не смог бы толком объяснить это словами, однако ощущал почти то же самое. Стыд из-за того, что Марину не застрелили, не пырнули ножом, не ударили по голове, а что приблизилось к ней некое мерзкое существо на коровьих ногах и с волчьими челюстями – да и прикончило.

Он вспоминал один из самых отвратительных фильмов, которые видел в жизни, – «Чужой». Фильм вызывал брезгливость и ужас… Нечто подобное он испытывал, размышляя о смерти жены.

Потом он узнал, что материалы по убийству забрали из райотдела и передали в какое-то новое подразделение в УВД. Туда теперь стекались все дела, в которых прослеживалось что-нибудь странное, непривычное, на грани запредельного. Собственно, Табунов‑то не сомневался, что ничего странного в самом факте любого убийства нет – странным может быть только ход мыслей убийцы. Чем более изощренно работает фантазия преступника, тем сложнее раскрыть преступление. Следователь должен не подгонять факты под некие стандарты и прецеденты, не втискивать их в прокрустово ложе обыденного и привычного, а наоборот – попытаться поднять уровень своей фантазии до уровня извращенного мышления преступника. Напрячь не столько логическое мышление, что как бы само собой разумеется, но и воображение!

Конечно, Табунов с издевкой говорил о самом названии этого нового подразделения – отделе аномальных расследований. Однако понимал, что это название свидетельствует именно о том, что следствие пытается пойти аномальным путем, иногда – единственно возможным из множества.

Сам он был отстранен от дела, потому что считался заинтересованным лицом. И теперь в одиночестве терзал свою фантазию, пытаясь вообразить, что же это было за существо и почему оно сочло себя вправе покарать Марину и ее любовника. Возможно, конечно, они были случайными жертвами, однако он вдруг убедился, что легче пережить смерть Марины, если считать ее справедливо наказанной.

К тому же подруга по несчастью тоже так считала и тоже признавалась, что ей становится легче, когда она видит в гибели мужа не случайность, а кару. Высшую меру наказания… вернее, вышнюю. Но и она хотела бы знать, кто осуществил приговор небес на земле.

Именно она привела Табунова к какому-то человеку, который называл себя экстрасенсом. Тот оказался обычным сухощавым мужчиной под шестьдесят, с аккуратной бородкой. Колдовского, магического и необычного в нем совершенно ничего не было, именно поэтому Табунов ему доверился. При виде малейшего намека на мистику, каких-нибудь там колпаков со звездами и таковых же накидок он бы немедленно ушел!

Деловитый экстрасенс долго жег перед посетителем свечу и всматривался то в капли воска, растекающиеся по подсвечнику, то в его глаза. А потом сказал, что чувствует присутствие женщины: именно женщина приложила руку к убийству и была его вдохновительницей.

Табунов ушел тогда от экстрасенса с кривой ухмылкой, а подруга по несчастью поверила слепо.

– Вообще можно бы подумать на меня, – сказала она угрюмо. – Я когда узнала, что мой гуляет, да всерьез, на все готова была. Даже на убийство! Нет, мечтала, что найму кого-нибудь – и он ей ноги переломает. Чтобы ходить не могла, а ползала! Чтобы никому нужна не была! Черта с два за ней бы кто-нибудь ухаживал! Попался бы мне под горячую руку кто-нибудь, наемник какой-то, я б ему заказала твою Маринку, точно. Но Виталик… нет, я не смогла бы с ним так поступить. Я ему смерти не могла желать, я его до смерти любила. До его смерти…

Слушая это, Табунов подумал, что он тоже не единожды готов был бы застрелить мужика, с которым гуляла Марина, а на нее руку не поднял бы.

Потом он сходил к экстрасенсу еще раз. Тот посмотрел-посмотрел на Табунова, а потом вдруг взял со стола ручное зеркало и повернул к нему. Тот поглядел – и ахнул, потому что увидел в нем не свою мрачную, исхудавшую, с запавшими глазами, небритую физиономию, а гладко-гладко причесанную голову какой-то женщины. У нее было красивое тонкое лицо со строгим выражением. Это созерцание длилось долю секунды, потому что экстрасенс быстро спрятал зеркало в стол.

– Еще покажите! – взревел было Табунов, но экстрасенс покачал головой:

– Ее уже там нет. Но смотрите теперь внимательней на всех женщин. Убийства еще произойдут. Не могут не произойти. Смотрите пристальней на всех женщин, которые окажутся поблизости. Одна из них – та, которую вы ищете.

Табунов обмолвился об этом визите только одному человеку, своему приятелю по службе, и то по пьянке, но скоро все в райотделе и даже в управлении узнали, что сказал ему экстрасенс. Кто-то тихонько посмеивался, кто-то смотрел с сожалением, кто-то откровенно крутил пальцем у виска.

Но Табунов не обращал внимания на затаенные ухмылки. Он знал, что когда-нибудь увидит эту женщину!

И вот однажды это произошло. Он увидел то самое лицо, которое мелькнуло в зеркале!

Ну что ж, теперь он знал, кому мстить за Марину.

Из одного старого дневника

С трудом мне удалось успокоить бедного мальчика. У него слипались глаза, но, уже засыпая, он взял с меня слово, что нынче же вечером я принесу ему ножичек.

– А то вдруг ночью придут они… но у меня будет нож, и я сумею всех прогнать, – сказал он так сонно и так серьезно, что сердце мое дрогнуло.

Ах, как же я полюбила этого ребенка! Он был мне бесконечно дорог. Может быть, я когда-нибудь выйду замуж, может быть, у меня будут дети, Алекс навсегда останется моим любимым сыном.

При этих мыслях я очнулась. Что это пришло мне в голову?! Что?! У Алекса есть мать… как бы я ни относилась к ней, какие бы ужасные мысли ни роились в моей голове о миссис Дуглас, она мать этого мальчика. Кроме того, у него есть заботливый дядюшка, который ни при каком случае его не покинет. А я буду нэнни Алекса, пока мне не дадут расчет. Случиться это может, увы, в любое мгновение… сердце подсказывало мне это!

Каждому, кто бывал зимой в лесу, случалось видеть, как стоят в глубине чащи деревья, покрытые толстым слоем снега. Эти шубы и шапки могут лежать недвижимо днями, неделями, месяцами, но вдруг долетит издалека порыв ветра, всколыхнет одну ветвь, другую – и все эти груды снега начнут рушиться наземь, погребая под собой неосторожных зверьков и зимних птиц, обманутых тишиной и неподвижностью.

То же самое, отчетливо ощущала я, происходит сейчас вокруг меня.

Ветер уже налетел!

Я высунулась из спальни и шепотом позвала Любашу, однако ее не оказалось поблизости. Любопытная, как сорока, она, видимо, куда-то упорхнула – узнавать новости.

Я позвала еще – Любаша так и не появилась, но пришла другая горничная – Настенька, милая, хотя и недалекая девушка. Я попросила ее посидеть с Алексом, чтобы он не испугался, проснувшись один, а сама пообещала вернуться через несколько минут.

Настенька опустилась прямо на пол у кровати Алекса, а я бросилась было к себе, но, воровато оглянувшись, затворила дверь и неслышно прокралась в кабинетик Веры Сергеевны.

Вот узкий шкаф, похожий на пенал… наверняка его тоже смастерил сам Вольф Дуглас, мастер хитроумных замков.

Я повернула ручки в разные стороны и, стараясь не вдыхать страшный запах гари… запах смерти несчастного Дугласа, как я теперь понимала! – уставилась на сундучок.

Это был страшный риск, потому что Вера Сергеевна могла появиться в любой миг, и, судя по тому, что я о ней узнала, рассчитывать на ее добросердечие не приходилось. Но я уже не могла остановиться.

Я опустилась на корточки возле сундучка и всмотрелась в причудливый вензель WD среди орнамента. Нижняя перекладинка буквы D была здесь гораздо больше, чем в моей шкатулке, но ведь и сам сундучок был больше. Я зацепила перекладинку кончиками пальцев и вытащила шпенек. Что-то щелкнуло внутри сундучка, и я поняла, что могу поднять крышку. Я сделала это – да так и села на пол при виде ее содержимого.

Я смотрела внутрь сундучка – и понимала теперь, как был убит бедный Корней Иванович, жена господина Данилова и все прочие несчастные. Зловещие орудия разбойников лежали передо мной, еще перепачканные кровью последних жертв.

Я попыталась поднять сундучок – он оказался весьма увесистым, диву можно было даваться, как смогла его поднять и перенести хрупкая и тонкая миссис Дуглас. Неудивительно, что ее шаги по лестнице были так тяжелы!

Я поспешно закрыла сундучок. Кровавые пятна мельтешили передо мной. Я сидела на полу и не знала, что делать дальше. Мне хотелось то кричать, то молиться, то бежать отсюда прочь. Но сначала я должна была все точно узнать, все выяснить.

Нет! Алекс… сначала следовало позаботиться об Алексе. К счастью, он спит, но чтобы сон его был спокоен, нужно принести обещанный ножик.

Я вспомнила, куда шла. Заперла сундук вместе с его страшным содержимым и задвинула на нижнюю полку шкафа. Закрыла шкаф. И побежала в свою комнату, благо она находилась поблизости.

Найти мою шкатулку, вытащить ножик, вернуться поскорей к Алексу… я так спешила, что не стала тратить время на то, чтобы убрать шкатулку в карман нижней юбки, а ту положить в баул. Все потом. Главное, чтобы не проснулся и не испугался Алекс.

Нет, еще задержаться на миг!

Я больше не могла расхаживать в этом роскошном платье Веры Сергеевны. Оно казалось мне запятнанным кровью невинных жертв, оно пахло прахом ее мужа! Я стащила наряд, швырнула на кровать, влезла в свое платье, кое-как заплела косу и, сжимая ножик в кулаке, побежала в спальню Алекса.

Отправила восвояси Настеньку, вложила ножик в теплую ладошку Алекса. Пальцы его сжались, слабая улыбка коснулась губ…

Я легонько поцеловала его в лоб и отошла. Мне не хотелось никуда уходить от него, но я должна была это сделать! Нужно было все выяснить. Роль Веры Сергеевны во всем этом страшном спектакле, который был поставлен еще в Англии, а потом перенесен на русскую сцену, становилась мне все понятней. Однако в одиночестве она не могла ничего сделать, ничего!

Кто ей помогал? Родной брат? Я не могла в это поверить. Хотя вывод о том, что Чужанин сам у себя украл драгоценности, а потом решил прикарманить и страховые деньги, наверное, давно должен был прийти в мою голову! Но я не верила, что Иван Сергеевич замешан в преступлениях. Ему не понадобилось бы отправлять за Великановым другую карету, убивать своего кучера и посылать взамен…

Кого?

Я вспомнила тонкую фигуру, нарочито хриплый голос странного кучера, его немногословие, эти черные рукавицы… Как мы были наивны с господином Великановым, решив, что рукавицы должны были скрывать отрубленный палец! Теперь я склонялась к мысли, что отрубленный палец был подкинут нарочно, чтобы сбить с пути расследователей. Это был хитрый ход! Искали бы человека с изувеченной рукой, а все, у кого руки были целы, не попадали бы под подозрение… Те грубые рукавицы скрывали изящные женские руки, ибо кучером этим была сама Вера Сергеевна.

Кто был ее сообщником?

Григорий Васильевич Данилов? Боже мой, нет!.. Только не он. Кто же тогда?

Собственно, если исключить Чужанина и Данилова, оставался только один человек…

Я спустилась во двор – и узнала от прислуги, что господа Чужанин, Данилов и Самородов, а с ними Вера Сергеевна отправились верхами в Демино, посмотреть, нельзя ли помочь понаехавшим властям и полиции. Прочие гости все уже разъехались. Жена и дочь Самородова, однако, остались и отправились спать в отведенные им покои в правом крыле.

Я пошла туда, поднялась на второй этаж, заглянула в маленькую гостиную – и первую, кого увидела, это госпожу Самородову – заплаканную, трясущуюся женщину лет тридцати, стоявшую на коленях перед иконой.

При виде меня она оглянулась и вскочила, смущенная.

– Что с вами? – спросила я участливо. Мне было легко говорить с ней, ведь мы принадлежали к одному сословию гувернанток. – Где Надежда Самойловна?

– Она уснула на диванчике в гостиной, – сказала госпожа Самородова. – А я не могу спать. Как узнала о бедной Меланьюшке, так всю минувшую ночь не спала! Лишь глаза закрою, вижу ее, бедную девочку. Днем она перед глазами стоит, и вот теперь тоже. Зачем, зачем она приехала?! На погибель свою!

Я смотрела на нее, ничего не понимая. Ах да, Любаша говорила, что Мелания, которую якобы прочили в невесты Георгию Васильевичу, была родственницей госпожи Самородовой. Меланию убили минувшей ночью вместе с Демиными. Но как, каким образом могла той же ночью узнать об этом госпожа Самородова?!

И вдруг я поняла, как…

* * *

Лидия открыла глаза и несколько секунд тупо глядела во что-то темное, пока не поняла, что перед ней – спинка переднего сиденья автомобиля, покрытая довольно грязным чехлом. Сама Лидия полулежала на заднем сиденье. Бок от неудобного положения затек. Она только собралась выпрямиться, не понимая, почему так неудобно лежит, но заломило лоб, и Лидия мигом все вспомнила.

Ее ударил железный волк! Пересадил в другую машину и ударил, чтобы не мешала. А сначала убил Табунова. Убил потому, что Лидия украла у него телефон и позвонила в полицию.

Позвонила, но дошел ли ее звонок?

Судя по тому, как разъярился железный волк, дошел.

Боль в боку стала почти невыносимой, и Лидия осторожно выпрямилась.

В тесном салоне машины было темно. За окнами мелькали то маленькие домики, то бледно-серые стены березняка.

Значит, они уже выехали из города. И куда направляются?

– Тихо там, – проворчал железный волк, не оборачиваясь. – Не вздумайте на меня кидаться. Мы с Жанной все время перезваниваемся, и, если я не подам сигнал вовремя, она поймет, что надо принять меры.

– Какие меры? – угрюмо спросила Лидия. – К моему отцу вы собирались Табунова подослать, но ведь вы его убили, Табунова?

– Ох, вы не представляете, Лидия Александровна, на что способны женщины, – усмехнулся железный волк. – Эти подружки, которые за коробочку конфет и бутылочку коньяка разболтают что угодно и кому угодно и откроют любую дверь… Не сомневайтесь, Жанна сделает все, что надо и как надо. А потом, вы же знаете, какая бесхозность в наших больницах царит. Если из одной вы смогли совершенно спокойно сбежать, то в другую можно так же спокойно пробраться. Кстати, именно это вам предстоит сделать в скором времени.

– В больницу пробраться? – не поверила ушам Лидия. – В больницу к моему отцу?!

– Да нет, – с досадой ответил железный волк. – К моему сыну.

– У вас есть сын? – изумилась она.

– Все как у людей, – последовала ухмылка. – Но об этом после. Сейчас вот что скажите, Лидия Александровна: вы Грушину что-нибудь успели передать?

Она замерла.

Что ему сказать? Да? Нет? Что ее обезопасит, вернее, что обезопасит отца?

– Ну вы же все файлы из почты повычистить успели, что я могла передать? – спросила угрюмо, стараясь потянуть время.

Он довольно хмыкнул:

– А я не был уверен, что смогу с мобильного управлять почтой… Значит, смог. Но что-то же вы все же написали, что-то передали, не зря столько времени в интернет-зале провели!

Нет, про Грушина Лидия ничего не скажет. Кто знает, на что способна Жанна!

– Я написала о своих догадках, но не Грушину. Я его электронного адреса не знаю.

– А кому написали?

– Себе, на свою собственную почту. Я подумала: если со мной что-нибудь случится, рано или поздно мой почтовый ящик, конечно, проверят. Ну и найдут… всё.

– Что значит – всё?

– Всё, до чего я додумалась благодаря письмам Маршевой.

– Да брось, Лида, ну кто этот бред всерьез примет! – отмахнулся железный волк, внезапно перейдя на «ты». Казалось, он хочет придать каждому своему слову особенно шутливую интонацию, но в голосе звучало такое напряжение, что Лидия поняла: это все хорошая мина при плохой игре, а вообще ему не до шуток.

– Вы ведь восприняли всерьез, потому ее письма уничтожили, – возразила Лидия. – В самом деле, вдруг кто-нибудь еще догадается, что ваша сестра решила вас шантажировать?!

– Моя сестра? – Железный волк удивился так натурально, что Лидия на мгновение почти поверила в это удивление. – С чего ты это взяла?!

– С того, что marsh – по-английски «болото», это во‑первых, а во‑вторых, В. – это Валентина, вашу сестру звали Валентиной Ивановной, она так и называет себя в рассказе «Волчья сестра». Вы – мальчик Вася – волчонок, а девочка Валя – волчья сестра. Маршева – то же самое, что Болотова. Вы – Василий Иванович Болотов, она – Валентина Ивановна Болотова…

Воцарилось молчание, и Лидия не знала, чем оно может кончиться. Может быть, железный волк прямо сейчас обернется и застрелит ее из того же самого пистолета, из которого убил Табунова?

Сердце пропустило один удар, когда он начал притормаживать. Да, кажется, в самом деле…

Однако железный волк не стал в нее стрелять. Он затормозил, включил в салоне свет, обернулся к Лидии и с гримасой боли… сорвал свою бороду. И Лидия наконец увидела лицо своего главного редактора – таким, каким оно было на самом деле.

– Да, на этом родимом пятне борода не растет, – сказал он, позволив ей вдоволь наглядеться, и отвернулся к рулю. Автомобиль опять тронулся. – Смотрю, ты что-то ничуть не удивлена… Когда догадалась, кто я?

Что, посвящать его во все свои размышления, догадки, сопоставления? Про Уленшпигеля рассказать? Про свои видения? Вот еще! Много чести! Довольно с него будет и самой мелкой мелочи!

– Когда Грушин сказал про кошелек, который около отца нашли, – презрительно бросила Лидия. – Этот кошелек у меня те парни отняли, которых вы потом убили. Их карманы убийца вывернул, но деньги и документы бросил. А кошелек исчез и оказался около отца. Его должен был подбросить только тот, кто хотел меня к тому делу припутать. Табунов мог бы, ему этого очень хотелось… но откуда ему было знать, что это мой кошелек? А вы – знали. Вы его сто раз видели, когда мы все вместе в кафе «Бригантина» обедать ходили. К тому же вы видели, как этот парень, Вадька, что ли, забрал кошелек из моей сумки. Вы ведь наготове ждали там, неподалеку от дома Жанны. Рядом с тем местом, где парней убили, такие проходные дворы удобные, заброшенные сараи… Особенно для Жанны удобно. Забралась в сарай, разделась, вышла, сделала дело – оделась и убежала домой, унося волчьи зубы, чтобы помыть как следует. А вы поняли, что Дуглас теперь этого дела из своих рук не выпустит, если уже старые преступления вспомнил, – и решили его остановить, а заодно меня запутать.

Железный волк промолчал. Его молчание было таким пугающим, что Лидия прижалась плотнее к спинке сиденья. Так было теплей, так меньше знобило.

Она мельком удивилась, что не может называть железного волка никак иначе, хоть знает его имя и фамилию. Как будто это были разные существа: веселый журналист Василий Иванович Болотов – и железный волк, изощренный убийца, который затаенно молчит, словно выбирая мгновение, когда удобней повернуться и выстрелить в Лидию.

Да уже лучше пусть застрелит, чем вопьется своими железными зубами!

– Вы зачем мою фотографию Табунову показали? – спросила она, чтобы волк не догадался, как она страшно боится. Хотя голос так задрожал, что догадаться об этом было нетрудно!

– Не поверишь, случайно! – отозвался железный волк довольно спокойно. – Просто именно твоя фотография оказалась под рукой, а мне надо было… Погоди, а ты откуда об этом знаешь?

Хороший вопрос! Вот сейчас поведать ему о своем видении, о том, как «подруга по несчастью» привела Табунова к «экстрасенсу»… Спороть такую глупость – и она окажется последней, которую Лидия совершит в жизни.

– Он на крыльце мне сказал, – соврала она, – что вы ему мой портрет показали, только с другой прической.

– Идиот малахольный, – проворчал железный волк – впрочем, без особой злобы.

В самом деле, поняла Лидия причину такого миролюбия: что проку злиться на мертвого Табунова или волноваться из-за Лидии, которая тоже все равно что мертва?

– Мне надо было его внимание от Жанны отвлечь, – добродушно пояснил железный волк. – Рано или поздно он сообразил бы, что для Жанны смерть Виталия несла очень много выгод. По сути дела, она мне его заказала. Сначала, правда, из ревности… Валентина ей как-то раз проболталась о наших делах давно минувших дней, вроде бы просто какую-то историю рассказала, но Жанна очень востра и хитра. Она видела наше орудие, которое Валентина держала практически на виду, в ящике под газовой плитой, по принципу «под свечой всего темнее». Вот и вышло темнее… Жанна мигом все смекнула и меня заставила поработать. Тем паче что у меня свой интерес был старые забавы возобновить. Валентина в ужас пришла, мы от нее скрывались с Жанной, наши отношения скрывали…

– Жанна ваша любовница? – перебила Лидия. – Или вы просто компаньоны?

– И то и другое, – ухмыльнулся железный волк. – Валентина-то старухой стала, а я – нет. От нее прежней ничего не осталось, а Жанна – вылитая Валентина в былые годы. Валентина ее очень любила и пыталась остановить, да разве эту девочку остановишь? – В его голосе прозвучало восхищение. – Бесстрашная, беспощадная! А Валентина ослабела с годами. Когда поняла, что мы Виталика убили, – сразу приступ у нее, потом умерла.

Даже у меня на сердце стало тяжело, а Жанне как с гуся вода! Теперь она богатая вдова, очень богатая, вернее, станет ею после шести месяцев, отведенных на вступление в права наследства. И чтобы Табунов не смог додуматься, насколько ей все это выгодно, мы перенаправили его мысли на некую женщину… даже не предполагая, что у него окажется такая зрительная память. Жанна его на теткину квартиру никогда не приглашала, разве что случайно вы могли столкнуться. И столкнулись же! Кстати, ты вообще как дотумкалась, что Жанна в деле?

Чтобы ответить на этот вопрос, Лидии потребовалось бы пересказать весь свой разговор с Татьяной Никодимовной. И хотя соседка ее, по сути, предала, Лидия не могла подставить ее под удар.

– Да так, – уклончиво пробормотала она, – связала кое-какие концы с концами… Совершенно случайно. Вы ведь и сами знаете, что случайности иногда бывают роковыми. Вот заглянул Митрофанов в ваше окно случайно, увидел вас с сестрой – и сколько из всего этого потянулось…

– На самом деле главной случайностью было то, что мы вместе приехали бабкино наследство делить, – сказал железный волк. – Раньше никогда не виделись, а тут встретились – и как с ума сошли оба. И что в старый сундучок заглянули – случайность! И то, что прадед наш именно этот сундучок из разграбленной барской усадьбы унес, – тоже случайность. Все грабили, каждый хватал, что придется, ну вот он и схватил этот сундучок. И что там все эти разбойничьи причиндалы лежали и старый дневник – из того же разряда случайностей.

Лидия слушала, пытаясь понять – и не понимая. Ей очень хотелось спросить, что за дневник, но не решалась.

Тем временем железный волк помолчал и произнес с таким искренним огорчением в голосе, что Лидии невольно стало смешно:

– Да и вообще все, что связано с тобой в этой истории, – чистая случайность! Начиная с того, что именно тебя угораздило снять у Жанны квартиру. Надо же было ей дать объяву именно в моем журнале, потому что не надо было платить! Жадность ее одолела! А ты возьми и увидь это объявление… Стал ее отговаривать, так ведь разве отговоришь, если ты плату за два месяца вперед внесла?! Я‑то с Жанкой познакомился, когда она уже взрослая была, но Валя рассказывала, что у ее племянницы в детстве было прозвище «Жанка-жадина».

– Ну, не такая уж она жадина, – съехидничала Лидия, – все в теткиной квартире в клочья разнесла!

– Она-то как раз горькими слезами рыдала над каждым обрывком, клочком и обломком, – доверительно сообщил железный волк. – Крушил я… правду сказать, голову потерял, когда увидел, что твоего компьютера нет, и вдобавок кон…

Он примолк, но Лидии не составило труда догадаться, что следующими словами должны были быть: «…и вдобавок конверт куда-то пропал».

– Конечно, не стоило учинять этот разгром, но я такой стресс той ночью пережил, – пожаловался железный волк. – Одно на другое наслоилось… Во‑первых, ты увидела Жанну, когда она парней уводила. Конечно, ты бы в жизни не догадалась, что это она, а все же – накладка!

– Слушайте, а почему Жанна в таком непотребном виде шлялась по улицам? Потому что ваша…

Она прикусила язык, чуть не сказав: «Потому что ваша сестра вышла в таком же виде на свиданье с Петром Митрофановым, чтобы его отвлечь?»

Железный волк не знал о ее видениях. И не должен был узнать! Надо быть осторожней! Чудом вывернулась, проболтавшись о Табунове, сейчас как-нибудь извернется, а третий раз может и не получиться!

– Потому что ваша фантазия была такая? – более чем неуклюже закончила Лидия.

– Дар традиции, – ухмыльнулся железный волк. – Мы об этом в дневнике прочитали.

– В каком дневнике? – все же не удержалась от вопроса Лидия, но железный волк словно не слышал:

– Кой черт тебя принес не вовремя? Зачем идти в ночной клуб, чтобы в десять часов оттуда сорваться?! И эта дурость с вызовом аварийщиков?! И самое главное, что парни оказались не те…

Он с тяжелым вздохом замолк и притормозил, вглядываясь в дорожный указатель. Лидия содрогнулась:

– Вы что, хотите сказать, что убили не тех, кого собирались?!

– Черт, мы поворот проскочили, что ли? – пробормотал железный волк, явно не собираясь до такой степени вдаваться в подробности.

– Поворот на что?

– На Заярское, слышала про такой санаторий?

– Нет, никогда…

– Слышала, слышала, – усмехнулся железный волк. – Валентина именно Заярское описывала, когда про Волчью усадьбу рассказывала. В этом очень красивом барском доме было когда-то логово разбойников. Они делали вид, будто на путников волки-оборотни нападают, и грабили всех безжалостно! После революции усадьба долго стояла разграбленная, ее то восстанавливали, то снова забрасывали, потом там устроили закрытый санаторий-профилакторий для партактива, но уже лет десять как перепрофилировали в восстановительный центр для наркоманов с денежкой.

– И что там делает ваш сын? Работает?

– Макс-то? – хмыкнул с презрением железный волк. – Да он ни дня в своей жизни не работал. Вот уж про кого пословица сказана: «Что ни делает дурак, все он делает не так!»

Макс! Макс… Тот словно бы полусонный или полупьяный парень, которого вызвали на свидание эсэмэской, но он совершенно ничего не соображал и уехал, ввинтился в первую попавшуюся маршрутку! Вот кто должен быть убит! Вот почему документы Вадьки и Коляна валялись на газоне! Железный волк не мог поверить своим глазам, что прикончил не того!

Господи… но как же он решился убить родного сына?! Почему?!

Маршева об этом ни слова не писала. Возможно, не знала. Она упоминала только, что жена брата уехала со своим любовником в другую страну.

Это было тридцать лет назад. Вот так запросто уехать в другую страну в те времена могли только дипломаты или военные. Возможно, женщина и в самом деле вышла за какого-нибудь вояку и его перевели за рубеж. Ну да, советские гарнизоны находились даже в самых крупных городах стран социалистической системы. Были они и в Германии. Потом, когда Союз начал разваливаться, имущество армии оставалось какое-то время практически бесхозным. Многие оборотистые люди нагрели тогда на этом руки, распродавая оружие кому попало, в том числе и террористам, и открыв в иностранных банках первые валютные счета. Лидия как-то раз читала об этом довольно большую и серьезную статью… Что, если так же произошло и с приемным отцом Макса?

– А ваша жена… ваша первая жена, она где работала? В библиотеке, как Маршева написала? И где она теперь? – не удержалась она от вопроса.

– А тебе-то что? – неприветливо оглянулся железный волк.

– Просто так, хочу понять, насколько все эти письма соответствуют действительности, – пожала Лидия плечами.

– Безусловно, соответствуют, – кивнул железный волк. – Только там не сказано, что моя первая жена умерла от рака. А недавно умер и ее муженек – в аварию попал. Похоже, аварию ему устроили его компаньоны. Ибо он был человеком оборотистым. Очень!.. Макс приехал сюда – я так понимаю, спасаясь от каких-то своих проблем, которые тоже там нажил. Вдобавок он наркоман и алкоголик. Но он очень богат. Глядя на этого полусдвинутого идиота, в которого превратился мой сын, невозможно даже вообразить, что перед вами молодой миллионер.

– Понятно, – пробормотала Лидия, которой и в самом деле все теперь было понятно. – То есть вы задумали разделаться с Максом, потом получить его деньги… Но неужели вы думаете, что до вас никто не доберется? Что вас не раскроют?!

– Нет. Какие бы выводы ты ни сделала, о них никто не узнает. Ты мне скажешь пароль от своей почты – и я эти письма уничтожу. Жанна обеспечивает мне алиби. Машина, номер которой ты таким остроумным способом сообщила в полицию, принадлежала Табунову. А эту развалину Жанна получила от моей сестрицы, и документы так и не переоформлены. Когда дело будет сделано, я ее загоню в лес и спущу в какой-нибудь овраг, а сам вернусь пешком до главной дороги, остановлю попутку и скоро буду в городе.

– А я?

– А ты пожертвуешь собой ради отца, – с улыбкой в голосе сказал железный волк. – Ну, мы приехали.

Из одного старого дневника

Я побежала на конюшню. В нерешительности остановилась на пороге, но тут услышала знакомый смех.

Любаша! Ну конечно, она там, ведь последнее увлечение ее ветреного сердца – конюх Семка. Или Сенька?.. Да какая важность!

– Любаша! – окликнула я, и в конюшне стало тихо.

Через минуту она появилась. Боже мой… не будь я так взбудоражена и напугана, мне стало бы смешно при виде ее мятой юбки и сухих травинок, застрявших в волосах.

– Барышня! – воскликнула она, скроив самую плаксивую на свете гримасу и ломая руки. – Ради Христа, ради Спасителя, не сказывайте хозяину с хозяйкой про мой грех!

Мне было совершенно безразлично, сколько грехов она совершила, потому что по сравнению со своей хозяйкой она была истинным ангелом… мелькнуло воспоминание, как Любаша рассказывает, мол, гадальная книга предсказала ей, что она станет ангелом, и сердце мое вдруг сжалось недобрым предчувствием.

– Любаша, я ничего не скажу, если Семка… то есть Сенька сейчас же даст мне коня.

– Что вы, барышня, – воскликнула Любаша с неподражаемым выражением. – Какой Семка? Какой Сенька? Сенька – кузнец, я его давно разлюбила! Я Мишку-конюха люблю по гроб жизни, а он – меня! Правда, Мишенька?

И она обернулась в глубину конюшни откуда выбрался с вороватым выражением лица рыжий конюший.

Ну да, конечно, его зовут Мишка, я вспомнила.

Я изо всех сил старалась не расхохотаться при мысли, что ее давно, минувшее от одной любви до другой, длилось не дольше часа. Еще больший смех одолел меня, когда я вспомнила, что и сама мгновенно сменила одну сердечную страсть на другую. Ах, сколь правдива старинная английская песенка, в которой поется: «И знатная дама, и мельника дочь равны в эту темную ночь!..»

– Любаша, мне нужен конь! – Я чуть не воскликнула: «Коня! Полцарства за коня!» – однако это вряд ли прозвучало бы для нее убедительно. – Это вопрос жизни и смерти!

– Чьей смерти? – спросил вдруг Мишка.

– Может быть, даже твоей, – сказала я резко. – Любого, у кого на пути встанет волк-оборотень! Слышал о таком?

– Как не слышать… – выдохнул он. – А вы, что ль, остановить его задумали?

– Задумала, да, – сказала я. – Дай мне коня и укажи дорогу в Самородово.

Мишка еще раз взглянул мне в глаза, кивнул и ушел вглубь конюшни.

– Барышня, да вы что? – зашептала дрожащими губами Любаша, попутно выбирая травинки из волос. – Неужто вам жить надоело?!

– В том-то и дело, что не надоело, – ответила я. – Давай договоримся: я о тебе буду молчать, а ты обо мне. Иди сейчас наверх, к Алексу, и сиди около него. Если проснется, скажи, что я скоро вернусь. Береги его, поняла?

Она испуганно кивнула.

Из конюшни донесся цокот копыт, и появился Мишка, ведя в поводу двух коней. Одним был серый в яблоках жеребчик, другой – соловая кобылка с белой мордой и широкой спиной.

– Я с вами поеду, – сказал Мишка. – Вы дороги в Самородово не найдете. Только вот… в седло вы хоть раз садились?

– Помоги мне, – процедила я, стиснув зубы, чтобы, не дай бог, не проговориться, что я в жизни не езживала верхом!

Не стану описывать, как и с каким трудом запихнул Мишка меня в седло. На счастье, оно было мужское, а не дамское: сидеть на боку, свесив ноги на одну сторону, как это ловко делала Вера Сергеевна, мне бы в жизни не удалось!

Наконец-то я взгромоздилась. Мишка запихал мои дрожащие ступни в стремена. Вложил мне в руки поводья.

Кобыла повернула морду и покосилась на меня влажным карим глазом. Я осторожно похлопала ее рядом с ухом, погладила спутанную светлую гриву.

– Н‑но! – прикрикнул Мишка на своего жеребчика, и я повторила:

– Н‑но!

Кобылка мягко пошла, все еще недоверчиво кося на меня глазом, который казался мне каким-то очень большим.

– Как ее зовут? – спросила я, стискивая зубы, которые так и стучали, когда меня подкидывала неровная лошадиная поступь.

– Флора, – ответил Мишка, и я нежно повторила:

– Флора, милая, душенька, не подведи!

Флора перестала на меня коситься, издала короткое ржание – и вдруг пошла резвым и мягким шагом, к которому я приспособилась очень быстро, и вскоре мне почудилось, что я всю свою жизнь провела в седле.

Прошло немного времени. Начали сгущаться сумерки, хотя последние лучи солнца еще красили небо в яркие цвета.

– Вам в Самородове куда надо? – спросил Мишка, не замедляя скачки. – В дом господский?

– Мне в конюшню надо. Вернее, в каретный сарай.

– В каретный сарай?! – так и вытаращил он глаза. – Нет, барышня. Каретник у господина Самородова – Никита-дуболом. Первейший богатырь в округе. Он любому без всякого оборотня шею сломает. Мне против него не сдюжить.

– Будем надеяться, что его в каретном сарае не окажется, – буркнула я.

– А если окажется? – покачал головой Мишка, но больше не спорил.

Впереди показалась большая деревня, которую мы обогнули, приближаясь к барскому дому. Если господский дом в Заярском казался мне роскошным, то это был истинный дворец!

Мы подскакали к воротам, и я крикнула, что нас послала из Заярского Вера Сергеевна Дуглас.

Ее имя произвело впечатление, однако впустить нас не спешили.

– Хозяев нету, к кому же барыня вас послала? – спросил неприветливый привратник.

– У меня поручение к каретнику Никите, – ответила я высокомерно, от души надеясь, что у Мишки хватит присутствия духа поддержать мою игру и не свалиться с коня. – Пропусти нас немедленно, не то отведаешь плетей, понял?

– Пусти нас, куманек, – сказал Мишка. – Важнейшее дело у барышни!

Вот те на… Куманек! Повезло!

Ворота открылись.

– Ох, не сносить мне головы! – простонал Мишка, когда мы приблизились к сараю. – Что дальше делать станем, барышня?

– Никита тебе, часом, не кум? – спросил я, глядя на него через плечо.

– Бог миловал, – буркнул Мишка. – Сразу видно, не видели вы это чудище. Чем с ним кумиться, лучше сразу утопиться.

Торопливо прочитав молитву, мысленно призвав на помощь отца и матушку, я с помощью Мишки спешилась.

– Послушай, – сказала я ему, – ты снова сядь верхом и жди. Если я не появлюсь, если… ну, если ты поймешь, что у меня ничего не получилось, скачи во всю прыть, да не в Заярское, не к Ивану Сергеевичу, а сыщи во что бы то ни стало господина Данилова и все ему расскажи. И еще передай ему, что моя последняя мысль будет о нем.

– Почему? – послышался голос, при звуке которого у меня подогнулись ноги.

* * *

– Там внизу сумка стоит, – сказал железный волк. – Переоденься. Давай-давай, быстро.

Лидия пошарила под сиденьем и подняла мягкую вместительную сумку, застегнутую на молнию.

Открыла ее. Внутри лежала бледно-зеленая форма медсестры.

– Обувь оставь свою, – приказал железный волк. – И переодевайся быстрей.

«Как только я сделаю то, что ему нужно, он убьет и меня, и отца, – подумала Лидия, шаря в сумке в поисках хоть какого-нибудь оружия. – Может, набросить на него эту робу и попытаться задушить?»

Она настолько слабо представляла себе собственную персону в качестве душителя кого бы то ни было, даже человека, который грозил ей смертью, что рассталась с этой идеей еще прежде, чем железный волк обернулся, держа пистолет наготове:

– А ну-ка ляг плашмя, пока я переоденусь. И не дергайся, а то… Без тебя мне придется довольно трудно, однако я все же смогу справиться. А Дуглас умрет в течение ближайшего получаса.

Лидия покорно уткнулась лицом в плащ, брошенный на сиденье. Этот плащ она украла у какой-то медсестры и обещала вернуть. Судя по всему, обещание исполнить не удастся.

«Наверное, никто не верит в собственную смерть, – подумала она. – Наверное, каждый думает, что ему удастся сбежать от убийцы, получить помилование в последнее мгновение и все такое. Но если я сбегу, отец умрет. Как-то вытащить у волка его телефон? Но, во‑первых, я не знаю, где он держит телефон, во‑вторых, щипач из меня примерно такой же, как душитель, а в‑третьих, волк что-то говорил насчет времени, когда он должен отзвониться Жанне. И если звонка не будет в указанное время, она воспримет это как сигнал к действию. Грушин, Грушин… Почему же он меня не ищет?! Впрочем, может, и ищет. Только не знает, где искать!»

– Поднимайся, – раздался голос железного волка, – выходи.

В машине было, конечно, ужасно душно, но при этом там было тепло. Стоило Лидии выбраться, как ее начала бить крупная дрожь: и от холода, и от страха.

– Пошли быстрей, – приказал железный волк, который тоже, видимо, озяб в своей робе, совершенно такой, как у Лидии. Через плечо у него висела легкая брезентовая сумка.

Они быстро пошли по дороге в обход металлической ограды, рядом с которой стояла машина.

Вдали виднелся дом – фасад двухэтажный, оба крыла чуть выше фасада. Окошки под крышами крыльев были маленькие. Наверное, там низкие потолки. Может быть, скошенные.

Странно, почему она вдруг подумала о каких-то скошенных потолках?..

– Что я должна буду делать? – спросила Лидия. Молчать было страшно.

– Ты просто сделаешь укол Максу, – спокойно ответил железный волк.

– А как я его найду?

– Я знаю, в какой палате он находится. Это в левом крыле – третий этаж, палата 22. Запомнить просто, верно? И попасть сюда очень просто, особенно если на тебе форма медперсонала. Конечно, у ворот охрана, но… Ты знаешь, Лидия, мои самые близкие друзья – журналисты. Практически все они – алкоголики, которые в разное время побывали в лечебницах. Я их навещал иногда. В каждой лечебнице непременно имелась щель в заборе, через которую больные выбирались наружу, чтобы регулярно нарушать строгий режим. Макс рассказывал мне, что здесь аналогичные порядки. Он пару раз лечился в подобных заведениях в Германии, однако там такие заборы, через которые и комар не пролетит. Здесь же полная свобода и безнадзорность! Именно поэтому он вчера смог съездить в город на свидание. К сожалению, свидание сорвалось… Ну что ж, если гора не идет к Магомету…

Лидия покорно шла рядом с железным волком, слушая его болтовню. Ей приходилось читать в детективах, что преступниками, когда исполнение их замысла уже близко, овладевает неудержимая болтливость. Раньше она снисходительно считала это авторской выдумкой. Теперь пришлось убедиться в этом на собственном опыте.

«Он до сих пор не спросил про пароль от моей почты, – вдруг сообразила Лидия. – Может, забыл? Ну бывает же, что даже преступники о чем-нибудь забывают… Может, он убьет меня, так и не вспомнив про пароль? И кто-нибудь когда-нибудь все прочитает, даже если Грушин ничего не получил… Тогда пускай уж убьет скорее!»

– Ага, это вот здесь, – сказал вдруг железный волк. – Давай, лезь.

Лидия протиснулась между двумя изогнутыми прутьями, следом проскользнул ее палач.

– Теперь вон туда, в обход здания. Там служебный вход – как раз в левое крыло. Дверь должна быть открыта.

Однако металлическая дверь оказалась заперта.

– Порядок решили навести, что ли? – проворчал железный волк. – Нашли тоже время! Пойдем через главный вход.

Они обогнули очень красивую полукруглую террасу, окруженную балюстрадой, и поднялись по ступенькам к двери, освещенной двумя фонарями.

Железный волк потянул за ручку – и дверь спокойно открылась.

Просторный вестибюль оказался пуст. Теоретически за столиком должен был сидеть охранник, но сейчас там лежали только чьи-то очки и книжка вверх обложкой. Дик Френсис, успела заметить Лидия, «По рукоять в опасности».

Вот уже воистину!

Она тоже любила Дика Френсиса. И этот роман любила. Так захотелось его перечитать!

Но это вряд ли…

– Быстро туда! – скомандовал железный волк, показав в коридор, и Лидия заспешила в том направлении.

Вокруг царила тишина. Кажется, все пациенты этого уединенного санатория уже спали.

Железный волк и Лидия начали подниматься по узкой боковой лестнице. Волк шарил в своей сумке, и Лидия поняла, что он ищет шприц.

«Господи, что же мне делать? – подумала она с ужасом. – Неужели я смогу сделать укол человеку – смертельный укол? Неужели это возможно?! Неужели это сделаю я?! Ради того, чтобы спасти папу Сашу, я убью этого парня? И как это будет? Он умрет сразу? Или будет мучиться? Закричит? Схватит меня за руку?»

Они поднялись на третий этаж и остановились перед палатой с цифрой 22.

– Иди, – прошелестел железный волк. – Макс делит комнату с каким-то другим таким же придурком, но его кровать слева, под окном. Если он не спит, скажешь, что ему нужно еще уколоть вантуризин. Запомни – вантуризин!

– А это что такое? – тупо спросила Лидия.

– Это новое германское средство, от которого больной не так дуреет, как от галоперидола или аминазина. От тех, говорят, лежат в лежку, будто таблеток двадцать снотворного выпили. А Макса в первый раз именно вантуризином вылечили. Здесь к нему скептически относятся, иногда забывают уколоть, Макс мне жаловался. Так что он тебе даже рад будет.

Железный волк осторожно подал Лидии шприц:

– Иди. И без глупостей. Я стою здесь и наблюдаю за каждым твоим шагом. Понимаю, что, если мне придется в тебя все-таки стрелять, я сам попаду в очень сложное положение. Но хуже всех придется твоему отцу, запомни это. Кстати, не переживай, вантуризин колется не в вену, а внутримышечно. Это облегчает задачу, верно? Пустой шприц не бросай, вынеси. Отдашь мне.

Лидия взяла шприц, осторожно открыла дверь и вошла, притворив ее за собой.

В палате было темно и тихо. Слышалось спокойное дыхание двух спящих людей.

Лидия постояла у двери, обернулась. Железный волк смотрел в оставленную щель.

Она огляделась. В комнате кроме кроватей стояли еще небольшой холодильник и два кресла. В углу низенький столик. На стене висел телевизор. Комната была довольно тесная, к тому же потолок, косо идущий вниз, делал ее зрительно еще меньше.

Такое ощущение, что Лидия здесь уже была. Нет, не была, но видела! Это та самая комната, которая померещилась ей! Вон там сидел мальчик, вон там горела оплывшая свеча. За дверью точно так же, как теперь, таился железный волк. И мальчик готовился обороняться от него одним маленьким перочинным ножичком.

Остался ли мальчик жив? Неизвестно. Но он хотя бы пытался сопротивляться!

А она? Что собирается делать она?! Покориться железному волку?

Лидия подошла к кровати, которая стояла слева, у окна. Остановилась так, чтобы закрыть собой лежащего там человека. Ей не было видно его лица, и она радовалась этому. Перевела дыхание и, сглотнув слезы, которые подкатывали к горлу, воткнула иглу в край матраса.

Медленно, неспешно выпустила лекарство. Вытащила иглу. Замерла, держа шприц на отлете и набираясь сил повернуться навстречу своей смерти.

В это мгновение человек, которому она должна была сделать смертельный укол, схватил ее за руку.

Лидия в ужасе взглянула в его лицо.

Конечно, в палате было довольно темно, и вообще, она была не в себе, и ничего такого не могло быть на самом деле… только ей почему-то показалось, что на нее смотрит доктор Игорь.

Из одного старого дневника

Из каретного сарая вышел, волоча за собой ружье, Григорий Васильевич Данилов, однако он мало напоминал того аккуратного господина, каким я увидела его несколько часов назад. Сюртук его был порван и грязен, волосы растрепаны, на скуле алел кровоподтек, у одного сапога не было каблука, отчего Григорий Васильевич прихрамывал. А может быть, у него была и нога поранена. Но главное, что он был жив!

Я бросилась к нему, но запнулась на полдороге, вдруг спохватившись, что это же бесстыдство и безумие – вот так кидаться на шею к мужчине, с которым я, по сути дела, обменялась за жизнь двумя взглядами… но не так ли произошло с Ромео и Джульеттой, которые влюбились друг в друга с одного взгляда – сразу и на всю жизнь?..

Он увидел, как я смутилась, – и протянул ко мне руки, в которые я вбежала, словно в воду райской реки, словно в иную жизнь, полную счастья и взаимной любви.

Губы наши соприкоснулись, руки его обвились вокруг меня.

– Стань моей женой, – пробормотал он. – Умоляю… только скажи, как твое имя?

– Марья Павловна Шелестова, – тихо засмеялась я. – Я согласна.

Да… слышала бы этот диалог Любаша! Ее-то женихи хотя бы заранее знали, как ее зовут!

– Зачем ты здесь?

– Мне нужно было увидеть каретный сарай Самородовых, – призналась я. – Но там Никита-каретник…

– Пойдем, – улыбнулся Григорий Васильевич. – Никита уже не страшен.

Мы вошли в просторный сарай, и я увидела огромного и раскосого, словно хан Мамай, мужика с окровавленной головой, который недвижимо лежал посреди сарая. Мы обошли его, и Григорий Васильевич провел меня в самый темный угол, где громоздились связанные в вязанки сено и солома, образуя как бы стену. В ней был прорыт лаз. Пробравшись в него, мы увидели большую изящную карету, стоявшую в самом углу сарая.

– Это тот экипаж, который Иван Сергеевич посылал за господином Великановым, – сразу догадалась я.

– Именно поэтому я и понял, кто преступник, – сказал мне Григорий Васильевич. – Господин исправник недавно прислал мне письмо и просил проверить все каретные сараи в округе – тайно и незаметно. До него дошел слух, что какой-то человек в трактире болтал – купил-де карету в одном имении близ Заярского, а никак не может добиться, чтобы ее ему показали. Я легко смог пробраться в Заярское и в другие имения окрест, вот только в Самородово ходу мне не было, ибо Никита бессонно, денно и нощно бдил здесь. А сегодня я воспользовался суматохой, которая содеялась из-за убийства Деминых, и проскользнул сюда. Конечно, Никита на меня навалился, но я был готов обороняться… и одолел его. А господин Самородов так торопился первым оказаться на месте своего ночного преступления, что и не заметил, как я отстал и свернул сюда. Теперь надо предупредить полицию, что доказательство найдено, чтобы они задержали Самородова.

– Ты напиши записку – и мы пошлем Мишку ее передать, – предложила я. – Только надо сказать ему, чтобы сделал это тайно от Самородова. Но подожди – я хочу найти кое-что… мне кажется, здесь есть еще одно доказательство.

Мы открыли дверцу кареты, я забралась внутрь, и первое, что увидела – небрежно разбросанные по полу книги. Мои книги! Те самые, которые пропали при лесном нападении.

Итак, это было полное доказательство того, что логово разбойников находилось именно здесь.

Руки мои дрожали, когда я поднимала знакомый томик Шекспира и открывала его, чтобы прочесть любимые строки, подчеркнутые отцом: «I am but mad north-north-west», «Я безумен только в норд-норд-вест»…

Я прочла их, улыбнулась и положила книгу на сиденье. Я заберу ее потом, когда будет покончено со всем кошмаром, царившим в округе.

– А как же ты узнала, что карета может быть здесь? – спросил Григорий Васильевич.

Мы выбирались из сарая, писали записку помощнику исправника, отправляли Мишку в Демино, наказав действовать тайно и осторожно, а я между тем рассказывала, что мне удалось узнать в Заярском, выслушав рассказ Алекса и заглянув в сундучок Вольфа Дугласа.

Когда я описывала его содержимое, Григорий Васильевич побледнел.

– Какое изощренное злодейство! Мыслимо ли такое вообразить?! Что же это значит? Получается, Вера прониклась этой злостью там, в Англии, и не смогла остановиться здесь?

– Я думаю, она была там пособницей своего мужа, а здесь стала искать себе нового сообщника. И нашла его в лице Самородова. Они украли драгоценности Чужанина из банковской конторы, они разбойничали на дорогах, они…

– Они убили мою жену, потому что Вера ненавидела ее, и они убили эту бедную девушку, потому что Вера решила, будто я хочу на ней жениться, – печально продолжил Григорий Васильевич.

Я взяла его за руку и тихонько пожала. Он в ответ стиснул мои пальцы, а потом прижал мою руку к губам.

Мы обнялись и постояли так несколько минут, а потом Григорий Васильевич помог мне сесть верхом, сам вскочил в седло своего коня, которого мы нашли привязанным к дереву у околицы Самородова, и мы направились в Демино.

– Неужели Иван Сергеевич даже не подозревал о преступлениях сестры? – с изумлением спросила я.

– Кто знает, – пожал плечами Григорий Васильевич. – Мы с ним знакомы с детских лет. Он очень слабый человек и боится любой ответственности. Оттого и не женился так долго, оттого и смотрел сквозь пальцы на то, что сестра сначала за мной гонялась, потом выскочила за первого попавшегося англичанина, а потом вступила в связь с Самородовым. Про то, что они любовники, давно слухи ходили, да только никто не мог предположить, что они еще и злодейские пособники…

Мы остановились. Последние вечерние краски догорали в небесах, и меня вдруг пробрал озноб. Вещий холодок закрался в сердце.

– Нужно вернуться в Заярское! – воскликнула я.

– Почему? – удивился Григорий Васильевич.

– Что-то случилось… я не знаю что, но стряслась какая-то беда!

Вдруг до нас долетел топот копыт. Кто-то стремглав летел навстречу.

– Эй, стой! – крикнул Григорий Васильевич, снимая с плеча ружье. – Стреляю!

– Барин Григорий Васильевич! – раздался знакомый голос. – Не погубите! Это я, Мишка!

– Мишка! – удивилась я, узнав рыжего конюха. – Ты уже вернулся из Демина?!

– Я туда не доехал, – отвечал Мишка. – Я всех на полпути встретил, ну и подскакал к господину полицейскому и записку вашу ему передал. А уж темно было. Пока свет ему подали, пока он прочитал, пока то да се…

– Не может быть! – в ярости вскричал Григорий Васильевич. – Не может быть, чтобы Самородов ускользнул!

– Он-то не ускользнул, его в самый последний миг схватили, да барыня наша исчезла.

– Почему? – резко спросил Григорий Васильевич.

Я понимала его напряжение. Ведь Мишка не знал, что пособницей Самородова была Вера Сергеевна. Этого никто не знал, кроме нас!

– Да ведь господин Самородов на нее донес! – простодушно воскликнул Мишка. – Как начали стражники ему руки крутить, он как закричит: «Вот она, главная злодейка! Вот она, волчица! Ее хватайте!» А она шпоры Вороне своей дала – да и улетела. Куда – никто не знает!

– В Заярское! – крикнула я, и мы, повернув коней, помчались что есть духу, и даже я не отставала от мужчин, потому что чувствовала всем сердцем: грядет беда!

* * *

Доктор Игорь! Тот самый – из тридцать пятой больницы! Тот самый – от которого Лидия сбежала!

Нет, ерунда, она видела его только мельком, столкнувшись около лифта, вряд ли это он… Но если это и не он, то и не Макс, точно. Железный волк перепутал кровати? Макс лежит на соседней?

В это мгновение Игорь – или кто он там был? – осторожно подтянул руку Лидии к своим губам. Коснулся ими ладони, потом прижал ее к своей щеке и прошелестел чуть слышно:

– Тише. Отойдите вон туда, справа от двери. И прижмитесь к стене.

– У него пистолет, – выдохнула Лидия.

– Быстро к стене, – повторил Игорь так же тихо. Но Лидия не трогалась с места, потому что он по-прежнему прижимал ее руку к щеке, а убирать ее она не хотела. Это был словно бы последний глоток воздуха перед тем, как задохнуться, капля жизни перед тем, как умереть!

Кажется, Игорь понял, что с ней происходит, потому что снова коснулся ее ладони мгновенным поцелуем – и отпустил руку. Лидия прижала руку к груди, черпая силу в теплоте его губ, которую все еще ощущала. Отвернулась, сделала шаг к двери – и обомлела, увидев, что около двери кто-то стоит!

В первую минуту показалось, что железный волк уже пробрался в палату, пока она делала внутримышечный укол матрасу и пока Игорь внушал ей, как действовать. Но этот человек был ниже ростом и тоньше железного волка. Он сделал быстрый жест, показывая Лидии на противоположную сторону двери, и она узнала Грушина.

Не чуя ног, не соображая ничего, она шагнула, куда ей показали, прижалась спиной к стене, судорожно сглатывая. В комнате было темно – только с улицы лился слабый свет фонаря. У Лидии вдруг заломило лоб, заболели глаза – и комната странным образом расслоилась, как бы расползлась: она по-прежнему видела телевизор на стене и две кровати, столик и кресла, но тут же, словно в глубине изображения, появился книжный шкаф, похожий на пенал, высокое бюро и неудобный стул на тонких ножках и с гнутой спинкой… И вовсе не уличный свет рассеивал темноту – перед дверью в оловянном подсвечнике горела оплывшая свеча, и огонек ее трепетал так же тревожно, так же испуганно, как сердце Лидии – и сердце зеленоглазого мальчика, сидевшего между стенкой и шкафом.

Непостижимым образом Лидия сейчас смотрела и его глазами, и своими – оттого видела комнату как бы в разных ракурсах. И она обнаружила, что в комнате есть кто-то еще – кто-то, притаившийся рядом с Грушиным!

Стало легче, что он не один… правда, этот неизвестный носил какую-то странную темную одежду, длинную юбку… это была очень бледная и очень молодая девушка. Лидия видела, что в ее руке зажат маленький топорик.

Мальчик вздрогнул испуганно – вздрогнула и Лидия. Теперь все их внимание было приковано к двери.

Мальчик увидел, как приоткрылась дверь и оттуда появилась высокая обнаженная женщина с длинными распущенными волосами. Ее бледное тело было призрачно-прозрачным, и сквозь него Лидия отчетливо разглядела железного волка с пистолетом в руках, входящего в двадцать вторую палату.

– Alex, where are you, my child? – прошелестела женщина. – Алекс, где ты, дитя мое?

– Лидия, где ты, тварь? – прошептал в унисон железный волк.

Он двинулся в комнату, ступая в ногу с обнаженной женщиной, и в это время Грушин и стоявшая рядом с ним девушка резко рванули створку двери к себе, а потом с силой двинули ее вперед – так, что она защемила и обнаженную женщину, и железного волка. Те хором вскрикнули от боли, и тогда Грушин и девушка выскочили из-за двери, взмахнули руками и обрушили удары на голову железного волка и женщины.

Мальчик прижал ладонь ко рту, давя вопль. Лидия тоже.

Подсвечник закачался, пламя заплясало по стенам, тени минувшего и нынешнего слились в странный хоровод, и теперь Лидии было все труднее их различать. Но все-таки она видела, что железный волк простерся на полу. Обнаженная женщина лежала рядом. Чудилось, кудри ее змеятся и расползаются, но, присмотревшись, Лидия увидела: это кровь струилась из ее головы, путалась с локонами и расползалась по темным половицам.

Железный волк лежал неподвижно. Пистолет вылетел из его руки, но женщина крепко держала свое оружие… это были словно бы железные челюсти, надетые на правую руку…

– Все в порядке, Лидия, – сказал Грушин, поднимая с пола пистолет и защелкивая наручники на запястьях железного волка.

– Сашенька, все хорошо! – воскликнула девушка, протягивая к мальчику руки, и он бросился в ее объятия. Они не замечали ничего, потрясенные, почти задыхающиеся от облегчения, но Лидия-то видела, что женщина медленно поднимает окровавленную голову, потом вдруг рывком вскакивает и бросается на девушку, протягивая вперед свое страшное оружие!

– Берегись! – вскричала Лидия, а мальчик взмахнул своим перочинным ножичком, пытаясь защитить себя и девушку. В это мгновение грянул выстрел… страшная женщина с распущенными волосами сильно качнулась вперед, ударилась о шкаф всем телом и сползла на пол с кровавой раной в спине.

Железная волчья челюсть, которую она продолжала сжимать, лязгнула в последний раз.

Мальчик с изумлением смотрел на свой ножик, половина лезвия которого была словно откушена.

В комнату вошел высокий мужчина с ружьем, ствол которого еще дымился, – Лидия даже ощутила кисловатый запах пороха. Мужчина мгновение смотрел на залитое кровью тело, потом отбросил ружье, протянул руки – девушка и мальчик кинулись к нему, прижались…

– Все кончилось, – сказал он голосом, который, как почудилось Лидии, состоял из двух голосов: Грушина и Игоря. – Все кончилось, Лидия Александровна!

Расплывчатая картина сфокусировалась, собралась так быстро, что у Лидии словно бы огненная карусель пронеслась перед глазами. Миг – и перед ней оказалась ярко освещенная палата: две кровати, холодильник, телевизор на стене.

Да, кто-то включил свет.

Лидия огляделась. Обе кровати были пусты. Железный волк сидел на полу, а напротив привалилась к стенке… Жанна! На ней тоже были наручники, на которые бдительно посматривал какой-то огромный, похожий на ожившую статую молотбойца, человек в полицейской форме. Впрочем, вид у Жанны был полумертвый, обессиленный и как будто даже обескровленный. Еще несколько полицейских заглядывали из коридора.

– Как мой отец? – не слыша своего голоса, спросила Лидия, но Грушин расслышал и кивнул:

– Не волнуйтесь, мы перевели его в безопасное место. А впрочем, после того как взяли эту парочку, ему уже ничего не угрожает.

– Я могу его увидеть? – спросила Лидия.

– Игорь, отвезешь нас? – спросил Грушин, кивнув ей. – А этих обоих в ивээс[6], пусть ждут следователей. Молотов, я на тебя надеюсь?

Огромный полицейский только хмыкнул.

Лидия в сопровождении Игоря и Грушина спустилась по лестнице, вышла из здания – и ее сразу затрясло от холода. Игорь трясся вместе с ней, потому что на нем были надеты только больничная пижама и тапочки. Грушин был в свитере и джинсах, но и он дрожал. Однако вместе с ощущением пронизывающего холода к Лидии вернулась способность мыслить не только ясно и связно, но, что гораздо важней, мыслить реалиями нынешнего дня.

– А вы нашли вафельницу? – спросила она испуганно.

– Пока нет, – сказал Грушин. – Мы обыскали квартиры Жанны, Болотова и ту, которую снимали вы, но там ничего не оказалось. В багажнике машины Табунова ее тоже нет.

Лидия приостановилась.

– Я знаю, где она. Неподалеку от ограды брошен синий старый «Москвич». Наверное, там… эти волчьи челюсти. Думаю, они должны быть без ручки. Иногда их надевали прямо на запястье, если жертва стояла близко. А ручки, как у вафельницы, прикрепляли, только если нужно было действовать издалека. Одежда моя там же, на заднем сиденье. В смысле, не моя, а тех девушек, которые… у которых я…

Она подавилась слезами и замолчала, испугавшись, что сейчас начнет рыдать из-за всего сразу: из-за этой кражи, из-за пережитого ужаса, из-за папы Саши, который теперь в безопасности… и из-за того, как Игорь вдруг поцеловал ей руку – ту руку, которая не сделала смертельного укола.

– Все нормально, – сказал Игорь. – Девушки не в обиде. Девушкам все разъяснили – мол, в ходе проведения оперативно-разыскных мероприятий понадобилось изъять некоторые предметы одежды. Они же видели в кино, как полицейский забирает первую попавшуюся машину, чтобы преступника догнать? Ну и здесь произошло что-то в этом же роде.

– Но я не полицейский, – пробормотала Лидия.

– Вопрос спорный, – буркнул Грушин, как принято выражаться, в сторону.

– А ведь вы тоже не полицейский! – воскликнула она, оборачиваясь к Игорю.

– О-хо-хо, – сказал Игорь, – я ему об этом все время твержу, Грушину, а он меня юзает почем зря в своих корыстных целях и уверяет, будто тот, кто был ментом, не может им перестать быть.

– А вы им были? – изумилась Лидия, обхватывая себя обеими руками и пытаясь согреться.

– Я военный врач, – сказал Игорь. – Ушел на гражданку после ранения, но Грушин снова зовет в незримый бой – в свой ОРАП.

Последние слова вышли невнятно – потому что зубы Игоря выбили дробь.

– Вот что, – сказал Грушин, – вы оба идите в машину Игоря и там посидите, погрейтесь, а я пойду обследую «москвичок» на предмет пресловутой вафельницы.

Он свистнул в два пальца. Рядом мигом возник полицейский с защитного цвета курткой в руках. Поскольку Грушин ее надел, это была, видимо, его куртка.

После этого потрясающе логичного вывода Лидия почувствовала, что ее мышление прояснилось окончательно. И стало еще лучше, когда они оказались рядом с черным джипом. Игорь подсадил Лидию на заднее сиденье и сел рядом с ней.

Здесь оказалась еще одна куртка, в которую оба закутались и так сидели некоторое время, унимая дрожь и прижимаясь друг к другу.

Лидия согрелась довольно быстро… потом до нее дошло, что это потому, что Игорь ее обнимает своей длинной ручищей с широкой, как лопата, ладонью. Какое-то время она всецело отдавалась этому ощущению, потом вдруг так и вздрогнула.

– Слушайте! – воскликнула она. – А ведь Грушин ничуть не удивился, когда я сказала про вафельницу. Получается, он мои письма получил?!

– Получил, – кивнул Игорь. – Они пришли на его планшет, и в это же самое время ему позвонил дежурный по УВД, который все же решил доложить, что его некоторое время назад спрашивала какая-то девушка, которая потеряла кошелек, который он нашел.

– А это пшеница, которая в темном чулане хранится в доме, который построил Джек, – пробормотала Лидия. И тут же изумилась: – Но тогда как же он смог так быстро меня найти и оказаться здесь?

Игорь чуть отодвинулся и посмотрел на нее недоумевающе. Лидия немедленно потянулась за теплом его руки, и он вернулся в прежнюю позу, бормоча:

– Неужели вы думаете, что Грушин весь день сидел и ждал вашего мыла?! К тому времени, как он пришел вас навестить… я правильно понял, что вы в это время уже не спали? – Он уже знал имя убийцы. Правда, не был уверен насчет его сообщницы.

– А как он узнал, кто такой железный волк? – встрепенулась Лидия, пытаясь повернуться к Игорю, но теперь он властно вернул ее на место:

– Подробно расскажет он сам, но все началось с телефона вашего отца. Вернее, с его отсутствия. Его нигде не могли найти, и легко понять, почему: видимо, убийца опасался, что в глубинах памяти телефона сохранится номер, с которого вашему отцу звонили, чтобы вызвать его на эту странную встречу. Но убийца забыл о тех возможностях, которые имеют сотрудники полиции, особенно такого ранга, как Грушин. Им несложно установить список всех номеров, с которых поступали звонки на тот или иной телефон. В подходящее время звонили с мобильника, принадлежащего некоему Вадиму Пашутину. Однако это именно тот парень, который в десять вечера был убит вместе со своим приятелем неподалеку от улицы Дунаева… я так понял, покойный Сережа Табунов изо всех сил пытался повесить это ужасное убийство на вас?

– Пытался… – тихо сказала Лидия. – Хотя, наверное, уже знал или подозревал, что дело в Жанне.

– Ну, на этот вопрос уже никто не сможет ответить, – с сожалением сказал Игорь. – Извините… может, вам это слышать неприятно, но мы когда-то дружили с Сергеем, и мне его очень жаль. Измена и смерть жены его сломили, он стал легкой добычей для преступников, которые измывались над его психикой, как хотели.

– Мне его тоже жаль, – против воли, но искренне сказала Лидия, которая не могла забыть мучительного выражения глаз Табунова.

– В вас, знаете, что самое удивительное? – вдруг повернул к ней голову Игорь.

– Что?

– Вы очень красивая и очень добрая. Такое ощущение, что вам всех жаль, даже своих врагов. Это редкое сочетание! Я не могу забыть, как ваши слезы на меня капали, когда вы подошли сделать укол какому-то жалкому наркоману, чтобы спасти своего отца, а вместо этого воткнули иглу в матрас. Я таких, как вы, еще не видел. А уж я столько в жизни перевидел, что иногда на нее скучно смотреть. Но вы… И еще, понимаете, мне все время казалось, что вы видите нечто большее, не только то, что происходит, а что-то более далекое, как бы второй план событий…

Лидия так и застыла, не сводя с него глаз. Откуда он знает? Как он понимает? Как он до такой степени знает, понимает и чувствует ее?!

– Еще не все рассказал? – Запыхавшийся Грушин распахнул дверцу и уставился на Игоря и Лидию, которые сидели, укутавшись одной курткой, и сосредоточенно смотрели в глаза друг другу.

– Э‑э… – сказал Игорь. – Нет, не все. Я остановился на самом интересном месте.

– Ну, тогда я тебе помогу! – воскликнул Грушин, захлопывая их дверцу, вскакивая на сиденье водителя и кладя рядом с собой какой-то сверток защитного цвета.

«Да ведь это плащ! – сообразила Лидия. – А в него, наверное, завернуты свитер и брюки, которые я у медсестер украла».

– Извините, – сказала Лидия. – Можно я пока так посижу? Мне больше неохота все это надевать.

Конечно, ей было неохота. Тем более что сидеть прижавшись к Игорю было так тепло и спокойно!

Почему он ей там, в палате, руку поцеловал? В знак восхищения ее добротой? Или…

– Конечно, конечно! – воскликнул Игорь пылко.

– Ну да, – сказал Грушин, оглядываясь и меряя их обоих взглядом. – Я так и предполагал, Лидия Александровна, что… что вам будет неохота все это надевать.

Повернулся к рулю, включил мотор и сказал:

– Давайте-ка поедем, а я вам тем временем поведаю, что и как. Я когда ваши выводы читал, просто диву давался этой изощренной догадливости. И даже завидовал, если честно. Вот и мне теперь охота немножко похвастаться.

Он поймал отражение Лидии в зеркале заднего вида и улыбнулся ей:

– На чем остановился Игорь?

– На том, как вы установили, что отцу звонили с телефона Вадима Пашутина, – вспомнила Лидия.

– Да! – кивнул Грушин. – И учитывая, что звонок поступил уже после того, как Пашутин погиб, нам стало совершенно ясно, что позвонить Дугласу мог только один человек – убийца. Мы пробовали прозвонить номер Пашутина, но телефон больше не отвечал, вернее, абонент был недоступен. Пришлось потребовать распечатку всех его вызовов и сообщений.

Поясняю, что работа в ОРАП наделяет нас некоторыми привилегиями… люди, которые отдавали распоряжение о создании Отдела расследования аномальных преступлений, понимали, что такие преступления требуют нестандартных ответных действий, которые отчасти могут быть обеспечены особой скоростью получения закрытых сведений.

Словом, довольно быстро нам стало известно, что примерно в девять вечера на телефон Пашутина поступило сообщение следующего содержания: «Написала какая-то телка просит встретиться пошли вместе после ресторана только не давайте мне пить а то с девкой не справлюсь Макс». Сообщение пришло с номера, который был зарегистрирован на имя Максима Косыгина.

Я сразу вспомнил ваш рассказ о каком-то Максе, которому якобы была назначена встреча, но который был полупьян и уехал на маршрутном такси. Я созвонился с ним, а потом и повидался. Оказалось, что Максим Косыгин прибыл в наш город из Дрездена совсем недавно, чтобы отсидеться после неприятностей с германскими властями – и заодно встретиться со своим родным отцом, редактором журнала «Непознанное» Василием Ивановичем Болотовым. В Дрездене некоторое время назад погиб в аварии приемный отец Максима – Владислав Косыгин, бывший офицер Советской армии, ставший впоследствии преуспевающим бизнесменом.

Макс также сообщил, что Болотов собирался сегодня навестить его и самым подробным образом расспрашивал, где находится санаторий «Заярское», в какой палате живет сын… а заодно пытался выяснить некоторые подробности насчет охраны санатория, которые, честно говоря, совершенно не нужны людям, намеревающимся навестить своих родственников с добрыми намерениями. Больше это напоминало сбор разведданных!

Выяснилось также, что примерно полгода назад Макс Косыгин получил письмо от своей тетки, которую никогда не видел: от Валентины Ивановны Болотовой. Письмо это Макс, со свойственным ему глобальным пофигизмом, выбросил, тем паче что оно показалось ему дурацким, поскольку было полно каких-то туманных намеков на конверт, спрятанный в какой-то библиотечной книге: не то в «Тиле Уленшпигеле», не то в «Рассказах о Ленине». Говоря об этом, Макс просто помирал со смеху. Ну, строго говоря, и впрямь забавно: ну кто, кто в наше время будет читать «Рассказы о Ленине»?!

– И зря, между прочим, – строптиво сказала Лидия. – Вот я читала… Правда, не в наше время, а в детстве, но все-таки…

– Смешнее всего, что я тоже читал, – не без смущения перебил Игорь. – Особенно мне нравился один рассказ, который назывался «Чернильница из хлеба».

– Вот интересно, это история из жизни, или Зощенко просто выдумал чернильницу, в которую Ленин наливал молоко, когда писал в тюрьме свои письма или книги? – с мальчишеским любопытством спросил Грушин. – Конечно, я слышал, будто молоко – простейший вид симпатических чернил, которые становятся видны только при нагревании, но никогда не предполагал, что сам буду держать в руках и даже читать такое письмо, написанное тридцать лет назад!

– Вы нашли конверт! – ахнула Лидия. – Нашли в обложке «Уленшпигеля»!

– Вместе с обрывком оглавления «Рассказов о Ленине», – засмеялся Грушин. – Нашли и прочли. Ирина Болотова описывала все, что узнала от Петра Митрофанова: позорную связь Василия и Валентины. Конечно, в те годы такая «семейная» история, происшедшая с инструктором райкома партии, могла ему не только карьеру поломать, но и вообще биографию испортить. Из партии запросто бы исключили, а с таким клеймом – партбилет отобрали! – только в дворники идти, да еще не факт, что возьмут! Того же Михаила Зощенко в свое время не брали, и «Рассказы о Ленине» ему не помогли… Да и сейчас кого угодно подобная связь могла бы опозорить, если бы стала, так сказать, достоянием гласности. Но еще опасней для Болотова была уверенность Ирины, что Петра загрыз не какой-то там шальной волк, если таковые бывают, конечно, а убил Болотов. Она подробно описывает орудие убийства, на которое случайно наткнулась в его вещах – и сумела понять, что это такое. Вы не можете себе представить, какой вид сделался у Жанны, когда она увидела этот конверт, который считали пропавшим, и листок, покрытый темно-коричневыми расплывчатыми, но вполне читаемыми буквами! А что будет с Болотовым, когда он его увидит и поймет, что сестра, пожалуй, давно догадалась, как прочесть это письмо, оттого и написала Максу!..

– Недавно, – покачала головой Лидия. – Не раньше чем полгода назад. Думаю, именно тогда она узнала, что жить ей осталось недолго, а еще узнала, что ее брат стал любовником ее племянницы. И она решила из ревности им всем отомстить, но все же побоялась сообщить в полицию прямо, – она ведь тоже была замешана в преступлениях, – а действовала намеками, разгадать которые было не так уж просто.

– Но вам это все же удалось, – сказал Игорь с каким-то странным выражением в голосе.

Пожалуй, его можно было называть уважением. А может быть… нежностью, что ли?

– А как вы поняли, что в деле замешана Жанна? – спросила Лидия, старательно отгоняя мысль о том, как ей хочется поверить, что там звучало не только уважение.

– Лишь только охранник позвонил и сообщил, что в палату пытался проникнуть какой-то человек в робе врача, но в джинсах, я сразу понял, что это была попытка покушения на вас, и рванул в больницу, – продолжал Грушин. – Но я в это время ехал из Заярского и мог действовать только по телефону. Сначала возникло подозрение, что проболтался кто-то из «Скорой помощи», которая вас, Лидия, привезла в тридцать пятую больницу. Не Артем Васильев, конечно, нет, это исключено, а шофер, к примеру, или фельдшер. Или преступник как-то уговорил диспетчера «Скорой» рассказать об утренних вызовах. И к тому времени, как я приехал в больницу (надо сказать, мы с вами всего на какие-то полчаса разминулись, которые чуть не стали роковыми!), я был склонен именно к этой версии. И тут мы с Игорем стали случайными свидетелями одного изумительного разговора. Одна из тех девушек, у которых вы позаимствовали вещи, решила позвонить подруге и сообщить о том, что случилось. Она не замечала, что мы в эту минуту стоим за спиной и слышим каждое слово. «Жанка, ты была права! Эта девица, которая сбежала и нас ограбила, – самая настоящая преступница! Теперь ее полиция по-страшному ищет!»

Нас задержала на несколько минут необходимость вытянуть из девушки, что это за Жанка и почему медсестра считает нужным докладывать ей о делах, происходящих в больнице. Оказывается, Жанна искала вас, Лидия Александровна, с помощью своих многочисленных подружек по всем городским больницам! Нашла, отправила к вам Болотова, а когда вы сбежали, вся эта троица – Болотов, Табунов и Жанна – начала придумывать новый план действий.

Мы с вами около квартиры Жанны опять разминулись на какие-то минуты… Когда мы нагрянули к Жанне, выяснилось, что Табунов и Болотов уже уехали на ваши поиски. Жанна оказалась не столь уж крута, когда осталась без своих мужчин, и мигом выложила все, что было ей известно: и о том, как планировалось совершить убийство Макса, и о том, что вас намеревались держать на коротком поводке, пугая тем, что Жанна уничтожит вашего отца. Нам пришлось взять ее с собой в Заярское, однако все ее последующие разговоры с Болотовым и Табуновым велись уже под нашим контролем – до тех пор, пока от вас не поступил этот отчаянный звонок дежурному по городу.

Лидия сидела молча. Слезы вдруг полились, и только теперь – словно ее отпустил шок – она почувствовала страшную усталость, боль там, куда ее ударил Табунов, и тоску.

– Что с тобой? – спросил Игорь. – Что такое?

– Получается, что Табунов из-за меня погиб, – всхлипнула она. – Я у него телефон стащила и смогла позвонить… за это его железный волк застрелил.

– Не приписывайте себе так много боевых заслуг, Лидия Александровна, – жестко сказал Грушин. – Жанна сообщила, что Табунов у них был давно списан, и я склонен в это верить. Он должен был помочь Болотову вас захватить, а потом счет его жизни шел на минуты. Его все равно прикончили бы, так что этого греха на вашей совести нет.

– Все хорошо, – сказал Игорь, касаясь губами ее виска. – Все хорошо!

Грушин вдруг засмеялся, глядя на них в зеркало заднего вида.

– Убью сейчас, – грозно сказал Игорь, но от Лидии не отстранился.

– Да я не о том! – заливался Грушин. – Я просто вспомнил, как вы, Лидия, внутримышечный укол матрасу делали! Со мной там чуть истерика у двери не началась, когда я это дело наблюдал. Я почему-то, знаете, что вспомнил? Я в прошлом году был довольно серьезно ранен во время одного дела и чуть кровью не истек, но одна девушка, которая случайно оказалась рядом, перевязала меня, знаете чем? Своим лифчиком! Майкой и лифчиком! Честное слово! Больше ничего не оказалось под рукой[7]. Я на ней потом женился, конечно, как порядочный человек… – Он ухмыльнулся. – Женщины иногда такие нестандартные вещи совершают, это просто нечто. И мыслят нестандартно, если судить по вашему письму, которое меня просто поразило, честно говоря. Такое ощущение, что какие-то пророческие видения на вас нахлынули…

Лидия молчала.

Ну, видения, ну, пророческие. Теперь это казалось чем-то невыносимо далеким и одновременно смешным и пугающим. Она точно знала, что никогда и никому не расскажет ни про Тиля Уленшпигеля, заглянувшего в ее сон, ни про видения, связанные с железным волком. Вообще об этом надо забыть как можно скорей!

– Кстати, – задумчиво сказал Грушин, – а откуда вы знаете, как выглядело оружие Болотова? Ну, про вафельницу мне понятно, это Уленшпигель помог, а насчет того, что челюсти можно было на запястье надевать? Вы видели эту штуку раньше?

Лидия вскинула голову, взглянула на него испуганно.

Вот это вопрос… Как на него ответить?! Черт тянул ее за язык… ведь на самом деле точно знать, как выглядели челюсти железного волка, могла только его пособница! Это нормальный логический вывод, и Грушин определенно его сделает!

– Лидия. – Голос Грушина стал строже. – Вы видели оружие Болотова раньше?

– Ви… – начала она, но в горле пересохло, и пришлось несколько раз сглотнуть, чтобы выговорить более или менее внятно: – Видела. Только не у железно… только не у Болотова.

– Где?

– В этой же комнате, в которой теперь больничная палата.

– Когда?

– Сегодня… как раз когда Болотов туда вошел.

– Но у него не было ничего, кроме пистолета! Это оружие я нашел в багажнике его автомобиля!

Лидия кивнула, каждую минуту ожидая, что Игорь сделает тот же логический вывод, а потом его объятия разомкнутся и он отодвинется от нее с ужасом и отвращением.

Правда, он пока не отодвигался, но, наверное, просто растерялся от изумления. Или с логикой у него было не в порядке.

– У Болотова не было, – кивнула Лидия. – У нее было.

– У кого?

– У той женщины, которая напала на мальчика и девушку. Девушка стояла рядом с вами.

Грушин резко вильнул к обочине, затормозил, обернулся:

– Где она стояла?

– Рядом с вами, за дверью. Мальчик сидел около шкафа.

– Можете этого мальчика описать?

– У него зеленые глаза, черные волосы, он был очень бледный.

Глаза Грушина со странным выражением глянули на Игоря, и Лидия почувствовала, что тот кивнул.

Понятно… они оба подумали одно и то же. Лидия Дуглас не только пособница преступников, но и сумасшедшая.

– Лидия, вы кому кричали «Берегись!» там, в палате? Почему кричали? Болотов уже на полу валялся в бессознанке, Жанна сидела в наручниках, никакой опасности!

– Я тому мальчику кричала, потому что… потому что… ножик… волчья пасть…

Ей вдруг снова стало холодно до жути, снова затрясло.

– Грушин, прекрати, – зло сказал Игорь.

– Уже прекратил, – кивнул Грушин и опять отвернулся к рулю.

Автомобиль тронулся, но тотчас замер снова, Грушин сидел прямо и смотрел на Лидию в зеркальце заднего вида.

– Слушайте, – сказал он, – вы как думаете, ваш журнал будет выходить или нет?

Лидия от изумления перестала дрожать:

– Не знаю, нет, наверное. Там все на Болотове держалось.

– А где теперь работать будете?

Вот так вопросы он задает… Ее что, не посадят как пособницу железного волка?!

– Не знаю, не думала еще.

– Пойдете в мой ОРАП?

– Что?!

– В мой Отдел раскрытия аномальных преступлений пойдете? У меня сотрудников практически нет. Тем более – с таким запасом паранормальных свойств, как у вас.

– Каких свойств?! Никаких свойств у меня…

– Есть, – не дал ей договорить Грушин. – И вы мне это только что доказали, описав Алекса Дугласа.

– Кого?!

– Грушин, погоди, – умоляюще сказал Игорь. – Не все сразу! Дай человеку в себя прийти!

– Сейчас, – сказал Грушин. – Еще пара слов. У тебя это где лежит?

– Что? – спросил Игорь. – А, это… В бардачке, где еще.

Грушин открыл бардачок и достал оттуда что-то вроде старой книжки в потертом до белизны кожаном переплете. Подал Лидии. Даже сквозь бензиново‑машинный дух она уловила тончайший, немного душный, неподражаемый запах старой бумаги, напоминающий чуть сладковатый аромат засушенных цветов…

И, вдыхая этот аромат, Лидия вдруг вспомнила слова железного волка:

«…то, что прадед наш именно этот сундучок из разграбленной барской усадьбы унес, – тоже случайность. Все грабили, каждый хватал, что придется, ну вот он и схватил этот сундучок. И что там все эти разбойничьи причиндалы лежали и старый дневник – из того же разряда случайностей».

– Вы это когда-нибудь видели, Лидия? – спросил Грушин, пристально на нее глядя.

Она покачала головой.

– Да, думаю, что не видели, хотя эта тетрадка хранилась в той квартире, которую вы снимали. Там мы ее сегодня и нашли при обыске. Валентина Ивановна Болотова ее держала в тайнике за зеркалом. Сам не знаю почему, но, взяв эту вещь в руки, я с ней расстаться уже не мог.

– Почему-почему, – пробурчал Игорь. – Почему-то же именно ты возглавляешь Отдел аномальных расследований, а не кто-то другой!

– Не аномальных расследований, а аномальных преступлений! – сердито сказал Грушин. – Ты уж выучи название подразделения, в котором будешь работать!

– А я там буду работать? – изумился Игорь.

– Скажешь, нет? – фыркнул Грушин.

– Скажу да… – упавшим голосом признал Игорь, покосившись на Лидию.

– Собственно, пока я вечером добирался из Нижнего в Заярское, я этот дневник перелистал, – продолжал Грушин. – Даже несколько сцен успел прочесть. Особенно последние страницы. Потом его просмотрел Игорь. Это дневник одной девушки, Марьи Павловны Шелестовой, которая служила гувернанткой в Заярском и случайно раскрыла целое разбойничье гнездо по соседству. Ее подопечного звали Алекс Дуглас. Происходило это, как я понял, в сороковых годах позапрошлого века. В общем, Лидия, вам это нужно прочитать. Тогда вы поймете, почему я не удивился тому, что вы знали, как выглядело оружие железного волка, и почему кричали «Берегись!» Ну а когда прочитаете, мы вернемся к разговору о вашем трудоустройстве, договорились?

Лидия слабо кивнула и раскрыла старую тетрадь.

Из одного старого дневника

…Потом, много позже, когда весь ужас той ночи был уже позади, мы с Григорием Васильевичем расспрашивали оставшихся в живых слуг и пытались восстановить, что и в каком порядке происходило, а я не переставала проклинать и винить себя. Почему, ну почему я, заглянув в сундучок Веры Сергеевны и увидев, что там лежат кошмарные волчьи челюсти с большими ручками и башмаки с коровьими копытами – все принадлежности оборотня! – почему я не убрала сундучок, не спрятала?! Столько людей осталось бы живыми…

Но я и вообразить не могла, как развернутся события. Я слишком боялась хозяйки, чтобы пытаться всерьез противостоять ей. Вдобавок очень может быть – к этой мысли склонялся Григорий Васильевич, – что она все равно пошла бы на убийства, только не таким жутким и демоническим способом.

Поняв, что все для нее кончено и ее разбойная роль выяснена, Вера Сергеевна лишилась рассудка и решила уничтожить как можно больше людей. Если обычно она убивала ради наживы, то теперь решила отомстить всем, кому раньше повезло избегнуть ее нападения.

Подскакав к конюшне, она увидела в колоде маленький топорик, которым тесали щепу на растопку или делали маленькие факелы, которыми освещали подворье ночью, и, спешившись, взяла этот топорик.

Говорят, безумцы обладают огромной силой… Только этим можно объяснить то, что Вера Сергеевна одним ударом смогла убить свою прекрасную лошадь Кроу. А затем она отправилась по дому, оставляя там и сям мертвые тела людей.

Тем временем мы с Григорием Васильевичем и Мишкой прискакали в Заярское – и были поражены, увидев дом погруженным в темноту. Было, пожалуй, часов десять вечера, и в окнах должны были светиться огни, однако царила кромешная тьма.

У Мишки был с собой факел; он нашел у входа в конюшню старый бочонок, где были припасены еще несколько просмоленных факелов, и зажег парочку от своего. Тут же мы увидели Кроу с проломленной головой. Мишка бросился проверять остальных лошадей – на счастье, Вера Сергеевна до них не добралась!

Мы с Григорием Васильевичем тоже взяли факелы и вошли в дом. Я со всех ног бросилась наверх, туда, где спал Алекс, но на полпути споткнулась о чье-то лежащее на площадке тело.

Посветив, я увидела, что это Любаша. Голова у нее тоже была проломлена.

Держа ружье наготове, Григорий Васильевич пошел впереди, а я за ним, дрожа от страха и каждую минуту ожидая, что из-за угла на меня бросится обезумевшая миссис Дуглас. Однако мы дошли до моей спальни, а потом и до ее кабинета, где увидели распахнутый настежь шкаф и раскрытый сундук Вольфа Дугласа…

Сундук был пуст! Тут же валялся окровавленный топорик и амазонка Веры Сергеевны вместе с кучкой ее белья.

Значит, она разделась донага и взяла в руки оружие, которым привыкла действовать. Я помнила, как выглядели чудовищные волчьи челюсти со страшными зубами. Ручки, с помощью которых можно было бы орудовать челюстями на расстоянии, Вера Сергеевна оставила в сундучке – она взяла только широкий металлический браслет, с помощью которого волчьи зубы надевали на руку. Требовалась недюжинная сила пальцев и ладони, чтобы убивать волчьими зубами, однако я теперь не удивлялась, как это Вера Сергеевна в образе кучера так легко управлялась с лошадью и тяжелой, громоздкой каретой, в которой везли нас с господином Великановым.

Сердце мое готово было выскочить из груди при мысли, что она могла расправиться и с Алексом, однако он был, к моему великому счастью, жив.

Увидев меня с факелом, он вскочил с постели и бросился в угол, заслоняясь руками и в ужасе крича:

– I am in the blaze! Я в огне!

– Успокойся, Алекс! Огонь уже погас! – со слезами воскликнула я, выбрасывая факел в окно. То же сделал Григорий Васильевич.

После этого мальчик потихоньку успокоился, мне удалось взять его на руки и выспросить. Оказалось, что Вера Сергеевна была здесь и обещала, что ночью в гости к Алексу придет его отец, который превратился в волка, и они все вместе уедут в Англию, в свой старый дом.

Мы с Григорием Васильевичем в ужасе переглянулись. Она сошла с ума! Она задумала убить собственного сына!

Какое счастье, что она этого еще не сделала!

– Я должен найти ее, – сказал Григорий Васильевич. – Найти и остановить.

– Нет, – умоляла я его, – нет, мы должны дождаться рассвета, и вообще, наверное, скоро приедут люди, полиция, Иван Сергеевич…

Мы прождали какое-то время, но никто не появился. Потом мы узнали, что страх перед оборотнем и перед той кровавой картиной, которую люди нашли в Демино, был так силен, что даже стражники побоялись приблизиться ночью к Заярскому, где властвовали силы зла, пробужденные Верой Сергеевной! Они решили дождаться утра, бросив, таким образом, на произвол судьбы всех обитателей нашего имения…

Мы ждали, наверное, полчаса, и все это время нам чудилось, что дом полнится криками и стонами. Наконец Григорий Васильевич не выдержал и твердо сказал, что идет на разведку. Он вручил мне валявшийся у порога кабинета топорик, но уверял, что это оружие мне не понадобится. Он поклялся, что спустится только до первого этажа флигеля, а в другие комнаты не пойдет. Собственно, именно так он и собирался поступить, однако до него долетел чей-то стон… он пошел на помощь и увидел бедного Ивана Сергеевича, лежащего с перерванным горлом.

Чудовище не пощадило и родного брата!

Поняв, что ничем не поможет своему старому другу, Григорий Васильевич решил вернуться к нам с Алексом и все-таки ждать рассвета рядом с нами, наверху, охраняя дверь… однако он не знал, что Вера Сергеевна уже прокралась мимо него и устремилась к нам.

Я в это время взяла Алекса на руки и, пытаясь укачать его, бродила из спальни в кабинет – как вдруг услышала доносящиеся снизу гулкие шаги. Они были мало похожи на человечьи… больше это напоминало размеренный цокот копыт, и я в ужасе вспомнила башмаки с копытами вместо подошв, которые лежали в сундучке, а потом исчезли.

Я поняла, что к нам приближается смерть…

Мелькнула страшная мысль, что Григорий Васильевич не вернулся потому, что Вера Сергеевна уже убила его, и, признаюсь, на миг я готова была сама подставить ей свое горло, настолько велико было мое горе. Но у меня на руках был Алекс… я должна была спасти его.

– Мы можем вылезти из окна, – сказала я ему, но он панически боялся высоты.

Делать было нечего. Я поняла, что должна встретиться с оборотнем в бою.

Я решила подстеречь страшную убийцу в кабинете, спрятавшись за дверью. Алекса невозможно было оставить одного в спальне – я боялась, что оборотень направится сразу туда и убьет его. Поэтому я велела ему сесть на пол между стенкой и шкафом и молить Бога о милости.

– Хорошо, – сказал он, крестясь одной рукой, а другой сжимая… маленький ножик Вольфа Дугласа.

Это мужество ребенка вызвало слезы на мои глазах!

Чтобы Алексу не было страшно в темноте, я зажгла свечу и поставила ее против шкафа.

Потом отошла к двери, встала за ней и стала считать минуты, остающиеся от нашей жизни.

Гулкие, размеренные шаги оборотня приближались. И вот дверь открылась…

– Alex, where are you, my child? – тихо позвала Вера Сергеевна. – Алекс, где ты, дитя мое?

Мальчик молчал, помертвев от ужаса.

Еще бы! Я только потом поняла, какая жуткая картина открылась его глазам: обнаженная, с распущенными волосами, Вера Сергеевна вступила в комнату, протягивая к нему надетую на руку волчью челюсть с кровавыми клыками…

Но как только она вошла, я резко рванула створку двери к себе, а потом с силой двинула ее вперед – так, что она защемила Веру Сергеевну. Та вскрикнула от боли, и я выскочила из-за двери и обрушила топорик на голову оборотня.

Вера Сергеевна рухнула ничком.

Алекс прижал ладонь ко рту, давя вопль. Я тоже.

Подсвечник закачался, пламя заплясало по стенам, и мне чудилось, что кудри Веры Сергеевны змеятся и расползаются по полу, но присмотревшись я увидела: это кровь струится из ее головы, путаясь с локонами и растекаясь по темным половицам.

– Сашенька, все хорошо! – воскликнула я, протягивая к Алексу руки, и он бросился в мои объятия.

Мы не замечали ничего, потрясенные, почти задыхающиеся от облегчения… мы не замечали, что Вера Сергеевна очнулась, медленно подняла окровавленную голову, а потом вдруг рывком вскочила и бросилась на меня, протягивая вперед свое страшное оружие – волчьи челюсти!

– Берегись! – долетел до меня чей-то крик, и Алекс, увидевший, что происходит, взмахнул своим перочинным ножичком, пытаясь защитить себя и меня.

В это мгновение грянул выстрел… Вера Сергеевна сильно качнулась вперед, ударилась о шкаф всем телом и сползла на пол с кровавой раной в спине.

Железная волчья челюсть, которую она продолжала сжимать, лязгнула в последний раз.

Алекс с изумлением смотрел на свой ножик, половина лезвия которого была словно откушена.

В комнату вошел Григорий Васильевич с ружьем, ствол которого еще дымился, – я даже ощутила кисловатый запах пороха. Григорий Васильевич мгновение смотрел на залитое кровью тело, потом отбросил ружье, протянул руки – мы с Алексом кинулись к нему, прижались…

– Все кончилось, – сказал он. – Все кончилось, мои любимые!

И правда – все страшное кончилось для нас. Мы с Григорием Васильевичем вскоре обвенчались и покинули Заярское. Нам еще предстоит решить, что делать с имуществом Веры Сергеевны и ее страшным оружием.

Дом – наследство Алекса – будет, конечно, заброшен.

Собирая вещи, я еще раз взглянула на книги, оставшиеся от Вольфа Дугласа, все эти труды чернокнижия и колдовства, – и увидела среди них тот самый том «Британники», о которой упоминал когда-то мой отец. Я перелистала том и узнала, кто был предок Дугласа – тот человек, который посеял семя зла, человек, который смастерил челюсти железного волка.

Его называли любимым оборотнем королевы. Это была шутка – очень недобрая шутка! Она стоила ему жизни…

Дуглас был очень предан королеве и решил помочь ей соединиться с сэром Робертом Дадли, ее возлюбленным. Дадли бы женат. Дуглас решил убить его жену. В один роковой день, когда все обитатели дома Дадли отправились на ярмарку, заболевшая леди Мэри осталась одна. Когда ее нашли, она лежала внизу лестницы, но шея у нее была не сломана, а перекушена страшными железными челюстями.

Можно было подумать что угодно, однако нашлись свидетели, которые заметили Дугласа, который тайком прокрался в дом Дадли…

Да, Вольф Дуглас был необыкновенно предан королеве и готов для нее на все! Но королева не оценила его преданности. Она отвернулась и от Роберта Дадли, и от Дугласа. От первого – чтобы ее не обвинили в прелюбодеянии и пособничестве в убийстве. От второго – чтобы ее не обвинили в связи с колдуном и оборотнем. Дадли всю жизнь горевал об упущенных возможностях. Он был уверен, что стал бы королем, если бы не эта досадная оплошность со скандальной смертью его жены. С трудом удалось распустить слух, что леди Мэри «всего-навсего» сломала шею – это спасло Дадли от костра.

Но не спасло Дугласа! Потом этой ужасной смертью погиб его потомок, отец Алекса.

Я ни за что не позволю, чтобы и мой ненаглядный мальчик унаследовал их злую судьбу. Я сделаю все, чтобы жизнь моего приемного сына стала спокойной и счастливой.

…Когда на другой день я укладывала его спать – уже в доме Григория Васильевича, в нашем новом доме, – он тихонько спросил меня:

– Нэнни, ты ее видела?

Я сразу поняла, о ком говорит он. О той женщине, голос которой вдруг долетел до меня, которая крикнула «Берегись!», чтобы спасти нас…

Конечно, в комнате никого не было. Конечно, мне почудилось! И все же ощущение того, что рядом был кто-то еще, не оставляло меня никогда.

Может быть, это была добродушная Любаша, которая и впрямь превратилась после смерти в ангела, как и предсказала ей «гадальная книга».

Может быть, это моя мать вновь предостерегла меня, как тогда в лесу.

А может быть…

Нет, я не знаю, что это было, но я счастлива, что мир полон необъяснимым и чудесным и что оно спасло меня.

Сноски
1

Таково полное название дилижанса – carrosse de diligence (франц.).

2

Об этой истории можно прочитать в книге Елены Арсеньевой «Мужчина в пробирке», издательство «ЭКСМО».

3

Об этой истории можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Лесная нимфа», издательство «ЭКСМО».

4

Об этой истории можно прочитать в книге Елены Арсеньевой «Ключ к сердцу императрицы», издательство «ЭКСМО».

5

«Британника» (Encyclopaedia Britannica) – старейшая и наиболее полная английская энциклопедия. Первое трехтомное издание вышло в 1768 г., с тех пор она переиздавалась регулярно, современное, пятнадцатое, издание состоит из 32 томов.

6

Изолятор временного содержания (раньше назывался КПЗ).

7

Об этой истории можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Голос крови», издательство «ЭКСМО».