» » Елена Арсеньева - Мудрая змея Матильды Кшесинской

Елена Арсеньева - Мудрая змея Матильды Кшесинской

Елена Арсеньева

Мудрая змея Матильды Кшесинской

© Арсеньева Е. А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Дети растут,
Мужья стареют,
Одни мы – красавицы.
Прописная женская истина

Париж, наши дни

В жизни иногда случаются такие совпадения, что просто не верится в их правдоподобие. В том смысле, что тебе приходилось, конечно, наступать на одни и те же грабли, но когда на них снова и снова наступает твоя судьба – это уже как-то чересчур.

Судьба совершила такую оплошность в городе Париже, на рю де Валанс, в доме номер девять, где находится русская библиотека имени Тургенева. Писательница Алена Дмитриева (а наша героиня именно писательница, не бог весть какая знаменитая, но и не из последних) отнесла в библиотеку свои новые детективы, которые специально для этого привезла из России (все-таки здорово, когда тебя читают во Франции, пусть даже читатели – русские), положила в сумку давно разыскиваемую книгу «Воспоминания об М.К.», простилась с милыми, пусть и несколько замшелыми дамами-библиотекаршами, вышла на площадку и ткнула пальцем в кнопку лифта, чтобы спуститься.

Кто-то, пожалуй, сочтет это смешным – как-никак библиотека на первом этаже. Но, как известно, первый этаж в заграничных домах соответствует нашему второму, а то, что мы называем первым, иначе говоря, самый нижний, во Франции именуют rez-de-chaussée – «на уровне мостовой». Конечно, спуститься этажом ниже нетрудно, но уж больно крутой и неудобной была винтовая лестница. Вдобавок на ней никогда не горел свет. В довершение всего с этой лестницей у писательницы Дмитриевой были связаны не самые приятные воспоминания.

Алена нажала на кнопку вызова лифта раз, другой и третий, рассеянно прислушиваясь к раздраженным мужским голосам в соседней с библиотекой квартире (русская библиотека обитала в самом обычном жилом доме). Старый усталый лифт не отозвался, и, вздохнув, наша героиня двинулась вниз. Спускалась она согнувшись, чтобы лучше видеть полустертые ступеньки. Осторожно нащупывала их ногами, цепляясь за стеночку и перила, и даже успела откровенно порадоваться, что ее, дерзкую красотку, отъявленную сердцеедку, завзятую авантюристку, страстную обожательницу аргентинского танго (лучшего в мире танца!), никто не видит в такой унизительной и, прямо скажем, старушечьей позе.

Вдруг наверху раздался грохот распахнувшейся двери, злобный голос что-то крикнул на непонятном языке, а потом по лестнице с шумом прокатилось чье-то тяжелое тело, сбило с ног Алену и вместе с ней свалилось на площадку нижнего этажа. Вот тут-то наша писательница и подумала о невероятных совпадениях и граблях, на которые горазда наступать наша судьба.

Штука в том, что Алену с этой винтовой библиотечной лестницы уже сталкивали![1] Тогда она только чудом не переломала колени, хотя натерпелась боли и даже какое-то время носила жутко неудобную шину, из-за которой вынуждена была передвигаться в точности как колченогий и обаятельный Жоффрей де Пейрак из серии французских фильмов про Анжелику. Правда, в прошлый раз Алену столкнули нарочно, а сейчас нечаянно. И сегодня ей больше повезло: она не ткнулась коленями в каменный пол, а свалилась на того, кто ее сбил, так что и колени, и голова, и локти, и прочие части писательского тела остались невредимы. Кроме того, в первый раз ее столкнула женщина, а сейчас мужчина. Однако ни та, ни другой и не подумали попросить прощения!

Этот мужчина вроде тоже не пострадал, если судить по скорости, с которой он подскочил, стряхнув с себя Алену, словно какую-то докучливую муху, и вылетел на улицу. Все, что успела заметить Алена, – это его красная футболка. А еще до нее долетел сильный запах парфюма, настолько приторно-сладкого, что он больше подошел бы женщине, чем такому широкоплечему и вполне маскулинному мужчине.

– Ну и ну! – ошеломленно выдохнула она, поднимаясь и собирая в сумку выпавшие мелочи дамской жизни, как-то: библиотечную книжку, очки (мартышка в возрасте слаба глазами стала), блокнот и ручку (какой же писатель без блокнота и ручки?), мобильный телефон, косметичку, кошелек и брелок со связкой ключей от квартиры Мориса и Марины Детур, лучших Алениных друзей, у которых она жила в Париже.

На всякий случай она включила фонарик в телефоне и посветила вокруг, чтобы ничего из разлетевшегося имущества не упустить. И пожалуйста – в дальнем углу под лестницей что-то блеснуло. Пришлось лезть туда и доставать небольшой ключ – очень простая головка в виде плоского кольца, стальной гладкий стержень и чрезвычайно затейливая бородка.

Алена только начала выбираться из-под лестницы, как вдруг наверху снова загрохотала дверь, потом послышались торопливые шаги, вернее, прыжки по ступенькам, и мимо нее промчался мужчина в черной рубашке. Этот выскочил на улицу так же стремительно, как и первый. Кроме черной рубашки Алена успела разглядеть его коротко стриженную темноволосую голову, а больше ничего.

Наша героиня только-только выбралась из-под лестницы, как этот мужчина снова ворвался в подъезд. На лице его была ярость. Набычившись, он сверкнул на Алену глазами и помчался наверх. Дверь этажом выше предсказуемо грохнула – на сей раз закрылась.

Алена взглянула в зеркальце, убедилась, что ее сияющая внешность в небольшой катастрофе не пострадала, и пошла к двери, гадая, что делать с найденным ключом. На стене висели в ряд почтовые ящики с табличками и фамилиями жильцов. Подумав, Алена опустила ключик в ящик библиотеки. Милые дамы станут проверять почту, найдут ключ и сами решат, как с ним поступить. Алена Дмитриева сделала свое дело – кто может, пусть сделает лучше.

Она вышла из подъезда и приостановилась, размышляя, какой дорогой вернуться домой.

Вариантов было три. Самый простой – повернуть направо, под виадук, выйти на проспект Гобелен и там сесть на метро – Алена отвергла сразу: хотелось прогуляться по любимому городу пешком. Она решила пойти через бульвар Араго, бульвар Монпарнас, бульвар Распай, улицу Вожирар до Люксембургского сада, а потом совершить променад по бульвару Сен-Мишель, набережным Сены и авеню Опера.

Предвкушая это удовольствие, она повернула за угол и чуть не столкнулась нос к носу с человеком в красной футболке. За ним тянулся шлейф такого сладкого аромата, что наша героиня мигом узнала и футболку, и того, кто сбил ее с лестницы и даже не подумал принести извинения.

Алена повернула назад и пошла за ним. Может, хотела выбить это извинение у него силой. Может…

Она не успела понять, зачем это делает. Зато успела увидеть, как человек в красной футболке замер, не дойдя до двери подъезда, странно крутнулся вокруг своей оси, а потом вытянулся и рухнул навзничь, тяжело стукнувшись головой о каменный бордюр тротуара. Руки и ноги его нелепо задергались.

Конечно, Алена Дмитриева в жизни пережила немало приключений, но все-таки осталась обыкновенной слабой женщиной, а потому ее поразил самый натуральный столбняк. Мгновенно вокруг собрались испуганные прохожие, а из подъезда выскочил человек в черной рубашке, склонился над лежащим и принялся искать его пульс то на горле, то на запястье, то почему-то на животе.

Собравшиеся французы куда-то суетливо звонили, наверное, вызывали «Скорую», и, кажется, никто, кроме Алены, не замечал, что человек в черной рубашке не столько щупает пульс, сколько обшаривает карманы этого, с приторным парфюмом, лежащего на земле.

Стоило Алене об этом подумать, как темноволосый поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. Что-то настороженное и даже угрожающее мелькнуло в его взгляде… Алена отпрянула за угол – и ринулась наутек со всей скоростью, на какую только была способна. Более или менее она успокоилась только около Люксембургского сада, в этом невыносимо прекрасном уголке Парижа.

Какое счастье снова оказаться в этом городе! А завтра она поедет в Бургундию! И в сумке лежит книжка, прочесть которую она так давно мечтала!

Мужчины в красных футболках и черных рубашках были благополучно забыты.

«Из воспоминаний об М.К.»

Мы познакомились с М.К. в декабре 1939 года в вагоне поезда, которым ехали из Парижа в Ле Везине. Впрочем, я заметила ее еще в метро по пути на вокзал и постаралась попасть в тот же вагон, а потом села на жесткое деревянное сиденье напротив. Она не обратила на меня внимания – сразу задремала, опустив на глаза поля мягкой шляпы, скрывая свое усталое лицо и слипающиеся глаза. Путь из Ле Везине до Парижа и обратно сделался теперь утомительным. Жители этого уютного пригорода прежде ездили в столицу на собственных автомобилях. Однако времена настали тяжелые, бензин сделался баснословно дорог, и хотя поезда постоянно опаздывали, в вагонах было холодно, а на платформах и улицах в ту непривычно студеную зиму наметало сугробы, приходилось пользоваться тем единственным транспортом, который был нам доступен.

Выбирать не приходилось – шла так называемая drôle de guerre, «странная война». Моя приятельница Нина Кривошеина называла ее «чу́дной войной». Вообще-то слово drôle можно перевести как «смешная», но это время никто, даже Чарли Чаплин, не назвал бы смешным. Гитлеровцы стояли на границах Франции, иногда шли небольшие бои, правительство надеялось невесть на что, а в это время фашисты отменно подготовились к вторжению.

В Париже стало мрачно. В городе света погасли огни реклам, уличные фонари были зачехлены. Патрули по ночам проверяли светомаскировку.

Все было переведено на военное положение; то и дело гудели сирены, приучая население к разным сигналам тревогам. Почти прекратилось движение автобусов, да и поезда метро стали ходить реже. Власти предупредили, что следует ожидать военных налетов и бомбардировок удушливыми газами. Советовали купить в магазинах полосы синей бумаги и заклеить крест-накрест окна, чтобы не вылетели, а главное – обзавестись противогазными масками. Купить их было непросто, еще труднее оказалось научиться ими пользоваться. Без движения дышать в них было возможно, а при ходьбе все задыхались. Домашних животных советовали сажать в ведра и покрывать мокрыми тряпками. Вообще же населению было рекомендовано покинуть столицу, именно поэтому число жителей в пригородах, вот и в нашем Ле Везине, так резко возросло.

Не могу сказать, что здесь было совершенно спокойно. Иногда на рассвете гудели сирены, все быстро одевались и спускались в погреба, где просиживали часами. Бомбы не падали, и после отбоя все снова шли досыпать. Постепенно к тревогам привыкли.

Вообще беспечные французы привыкали к «странной войне» слишком быстро и надеялись, что этими тревогами все ограничится. Ох уж эти галльские петухи, помахивающие крыльями и готовые заклевать бронированную машину рейха! Они еще ничего не теряли, они не пережили крушение империи, как мы, русские, не так давно лишившиеся родины.

Очень многие из моих соотечественников почувствовали неладное, ждали беды и пытались обезопасить себя как могли. Дамы вроде меня, которые раньше предавались безделью, рассчитывая на сбережения мужа, или на накопления в банке, или на вывезенные из России и еще не до конца распроданные драгоценности, вдруг засуетились и бросились искать работу, пусть даже самую непрезентабельную, лишь бы хоть как-то укрепить бюджет и получить дополнительные талоны на питание. Мне повезло устроиться счетоводом при одном русском модном доме, который еще действовал. Да, разорились знаменитые «Ирфе», «Ланвен», канул в Лету «Китмир» великой княгини Марии Павловны-младшей, а скромный дом белья Ольги Александровны Хитрово если и не процветал, то по крайней мере держался на плаву[2].

В «Хитрово» обшивали многих наших бывших соотечественниц, ценивших недорогое и удобное белье, и именно там я несколько дней назад увидела особу, которая сейчас сидела напротив. Эта изящная, не слишком красивая и уже весьма немолодая дама, светлейшая княгиня Матильда Романовская-Красинская[3], была известна в нашем эмигрантском мире не меньше Феликса и Ирины Юсуповых. Супруги, правда, пользовались более скандальной славой как убийцы Распутина (да-да, в нашей среде поговаривали, что именно Ирина заманила его в тот роковой вечер во дворец на Мойке, где ее супруг и расправился с этим демоном в образе человеческом) и принадлежали к царской семье; ну а М.К. была любовницей последнего императора во времена, когда он был совсем молод, а она служила балериной Императорских театров.

Об этом знали все, вся Россия когда-то об этом судачила, однако вот странность – чем дальше уходят в прошлое те события, тем упорнее облик императора Николая Александровича приобретает ореол если не святости, то уж, конечно, полной безгрешности.

Спору нет, мученическая кончина государя, государыни и невинных детей (царство им небесное, несчастным, и вечная память) словно бы смыла с их имен сальное пятно – говорю о слепом доверии Распутину, так много им повредившем. Никто не сомневался, что эта смерть очистила и освятила их. Теперь императору прощали и ужасную давку на Ходынке, и то, что они с императрицей отправились на бал к французскому послу, ведь иначе завяли бы розы, специально выписанные из Парижа, – поехали, несмотря на то, что торжества по случаю коронации стоили жизни почти полутора тысячам человек, а чуть не тысяча остались покалеченными. Бывшему императору простили поражение в русско-японской войне, простили 9 января 1905 года, за которое его прозвали Кровавым. Простили упорное нежелание содействовать прогрессу, страх перед интеллигенцией, позорное отречение на станции Дно… За мученическую смерть ему простили все, забыв, что он был при жизни не святым, а обыкновенным человеком со многими недостатками, который упивался собственной простотой и предал, да-да, предал традиции венценосного рода Романовых.

Помню, как меня в самое сердце поразило безволие императора. Это ведь он, Николай, оставил Россию без царя, которому поклонялся, в которого верил народ – и без которого этот народ совершенно обезумел. Я убеждена, что, как это ни печально звучит, Николай Романов сам вырыл яму себе и своей семье. Словом, положа руку на сердце, я совсем не готова была разделить возмущение наших ханжей, шепчущих, что в далекой юности М.К. была его любовницей.

Напротив, меня это чрезвычайно интриговало!

Конечно, тогда, в России, я была всего лишь двенадцатилетней девочкой, которой посчастливилось попасть на последний бенефис М.К., когда она танцевала в Мариинском из «Лебединого озера» – ту самую сцену, в которой Одетта медленно удаляется, изящно трепеща руками, словно прощается; и это в самом деле было ее прощальное выступление. Мне, восхищенной, казалось, что я далека от нее, как от сияющей ночной звезды, и это действительно было так.

Однако сейчас мы обе были эмигрантками, обе снимали дома в Ле Везине, потому что опасались оставаться в холодном, нетопленом Париже – мы ездили туда только на работу. Я, как и было сказано, в контору дома «Хитрово», М.К. же, как я слышала, снова открыла свою балетную школу там же, где жила, – на Вилла Молитор в квартале Пасси, шестнадцатый арондисман[4]. Мы обе трудились, мы как бы сделались равными, несмотря на ее титул светлейшей княгини (всем известны русские князья – шоферы такси и графы-швейцары), и именно это позволило мне подсесть к М.К., поймать ее взгляд и улыбнуться в ответ на ее улыбку.

– Я видела вас в Ле Визене, – сказала она приветливо. – Мы, кажется, соседи. Вы ведь тоже живете на Вилла Ламбер?

Я подтвердила, мы обе сошлись в любви к этой и в самом деле прелестной улице, где все дома стоят особняком, окруженные небольшими парками, впрочем, весь Ле Везине таков. Познакомились. Разговор, конечно, сразу зашел о войне, о том, что нас может ожидать, что мы уже пережили. М.К. рассказала, какой ужас испытала, когда узнала о войне. Тогда никто не ждал, что она окажется «странной»! М.К., ее муж, великий князь Андрей Владимирович, их сын Владимир Романовский-Красинский, которого все звали на французский манер Вовó, тогда только завершили курс лечения в Экс-ле-Бен. Надышались горным воздухом, накупались в богатых серой и йодом горячих источниках и перекочевали на очередной курорт со знаменитой водолечебницей – в Эвиан. Поселились в богатом особняке на берегу Женевского озера. Гуляли, загорали, пили лечебную воду. Осматривали окрестности, несколько дней провели в Берне – и вдруг экстренное радиосообщение: немцы не сегодня завтра пересекут польскую границу. По словам М.К., паника на женевском вокзале была невообразимой, поезда брали с боем. Ехали в переполненном вагоне, сидели на полке по очереди – один сидит, двое стоят. Потом, уже из Парижа, погрузив на два таксомотора чемоданы, собачку, кошку и клетки с канарейками, отбыли в Ле Везине.

В ответ я призналась, что наше с мужем (мой супруг Феликс Серпан был тем, что здесь называют рантье) существование вполне безбедно, однако меня не оставляет тревога, хочется, так сказать, подстелить соломку на случай, если наше благополучие вдруг пошатнется, и муж мне в этом не препятствует, будучи, против обыкновения французов, сторонником женской эмансипации.

– Что ж, он в самом деле мудр, как змея[5], – засмеялась М.К. – Знаете, у меня тоже есть своя мудрая змея. Так я называю одну брошь – великолепную бриллиантовую брошь с сапфиром. Я ее не очень люблю, но очень ею дорожу. Возможно, я когда-нибудь расскажу вам почему.

Сама не пойму, чем я вызвала ее доверие, но все именно так и случилось – со временем она рассказала мне и о своей мудрой змее, и о многом другом.

Париж, наши дни

– Тебе придется открыть ему чердак и отдать картины, – сказал Морис. – И все. И больше ничего! Остальное время ты будешь совершенно свободна. Думаю, дольше чем на три дня мы в Туре не задержимся, так что тебе недолго придется оставаться в одиночестве.

– Задерживайтесь сколько угодно! – расплылась в улыбке Алена. – Пожить одной в Муляне – моя заветная мечта.

– И ты не боишься привидений? – лукаво поинтересовалась Лиза, старшая дочь Мориса и Марины. – Ты не забыла, что там с одной стороны кладбище, а с другой – сгоревший дом, в котором до сих пор бродит призрак хозяйки?

– Я просто мечтаю встретиться хоть с одним привидением, – жизнерадостно ответила Алена. – Вы с Танечкой обычно поднимаете такой шум-гам, что они и на шаг к дому боятся приблизиться. А когда я буду одна, всякое может случиться. И тогда я начну писать не только детективы, но и ужастики, чего мне ужасно хочется!

– Отлично! – закричала Лиза. – Мы с Танькой обожаем ужастики! Обязательно встреться до нашего приезда с парочкой-троечкой привидений, договорились?

– Договорились, – кивнула Алена и отправилась собирать вещи, чтобы ехать в Мулян.

Мулян – небольшая деревня, можно сказать, деревушка в Бургундии. В семнадцати километрах от нее находится город Тоннер, знаменитый прежде всего тем, что там появился на свет блистательный французский шпион – шевалье Д’Эон, которого звали не то Шарль де Бомон, не то Лия де Бомон. В образе Лии он едва не ввел в грех французского короля Людовика XV, а в образе Шарля соблазнил императрицу Елизавету Петровну, что среди прочего очень способствовало расстройству русско-австрийского и укреплению русско-французского альянса. В Тоннере до сих пор имеется родовое шато Д’Эона, которое может посетить любой желающий. Иногда там устраивают свои гульбища французские трансвеститы, изрядно скандализируя мирных обывателей.

Еще тоннерцы гордятся сооруженным в галло-римские времена неиссякаемым водоемом Фосс Дион, глубину которого невозможно измерить, а также городской больницей XIII века, основанной королевой Маргарит Бургундской. Однако Алена воспринимала этот милый городок лишь как пересадочный пункт на пути к обожаемому Муляну, в котором пережила множество приключений, запечатленных в ее детективах. Уже сегодня вечером она окажется там снова!

Обычно Алена приезжала в Мулян вместе с семейством Детур, уместившись на заднем сиденье автомобиля между Лизой, Таней и горой сумок (путешествовать Детур любили на старинный манер – со чады, домочадцы и всем скарбом). Однако на сей раз нашей героине предстояло добираться самостоятельно. В Туре заболела матушка Мориса, семейство должно было срочно ее навестить и определиться, стоит ли класть старшую мадам Детур в больницу, а между тем в мулянском доме завтра обязательно, всенепременно кто-то должен присутствовать, чтобы совершить сделку с брокантом.

Брокант (brocante) – это торговец антиквариатом. Во Франции в это понятие входит самый разнообразный ассортимент – от весьма изысканной посуды, украшений, картин в тяжелых рамах или без оных, старинной мебели и статуэток до сапог и башмаков, стоптанных во времена Столетней войны. Это и ночные горшки, которыми некогда пользовались обитательницы замков на Луаре, и рассохшиеся деревянные ведра, с какими ходила по воду, быть может, сама Николетт, героиня средневековой повести, и до утка́ и основы протертые ковры, и всякая прочая дребедень, которую французы хранят бережно и трогательно, каждому предмету отыскивая место в истории своей фамилии.

Удивительно, что не только произведения искусства, но даже совершенная, не побоимся этого слова, рухлядь рано или поздно находит своего покупателя. Обеспечивают это броканты – те самые антиквары. Они и покупают, и продают – другим антикварам и самым обычным людям. Совершенно не исключено, что эти обычные люди совсем скоро не продадут только что купленную вещь очередному броканту. Вот такой круговорот антиквариата в природе. У каждого торговца имеется склад, куда приезжают покупатели. А еще в Париже и в провинциальных городах как минимум раз в неделю проходят ярмарки антиквариата, которые тоже называются брокантами.

Иногда торговцы везут свой антиквариат на вид-гренье. Эти слова означают «пустой чердак». Вид-гренье – те же броканты, только с бытовым ассортиментом; у нас их назвали бы барахолками. Здесь мирно соседствуют профессиональные антиквары и обыватели, и в душе каждого, само собой, сидит заклятый торговец.

Чего на этих вид-гренье только не встретишь! Велосипеды, запчасти, игрушки, одежда и обувь, постельное белье, скатерти и салфетки, кухонная утварь, столовые приборы, фаянсовая и фарфоровая посуда, разнокалиберная мебель, керосиновые лампы и подсвечники, метлы и совки, медные котелки, чугунные котлы, деревянные лавки и детские стульчики с покосившимися ножками и провалившимися сиденьями, прялки, лоскутные одеяла, старинное ручное кружево, пожелтевшее и истончившееся от времени, кованые решетки и экраны для каминов, подставки для дров, кочерги, какие-то чугунные штуки в форме сердца с деревянными ручками… Все эти ярмарки, броканты и вид-гренье насмешники-французы называют марше-о-пюс, блошиными рынками, или просто пюсами, блохами, и в этом есть немалая доля правды.

Однако мы отвлеклись.

Дело в том, что Маргарит Барон, двоюродная бабушка Мориса Детура, которая жила в Муляне в унаследованном им впоследствии доме, была художницей. Занималась она изобразительным искусством совершенно по Маяковскому, иначе говоря, по принципу «землю попашет, попишет стихи», как писал поэт о крестьянине блаженного будущего. Маргарит Барон, чтобы развеять тоску одинокой жизни (она никогда не была замужем), затеяла писать картины в промежутках между копанием в саду-огороде. Для пейзанки, не имеющей ни особого таланта, ни художественного образования, картины были очень даже недурны, однако Маргарит и в голову никогда не приходило их выставлять или продавать. Морис, впрочем, рассказывал, будто некий ценитель искусств, занесенный в Мулян бурями Второй мировой войны, очень эти картины хвалил, сфотографировал их и поклялся, что со временем заведет в Париже собственный салон и непременно выставит там некоторые особенно удачные полотна. Маргарит Барон он пообещал сделать знаменитой не меньше, чем Берт Моризо[6]. Увы, эту клятву он так и не сдержал, и Маргарит Барон не довелось стать знаменитостью. Она дожила свой век в Муляне, продолжая радовать своим искусством разве что соседей.

Многочисленные ее полотна до сих пор хранились на чердаке, отсыревали и постепенно теряли товарный вид. Никакие музеи они, конечно, не заинтересовали. Их можно было бы продать частным коллекционерам, однако годных для продажи оказалось не так много, а главное, у Мориса решительно не было времени этим заниматься. Наконец ему удалось сговориться с одним антикваром из Дижона, что тот купит оптом десяток лучших (не столько в художественном отношении, сколько с точки зрения сохранности) полотен Маргарит Барон. Встречу дважды переносили, поскольку Морис был руководителем юридического отдела крупной компании и не всегда мог свободно распоряжаться временем и наезжать в Мулян. Обиженный торговец поставил вопрос ребром: или встречаемся в тот день, когда это удобно ему, а не мсье Детуру, или пускай мсье Детур сам разбирается с художественным наследием двоюродной бабушки. Встреча была назначена, и вот незадача – в Туре так некстати заболела мадам Детур-старшая.

– Алена, ради всех русских и французских богов выручай! – взмолился Морис. – Я не могу упустить эту сделку. Еще месяц-другой под крышей нашего продуваемого всеми ветрами чердака – и эти картины мадам Барон можно будет отправить прямиком в пубель[7], как все остальное, что там валяется по разным углам. Пожалуйста, встреть антиквара и просто передай ему уже отобранные полотна! Они стоят на чердаке у самой двери, прикрытые полиэтиленом. Ничего не нужно искать, перебирать – просто передать, и все. Ты поедешь в Тоннер поездом, билет я уже взял, там тебя встретит Жильбер… Ты помнишь Жильбера?

– Ха! – воскликнула Алена. – Как я могу забыть вашего соседа, скажи на милость?

– Конечно, я мог бы попросить Жильбера, чтобы сам передал картины антиквару, но вот беда – ему нужно срочно ехать в Дижон по каким-то делам, – с досадой сказал Морис. – Он тебя встретит, завезет в супермаркет, чтобы ты купила продукты (запасись на пару-тройку дней, потом мы все привезем, так что деньги зря не трать), доставит в Мулян, передаст ключи от дома – и сразу уедет. Ключ от чердака найдешь на обычном месте – среди других ключей на подзеркальнике.

– А о хитрости ты предупредил? – вмешалась Марина, жена Мориса.

– Ах да, – спохватился тот. – У нас на чердаке новый замок, я его недавно купил у того же торговца мсье Маршана, с которым вы будете общаться.

– Как-как его фамилия? – засмеялась Алена.

– Маршан, – усмехнулся и Морис. – Поистине он рожден для своей профессии[8]. Так вот о новом замке. Принцип такой: сначала два раза поворачиваешь ключ влево, как будто закрываешь, потом два раза вправо, как будто открываешь. А когда надо будет запереть чердак – все то же самое в обратном порядке.

– Боже мой, – с ужасом пробормотала Алена. – Два раза влево, два раза вправо… А закрыть…

– Два раза вправо, – хихикнула Таня, младшая дочь Детур, – потом два раза влево. Папа же сказал: в обратном порядке!

– Я этого в жизни не запомню! – простонала Алена.

– Удивляюсь, как ты умудряешься писать романы полисье[9], если не можешь запомнить таких простых вещей, – снисходительно изрекла Лиза. – Там ведь все логически вытекает одно из другого. Пожалуй, тебе в самом деле пора переходить на ужастики.

– Вот именно, – поддакнула Таня.

– Девочки! – сердито прошипела Марина, а ее муж укоризненно покачал головой.

– А разве в ужастиках одно не вытекает из другого? – усмехнулась Алена. – Представляете, девчонки, я никогда не помню телефонные номера или сколько раз направо или налево поворачивать ключ, но что касается логики сюжета – здесь у меня комар носа не подточит!

– Комар носа… что? – дружно спросили Лиза и Таня.

– Думаю, что выучу, как открывать замок, быстрее, чем вы поймете эту простейшую русскую поговорку, мои дорогие билингвы[10], – съехидничала Алена. – Ой, мне пора, а то опоздаю на поезд! Пока-пока! Увидимся в прекрасной стране Мулянии!

В час пик даже в парижском метро бывает тесно, и у Алены не было никакой возможности заглянуть в «Воспоминания об М.К.», а так хотелось! Она до сих пор не верила своему счастью. Сколько она ни читала о знаменитой балерине, только некоторые биографы упоминали о «Воспоминаниях», но нигде их не цитировали и даже на них не ссылались. Создавалось впечатление, что эту книгу вообще никто не читал. Да и прочесть ее можно было только в Париже, поскольку она, даром что написанная по-русски, была издана в конце 1940-х именно здесь, во Франции, да еще ничтожным тиражом в несколько десятков экземпляров.

Довольно некстати Алена вспомнила, что книга, из-за которой ее несколько лет назад сбросили с библиотечной лестницы, тоже была уникальной. Естественным путем мысль скользнула к нынешнему падению, а от него – к человеку, который сначала ее столкнул, а потом сам по непонятной причине рухнул на мостовую.

Она зябко передернула плечами и постаралась отвлечься от неприятных мыслей. Это было нетрудно: поезд как раз подходил к станции Берси, а значит, пора спешить на вокзал.

Из «Воспоминаний об М.К.»

Наша дружба вспыхнула внезапно, и я сразу захотела написать эту книгу – просто сохранить для памяти нашу с ней болтовню. У меня создалось впечатление, что М.К. просто не с кем поболтать. Само собой, у нее масса знакомых и приятелей, но они знали ее в былые времена, с ними нужно было соблюдать декорум и вести себя, как подобает светлейшей княгине. Со мной же она встретилась в демократичном поезде, возвращаясь с работы даже не как буржуазка, а как самая обычная травайез[11], труженица.

Это придало нашим отношениям ту степень доверительности, которой М.К., по-видимому, недоставало.

Мы обменивались впечатлениями о книгах и фильмах, об общих знакомых, о событиях, которые происходили на наших глазах, жаловались, иногда плакали, утешали друг дружку, вместе страдали, когда Гитлер напал на Россию… При моем состоятельном супруге-французе мне, конечно, приходилось легче, чем новой подруге, и я бывала счастлива, если хоть чем-то могла ей помочь. Хотя бы продуктами – у нас были средства покупать их на черном рынке.

Это там, дома, она была знаменитой балериной, бывшей возлюбленной государя императора, невенчанной женой великого князя Сергея Михайловича, одной из самых богатых и известных женщин России. Здесь, в эмиграции, ей с самого начала приходилось непросто. Конечно, она дважды гастролировала в Париже еще до того, как революция уничтожила Россию, но тогда она была этуалью, ведущей балериной, а теперь? Она была эмигранткой, женой человека на шесть лет ее младше, почти лишившейся средств к существованию. Она по-прежнему выглядела очаровательно, но все же постарела для сцены…

М.К. надо было поддерживать или не поддерживать интриги, которые клубились между членами царской фамилии. Надо было зарабатывать деньги. Надо было утешать мужа, великого князя Андрея Владимировича, который совершенно потерялся вдали от родины и беспрестанно пускался в авантюры. То ввязался в банковскую историю, чтобы заполучить фамильное серебро из Ливадийского дворца, то поверил в завещание адмирала Алексеева, якобы оставившего несколько миллионов золотых рублей «назначенному» русским императором Кириллу Владимировичу. Получить эти деньги – по «завещанию» – можно было только в России. Андрей Владимирович готов был составить старшему брату компанию в путешествии, но, к счастью, вовремя выяснилось, что это «завещание» было всего лишь попыткой чекистов выманить их из Франции и арестовать. Потом супруг М.К. примкнул к самозванке Анне Андерсон, она же Франциска Шанцковская, назвавшей себя Анастасией. Когда самозванку разоблачили, он предложил дочери нового императора Кире сниматься в голливудском кино о семье Романовых.

Все это вызывало справедливый гнев Кирилла Владимировича и не могло не огорчать М. К. Ей нужно было печься о сыне (Вовó с его хваленой элегантностью всегда казался мне каким-то выдуманным, экранным персонажем), терпеть его опасное увлечение младороссами (об этом я надеюсь еще рассказать) и ладить или не ладить с его женщинами… Впрочем, к чести Вовó следует сказать, что у него-то хватило здравого смысла понять: «воскресшая» Анастасия, которую пытался поддерживать его отец, – типичная самозванка. А ведь М.К. тоже усматривала в Андерсон-Шанцковской некоторое сходство с тем, кого так любила, и уверяла, что у нее взгляд совершенно как у императора Николая…

Да что говорить, все в этой семье держалось на М. К. Великая балерина, конечно, хотела танцевать, и знакомство с Сергеем Дягилевым иногда давало такую возможность. Но при своем трезвомыслии она была благодарна судьбе хотя бы за то, что может учить других. Собственную балетную студию она открыла в Париже в 1929 году.

Ей тогда было 57, а когда мы познакомились, уже 67 лет, однако жизненной стойкости ей было не занимать. Конечно, ей приходилось трудно, и мне всегда казалось, что в наших разговорах (она называла их болтовней, но относилась к ним гораздо серьезнее, чем старалась показать) она словно бы погружается в то время, когда была счастлива, богата, любима, знаменита, когда жила в мире с собой, – и ей от этого становится легче…

Иногда она с особым выражением мурлыкала знаменитую «Снежинку». Не знаю, кто автор этой песенки, помню только, что ее божественно исполнял Вертинский, этот идол эмигрантов. В такие минуты я понимала, что она по-прежнему видит себя розовой пушинкой, царицей грез:
Она казалась елочной игрушкойВ оригинальной шубке из песцов,Прелестный ротик, маленькие ручки,Такой изящной феей дивных снов!Она казалась розовой пушинкой,Когда мы повстречались на катке.Она в ту ночь… приснилась мне снежинкой,Волшебницей, Снегурочкой во сне.И я – влюблен,И я – влюблен,И засыпая, шептал:«Моя снежинка, моя пушинка,Моя царица дивных грез!Моя Снегурочка, моя волшебница,К твоим ногам я б жизнь принес!»

Конечно, это были сны наяву. Просыпаясь, ей приходилось возвращаться к реальной жизни, и я была счастлива помочь М.К. хоть немного. Я в самом деле считала ее великой балериной, однако здесь я пишу не о ее балетных успехах. Их я касаюсь только тогда, когда обойтись без этого невозможно.

Ее когда-то называли генералиссимусом русского балета, намекая, что в иные годы она слишком многое держала в своих крохотных ручках – кому-то могла дать роль, а у кого-то могла и отнять. Об этом я тоже писать не собираюсь. Мне интересны лишь те минуты откровенности, которыми иногда удостаивала меня М.К.

Многое из того, что было доверено мне, она не раскрывала (я в этом не сомневаюсь) больше ни перед кем. И рассказы эти порой были необычайно откровенны.

Чего стоил, например, такой пассаж.

М.К. очень любила старшую сестру Юлию, в замужестве баронессу Зедделер, тоже балерину и лучшую свою подругу. М.К. говорила, что именно Юлия преподала ей весьма ценный урок отношений с мужчинами.

– Все эти господа, которые аплодируют нам из зрительного зала, – сказала Юлия как-то раз, вернувшись с удачного спектакля, – уверены, что если мы показываем ноги и голые руки, а партнеры обнимают нас, берут на руки и хватают за грудь, за бедра и между ног, – значит, мы очень доступны и не откажем ни единому мужчине. Это заставляет «приличных женщин» смотреть на нас с презрением, а мужчин – с вожделением. Каждый из них мечтает овладеть нами, вовлечь в грех. То, что они делают с женами, им наскучило, это обязанность, а от греха люди получают наслаждение. И грешить с балеринами кажется им куда более изысканным, чем ездить в maison de joli[12].

М.К. говорила, что она – тогда еще невинная, безгрешная Маля, Малечка – скептически поджала губы:

– От меня они этого не дождутся. Я никому ничего не позволю. Я не такая.

– Чем быстрее ты поймешь, что нам лучше быть именно такими, тем будет лучше, – жестко оборвала ее Юлия. – Ты в самом деле думаешь, что можно чего-то добиться мастерством? Нужна протекция, а протекцию может составить только мужчина. Но мужчина ничего не сделает даром. Он пожмет плечами, если ты ему посторонняя, и расшибется в лепешку, если он твой любовник.

– А ты? – робко спросила Маля.

Юлия невольно улыбнулась:

– Хочешь спросить, сплю ли я с кем-нибудь?

– Юля! – в ужасе вскричала младшая. – Такие слова… Маман рассердилась бы на тебя!

– Ах боже мой! – засмеялась Юлия. – Ты уже в выпускном классе училища, хватит строить из себя невинность. Но имей в виду: отдаться стоит только такому мужчине, который обеспечит тебе независимость – по крайней мере от прихотей театральной дирекции.

– А у тебя уже есть такой мужчина? – Маля затаила дыхание.

– Меня познакомили с одним бароном. – Юлия лукаво улыбнулась.

– Бароном?

– Он мне ужасно нравится. Он говорит, что влюблен в меня и женится, когда выйдет в отставку.

– Так он старый, если говорит об отставке! – разочарованно протянула Маля.

– Старый? – возмутилась Юлия. – Да он всего на три года старше меня!

– Значит, ему двадцать три, – быстренько подсчитала Маля. – Тогда он выйдет в отставку не скоро.

– Честно говоря, я не спешу замуж, – усмехнулась Юлия. – Мне гораздо больше нравится танцевать, быть свободной и проводить время с влюбленным мужчиной, который оплачивает мои наряды и дарит милые безделушки. А с замужеством и детьми можно подождать.

– Как, ты не хочешь иметь детей? – ужаснулась Маля. – Но наша маман…

– Я обожаю маман, но тринадцать детей иметь не хочу, – покачала головой Юлия. – Нет-нет, пусть их лучше не будет вообще!

– А у меня будет много детей! – с воодушевлением сказала Маля.

– И много мужей? – хихикнула сестра.

– Нет, я не хочу много мужчин! Хочу замуж, венчаться в Исаакиевском соборе и чтобы сразу много детей!

– Прямо сразу? – передразнила ее сестра. – И сразу много? А как же балет? А поклонники?

Маля растерялась.

Еще бы. В то время она действительно не представляла, как все это совместить. Пройдет совсем немного времени, и она об этом узнает. Но тот разговор с сестрой не забудется – он подготовит ее и к мгновенной капитуляции перед цесаревичем, и к частой смене любовников, он же научит ее быть жестокой с теми, кто ее любит…

Впрочем, это всего лишь один из примеров нашей с ней доверительной болтовни.

Иногда М. К. с князем Андреем Владимировичем принимались мечтать, что ей непременно следует сесть за книгу воспоминаний. Эти мечты очень воодушевляли Андрея Владимировича, он оживлялся, набрасывал заметки – о чем следует написать его жене…

А она исподтишка бросала на меня взгляды, и только мы с ней знали, что в этой парадной книге, которая виделась Андрею Владимировичу, не будет места озорству и забавным непристойностям, о которых знала я одна. Тогда я давала себе слово, что когда-нибудь непременно напишу совсем другую книгу о ней. Это будет ее книга – я просто запишу ее воспоминания. Конечно, не от первого лица, конечно, не указывая имени – только инициалы. Разве что иногда я буду называть ее так, как звали только самые близкие, – Маля.

Наверное, кто-то сочтет, что белоснежную мраморную статую я обливаю алой кровью или пачкаю черной смолой, но не сомневаюсь, что, когда книга будет закончена, она – М.К., Маля – прочтет эти страницы с удовольствием, а иногда, может быть, и прольет над моей рукописью слезу умиления.

Бургундия, Тоннер-Мулян, наши дни

Поезд шел до Тоннера два часа, останавливался чуть ли не у каждого столба, но оказался на редкость комфортабельным – с просторными купе, в которых могли поместиться сразу шесть человек.

Народу было много, но Алене удалось найти купе, где поначалу сидела одна не слишком молодая дама. Когда наша героиня спросила, можно ли войти, дама окинула ее оценивающим взглядом, неприветливо кивнула в знак согласия и демонстративно отвернулась к окну. Алена, которая отнюдь не была болтушкой, не имела ничего против того, чтобы помолчать. Она достала из сумки «Воспоминания об М.К.» и с удовольствием погрузилась в чтение.

Вместо имени автора на обложке значились только инициалы – С. С. Может, загадка откроется по ходу повествования? В любом случае чтение обещает быть интересным, и можно только пожалеть, что книга такая маленькая – карманного формата, то, что теперь называют покетбуком, и вдобавок довольно тоненькая. По своей дурацкой привычке Алена сразу заглянула в конец и грустно вздохнула: в послесловии от издателя было сказано, что книга осталась недописанной по причине смерти автора. Тайна псевдонима тоже немедленно открылась – «Воспоминания об М.К.» оставила Серафима Серпан. Издание осуществил уже после войны ее супруг, француз.

Что же, приходится довольствоваться тем, что имеешь.

Стоило Алене углубиться в книгу, как дверь купе тут же открылась. На пороге стоял мужчина лет тридцати, и Алена с трудом подавила смех – такое преображение произошло с ее угрюмой соседкой. Она встретила нового пассажира с откровенным восторгом. Ясно, эта дама из числа тех, кто терпеть не может существ одного с собой пола, особенно если они молоды и красивы. Зато мужчины пользуются ее неизменным расположением.

Что тут добавить, если Алена Дмитриева и сама была такой?

Молодой человек оказался весьма привлекательным: высокий, широкоплечий, стройный, белокурый, голубоглазый. Но нет, типаж «Зигфрид» Алене с некоторых пор решительно разонравился. У нее был кавалер именно такого типа, расстались они не слишком дружественно, и сейчас требовался тайм-аут, прежде чем снова начать строить глазки голубоглазым красавцам. С другой стороны, черноокие брюнеты ее тоже не привлекали, поскольку самая большая любовь ее жизни была связана именно с таким брюнетом, и сердечная рана, нанесенная этим секс-символом, судя по всему, будет ныть пожизненно. Одним словом, ярким блондинам и брюнетам Алена Дмитриева с недавних пор предпочитала шатенов умеренных тонов – просто чтобы разнообразить палитру увлечений. Ей было глубоко плевать, что в последнее время большинство интересных мужчин неожиданно сделались младше ее (время иногда проделывает с мужчинами такие странные вещи). По-прежнему кавалеры гонялись за Аленой Дмитриевой, а не она – за кавалерами.

Справедливости ради следует сказать, что наша ослепительная героиня тоже оставила Зигфрида равнодушным. Он удостоил ее лишь беглого взгляда, но та, другая дама, мигом взяла его в оборот. Однако он весьма ловко уходил из-под обстрела, то и дело переводя разговор на красоты пейзажа и местные достопримечательности. Дама оказалась неплохо о них осведомлена и сообщила туристу – а молодой человек, как выяснилось, был не кем иным, как немецким туристом, вот откуда его жестковатый акцент – массу интересного. Уткнувшаяся в книжку Алена иногда даже забывала переворачивать страницы – так увлекли ее подробности славного прошлого Тоннера, Нуайера, Осэра, Невера, шато Танле, посещение которого когда-то едва не стоило ей жизни[13]…

В конце концов дама, трещавшая без умолку все два часа пути, утомилась и решила сделать паузу.

– А что вы можете рассказать о Муляне, мадам? – осторожно нарушил тишину блондинистый альман[14].

Алена быстро глянула на него поверх книги и только сейчас заметила, что у этого большеголового и довольно высокого молодого человека изящные, почти девичьи уши с крохотными мочками и тридцать восьмой, не больше, размер ноги.

Невольно вспомнилось, как Брюс Уиллис говорит в «Крепком орешке»: «Из всех террористов в мире мне попался тот, у которого ноги меньше, чем у моей сестры!» Она с трудом подавила усмешку.

Хотя увлеченные друг другом собеседники не обращали на нее ни малейшего внимания. Возможно, увидев на обложке кириллицу, они решили, что соседка французским не владеет, и с этой минуты она как бы перестала для них существовать. Алена, которая знала Мулян как свои пять пальцев, мстительно молчала.

Как оказалось, соседка по купе тоже отлично знала Мулян и бодро сообщила, что это всего-навсего деревушка, которая оживает только летом, а зимой там остаются немногочисленные фермеры, владельцы окрестных полей, а все остальные уезжают в Дижон, Лион и другие более или менее крупные города, где можно найти работу. В Муляне нет ни кафе, ни магазинов, ни отеля, ни школы, даже старая церковь там открывается только на Рождество и на Пасху. Лучше всего мсье Зигфриду… Алена чуть не расхохоталась: надо же было попасть так в яблочко! Имя, кстати, довольно старомодное; наверное, в Германии, как в России и во Франции, пришла мода на старину, отсюда все эти Федоты, Тристаны и Зигфриды. Да, так вот, лучше мсье Зигфриду остановиться в милом городке Нуайере, известном своими соборами, великолепными старинными зданиями в бургундском стиле, а также брокантами, которые там регулярно проходят. Она сама живет в Нуайере и охотно покажет все достопримечательности. А в Муляне делать совершенно нечего!

У Алены язык чесался от желания вступиться за обожаемый Мулян, но, строго говоря, дама была абсолютно права. И магазинов там нет, и в школу немногочисленных детей возят в Нуайер за шесть километров, и зимой, наверное, от тоски можно помереть… Но пару недель, которые Алена пробудет в этом восхитительном месте, она будет совершенно счастлива! А те, кому Мулян не нравится, пускай нервно курят в сторонке.

Поезд стал замедлять ход, приближаясь к Тоннеру. Алена выскочила в коридор, первой сошла на перрон и немедленно облобызалась с замечательным добряком Жильбером. Здесь вообще все напропалую друг с другом целуются – правда, не троекратно, как принято у нас, и не однократно, как, скажем, в танго-сообществе, а четное число раз – дважды или четырежды. Потом она забежала в супермаркет, чтобы запастись продуктами на ближайшие дни, и уже через четверть часа «Рено» Жильбера мчался к выезду из Тоннера.

– Через Френ или через Самбор? – весело спросил Жильбер, с удовольствием поглядывая на Аленино счастливое лицо – он-то вполне разделял ее обожание страны Мулянии.

– Через Френ! – выбрала Алена, которой очень нравилась эта деревушка в пяти километрах от Муляна. Во Френе прекрасное, пускай и заброшенное старинное аббатство и небольшая школа верховой езды.

На выезде из Тоннера они миновали ангар с вывеской «Прокат автомобилей, мотоциклов и велосипедов Обен & Фрессон». У открытой двери стоял небольшой красный «Пежо», и его, к удивлению Алены, придирчиво оглядывал не кто иной, как мсье Зигфрид.

Хозяин проката, румяный лысый толстяк в защитного цвета жилетке с множеством карманов, заметил машину Жильбера, приветливо махнул, и Жильбер в ответ нажал на сигнал. Зигфрид вздрогнул, обернулся с недовольной миной, но «Рено» уже умчался, и Алена сразу забыла о недавнем попутчике. Он принадлежал прошлому, а ее интересовало будущее – Мулян!

До деревни долетели за какие-то четверть часа, едва успев обменяться новостями. Все соседи живы-здоровы, американцы Марк и Труди уехали на несколько дней в Париж, но скоро вернутся, Жозефина, слава богу, выздоравливает, Филипп наконец женился, балует жену непомерно, даже лошадь ей купил…

Но вот, лихо затормозив, Жильбер выгрузил Алену и ее багаж рядом с домом Детур, сунул ей ключи, сказал, что газ и воду он уже включил, так что все в порядке, снова расцеловал нашу героиню, попросил прощения за спешку – и умчался в соседний дом, откуда уже через пять минут выехал в другом направлении. Жаклин, его жена, только успела махнуть Алене из окна и послать воздушный поцелуй – видно, соседи и вправду спешили, не до реверансов и обычного политеса.

Алена не обиделась – все ее внимание целиком занял дом. Сейчас она смотрела на этот давно знакомый двухэтажный дом, буквально вытаращив глаза, как будто видела его впервые.

Отчасти так оно и было. Конечно, Морис и Марина рассказывали, что сделали в загородной резиденции небольшой ремонт. Но о том, что исчезла главная ее примета – голубой фасад, и словом не упомянули! Из-за этого фасада дом в округе получил имя maison bleue, «голубой дом», и история его стала местным преданием.

Дело в том, что один из предков Детура, Шарль Барон, участвовал в сражениях Первой мировой войны. Готовясь к встрече героя после победы, родственники решили покрасить фасад в цвета французского флага: голубой, белый и красный. По неведомым причинам намерения изменились – может, просто не нашлось белой и красной краски. Шарль Барон въехал на празднично украшенной повозке в родную деревню и едва не рухнул без чувств: фасад его дома ярко голубел. Все оставшиеся годы мсье Барон безуспешно старался отмыть, отскрести, оттереть и любыми другими способами отчистить изуродованный фасад и принуждал к этому же чад и домочадцев. После смерти мсье Барона наследники бросили это бесполезное занятие, уж очень стойкая краска им досталась – она так и въелась в штукатурку. И вот только теперь Морис вернул родовому гнезду первозданный вид. Исчезли и полуоблупившаяся со временем штукатурка, и все следы голубой краски.

Теперь это был истинный шато!

– На месте мсье Барона я бы еженощно восставала из могилы и являлась полюбоваться этой красотой, – пробормотала Алена. – Благо идти недалеко: кладбище буквально за садовой оградой! Надо будет подкинуть девчонкам эту мысль, чтобы как следует подрожали от страха.

Коварно улыбаясь, она подняла свои сумки и вошла в бывший maison bleue.

Распахнув все окна и двери, чтобы в каменном доме стало теплее, наша героиня отправилась на прогулку по саду. Она придирчиво рассматривала поспевающую мирабель и прикидывала, удастся ли до отъезда сварить для семейства Детур варенье. Нарвала себе на ужин ежевики с куста, притулившегося к нагретой солнцем каменной стене, поздоровалась с каждым деревом и с каждой розой и вернулась в дом, предварительно подперев здоровенным суком шаткую садовую калитку. Поела ежевики с сыром (она любила странные вкусовые сочетания) и тут вспомнила, что завтра приедет антиквар. Неизвестно, во сколько он появится, – в деревнях люди встают рано. Лучше сейчас пойти и отыскать картины, которые нужно будет ему отдать.

В салоне на полке под зеркалом нашлись ключи от гаража, от амбара, от погреба (само собой, при доме имелся винный погреб, где бутылки хранились в особых решетчатых ящиках) и от прочих помещений. На каждом – свой брелок с пометкой. Ключом от чердака оказался, строго говоря, не ключ, а ключик – с затейливой крученой головкой, многоступенчатой бородкой и витой трубкой. Около бородки была выгравирована не то буква Y, не то четверка.

Продолжая разглядывать это изящное изделие, Алена поднялась по внутренней лестнице. Скажем прямо, во Франции ей еще ни разу не приходилось видеть чердак, куда надо было бы забираться по приставной лестнице, как в старом фильме «Тимур и его команда». Она вставила ключ в скважину довольно скромного с виду замка и, проделав необходимые манипуляции, – память у нашей героини на самом деле была не такой дырявой, как она любила иногда демонстрировать, – открыла дверь.

Да, понадобилось бы немало вид-гренье, пюсов и брокантов, чтобы этот чердак опустел. Пока он был буквально набит всяческим добром или барахлом, это уж как посмотреть. Сундуки, какие-то свертки, узлы, старые люстры, сломанные прялки, стопки разбитой посуды, зеркало в треснувшей раме, заросшее пылью до того, что в нем ничего не отражалось… Нет, собрать всю здешнюю пыль ей ни капли не улыбалось, поэтому Алена сразу отошла к покрытым полиэтиленом полотнам, натянутым на подрамники.

Она приподняла полиэтилен и стала осторожно рассматривать картины.

Может, дело было в слабо горевшей лампочке, но творения Маргарит Барон показались ей очень даже недурными. И это после нескольких десятков лет в совершенно неподходящих условиях! Краски здорово потускнели, конечно. Наверное, эти натюрморты и пейзажи раньше выглядели куда ярче и живее. Как хороши эти фантастические девушки-лебеди, бегущие между белых, словно заснеженных деревьев… Однако у мадам Маргарит было весьма изощренное воображение! А вот этот портрет явно в реалистической манере, каждая деталь тщательно выписана. Очень хорошенькая и очень печальная девушка в унылом черном платье, украшенном круглой брошью, кажется, серебряной, с синим камушком посередине. Внизу дата – 1944 год.

Другие портреты – какого-то старика с красным носом, двух суровых пожилых дам, одна в монашеском чепце, другая в кружевной шали, улыбающегося и обнаженного по пояс светловолосого мужчины, пожилого крестьянина, каких-то детей – были написаны с той же тщательностью.

– Почему-то мне кажется, что торговец очень быстро найдет покупателей для этих симпатичных полотен, – пробормотала Алена. – Завтра надо будет другие картины посмотреть. Вдруг да…

Сейчас она толком уже ничего не увидит – слишком здесь темно. Утром можно будет открыть окно на крышу и впустить свет.

Алена спустилась с чердака, приняла душ, постелила себе на старинной кровати, на которой всегда спала в этом доме, и вдруг вспомнила, что забыла запереть дверь. Все-таки одной в таком доме, да еще на окраине деревни, спать страшновато. Лучше поднять все мосты и закрыть все ворота!

Она снова спустилась на первый этаж, задвинула болты ставен снаружи и изнутри, потом заперла все четыре уличные двери – в столовой, в салоне, в кухне и еще дверь черного хода под лестницей с очень тугим и неудобным замком. Поднялась в спальню, еще немного почитала «Воспоминания об М.К.» и наконец выключила свет.

Тишина стояла невероятная. Алене всегда требовалось время, чтобы привыкнуть к этой мулянской тишине. Утром закурлычут дикие голуби, заорут петухи в курятниках у Жаклин и Франсуазы, в семь часов старые церковные часы пробьют девять раз, как это было здесь с незапамятных времен, а сейчас тишина, такая тишина…

Треск мотоциклетного мотора заставил ее резко открыть глаза. Кому вздумалось исследовать мулянские дороги среди ночи?

Свет фар скользнул по фасаду бывшего maison bleue, мелькнул между щелочками деревянных ставен-жалюзи, и мотоцикл умчался.

Алена свернулась калачиком и уснула так же мгновенно, как засыпала здесь всегда. Рев мотора несколько раз в течение ночи прорезал ее безмятежный сон и наполнял душу странной тревогой. «Зачем он мотается туда-сюда, неужели делать нечего?» – ворчала она, но не могла понять, наяву ворчит или во сне.

Из «Воспоминаний об М.К.»

Однажды я спросила у своей новой приятельницы, какое событие она считает самым важным: встречу с будущим российским императором, встречу с Андреем Владимировичем, своим будущим мужем, или рождение обожаемого сына Вовó. Вопрос был каверзный, однако у меня создалось впечатление, что М.К. и сама довольно часто об этом задумывается, и ничего удивительного в этом нет.

Ответила она без малейших колебаний:

– Если бы я не встретила Ники, в моей жизни не было бы ни Андрея, ни Вовó. Без него у меня не было бы многого и многих. Поэтому я никогда не забуду тот день, когда увидела его впервые!

Ее глаза подернулись слезами, однако она прекрасно умела владеть собой, недаром ей так нравились роли, которые требуют не только балетного, но и драматического искусства.

– Как же я была наивна и глупа! – вздохнула М.К. – Конечно, кокетство было моей второй натурой, я родилась кокеткой и довольно часто уже испытывала свою женскую силу, и мне, конечно, было безразлично, разобьет это чье-нибудь сердце или нет. Помню, я совершенно из вредности влюбила в себя одного молодого англичанина, Макферсона, и, разумеется, разрушила его будущий брак с белобрысой англичанкой по имени Элис. Не то чтобы он мне так уж был дорог, просто хотела досадить этой Элис, да и имя ее мне ужасно не нравилось. Потом это имя мне отомстило…

Я понимала, о чем она говорит. Супругу нашего императора до крещения в православие звали Виктория Аликс. Аликс – уменьшительная форма от Элис. Так звали ее мать, герцогиню Гессенскую. Наш государь всю жизнь называл жену именно Аликс.

– Честно признаюсь, что, когда я увидела Ники, у меня и мыслей не было о кокетстве! – продолжала М.К. – Я была ошеломлена. Конечно, влюбилась в него мгновенно, да у нас все девушки в него влюбились! Но ведь мы с ним тогда даже не подозревали, что наша встреча подстроена! Позже, когда Сергей раскрыл всю подноготную того знаменательного визита царской семьи к нам в училище, я была потрясена. Ах, а начиналось все так торжественно и чудесно!

Впрочем, она тут же вздохнула:

– Не сомневаюсь, что все историки первым делом напишут об этом – о нашей встрече. О том, как 23 мая 1890 года государь император Александр Александрович привез семью на выпускной спектакль в Театральное училище, как обратил на меня внимание, как посадил нас за столом рядом с Ники…

Надо отметить, что именно так М.К. почти всегда называла бывшего государя императора.

– В конце концов это станет общим местом. Вы мне не верите, мой друг?

– Дорогая Матильда, – возразила я тогда, – но ведь это в самом деле необычайно интересно и восторженным девицам, и любителям перетрясти личную жизнь монархов, и всякому обывателю, и уж конечно историку! Считайте меня тем, другим, третьим и четвертым в одном лице, поэтому сделайте милость, посвятите в существо дела – хотя бы без особых подробностей.

– Ах, что вы, милая Симочка! – усмехнулась она.

Давно нужно было сказать, что меня зовут Серафимой, и я решила, что, если напишу книгу об М.К., подпишу ее не по-русски – Серафима Серпан, а по-французски – Séraphin Serpent, а то и вовсе инициалами – С. С. Кстати, должна сказать, сочетание Séraphin Serpent казалось М.К. довольно скандальным и изрядно веселило ее. Да уж, змеиный серафим…

Впрочем, я отвлеклась.

– Что вы, Симочка! – сказала М.К. – Подробности – это и есть самое интересное!

Вот какие подробности я узнала тогда о первой встрече Мали и Ники.

– Не скажу, что я что-то особенное предчувствовала, – вспоминала М.К. – Нет, я слишком была возбуждена. Как же – танцевать перед государем, государыней и наследником!

И вот действо началось. Маля от волнения не видела, что творится в зале, но остро чувствовала, как на нее смотрят. Ах, да одно перечисление титулов здесь могло свести с ума! Одна из учениц от страха пару раз сбилась с ноги, другая вступила не в такт, но Мале нервное напряжение сообщило особую собранность, которая помогла достичь точности движений и одухотворенности общего рисунка.

Поскольку Маля числилась среди первых учениц, ей предстояло танцевать соло. Даже более того – она получила право сама выбрать танец. В то время она находилась всецело под впечатлением танцевальной манеры Вирджинии Цукки, а потому выбрала один из ее номеров. Это был прелестный, выразительный танец, лукавый и кокетливый, – па-де-де из балета Герольда «Тщетная предосторожность» в постановке Добервиля. Потом ей придется танцевать его очень часто, но пока она об этом, конечно, не знает.

Наряд она себе выдумала сама, и он получился очаровательный: пышное и легкое голубое платье с букетиками ландышей.

Она решила не просто танцевать – она решила быть веселой, плутоватой и лукавой Лизой, которая всячески старается соблазнить своего поклонника Колена.

Ее будущий возлюбленный потом скажет, что сразу выделил ее среди прочих, и государь, заметив, с каким вниманием он смотрит на нее, лукаво спросил:

– Хорошенькая полька, а? – и толкнул его в бок локтем.

И в тот же вечер, по его собственному признанию, на Малю обратил внимание и великий князь Сергей Михайлович. Он давно мечтал завести нежную подругу не из числа светских дам, и эта девушка показалась ему подходящей кандидаткой. Ко всему прочему она была миниатюрной и изящной, а Сергей Михайлович, высокий и статный, с ума сходил по маленьким дамочкам. Впоследствии он признался, что уже тогда мечтал поцеловать ее крошечную ножку, и во что бы то ни стало решил сесть во время чаепития рядом с ней.

Маля тоже сразу обратила внимание на Сергея Михайловича – высокого, красивого, с приятной улыбкой и застенчивым выражением лица. Но все же взгляды собравшихся первым делом приковывал наследник престола. Он был необычайно хорош собой: с большими глазами, которые казались то серыми, то зелеными, с добродушным выражением лица и легкой улыбкой, которая временами появлялась на его четко вырезанных губах. Наследник был невысок ростом, но величие, окружавшее его, словно делало его выше.

Директор училища выступил вперед, чтобы представить лучших воспитанников, но император перебил его:

– А где же М.К.?

Ники потом говорил Мале, что в эту минуту радостно встрепенулся. То же впоследствии повторил и великий князь Сергей Михайлович.

М.К., скромно стоящую в сторонке, выдернули из рядов и подвели к государю, перед которым она, как полагалось, сделала глубокий реверанс. Император подождал, пока она выпрямится, и протянул ей руку со словами:

– Будьте украшением и славой нашего балета.

Маля припала к его руке и снова нырнула в самом глубоком из всех мыслимых реверансов – не столько от почтительности, сколько чтобы скрыть изумление, смущение и растерянность. Потом она поцеловала руку государыни. Мале показалось, что императрица смотрит на нее странно, словно оценивает, но улыбка ее была вполне доброжелательной.

Потом, много позже, великий князь Сергей Михайлович посвятил Малю в значение этой улыбки. Оказывается, ее величество Мария Федоровна нарочно устроила поход в училище, чтобы показать сыну «хорошенькую польку»!

Бургундия, Мулян, наши дни

Проснулась Алена от петушиных криков. Грохот парижских мусоровозов, которые приезжают опустошать пубели в шесть утра, совершенно не мешал ей спать, а вот петухи разбудили, хотя за окнами только занимался день. Громогласному ку-ка-ре-ку вторило неумолчное воркование диких голубей, которые устроились на высокой садовой ограде – прямо у нее под окном.

– Пижоны, – сердито пробормотала Алена. – Саважи!

Надо сказать, что pigeon – по-французски «голубь», а sauvage – «дикарь». Птицы на правду не обиделись и продолжали ворковать.

Алена взглянула на светящийся циферблат старого будильника. Половина шестого. Не такая уж и рань, как показалось с перепугу. Даже хорошо, что проснулась. Неизвестно, во сколько приедет торговец по фамилии Торговец, но сидеть дома, когда за окном разгорается прекрасное мулянское утро, было выше Алениных сил.

«Далеко не побегу, – сказала она себе. – Только вокруг деревни нарежу кружок-другой и вернусь. А мсье Маршану оставлю записку с номером телефона. Приедет – наберет меня, и я сразу вернусь. Он увидит, что все ставни открыты, и поймет, что дома кто-то есть и его ждут, просто отлучились на минуточку!»

Она торопливо приняла душ, натянула шорты, майку, кроссовки и сунула в карман мобильник. Даже кофе не выпила, чтобы не терять времени. Торопливо нацарапала записочку, прикрепила ее скотчем к калитке и ринулась вперед, от души надеясь, что успеет вернуться прежде, чем прикатит антиквар.

Любимой ее дорогой среди множества, пересекавших Мулян, была та, что вела во Френ. По ней Алена и понеслась, чувствуя себя совершенно счастливой в Мулянии, стране ее сердца и души. Героиня наша была отчаянной патриоткой, но поделать с любовью к Бургундии вообще и к Муляну в частности ничего не могла. Выходило некоторым образом по Маяковскому: Алена хотела бы жить и умереть в Муляне, если б не было такой земли – Россия.

Она смотрела по сторонам и радостно узнавала ароматные бледно-зеленые стены кипарисов, лиловые, с одуряющим запахом глицинии, низко раскинувшиеся заросли лаванды, кусты огромных розово-желтых роз чуть ли не у каждого крылечка, причудливые лужайки, прекрасно ухоженные, и столь же прекрасно заброшенные сады, дворики, украшенные остовами старых телег, превращенных в опоры для кашпо, простые, но красивые статуи, вырубленные из известняка местным скульптором Гийомом…

Пробегая мимо крайнего дома, Алена замедлила шаг. Здесь жила старая-престарая, очень может быть, даже девяностолетняя дама, которая, впрочем, носила клетчатые брючки и сабо на каблучках, лихо водила симпатичный синий «Ситроен» и так же лихо постригала свою лужайку триммером. Положим, клетчатые брючки и каблучки наша героиня тоже носила, с триммером в случае необходимости управилась бы, а вот машину не водила (боялась), отчего даму эту очень уважала и весьма приветливо кланялась ей при встрече, хотя они и были не знакомы.

Алена уже почти миновала невысокую каменную ограду, за которой виднелись серые стены одноэтажного дома и окна, прикрытые на ночь белыми ставнями, как вдруг увидела на ограде узкий конверт. Он был придавлен камнем, но не слишком надежно и мог сорваться при любом порыве ветра.

«Вдруг там что-то важное», – подумала наша героиня, для надежности придавила неподписанный конверт вторым камнем и отправилась дальше.

За деревней развернулись во всю ширь просторы мулянских пшеничных полей, и Алена, забыв обо всем на свете, понеслась по шоссе, разве что не взвизгивая от счастья. Правда, далеко она не забегала – носилась вокруг деревни, чтобы не пропустить машину броканта. Само собой, она не имела представления, как эта машина будет выглядеть, но держала в уме классику жанра из знаменитого сериала «Луи-брокант» – как раз о приключениях добродушного торговца антиквариатом. Этот сериал в семействе Детур обожали все и смотрели только при ней раз пять, а значит, вместе со всеми смотрела и Алена. Серый фургон, очень напоминающий броневик, пока не показывался. Вряд ли Маршан приедет за картинами в субтильной легковушке, утешала она себя и продолжала кружить вокруг деревни и пересекать ее в разных направлениях, постоянно возвращаясь к пятачку у дома Детур.

И надо же, она все-таки прозевала антиквара! Он приехал, нашел записку и позвонил.

Ничего себе, ранняя же пташка этот мсье Маршан. Часы на церковной колокольне едва пробили девять, что означало семь. С другой стороны, кто рано встает, тому бог дает.

– Бегу! – завопила Алена. – Как я вас пропустила – ума не приложу. Буду через минуту, я сейчас около лавуара.

– Лавуар от вашего дома не меньше чем в пяти минутах, – отозвался брокант. – Но ничего, время есть, я подожду.

Ого, откуда этот господин так хорошо ориентируется в Муляне?

Алена стрелой пролетела по дороге, ведущей от лавуара, красивого здания общественной прачечной, построенного примерно в XVIII веке (источник, снабжавший «ванну» водой, бил до сих пор, хотя, понятное дело, теперь лавуаром пользовались только многочисленные мулянские лягушки), поднялась на горку и повернула было к дому, как что-то внезапно заставило ее замедлить шаг.

Какие-то, что ли, тряпки валялись под забором.

Алена обернулась – да так и ахнула, когда поняла, что это никакие не тряпки, а пожилая дама, о которой она недавно вспоминала, лежит под собственным забором! Старушка была в халате, наброшенном поверх длинной ночной рубашки. В пальцах у нее что-то желтело. Ветерок гнал прочь конверт – кажется, тот самый, который недавно придавила камушком заботливая Алена Дмитриева.

Желтоватый, словно выгоревший от времени листок, очевидно, лежал в конверте. Неужели у бедной дамы случился обморок после того, как она прочла то, что там написано? Да ну, ерунда. Наверное, что-то с давлением, с сердцем или еще с чем-нибудь, что настигает человека в таком возрасте.

Алена подбежала, опустилась на корточки, осторожно перевернула пожилую мадам – и поразилась, какая же она легонькая. Надо же, совсем как птичка. Иссохла, бедная, от долгой жизни.

Цепочка с каким-то украшением, похожим на крестик непривычной формы, скользнула в вырез ночной рубашки.

– Мадам, – осторожно позвала Алена. – Мадам, очнитесь, пожалуйста!

Она легонько похлопала по высохшим бледным щекам, размышляя, не позвонить ли в «Скорую», но пожилая дама вдруг открыла глаза, неожиданно яркие на ее бледном лице.

Она бессознательно пошарила по тонкой морщинистой шее, пытаясь поправить сдавившую ее цепочку, но не смогла. Алена помогла ей и обнаружила, что на цепочке висит не крестик, а ключ, витой и затейливый, чем-то напоминающий ключ от чердака Детур. Только его украшали буквы X-Z, а может, это было X-2.

Мадам отстранила ее руку и невнятно выговорила:

– Тебя послал Рицци?

– Нет, что вы, – улыбнулась Алена, радуясь, что симпатичная старушка так быстро очнулась, – я не знаю никакого Рицци! Просто проходила вон там, по боковой дороге, и заметила, что вы лежите.

– Не ври, – выдохнула мадам, – я видела в окно, как ты положила письмо на ограду и придавила камнем. Кто тебе его дал?

– Я не имею никакого касательства к этому письму, – сказала Алена с ноткой нетерпения. В самом деле, ей пора спешить к антиквару, а не оправдываться в том, чего она не совершала. – Шла мимо, увидела, что конверт вот-вот слетит с ограды, вот и придавила его понадежней. Мадам, вы можете встать? Отвести вас в дом? Или позвонить врачу?

Можно было подумать, что ее слова унес шаловливый утренний ветер, потому что пожилая дама словно не расслышала ничего – сунула Алене желтоватый листок и пробормотала:

– Верни это тому, кто тебя послал, и скажи, что у меня ничего нет и не было, а тот серый конь руэн давно сгорел во Френе!

– Мон дье! – воскликнула Алена, вспомнив школу верховой езды во Френе и ужаснувшись этой вести. Наверное, там не один этот конь сгорел, но и другие лошади… – Какой кошмар! Бедные животные!

Некий проблеск сознания появился в глазах дамы. Она взглянула на Алену более осмысленно и проговорила уже не таким безжизненным голосом, как раньше:

– Прошу прощения, мадам, я, кажется, наговорила какой-то ерунды. Приняла вас за другую. У меня случаются приступы сомнамбулизма, и тогда я несу чепуху, брежу. Иногда мерещится прошлое, видятся старые знакомые… В мои годы что только не примерещится!

Алена растерянно кивнула, и тут шум мотора заставил ее повернуть голову. Рядом остановилась зеленая приземистая машина, немного похожая на лягушку. Распахнулась дверца, и на дорогу выскочил мужчина лет сорока. Это был типичный бургундец – широкоплечий, крепкий, загорелый, с лобастой головой и курчавыми, темными с проседью волосами. На подбородке рдело небольшое родимое пятно, впрочем, не слишком заметное благодаря загару. У незнакомца были мускулистые длинные руки с широкими ладонями. Кого-то он ей очень напоминал, только Алена не могла понять кого.

Незнакомец бросился к даме.

– Бабуля, что с вами? Снова ходили во сне? Или сердце? А где Эппл? Почему вы здесь и в таком виде?

«Хм, – подумала Алена, – высокие у них здесь отношения, однако! Быть на “вы” с собственной бабушкой! А кто такая Эппл, интересно? Собачка? Или служанка?»

– Эппл вчера уехала в комиссию по делам мигрантов, но к вечеру вернется, – проговорила старая дама, и Алена поняла, что речь все-таки о прислуге. – Я вышла подышать воздухом, но вдруг мне стало дурно, голова закружилась, и я упала. Эта любезная дама пришла на помощь. Благодарю вас, мадам! И ты поблагодари, Жак.

Жак сдержанно кивнул, а пожилая дама с неожиданной силой стиснула руку Алены, и та невольно скомкала загадочный листок, который они только что так бурно обсуждали.

– Это что? – насторожился Жак, увидев бумажку.

Сухонькие пальчики, сжимавшие руку Алены, дрогнули с таким откровенным испугом, что к нашей героине, словно переданное электрическим импульсом, пришло понимание: листок не стоит показывать типичному бургундцу. Еще это совершенно недвусмысленно свидетельствовало, что пожилая мадам вовсе не бредила, когда требовала вернуть письмо неведомому Рицци и утверждала, что какой-то серый конь сгорел. Здесь крылась тайна, и явно очень важная, не зря же мадам рухнула в обморок, прочитав письмо!

– Это мое, – сказала Алена спокойно. Сунула скомканную бумажку в карман шортов и достала одноразовый платочек. – Я хотела вытереть мадам лицо, но нечаянно вытащила эту бумажку.

– А вы, мадам, – начал Жак с какой-то странной, скорее даже обличительной, чем подозрительной интонацией, – вы русская! И, кажется, знакомая Детур? Я не люблю русских!

Да что ты говоришь? Кто бы мог подумать!

– Почему, позвольте спросить? – усмехнулась Алена.

– Моего деда убил русский. Во Френе! – злобно выкрикнул Жак. – В сорок третьем году туда пришел отряд этих разбойников маки́[15], и среди них был какой-то русский. Они убили моего деда. Досталось от них и другим коллаборационистам.

Алена не без труда подавила коварную усмешку. Коллаборационисты, ах, как красиво звучит! Это в переводе значит «сотрудники». Сотрудники оккупантов, фашистов, врагов! Предатели, ребята, предатели ваши коллаборационисты – вот самое точное для них определение. Таких сотрудников во Франции было хоть пруд пруди, и среди них попадались весьма именитые персонажи, взять хоть Жоржа Сименона, рукописи которого оккупационная цензура вполне одобряла. Коллаборационистами были и звезда кино Коринна Люшер, и ее отец, знаменитый журналист Жан Люшер по прозвищу Король Прессы, и сама Коко Шанель – да-да, представьте себе!

Само собой, плохо пришлось бы всем этим сотрудникам после победы над фашистами, но, на их счастье, мудрый де Голль[16] объявил политику национального примирения. Иначе ему пришлось бы поставить к стенке чуть ли не каждого третьего соотечественника за это самое сотрудничество. Не зря французы до сих пор говорят: «Де Голль спас нашу честь!»

В Муляне сохранились две мемориальные доски – там, где были расстреляны молодые резистанты, жители этого села. Их просто швырнули к каменным стенам, увитым виноградом и плющом, и убили. Очень может быть, что их выдал фашистам Жаков дедуля-коллаборационист…

Глаза Алены сверкнули опасным огоньком, и весьма вероятно, на окраинной улочке Муляна сейчас приключилось бы что-то вроде Бородинской битвы, которая окончилась бы полной и окончательной Березиной, если бы пожилая дама в этот самый момент не простонала:

– Мон дье, о чем ты говоришь, Жак? Если я об этом давно забыла, ты-то зачем вспоминаешь? Ты же не видел никогда своего покойного деда, и даже твой отец появился на свет уже после его смерти! И вообще, при чем здесь эта милая особа, которая мне так помогла? Перестань болтать чепуху и отнеси меня в дом!

На свое счастье, типичный бургундец послушался. Он подхватил бабулю на руки и понес к дому, а Алена, вспомнив, что где-то рядом мается в ожидании антиквар, понеслась к себе. В спину ей, впрочем, прошелестели два мерси – одно очень искреннее, а второе явно брошенное через губу.

Да и господь с ними и с этими их мерси. Главное, чтобы торговцу не надоело ждать и он не уехал!

Из «Воспоминаний об М.К.»

Великий князь Сергей Михайлович говорил потом Мале, что императрица Мария Федоровна держала в крохотных ручках судьбы всех своих детей и ничего не собиралась пускать на самотек, тем паче в таком деликатном деле, как приобщение к радостям плоти.

Сергей Михайлович однажды намекнул М.К., будто наследник престола в ранней юности влюбился в какую-то неподходящую особу, которую вместе со всем семейством пришлось в двадцать четыре часа выслать из Петербурга. После этого он стал относиться к женщинам не без некоторой робости, а его увлечение юной гессенской принцессой Аликс усилилось.

Когда они познакомились, ей было всего двенадцать, Ники – шестнадцать. Но уже через день после встречи они стояли у окошка Петергофского дворца и алмазным кольцом Аликс писали на стекле свои инициалы, сплетая их вензелями, как это делают влюбленные.

«Мы друг друга любим», – записал Ники в тот вечер в дневнике и немедленно решил на ней жениться.

Это не нравилось императрице, вот она и решила отвлечь сына. То же советовал и новый воспитатель наследника Константин Победоносцев, которому император и императрица безоговорочно доверяли. У мальчишки возрастное любовное томление. Ему требуется романтическое увлечение, попросту говоря, ему нужна женщина. Пускай побесится, пускай перебесится – может, позабудет эту никчемную любовь к Аликс Гессенской.

Отвлечь, отвлечь. Но как?

Можно было приказать какой-нибудь фрейлине его соблазнить, но постоянно видеть перед собой особу, которая похитила невинность любимого сына, Марии Федоровне было бы неприятно. Представить ему какую-нибудь хорошенькую дочку сговорчивого дворянина? Однако здесь потребуются не только подарки девице, но еще чины и выплаты папаше. Зачем лишние расходы, когда их можно избежать?

Марию Федоровну осенило: не выбрать ли для цесаревича актрису? Ходили слухи, что даже у его предка и тезки императора Николая Павловича имелись какие-то амурные дела с актрисой Варварой Асенковой. Да и нынешние великие князья актерок весьма жалуют.

А впрочем, императрица не любила театр: актерки бывают вульгарны и ведут себя ненатурально. Нельзя, чтобы у будущего государя испортился вкус. Может быть, оперная певица? Нет, не дива, конечно, а красивая хористка. Хорошая мысль!

Но все же надо посоветоваться с мужем.

Государь идею не одобрил и сказал, что оперный голос к амурным делам никакого касательства не имеет, и вообще Ники равнодушен к опере, а вот на балетных премьерах оживляется, потому что ему нравятся женские ножки.

Балерина, балерина, задумалась Мария Федоровна. В Петербурге есть Императорское театральное училище, а в нем балетный класс. Неужто там не отыщется по-настоящему порядочная девушка, которая возьмет на себя почетный труд развеять тоску цесаревича?

Так, теперь нужно решить, какой национальности будет барышня. Только не русская – они слишком громогласны и грубы. Видно, императрица так и не могла простить соотечественницам мужа, что вынуждена смотреть на них снизу вверх. Немка? Нет, незачем лишний раз напоминать Ники об Аликс Гессенской. Француженка? Бог знает каким постельным пакостям она может научить бедного мальчика. Еще войдет во вкус распутства! Вот если бы удалось найти польку… В польках есть настоящий шарм!

Здесь весьма кстати императрица вспомнила один давний эпизод.

Дети великого князя Михаила Николаевича, дяди императора, стали брать уроки мазурки. К ним привозили знаменитого танцовщика Феликса К., артиста Императорских театров. Михаил Николаевич предложил императрице привести на эти уроки и наследника. Ники был почти ровесник своим дядьям. Предложение показалось Марии Федоровне занятным, однако сначала ей захотелось посмотреть, как эти уроки проходят, и она появилась одна.

Юные Михайловичи, известные своим непослушанием, слушались изящного, невысокого учителя танцев как миленькие. К. привез с собой трех– или четырехлетнюю дочь – кудрявую, крошечную, миниатюрную, в польском костюме, таком маленьком, что он годился бы для куклы. Да и сама девочка напоминала куклу. Отец называл ее Малей. Она была сама непосредственность! Очаровательно кокетничала с подрастающими юношами и не только бойкого щеголеватого Сандро, отличного танцора, но даже самого застенчивого из братьев, Сергея, умудрилась вовлечь в вихрь мазурки.

Поскольку Ники тоже был очень застенчив и, честно признаться, весьма неуклюж, Мария Федоровна рассчитывала, что он рано или поздно не устоит перед этой маленькой кокеткой и тоже начнет танцевать. Однако на другой день К. появился у Михайловичей один и сообщил, что Малечка прихворнула и не смогла прибыть. Без нее обучение пошло не столь весело. Потом императрица где-то слышала, будто дочь К. поступила в театральное училище и подает надежды.

Теперь ей лет семнадцать. Балерина, подходящего возраста… Очаровательная, бойкая, к тому же полька! Bonne idée, как говорят французы. Хорошая мысль, в самом деле хорошая!

Эта идея и привела венценосных гостей на выпускной спектакль Императорского театрального училища.

Предвижу некоторое недоверие со стороны читателей, которое возникнет по прочтении этой сцены. Разумеется, я не готова поклясться в подлинности каждого слова, которое услышала от М.К. или тех, что говорили ей великий князь, наследник престола и прочие. Буду рада, если мне удастся передать одно только ее впечатление о событиях, в которых она участвовала или о которых знала со слов своих близких. Впрочем, любые мемуарные записки весьма условны – вот и мои таковы.

Вернемся в училище. Когда выпускниц по очереди представили императору и императрице, все перешли в столовую, где был сервирован праздничный ужин. Угощение расставили на трех столах – двух длинных и одном поперечном.

В столовой император громко спросил Малю, скромно стоявшую поодаль:

– А где ваше место за столом?

Она ответила растерянно:

– Ваше величество, у меня нет своего места за столом, я приходящая ученица.

– И что же? – удивился Александр. – Вы не едите целыми днями, пока идут занятия?

Маля не удержалась и прыснула:

– Ах нет, ваше величество, конечно, в обычные дни я ем вместе со всеми, но за этим торжественным столом нам, приходящим, дозволено будет усесться, только если останутся свободные места.

– Ваше величество, позвольте, – начал великий князь Сергей Михайлович, выступая вперед. Как раз тогда он и намерился сесть рядом с понравившейся ему девушкой. Но государь прервал его и потребовал, чтобы Всеволжский посадил Малю около него самого, а наследника – рядом с ней по другую руку. И весело предостерег:

– Смотрите только не флиртуйте слишком!

Цесаревич разговорился с хорошенькой соседкой. Маля рассказывала о своей семье, об отце. Казалось, они с Ники так увлеклись, что никого не замечают.

Великий князь Сергей Михайлович позже признавался Мале, как он ревновал, как мучился. «Что же, tant pis![17]» – вздохнул он уныло.

Надобно заметить, это была любимая поговорка Сергея Михайловича. Он перенял ее от своего воспитателя, полковника Гельмерсена, бывшего адъютанта отца. В свете за Сергеем Михайловичем закрепилось прозвище Мсье Танпи.

Если бы великий князь мог заглянуть в будущее, он бы узнал, что ему не раз еще придется печально вздыхать из-за этой женщины. Встреча с ней станет для него роковой. Вся его жизнь будет брошена ей под ноги – под эти крошечные ножки, которые умели так ловко стоять на пуантах, вся его жизнь будет посвящена ей. И смерть – тоже: когда из заброшенной шахты в Алпатьевске поднимут его мертвое изувеченное тело, в окоченевшей руке найдут стиснутый медальон с прядкой темных волос и надписью «Маля».

М.К. рассказывала мне об этом, заливаясь слезами. Она чувствовала свою вину перед Сергеем Михайловичем, и все-таки в ее сердце он всегда был на втором месте – сначала после императора, а потом после Андрея Владимировича!

Бургундия, Мулян, наши дни

Алене повезло – антиквар не уехал.

Около бывшего maison bleue стоял серый фургон – совершенно такой же, как в знаменитом фильме об антикваре Луи. А вот сам мсье Маршан выглядел не слишком типично – не пожилой толстяк, а худой, загорелый, лет тридцати пяти, в защитного цвета бриджах, такой же футболке и берцах. Стиль милитари, так сказать.

– Слышал, что мсье Детур совершенно преобразил родовое гнездо, но чтобы до такой степени, – проговорил Маршан, поздоровавшись с Аленой. – Все покойные Барон и Детур должны дружным хором воспеть ему хвалу на небесах. Сразу видно, что человек умеет ценить старину!

– Да и вы тоже. – Алена кивнула в сторону его допотопного фургона. – Впрочем, понимаю, профессия обязывает.

– Обязывает не столько профессия, сколько наследство, – ухмыльнулся Маршан. – Вообще-то мое хобби – слесарное ремесло. Этот фургон и склад достались мне от отца. К делам я постепенно пристрастился, а фургон незаменим, когда отправляешься на броканты и к клиентам. Никогда не знаешь, что тебя ждет! Я слышал, чердак мсье Детура – истинная сокровищница. Именно поэтому он купил у меня замок с секретом. Возможно, я найду еще что-нибудь интересное, не только картины. Вы позволите посмотреть?

Алена несколько растерялась. Чужой дом, чужие вещи…

– Может быть, вы сначала позвоните мсье Детуру? – с извиняющейся улыбкой спросила она. – Понимаете, ведь хозяин он, а я только его представитель…

Маршан окинул внимательным взглядом ее майку, шорты, а также все, что под ними помещалось, перевел взгляд на физиономию нашей героини (весьма заслуживающую внимания, смеем заметить) – и несколько сдавленным голосом согласился, что да, позвонить хозяину, конечно, необходимо.

Он быстро переговорил с Морисом и сообщил, что ему разрешено отобрать и поставить в сторонку все, что его заинтересует в дополнение к картинам, а о цене они договорятся потом.

– Что ж, пойдемте. – Алена прихватила с подзеркальника ключ от чердака.

Она поднималась по лестнице первой и остро ощущала, что Маршан не сводит глаз с ее голых ног. На пробежку Алена отправилась в шортах и сейчас, конечно, не успела переодеться. Что ж, стыдиться собственных ног ей не приходилось. «А видел бы ты меня в колготках в сеточку и в танго-туфлях на шпильках!» – улыбнулась она про себя. Столь несерьезные мысли не помешали ей вполне деловито открыть дверь (алгоритм процесса прочно впечатался в память) и пропустить Маршана на чердак.

– Вижу, с моим замком вы успели освоиться! – одобрительно кивнул он. – Я горжусь этими замками.

– Скажите, а у той старой дамы, что живет на самом выезде из Муляна, если ехать во Френ, тоже замок вашей работы? На ключе стоит X, тире, Z – правильно? Или это X, тире и двойка?

– X тире Z, – с несколько озадаченным видом проговорил Маршан. – А вам откуда это известно, позвольте спросить?

Глаза его подозрительно сузились, и Алена во избежание недоразумений схематично набросала недавнюю сцену: вот она идет, вот лежит старушка, вот она поднимает старушку и видит ключ на цепочке, вот появляется внук по имени Жак и уносит бабулю в дом, а Алена спешит на встречу с Маршаном.

– Понятно, – кивнул он с улыбкой. – Теперь все понятно.

– Что значат все эти буквы? – полюбопытствовала Алена.

Маршан усмехнулся:

– Эту тайну знаю только я. И хозяин замка!

– А если секретный ключ потеряется, что делать? – не унималась Алена.

– У меня есть дубликаты, – пожал плечами Маршан – и тут же нахмурился не без досады.

«Иначе говоря, вы можете проникнуть куда угодно, хоть бы и на этот чердак, без ведома хозяев?» – предположила писательница-детективщица, однако вслух ничего не произнесла. Напротив, придала лицу самое безмятежное выражение, и нахмуренные брови Маршана разошлись.

Видимо, он решил, что его обмолвка осталась незамеченной.

Есть такой университетский анекдот. Профессор читает лекцию будущим филологам: «Существуют языки, в которых двойное отрицание означает согласие. В некоторых языках оно так и остается отрицанием. Но нет ни одного языка в мире, где бы двойное согласие обозначало отрицание». Раздается голос с последней парты: «Ага, конечно!»

Вот именно так подумала сейчас Алена Дмитриева, дама с филологическим, между прочим, образованием, которая практически ничего вокруг не оставляла без внимания.

Маршан заглянул на чердак, но тут же отступил:

– Темновато здесь. Минуточку, я спущусь, принесу фонари.

И затопал вниз по ступенькам.

– Если бы на ключе стоял не Y, игрек, а четверка, все было бы ясно, – пробормотала Алена по-русски, разглядывая ключ от чердака. – Но при чем здесь игрек?

Задумчиво хмурясь, она включила свет и открыла верхнее окно, но и после этого намного светлее не стало, так что два мощных софита на треногах, которые притащил Маршан, оказались весьма кстати. Когда антиквар поднялся на чердак, Алена его даже не сразу узнала: теперь на нем был матерчатый серый комбинезон, а на шее болталась маска-респиратор.

– Мой отец всю жизнь страдал астмой, – сказал он, увидев ее изумленные глаза. – Это профессиональное. Антикварам приходится вдыхать столько пыли, что мало кому удается не заболеть. Надо беречься. Кстати, если будете наводить здесь порядок, рекомендую надевать перчатки и защищать рот и нос.

Алена кивнула и чихнула. Стоило вспомнить, что вчера она рассматривала чердак без перчаток, не защитив ни рот, ни нос, как немедленно дали о себе знать первые симптомы астмы, а может, даже туберкулеза.

– Сначала я вынесу эти картины, а потом посмотрю остальное, – сказал Маршан и, надев респиратор, принялся выставлять полотна в коридор.

Алена спустилась. Было как-то неловко оставаться на чердаке. Во-первых, в носу все время чешется от пыли, а во-вторых, Маршан может подумать, что она за ним следит – боится, чтобы он чего-нибудь не стащил.

Между прочим, сделать это очень просто. Вряд ли Морис с Мариной когда-нибудь углублялись в эти дебри и точно знают, какие здесь таятся сокровища.

С другой стороны, сундук или даже сломанную прялку незаметно не утащить. А бриллианты, которые можно вынести в кармане, вряд ли рассованы по старым сундукам. Хотя кто знает…

Ничего, Алена посидит внизу, в гостиной, выпьет кофе, о котором забыла утром, включит ноут, поищет, кстати, кое-что в Интернете. С одной стороны, она не следит за Маршаном, а с другой – присматривает, что он будет выносить.

Но осуществить маневр не удалось. У антиквара зазвонил телефон, и, судя по обрывкам фраз, долетавших до Алены, ему понадобилось срочно уезжать.

– Это из жандармерии звонили, – пояснил он, сбегая по лестнице с двумя картинами в руках. – Кто-то пытался взломать один из моих складов. Придется уехать, так что исследование чердака оставим на потом. Когда приедет Детур?

Алена пожала плечами:

– Он говорил о двух-трех днях.

– Что ж, – глаза Маршана как-то слишком ярко сверкнули за стеклами очков, – возможно, я найду время появиться еще до его приезда. Скорее всего, уже завтра. Хотя нет, завтра суббота, нужно быть на броканте в Нуайере… А вы интересуетесь антиквариатом?

– Чисто платонически, – усмехнулась Алена. – Я никакой не знаток. Но броканты мне нравятся.

– Буду очень рад увидеть вас в Нуайере, мадам, – поклонился Маршан. – Не исключено, что я выставлю там и эти картины. В любом случае я еще приеду в Мулян. Софиты, с вашего позволения, пока оставлю, сейчас некогда возиться. До встречи!

Он мгновение подождал, словно надеясь, что Алена подаст ему руку на прощание или вообще облобызается по французскому обычаю.

Возможно, в этом что-то есть – пожимать пыльную перчатку или целовать полуснятый респиратор, но Алену такая экзотика не привлекала. Поэтому она только неопределенно улыбнулась Маршану и простилась сугубо в устной форме.

Броневик отчалил, увозя антиквара, так и не снявшего свой защитный комбинезон, а Алена принялась за кофе, попутно размышляя, что могло означать сверкание глаз гостя, когда он высказал намерение появиться здесь до возвращения хозяев. Надеялся все же стырить что-то с чердака в их отсутствие или радовался новой встрече наедине с длинноногой Аленой Дмитриевой? Вдобавок ко всему ее заинтересовал такой вопрос: если антиквар приехал из Дижона (а Морис упоминал, что он оттуда), почему о попытке взломать склад ему сообщает не городская полиция, а сельская жандармерия?

Ответить на второй вопрос было просто: очевидно, у мсье Маршана склады не только в Дижоне, но и в сельской местности. И это всего вероятней. Из Дижона в эти места не больно-то наездишься – все-таки около полутора сотен километров. Наверняка неведомые злоумышленники пытались взломать именно сельский склад.

А искать ответ на первый вопрос наша героиня не стала – прежде всего потому, что мсье Маршан отнюдь не зажег огонь в ее ветреном сердце, несмотря на то, что был именно шатеном умеренных тонов.

Наконец она допила кофе и решила снова забраться на чердак. Есть смысл рассмотреть там все не торопясь. Просто так, на всякий случай. Чтобы, скажем, не думалось лишнего при следующем визите шустрого антиквара. Однако стоит последовать его совету и повязать что-то на голову – защитить дыхательные, так сказать, пути.

Для начала Алена поднялась в спальню, покопалась в платяном шкафу, где обнаружила немало Марининых одежек, давно сосланных в Мулян за ненадобностью. Вот эти шароварчики и рубашка с длинным рукавом вполне сгодятся в качестве спецодежды. Нашлась и незамысловатая косынка, которой можно прикрыть и волосы, и лицо.

Алена переоделась и начала убирать в шкаф свои майку и шорты, как вдруг из кармана выпала та самая бумажка, которую ей так конспиративно сунула пожилая мадам и о которой наша героиня совершенно забыла.

Конечно, читать чужие письма неэтично. Но, с другой стороны, это письмо ей было вручено чуть ли не насильно. И она вполне имеет право знать, что там. Все-таки любопытство – профессиональное качество всякой писательницы-детективщицы. И если бы дама хотела, чтобы никто не совал нос в ее тайны, она могла бы не отдавать письмо, правда же?

Алена развернула скомканную бумажку – и поняла, что мадам могла быть совершенно спокойна. Сунуть нос в ее тайны оказалось затруднительно.

Для начала озадачивал сам листок. Впечатление такое, что он пролежал в каком-нибудь антикварном бюро много лет, такой у него был древний вид и запах – запах засушенного цветка, который хранили между книжными страницами. Текст был отпечатан на пишущей машинке. Алена в свои юные писательские годы успела поработать на печатных машинках, поэтому сразу поняла, что принтер, который каждую букву чеканит одинаково, здесь и рядом не стоял. Когда бьешь по клавишам машинки, да еще если лента выцвела, текст не всегда получается одинаково четким. Вдобавок отдельные буквы у машинок имеют привычку западать. Вот здесь, к примеру, западали i и w, по ним приходилось бить дважды или трижды, оттого они пропечатывались отчетливее, чем прочие. Да, машинка была боевая и заслуженная!

Вот что было напечатано на пожелтевшем от времени листке:

«Mxspv, ivmwh-nlr gf hzrh glr-n3nv jflr zezmg jfv xv hlrg gziw. Fm xsvezo «tirh». Ov tzfxsv vhg klhg2irvfi. Qv fv wlmmv gilrh qjfi. 4kivh qv gv gfv».
 

У Алены зарябило в глазах, голова закружилась. А ведь ее собеседница отлично поняла эту абракадабру, несмотря на то, что это не французский язык. И не английский, не немецкий, не испанский, не итальянский. И никакой из славянских. Даже в языках финно-угорской группы не бывает такого бестолкового сочетания согласных. Да и не производила бабуля угрюмого Жака впечатления полиглотки, поднаторевшей в венгерском, финском, эстонском, ханты-мансийском, мокши-мордовском, а также эрзя-мордовском, удмуртском и какие там еще языки относятся к финно-угорской группе. Коми-пермяцкий и коми-зырянский, кажется? Тоже не производила!

Значит, это шифр. Криптограмма! Скрытокучница.

Алена внезапно расхохоталась, вспомнив, что на свете существует вид папоротника, который именно так и называется – «криптограмма» по-латыни или «скрытокучница» по-русски. Голова нашей героини была набита всевозможными сведениями, нужными и ненужными, которые иногда вдруг начинали вылезать наружу, совершенно как знаменитые иголки и булавки Страшилы Мудрого.

Однако она отвлеклась.

Итак, шифр. Причем хорошо знакомый пожилой мадам – настолько хорошо, что она мгновенно прочитала записку. Определенно прочитала, потому что поняла, что речь там идет о какой-то серой лошади и о каком-то Рицци.

Конечно, читать чужие письма неэтично. Но уже никакая этика не могла сдержать любопытство Алены Дмитриевой. Все-таки не зря она писала детективы. Страсть к разгадыванию всевозможных загадок была ее второй натурой, и ничего удивительного, что она так и впилась глазами в эту тарабарщину, а все колесики и винтики в ее голове закрутились с повышенной скоростью.

За исходный язык записки Алена решила принять французский – все-таки ее соседка была француженкой. Самая частотная буква в этом языке – «е». Алена когда-то читала, что доля «e» во французских текстах составляет почти восемнадцать процентов. А в английском, к примеру, только около тринадцати, хотя великий Эдгар По тоже делал упор именно на «е», когда заставлял своего Леграна разгадывать загадку золотого жука. У Алены при ее гениальной рассеянности всегда была великолепная память на то, что поражало ее воображение, а «Золотой жук» в свое время действительно ее поразил, так что она мигом вспомнила расшифровку таинственной записки из этого рассказа: «Хорошее стекло в трактире епископа на чертовом стуле двадцать один градус и тринадцать минут северо-северо-восток главный сук седьмая ветвь восточная сторона стреляй из левого глаза мертвой головы прямая от дерева через выстрел на пятьдесят футов».

Алена снова расхохоталась. Молодец, Легран, такую жуть расшифровал! А чем хуже Алена Дмитриева? И она свою шифровку прочитает. Вдруг и в ней указана дорога к кладу? Хотя нет, на это мало шансов: мадам вряд ли отдала бы такую драгоценную бумагу случайной русской. С другой стороны, она, конечно, не сомневалась, что эту абракадабру никто не прочтет. Но ведь общеизвестно: что один человек смастерил, другой всегда изломать сможет. Применительно к нашей ситуации – что один зашифровал, другой всегда расшифрует!

Алена выхватила из сумки блокнот, ручку и написала на листке в столбик весь французский алфавит от А до Z. Потом внимательней присмотрелась к тексту. Чаще всего в нем встречалась буква v – целых четырнадцать раз. Предположим, это и есть Е. Алена написала на листке напротив Е – V, полюбовалась своей работой и продолжила расшифровку. Теперь текст выглядел так:

«MxspЕ, iЕmwh-nlr gf hzrh glr-n3nЕ jflr zezmg jfЕ xЕ hlrg gziw. Fm xsЕezo «tirh». OE tzfxsЕ Еhg klhg2irEfi. QЕ fЕ wlmmЕ gilrh qjfi. Zki1h qЕ gЕ gfЕ».
 

Яснее, понятно, не стало, но Алена не отчаивалась. Она вспомнила, что пожилая дама упомянула о серой лошади. По-французски это cheval gris. Поскольку слово cheval мужского рода, при нем должен быть неопределенный артикль un или определенный le. Во французском без артикля шагу не ступишь!

Алена поискала в тексте сочетание трех слов, в котором первое состояло бы из двух букв, второе – из шести, третье – из четырех, и нашла его довольно быстро: «Fm xsЕezo «tirh». Во втором слове уже разгаданная буква Е стоит именно там, где должна стоять Е в слове cheval. В первом слове ее нет, значит, это неопределенный артикль un. Предположим – только предположим на минуточку, – что Алена угадала. Тогда F – это U, M – N, X–C, S – H, E – V, Z – A, O – L, T – G, I – R, R – I, H – S.

Алена быстренько пополнила свой алфавит. Теперь он выглядел так: A=Z, B, C=Х, D, E=V, F, G=T, H=S, I=R, J, K, L, M, N=M, O=L, P, Q, R=I, S=H, T, U=F, V=E, W, X, Y, Z.

Загадочно, почему автор письма взял слово «серый» в кавычки? Конь не вполне серый? Или, может быть, у этого человека такое представление о грамотности? Люди иногда так пишут, что хочется подарить им орфографический словарь, – уж Алене-то Дмитриевой, великой пуристке во всем, что касалось русского языка, этого ли не знать! Но если некоторые упорно пишут по-русски «не» с глаголами слитно, почему нельзя во французском брать прилагательные в кавычки?

Ладно, это сейчас можно оставить.

Забавно, подумала Алена, что первая буква A обозначается как последняя Z, третья C – как третья с конца X, пятая E – как пятая с конца V… Странные совпадения. Или как раз не странные, а закономерные, и это самый обыкновенный шрифт-перевертыш, когда первая буква переименовывается в последнюю и наоборот, а дальше все идет по тому же принципу?

Алена составила еще один алфавит, буквы в котором шли в обратном порядке: A – Z, B – Y, C–X, D – W, E – V, F – U, G – T, H – S и так далее. Через несколько минут загадочная записка приняла такой вид:

«Odile, rends-moi tu sais toi-m3me quoi avant que ce soit trop tard. Un cheval «gris». Le gauche est postérieur. Je te donne trois jours. Apr1s je te tue».
 

Значит, пожилую мадам зовут Одиль? Красивое имя. Правда, изрядно устарело. Впрочем, под стать хозяйке.

Цифры, как догадалась Алена, обозначают буквы под диакритическими – надстрочными, попросту говоря, – знаками: 3 – это ê, а 2 – é.

Наша многоумная героиня вздохнула довольно и разочарованно. Довольно – потому что так быстро разгадала шифр, разочарованно – потому что разгадала шифр так быстро. С другой стороны, проще этого шифра может быть только цифровой, когда буквы обозначаются порядковыми номерами: А – 1, В – 2, С – 3 и так далее. Или обратный цифровой, когда нумерация идет с конца к началу: Z – 1, Y – 2, X – 3, W – 4…

Какая-то мысль мелькнула, какая-то мысль, но, как водится у случайных мыслей, немедленно удалилась. Алена не стала ее догонять, пожала плечами и наконец вникла в содержание записки.

Она гласила:

«Одиль, верни сама знаешь что, пока не поздно. «Серый» конь. Левый задний. Даю три дня. Потом убью».
 

Да… Прочитав такую записочку, в самом деле ничего не стоит грохнуться без чувств.

А что такое «руэн»? Этого слова в записке нет, но ведь дама говорила: «Тот серый конь руэн давно сгорел». Наверное, имя коня. Вернее, кличка.

Вопрос – у лошадей имена или клички?

Ладно, это тоже оставим.

И что такое левый задний?

Нет, это тоже не важно. Самое главное в этом спокойном обещании: «Потом убью».

Из «Воспоминаний об М.К.»

М.К. страшно жалела, что утратила столь многое, когда они с великим князем Андреем Владимировичем и Вовó бежали из России. Сокрушалась о драгоценностях, которые получала в подарок (об этом я еще расскажу), но больше всего горевала о своих дневниках, о письмах цесаревича и его милых записочках. М.К. пыталась воскресить события, создавая новый дневник по памяти, но прекрасно понимала, что не может доверить бумаге воспоминания, которые выставили бы императора не в том виде, в каком его желают лицезреть подданные.

Но мне М.К. рассказывала историю их с цесаревичем любви как эротический роман – вроде тех, что писала Анастасия Вербицкая, сочинениями которой в начале века зачитывалась вся Россия, тайно или явно.

Конечно-конечно, М.К. старалась соблюдать пиетет по отношению к бывшему возлюбленному, но частенько сбивалась на живую, пусть и не вполне приличную в глазах ханжей жизнь!

Итак, после первого знакомства на выпускном спектакле в Императорском училище Маля влюбилась в цесаревича, да и он, очевидно, ею заинтересовался. Его к ней влекло, но, главное, он чувствовал, что это будет вполне приличная связь, не то что с какой-нибудь цыганкой из числа тех, что танцевали перед гусарами в Красном Селе и задирали перед ними юбки, позволяя увидеть то, что у приличных женщин скрыто.

Вообще, надо сказать, жили гусары – а с ними и молодой цесаревич – чрезвычайно весело. Он сам показывал М.К. свои дневниковые записи.

«Вчера выпили 125 бутылок шампанского. Был дежурным по дивизии. В час выступил с эскадроном на военном поле. В пять был смотр военным училищам под проливным дождем…

Тяжелый день после разгульной ночи, но лишь вечер – снова ковшик шевелится… Проснулся – во рту будто эскадрон ночевал».

Гусары пили в самом деле крепко – то поставив рюмку на отставленный локоть и приняв содержимое залпом, то расставив по лестнице рюмки и бокалы – и начиная восхождение от сосуда к сосуду. Не всякому удавалось добраться до верхней ступеньки, многие падали мертвецки пьяными уже на середине лестницы. Зимой веселились с особенной изобретательностью: раздевались донага и выскакивали на лютый мороз, а в это время буфетчик выносил лохань с шампанским, откуда господа гусары хлебали все вместе и выли при этом по-волчьи. Это называлось «допиться до волков».

Надо сказать, после знакомства с хорошенькой балериной К. мысли цесаревича все чаще обращались от утех Бахуса к забавам Эроса. Но встречались они разве что случайно на гуляньях и на балах и обменивались страстными взглядами. Дальше дело не шло, и не только Мале, но и самому Ники порой казалось, что все закончится не начавшись.

Великий князь Сергей Михайлович потом рассказывал М.К., что нерешительность цесаревича доводила его до бешенства. Ники советовался с друзьями, как ему быть с хорошенькой балериной. Ничего он так не желал, как сделать ее своей любовницей, но не мог одолеть робости. Сергей Михайлович с трудом сдерживался, чтобы не выказать племяннику презрение. Уж он-то знал бы, что делать, окажись наедине с этой очаровательной девушкой, в которую влюбился с первого взгляда на том выпускном спектакле!

Но знал он, увы, и о том, что инициатива знакомства с К. исходила от императора и его жены, а отец никогда не простит Сергею, если тот хоть в чем-то вызовет недовольство государя. Но дело даже не в этом. Главное – девушка! Ей уже нравится Ники. Она уже ослеплена своим будущим, она уже летит на него, как бабочка на огонь, лелея самые радужные мечты. Что ж, tant pis!

– Ты пытался встретиться с ней? – с видимым безразличием спросил он однажды цесаревича.

Ники пожал плечами.

«Дурак», – подумал Сергей Михайлович, но вслух ничего не сказал – только тоже пожал плечами.

– Нет, но где мне было найти возможность? – пробормотал Ники, словно оправдываясь. – Если я вдруг приду в театр и захочу с ней увидеться, я ее скомпрометирую!

– Ники, ты ошибаешься, – хихикнул его ближайший приятель, тоже гусар Евгений Волков, у которого был роман с молодой балериной Татьяной Николаевой. – Таня говорила: весь театральный мир совершенно уверен, что К. – уже твоя любовница. Она сейчас уже получила роль, да с кем – с самим Николаем Легатом, опытным артистом, о ней наперебой пишут газеты. Клянусь, если люди узнают, что ты ее даже пальцем не тронул, это скомпрометирует ее сильнее, чем самое отъявленное и громкое распутство!

Однако, по собственному признанию наследника, которое он сделал потом М.К., он боялся неопытности – и своей, и ее неопытности. Он только и умеет, что целовать и трогать женские грудки. Но, может быть, с этого стоит начать, а дальше само как-нибудь пойдет? Но где им встретиться наедине?

И тогда Волков напомнил о Красносельском театре.

В Красном Селе, в двадцати четырех верстах от Санкт-Петербурга по Балтийской железной дороге, с давних пор проходили летние лагерные сборы для практической стрельбы и маневров. В 1860-е годы там был построен деревянный театр для развлечения офицеров. В течение июля и первой половины августа дважды в неделю давали спектакли. Ставилась какая-нибудь веселая пьеса и балетный дивертисмент.

По окончании училища М.К. была зачислена в балетную труппу Императорских театров и должна была принимать участие в красносельских спектаклях.

Ники появился в театре в первый же день. Он приходил за кулисы и болтал с Малей. В первом сезоне ей не назначили ни одного сольного выступления, а значит, отдельной уборной ей пока не полагалось. Они снова и снова переглядывались, говорили недомолвками, старались украдкой прикоснуться друг к другу…

Как-то раз Евгений Волков, понаблюдав за их переглядками, шепотом выругался, а потом перехватил за кулисами директора Императорских театров Всеволожского и с приятной улыбкой отвел его в сторону.

Через час танцовщице К. объявили, что в завтрашнем спектакле ей придется исполнять сольный танец – все то же очаровательное па-де-де из «Тщетной предосторожности», а потому на завтра ей будет выделена отдельная уборная в первом этаже с окнами, выходящими в сад.

На следующий день задолго до начала спектакля Маля уже была в своей уборной – нужно было заранее причесаться и одеться. Вскоре она увидела, как к ней по дорожке идут великие князья Сергей и Александр Михайловичи, гусар Волков, брат цесаревича Георгий Александрович, а главное – сам Ники.

Какое-то время длился общий разговор, пили чай, а после Волков напомнил великим князьям, что они должны отправиться встречать императора. Молодые люди поднялись. Мале показалось, что красивое лицо Сергея Михайловича необычайно помрачнело, но до великого князя и его лица ей не было сейчас никакого дела. Для нее существовал только Ники.

Господа ушли.

– В это окно дует, – вдруг сказал Ники. – Я его закрою.

Мале не дуло, но она кивнула. Сердце заколотилось с неистовой силой, особенно когда она увидела, что Ники не только закрыл окно, но и задернул штору.

– Запирается ли эта дверь? – спросил он, не глядя на Малю.

Она повернула ключ и стала перед дверью, опустив глаза.

– Сядь здесь, – серьезно сказал Ники, опускаясь на маленький диванчик.

Маля села, вся дрожа.

Театр, где готовилось представление, был полон звуков. За дверью кто-то пробегал, кто-то кричал, что-то с грохотом тащили…

«Лучше бы мы пошли в лес, – подумала Маля. – В лесу так тихо, а здесь постоянно кто-то шумит!»

Впрочем, судя по сосредоточенному лицу Ники, не похоже было, что ему мешает шум.

Он держал Малю за руку и смотрел на ее грудь. Внезапно Ники припал губами к ее шее.

Она ахнула и замерла.

«У меня будет синяк! – подумала она испуганно и тут же мысленно махнула рукой: – А, не важно! Замажу гримом!»

Губы Ники скользнули вверх, к подбородку, и наконец добрались до ее пересохших от волнения губ.

– Ты хочешь пить? – пробормотал он как во сне.

Маля как во сне покачала головой.

– Ты хочешь целоваться? – Голос у него был суров и наивен сразу.

– Да! – выдохнула Маля в его губы, и те приоткрылись. Ники взялся обеими руками за ее щеки и принялся целовать неторопливо и легко, как бы знакомясь.

Маля сидела, упершись руками в диван. Ей хотелось обнять Ники, но он покачал головой и прошептал, не прерывая поцелуя:

– Нет. Сиди так.

Маля замерла, потому что почувствовала его руки на своей груди.

Пальцы Ники все это развязали и расстегнули, коснулись ее обнажившейся груди, а потом он стал приподнимать ей юбки.

– Я хочу посмотреть на твои ноги, – шепнул он. – Хочу их потрогать, понимаешь? Хочу потрогать у тебя между ногами. Хочу узнать, что там. Можно?

Маля слабо кивнула, и осмелевшие руки Ники резко вздернули ее юбки.

– Черт! – тут же прошептал он разочарованно. – Да ведь ты в трико!

Ох, Маля совершенно забыла, что уже нарядилась для спектакля!

– Я сниму трико, – прошептала она.

– Нет, – резко выдохнул он. – Это долго. Кто-нибудь притащится. Иди сюда!

Он резко вздернул ее с диванчика и, подхватив, посадил на край стола. Сильным движением раздвинул ноги, смял пышные юбки и встал вплотную. Прижался к ней и принялся тереться о ее бедра своими.

Маля зажмурилась.

Блаженство подступило вдруг, скрутило тело сладостной судорогой – и медленно отпустило.

Она открыла глаза и увидела бледное, покрытое испариной лицо Ники. Он покачал головой, улыбнулся.

– Это не совсем то, но очень хорошо, очень сладко, – прошептал Ники. – А тебе?

Она слабо кивнула, все еще ловя эхо наслаждения, которое блуждало между ее раздвинутыми ногами.

– О боже! – вдруг воскликнул Ники негромко. – Сюда идет отец! Я слышу его голос! Он не должен меня видеть!

Он отодвинул шторы, распахнул окно и перескочил через подоконник на улицу.

Обернулся с выражением напроказившего мальчишки:

– Я хочу твою фотографическую карточку. У тебя есть? Передай мне с Волковым! Увидимся, когда вернусь! Слышишь? Я вернусь!

Маля растерянно кивнула. Почему он вдруг заговорил о карточке? А у нее совершенно нет ничего приличного! Она так ужасно выглядит на своей последней карточке! Ничего, она снимется быстро-быстро…

Вдруг воспоминание о только что испытанном блаженстве ударило, как солнце – прямо в глаза. Ощущение счастья было почти невыносимым.

Стук в дверь заставил ее испуганно подскочить.

– Мадемуазель К., здесь государь, он ищет наследника, – послышался встревоженный голос Волкова.

Маля торопливо повернула ключ:

– Его здесь нет.

– Его здесь уже нет, – хмыкнул Волков, цепким взглядом окидывая ее туалет. – И где он? В окошко выпрыгнул?

Маля кивнула, еле удерживаясь от хохота.

А Волков не собирался сдерживаться: он расхохотался во весь голос и тоже выскочил в окно, совершенно как Ники.

Побежал было по дорожке, но обернулся:

– Эй, приведите себя в порядок, вы совершенно растерзаны! И вот здесь, вот здесь прикройтесь! – Он ткнул пальцем в шею и исчез за поворотом дорожки.

Маля кинулась к зеркалу, с восторгом и ужасом находя на шее след пламенного поцелуя. Она едва успела застегнуться и завязать ленточки на корсаже, как дверь снова распахнулась.

На пороге стоял государь.

Маля нырнула в реверансе, с ужасом думая о том, что шею так и не прикрыла и алый след виден всякому глазу.

Нет, лучше не подниматься!

Она так и оставалась полусклоненной, чувствуя спиной тяжелый взгляд императора.

– Моего сына здесь нет? – спросил он, и Маля, не разгибаясь, покачала головой.

– Что ж вы делали? – спросил он вдруг насмешливо. – Небось вовсю кокетничали?

И хлопнул дверью.

Маля осмелилась разогнуться, только когда его тяжелые шаги совсем стихли.

Кокетничали! Ах, если бы он только знал!

Бургундия, Мулян, наши дни

Внезапно до Алены долетел какой-то странный звук. Похоже, внизу кто-то ходил.

Да господи, она же не заперла входную дверь, хотя собралась как следует исследовать чердак. Приходите, дорогие воры, берите что хотите!

Алена опрометью кинулась вниз по лестнице, но, к счастью, успела вовремя притормозить, чтобы не сбить с ног – кого бы вы думали? – ту самую старую даму из крайнего дома. Одиль!

На сей раз она выглядела совсем иначе: с тщательно подрумяненными щечками, напомаженными губками, в подвитых кудерьках, одетая в ярко-зеленые бриджи и бело-голубую маечку с надписью «Forever – toujours»[18] из магазина «Маркс и Спенсер». Алена точно знала, что именно оттуда, у нее тоже была такая же маечка. Ах да, еще на бабульке были сабо на каблучках.

Полный парад, а что флаг некоторым образом прибит к мачте гвоздями, так это уже детали.

– Ой! – сказала Алена и изумленно хлопнула глазами.

– Извините, мадам, – улыбнулась старушка. – Я пришла вас поблагодарить за то, что вы помогли мне утром. Давление поднялось и сбило с ног, вы понимаете, возраст… – Она слабо улыбнулась. – Я совершенно не понимала, что делаю, что говорю. Потом спохватилась, а письма, очень важного письма, которое мне прислали, нет. Смутно припоминаю, что я сунула его вам. Вы не могли бы его вернуть?

Алена снова хлопнула глазами.

– Ах, я совсем о нем забыла! – воскликнула она. – Конечно, конечно, я сейчас его принесу, минуточку подождите. Оно так и лежит в кармане шортов. Я сейчас, сейчас!

«Интересно, она в самом деле хочет освежить в памяти те приятные впечатления, которые получила при первом чтении этого письма, или просто забеспокоилась, как бы я не прочла его? Конечно, я промолчу, что именно так и поступила, но, господа, если вы заботитесь о сохранении своих тайн, в следующий раз придумывайте криптограммы покруче, а главное, следите, чтобы они не попали в руки ушлой дешифровщицы Алены Дмитриевой, которой совсем не впервой, нет, не впервой разгадывать самые изощренные цифровые и буквенные загадки!»

С этими мыслями наша героиня поднялась по лестнице, вбежала в спальню, схватила опасную записку, сложила ее и сунула в карман шортов. Держа их перед собой как доказательство того, что она не совала нос в чужие тайны, поспешно спустилась и на глазах соседки достала записку из кармана.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарила дама. – Не буду вас задерживать. Судя по вашему наряду, вы занимаетесь уборкой?

– Некоторым образом, – улыбнулась Алена. – Я собиралась хоть немного привести в порядок чердак. После ремонта там прибавилось пыли! У нас сегодня был брокант из Дижона, забрал некоторые картины – так видели бы вы его рабочий наряд! Настоящий скафандр.

– Картины? – насторожилась пожилая мадам. – Картины Маргарит, ах, конечно! Я их очень хорошо помню. Во всяком случае, некоторые из них, написанные во время войны. Я и забыла о них. Слишком много лет прошло! В 43-м, когда я вернулась в Мулян из Парижа, мне было всего семнадцать…

«Вернулась в Мулян из Парижа? Ничего себе! По какой причине, интересно знать, можно было предпочесть глухомань столице? В 43-м ей было семнадцать? Это какого же она года, получается?»

Алена была не бог весть каким математиком, однако даже ей не составило труда вычесть из сорока трех семнадцать. Вышло двадцать пять. То есть мадам родилась в 1926 году, и сейчас ей девяносто один. Ого, а ведь для таких-то лет она выглядит и соображает просто супер. Впрочем, Франция – вообще страна долгожителей. Средняя продолжительность жизни у женщин здесь восемьдесят пять лет. Но это – средняя, запросто можно перешагнуть девяностолетний порог и чувствовать себя при этом великолепно. И это касается не только француженок. Та знаменитая балерина, книжку о которой читает Алена Дмитриева, не дожила каких-то полгода до своего столетия! Мадам Одиль по сравнению с ней просто девочка.

– Как бы я хотела взглянуть на картины Маргарит! – перебил ее мысли голос соседки. – Вы не позволите мне?..

Она выжидательно умолкла.

– Извините, – смущенно сказала Алена, – но я здесь не хозяйка. Через два-три дня приедет мсье Детур. Не сомневаюсь, что он не станет возражать.

– А какие именно картины забрал брокант, не помните? – поинтересовалась гостья.

– Пейзажи, натюрморты, очень красивое фантастическое полотно с птицами и животными, – увлеклась Алена, – и четыре-пять портретов: дети, крестьянин, старушка, молодая женщина в черном платье с брошью, светловолосый молодой человек…

Искусственный румянец на щеках пожилой дамы внезапно показался Алене слишком ярким. Что за причуды зрения? В следующую минуту стало ясно, что с глазами у нее все нормально – просто-напросто гостья вдруг побледнела.

– Что с вами? – испуганно спросила Алена.

– А что такое? – удивилась та. – Со мной все прекрасно!

Голос прозвучал гораздо резче, чем раньше, и Алена взглянула на нее с невольным уважением.

Крепкая бабулька. Явно стыдится мгновений слабости, чем бы это ни было вызвано: перепадами давления или волнением из-за… Из-за чего на сей раз?

– Значит, эту картину забрал торговец, – задумчиво повторила гостья.

«Эту картину? – насторожилась Алена. – Какую именно? Портрет мужчины? Или молодой женщины? А почему это ее так волнует?»

– А как его фамилия? – спросила мадам долгожительница.

– Маршан, как ни странно, – улыбнулась Алена, и ее гостья беглой улыбкой тоже оценила эту игру слов. – Кстати, завтра он будет на броканте в Нуайере, и очень возможно, выставит там и эти картины.

– Тем лучше, – воскликнула пожилая мадам. – Я как раз собиралась завтра в Нуайер за продуктами. Заодно загляну и на брокант. Мы отлично знакомы с Маршаном. Спасибо, мадам! Ах, какая я невежливая… пришла вас поблагодарить, а сама даже не представилась. Меня зовут Одетт Бланш.

Алена онемела.

Одетт? А кто же тогда Одиль? И почему записка, адресованная ей, произвела такое впечатление на мадам Бланш?

После некоторой заминки Алена тоже представилась, назвавшись на французский лад Элен, потому что слышать свое имя с непременным ударением на последний слог (таковы нерушимые правила французской орфоэпии) она была решительно не готова.

Они пожали друг другу руки, потом облобызались на прощание, и мадам Бланш отчалила, оставив Алену в некотором недоумении.

Что-то со вчерашнего дня буквально зависло над ней «Лебединое озеро», или, выражаясь по-здешнему, «Le Lac de cygne», просто-таки на каждом шагу натыкаешься на имена его героев. Вчера Зигфрид. Сегодня Одиль и Одетт. И, что характерно, Одетт именно Бланш, что можно перевести как Белова. Если следовать этой логике, Одиль должна была носить фамилию Нуар, Чернова?[19] Они были подругами? Или наоборот?

А может быть, Одиль была сестрой Одетт? Она умерла, а Одетт упала в обморок не потому, что прочла страшную записку (она, возможно, и не знала этого шифра!), а просто потому, что записка была адресована ее покойной сестре? И Одетт даже не подозревает об угрозах неведомого типа… Может быть, ее предупредить?

Стоп. На конверте ничего не было написано: имя Одиль было зашифровано, как и прочий текст. Кроме того, не прочитав записку, невозможно догадаться о какой-то серой лошади по имени (или все же по кличке?) Руэн и испугаться угрозы.

Или Одетт находилась полностью в курсе дел покойной сестры?

Загадки, загадки… Алена любила страну Мулянию не только за красоту, а еще за то, что судьба беспрестанно задавала ей здесь всевозможные загадки. И с каким же наслаждением Алена их разгадывала! Может быть, и эту разгадает и напишет об этом романчик. А может быть, и нет: и не разгадает, и не напишет. Пока слишком мало данных. И вообще, она ведь на чердак собралась. Что, если в числе не разобранных еще полотен отыщутся портреты сестричек Одетт и Одиль? Интересно, они были похожи? Может, это поможет разгадать тайну странной записки?

Алена Дмитриева заперла все двери, чтобы снова не появились незваный гость или незваная гостья, и поднялась на чердак, прихватив сырую тряпку. Она зажгла свет, порадовалась, что Маршан оставил свои софиты – с ними совсем другое дело! – и принялась за уборку. Носила эта уборка, впрочем, довольно причудливый характер, поскольку Алена расчищала себе путь только к тем углам, где, как ей казалось, могли быть составлены или сложены картины. Но нет, они оказались небрежно свалены за остовом старой кровати, поставленным вертикально и прислоненным к стене.

Алена не без труда вытащила рулоны и подрамники на середину чердака, под свет софитов, и принялась рассматривать то, что осталось от картин.

Судя по всему, именно о них говорил Морис, дескать, место им в пубели, настолько печальным было их состояние. Порою трудно было вообще понять, что изображено. Однако некоторые оказались еще вполне ничего, и они-то поставили Алену в тупик.

Например, на одной был изображен голый мужчина. Конечно, Алена знала, что художники непременно набивают руку на нагой натуре, однако несколько неожиданно было обнаружить таковую на чердаке деревенской самоучки.

Все пропорции и детали стройного мужского тела были замечательно соблюдены. Натурщик стоял вполоборота, деликатно прикрывая то, что считал нужным прикрыть. Это был молодой и, возможно, привлекательный человек, однако краска наверху картины облупилась, и лицо натурщика оказалось невозможно разглядеть. По некотором размышлении Алена предположила, что это тот самый симпатичный блондин, портрет которого увез Маршан.

Интересно, из любви к чистому искусству раздевался этот мужчина перед художницей или?..

Алена не додумала эту несколько неприличную мысль до конца просто потому, что на следующей картине – поясном портрете – увидела того же обнаженного мужчину. Лицо его по-прежнему можно было разглядеть с трудом, а все остальное – очень хорошо. Одной рукой он придерживал наброшенный на плечо серый китель с нагрудным орлом и свастикой на правом кармане.

Вот тебе раз! Натурщиком Маргарит Барон был оккупант! Фашист!

Да уж, если Коко Шанель была персонажем «горизонтального коллаборационизма», то как устоять деревенской художнице? Куда конь с копытом, туда и рак с клешней.

Когда волна неистового возмущения немного улеглась, постаралась взять себя в руки.

Морис как-то упоминал, что во всех домах в Муляне были насильно размещены солдаты и офицеры вермахта. Разумеется, стояли они и в доме Маргарит Барон. Остальное можно только предполагать – и осуждать или сочувствовать. Например, этот офицер мог заставить молодую художницу рисовать его в таком виде. Неведомо, что еще он заставлял ее делать, этот ценитель искусств. «Paris bei Nacht»[20] был ему недоступен, вот он и довольствовался «Mühle bei Nacht»[21]!

«Какой сюжет!» – уже снисходительней подумала Алена и продолжила разбирать полотна.

Увы, больше ничего интересного она не нашла. Единственным относительно сохранившимся натюрмортом оказалось изображение лежащего на белой кружевной салфетке католического молитвенника в черном переплете с изображением креста и металлической застежкой. Рядом художница разместила темно-бордовую розу и очень красивую брошь в виде свернувшейся змейки, украшенной множеством каких-то блестящих мелких камешков и с большим синим камнем на голове.

Алена оживилась. Она отлично помнила этот молитвенник, всегда лежавший в спальне четы Детур на письменном столике. Его никто никогда не открывал, поскольку Морис был атеистом, а Марина и девочки крещены в православной церкви, однако при уборке с него всякий раз почтительно смахивали пыль. Алена сама сколько раз это проделывала! Черный бархат изрядно потерся, крест едва можно было разглядеть, но это был, конечно, тот самый молитвенник. Розы росли около крыльца, ну а брошь… наверное, это какая-нибудь из семейных реликвий рода Детур или Барон.

Стоп. Такое ощущение, что Алена видела нечто подобное, причем совсем недавно!

А не та ли самая брошь была приколота к черному платью девушки, портрет которой увез сегодня Маршан? Правда, Алена решила, что она из серебра, а здесь тщательно выписаны блестящие камешки на золотом змеином теле. Синий камень на голове гладкий, нешлифованный. Кажется, такие камни называются кабошонами.

Например, сапфир-кабошон. Но это, конечно, не сапфир, а маленькие белые камешки уж, наверное, не бриллианты. Откуда бы взяться сапфиру и бриллиантам в Муляне?

Брошь, брошь… Алена совсем недавно слышала о какой-то броши, но что и о какой?

Она не успела вспомнить: начала чихать так, что пришлось сбежать с чердака. Все-таки хорошо бы завести нормальный аптечный респиратор, если она вздумает еще раз отправиться на этот остров сокровищ. А пока надо сбросить пыльное тряпье и пообедать.

Алена заперла дверь чердака согласно алгоритму, вытащила ключ и вдруг расхохоталась, как выразился бы великий Булгаков, буйно, потому что наконец постигла смысл этого алгоритма и связь его с буквой Y. Заодно наша героиня поняла, как должен открываться замок, на ключе которого написано X-Z.

Все-таки разгадывание шифров необычайно обостряет соображение и воображение.

Из «Воспоминаний об М.К.»

Итак, они продолжали встречаться. Ники писал Мале очаровательные записочки: «Целую милую панночку от головы до чудных ножек!», приезжал к ней домой – тайно от ее родителей. У Мали и ее сестры Юлии были комнаты с отдельным входом – небольшая спальня для них обеих и кокетливо убранная гостиная. Юлия принимала барона Александра Зедделера, своего будущего супруга, а Маля проводила время в поцелуях с Ники.

Иногда он чувствовал себя как дома – надевал бухарский халат, подаренный Малей, словно супруг, вернувшийся из присутствия и наслаждающийся домашним покоем.

Иногда вел себя странно – так странно, что Маля не знала, что и думать. Однажды привез ей свой дневник и дал почитать некоторые страницы. Потом она думала, что вполне обошлась бы без этой его откровенности, которая причинила ей немалую боль. Малю особенно поразило то, что Ники писал о ней и об Аликс:

«Весьма странное явление, которое я в себе замечаю: я никогда не думал, что два одинаковых чувства, две любви одновременно совместились в душе. Теперь уже пошел четвертый год, что я люблю Аликс Г. И постоянно лелею мысль, если бог даст на ней когда-нибудь жениться… А с лагеря 1890 года по сие время я страстно полюбил (платонически) маленькую К. Удивительная вещь наше сердце. Вместе с тем я не перестаю думать об Аликс, право, можно было заключить после этого, что я очень влюбчив. До известной степени да! Но я должен прибавить, что внутри я строгий судья и до крайности разборчив…»

Итак, ее Ники метался между двух огней. С тех пор Маля начала серьезно ревновать его к гессенской принцессе.

Потом, когда он ушел, Маля написала ему (привожу текст этого письма и всех других так, как они были мне пересказаны М.К.): «Я все думаю о твоей свадьбе. Ты сам сказал, что до свадьбы ты мой, а потом… Ники, ты думаешь, мне легко это было услышать? Если бы ты знал, Ники, как я тебя ревную к А., ведь ты ее любишь? Но она тебя, Ники, никогда не будет любить, как люблю тебя я!

О, Ники, дорогой, как я желаю скорее быть твоею, только тогда я буду совершенно спокойна. Я страшно томлюсь, мой дорогой. И тебе, и мне давно пора…

Только бы ты женился не на А. Ей я ни за что тебя не отдам! Или она, или я.

Ты, верно, изводишься, что я постоянно пишу и говорю о твоем браке, но представь себя на моем месте, и ты поймешь, как он должен меня тревожить».

А потом однажды Ники приехал в первом часу ночи из Преображенского полка, где он обедал. Там уже были Юлия и Зедделер, вчетвером дули шампанское, и Ники сильно опьянел. Маля же, хотя и выпила довольно, была совершенно трезва и твердо решила сегодня же поговорить с Ники о будущем.

Потом она об этом жалела, потому что между ними произошел крайне тяжелый разговор. Маля готова была разрыдаться: перед ней сидел не влюбленный мужчина, а какой-то нерешительный, не понимающий блаженства любви подросток. Он твердил, что не может стать у Мали первым, что это будет мучить его всю жизнь, что если бы Маля уже не была невинна, тогда бы он не задумываясь с ней сошелся, и много другого говорил он в этот раз.

Маля была вне себя. Он не может быть первым? Смешно! Разве человек, который действительно страстно любит, станет так говорить? Конечно, нет.

В конце концов ей почти удалось убедить Ники, и он пообещал, что это совершится, как только он вернется из поездки на Восток. Однако Маля не успокоилась: она знала, что Ники мог это сказать, чтобы только отвязаться, чтобы успокоить ее, и когда он уехал (было уже четыре часа утра), она была в страшном горе, она была близка к умопомешательству, но все же решила поставить на своем, сколько бы это трудов ни стоило!

Однако пока приходилось ждать возвращения цесаревича из кругосветного путешествия.

О том, что произошло в этом путешествии и что именно побудило Ники принять то решение, которое он принял, Маля знала только со слов великого князя Сергея Михайловича, который пересказывал ей письма Ники и разговоры с ним. Если от нее Ники мог что-то утаивать, то с кузеном он был совершенно откровенен. А тот со временем все передал Мале.

Бургундия, Мулян, наши дни

После обеда следует предпринимать моцион, чтобы не залеживались калории и килограммы в тех местах, где они любят залеживаться. Алене очень хотелось погулять – утром-то прогулку пришлось скомкать! – но она решила сначала убрать в доме. Завтра будет некогда, неизвестно, сколько она пробудет на броканте, а послезавтра уже могут вернуться хозяева. Неудобно получится: жила здесь поживала, наслаждалась жизнью, а убрать не удосужилась. Поэтому Алена не стала переодеваться, нашла метелочки и тряпки для пыли, достала стеклоочиститель, приготовила пылесос и снова пошла наверх: уборку всегда начинали со спален. Протерла стекла, обмела пыль с книг, которыми некогда зачитывалась Маргарит Барон (в основном французская классика и романы полисье), и с улыбкой, словно встретила старого знакомого, взяла в руки тот самый молитвенник. Да, он здорово постарел с тех пор, как позировал своей хозяйке вместе с розой и брошью, даже застежка заржавела. Алене пришлось повозиться, прежде чем удалось ее открыть.

Это оказался никакой не молитвенник, а Новый Завет, заложенный пожелтевшим листком бумаги, свернутым вчетверо.

Алена машинально развернула его – и не поверила своим глазам. Это оказалась новая абракадабра! Новое шифрованное письмо.

Ну и ну. Какие конспираторы здесь жили в былые годы!

Разумеется, Алена Дмитриева бросила все дела и принялась за расшифровку. Теперь продираться сквозь криптограмму стало значительно легче, и она затратила всего несколько минут на то, чтобы прочесть записку – на сей раз не пугающую, а веселую:

«Дорогая Маргарит, как прекрасно началось утро! Я не думаю о войне, я чувствую себя такой же девчонкой, как тогда, в школе, когда мы придумали писать шифрованные записки. Бонифас сделал мне сегодня предложение. Конечно, я дала согласие! И ты будешь подружкой на моей свадьбе, помни это! Ты первая узнала эту новость. Целую тебя, твоя Одиль».
 

Ага, теперь понятно, почему мадам Бланш так легко расшифровала записку. Если ее сестра Одиль переписывалась с Маргарит таким образом, Одетт, конечно, не могла об этом не знать. Забавно. Наверное, все дети в мире придумывают шифры и пишут ими друг другу письма. Кстати, пару лет назад Алена нашла в своих старых детских книжках школьную шифровку, но прочитать ее не смогла – забыла, какой знак что значит. А вот мадам Бланш запомнила, умница!

Значит, загадочный Рицци, приславший Одиль пугающее письмо, был в курсе этой переписки и этого шифра. Возможно, он дружил с Одиль или Маргарит, вот та или другая рассказала о шифре и ключе к нему…

Однако время шло, и наша героиня продолжила уборку. Закончила она работу уже на грани дня и понесла накопившийся мусор в пубель. Собственно, каждый поход туда – это прогулка, потому что приходится пересечь чуть ли не всю деревню и лишний раз ею полюбоваться. А если кто-то думает, что мусорка в Муляне – это несколько зловонных ящиков среди неаккуратно вываленного мусора, то он ошибается. Площадка, на которой стоят четыре контейнера (для пищевого мусора, для бумажного и пластика, для металла и для стекла), заасфальтирована, вокруг нее – засаженные полевыми цветами лужайки. По другую сторону дороги простираются наполовину сжатые поля. Солнце светит, небо сияет, плывут белые облака, щебечут птицы, вдали шумит комбайн – вовсю идет жатва. Деревенская идиллия как она есть!

Вдруг Алена оглянулась на приближающийся рокот мотора. Мимо пронесся серебристо-серый мотоцикл и исчез за поворотом.

При виде этого механического коня Алене снова вспомнился тот конь, о котором шла речь в таинственном письме, адресованном покойной Одиль.

В чем же все-таки смысл этих слов: «“Серый” конь. Левый задний»?

«Левый задний» – это может быть место, где стоит, вернее, стоял какой-то серый конь Руэн. Может быть, там спрятано то, что должна была вернуть Одиль какому-то Рицци?

Лошади стоят в конюшнях, стойлах, возможно, в сараях, в амбарах. Хотя нет, амбары – это для хранения зерна. Ладно, ограничимся стойлами, конюшнями и сараями. Ни один из этих объектов не может быть левым задним – прежде всего потому, что существительные «конюшня», «стойло» и даже «сарай» во французском языке женского рода.

Алена на всякий случай уточнила это по словарю в своем мобильнике – да, она не ошиблась.

Лошадей еще могут держат в денниках, но по-французски это тоже stalle, стойло, и тоже женский род. Если бы речь шла о них, написали бы «левая задняя». Что же может быть левым задним – мужского рода, причем иметь отношение к лошадям? Манеж? Лошадей тренируют в манежах. Да, это слово мужского рода. Загон, пастбище, луг? Это тоже существительные мужского рода, но… Левый задний манеж, левый задний загон, левое заднее пастбище, левый задний луг? Слабо верится.

А у самой лошади что может быть – левое заднее мужского рода? Нога, копыто, вот и все. Хвост у нее сзади, но он все же ни правый, ни левый, а как бы средний. Кроме того, слово «хвост» по-французски женского рода.

А, да, у коней еще есть тестикула, проще говоря, яичко. Тестикула в русском языке женского рода, а во французском – мужского, тестикюль, с ударением на последнем слоге. Тестикулы в самом деле бывают правые и левые, но вот насчет задних и передних – сомнительно. Они как бы все задние по определению.

В любом случае части лошадиного тела вряд ли могут иметь отношение к письму. Не может же его автор требовать вернуть ему левую заднюю ногу коня по имени (кличке?) Руэн, левое заднее копыто или, извините, левый тестикюль!

Смех и грех, честное слово. Даже голова от всего этого разболелась.

Алена неспешно побрела к дому, любуясь золотистой солнечной сетью, которая медленно опускалась на Мулян. Дневная жара спала, аромат цветов стал крепче, к нему добавились запахи свежего сена – кое-где на лужайках застрекотали триммеры.

Навстречу попалась рыжеволосая девушка в майке и джинсах. Она несла большую полиэтиленовую сумку, набитую старыми газетами и еще какими-то бумагами.

Вдруг ручка у сумки оторвалась, и часть бумаг вывалилась на асфальт.

Девушка, сердито бурча под нос, принялась их собирать. Алена тоже подняла несколько газет и подала ей. Девушка буркнула что-то отдаленно напоминающее «мерси», подхватила сумку под мышку и пошла дальше.

– Эппл, подожди, забери и это! – раздался возглас, и Алена увидела мадам Бланш, которая семенила от своего дома, держа еще две сумки: одну большую, с бумагами, другую маленькую, в которой что-то позвякивало.

Эппл?

Так это и есть служанка-мигрантка?

Никакая не сиамка, не вьетнамка, не китаянка и ни разу не сенегалка. Европейский тип лица. На итальянку похожа, если бывают рыжие веснушчатые итальянки. Но не идут итальянцы в прислуги во французских деревнях. Раньше португальцы брались за любую работу, но это было давно.

Вручив служанке сумку с бумагами, мадам Бланш заметила Алену, запнулась, как бы собравшись попятиться, но тут же улыбнулась и помахала ей своей бренчащей сумкой:

– Собралась варить варенье и разбила сразу три банки! Ужасно глупо!

Алена сочувственно улыбнулась.

Старая дама пошла вслед за Эппл к пубели, а Алена повернула к бывшему maison blue и внезапно вспомнила: мадам Бланш утром, пока еще была в полусознании, допустила одну очень ценную обмолвку, о которой наша героиня совсем было забыла.

Она сказала: «Тот серый конь Руэн давно сгорел во Френе».

Вот куда нужно пойти, вот где можно попытаться поискать разъяснения – во Френе! Там конюшни, там школа верховой езды, там можно узнать и насчет пожара, и о чем-то «левом заднем».

Рвануть, что ли, прямо сейчас? Вернуться домой, надеть шорты, кроссовки – и вперед?

Алена покачала головой и с сожалением взглянула на меркнущее небо. До Френа пять километров. Это час пути. Вряд ли удастся найти кого-то в это время в конюшнях школы верховой езды, кроме сторожа. И вряд ли от разговора с ним будет толк. А возвращаться придется в темноте по полям, по лесам. Дороги, ведущие через лес, конечно, заасфальтированы, но фонарные столбы на них не предусмотрены. А в лесах водятся не только косули и барсуки, но и кабаны… Как-то не готова Алена к внезапной встрече в темноте с лесным зверьем и даже с безобидной косулей.

Лучше отложить поход во Френ до завтра. Жаль, что он в противоположной стороне от Нуайера, а между здешними населенными пунктами не ходит никакой общественный транспорт. Вообще-то в нем нет надобности: здесь в каждом доме не по одному автомобилю, да еще велосипеды, багги и мотоциклы.

Это прекрасно, но хорошо бы, чтобы весь этот автопарк не мотался по ночному Муляну и не мешал спать.

Из «Воспоминаний об М.К.»

Все русские цесаревичи, начиная от Павла I, завершив курс наук, отправлялись в путешествие по России и Европе. Однако Николаю Александровичу устроили грандиозное морское и сухопутное турне и по тем землям, где прежде не ступала нога ни одного наследника российского престола. Первым пунктом на пути числилась Вена, затем – Триест и Афины. Там к нему присоединился кузен – принц греческий Георгий, которого чаще звали Джорджи. Это был большой оригинал, обладатель самых экстравагантных пристрастий. Первым делом он заявил Ники, что намерен сделать себе настоящую японскую татуировку и переспать с настоящей японской гейшей. Ники тоже загорелся, только он еще не знал, отважится ли и на то и на другое. Впрочем, до прибытия в Японию оставалось много времени – предстояло посетить множество городов Индии и Китая, Цейлон, Сингапур и остров Ява.

И вот наконец 15 апреля 1891 года шесть судов русского флота подошли к Нагасаки.

Считалось, что цесаревич будет находиться в Нагасаки инкогнито. Разумеется, для всех чиновников это являлось секретом Полишинеля, однако для всех прочих Николай оставался всего лишь одним из многих европейцев.

Наконец Ники и Джорджи решили осуществить свои намерения относительно гейш и татуировок. Результатом этого решения было появление на «Азове» трех господ в длинных кимоно, разукрашенных иероглифами. При виде их смешливый Джорджи не смог не фыркнуть от смеха: волосы у визитеров были длинные, заплетенные в косы, но на затылках набекрень сидели модные английские шляпы-канотье. Господа представились как самые известные татуировщики в Нагасаки и в доказательство предъявили папки с эскизами, коробки с красками, карандаши и связанные в пучок тоненькие иглы с блестящими острыми кончиками.

После долгих совещаний кузены решили запечатлеть на своих дланях по дракону с черным телом, желтыми рогами, красным брюхом и зелеными лапами.

Татуировщики качнули канотье в знак согласия и предложили господам лечь, обнажив правые руки. Далее в течение полутора часов молодые люди принуждены были вытерпеть бесчисленные неуловимые уколы в кожу. При виде изредка выступавших капелек крови Ники бледнел и отворачивался. Наконец работа была закончена. Полюбовавшись делом своих рук, татуировщики заявили, что это будет выглядеть восхитительно, получили плату и откланялись.

– Первая часть наших планов исполнена, – радостно сказал Ники. – Теперь – к гейшам!

Вдруг дверь распахнулась. На пороге стоял доктор Рамбах – личный врач русского наследника престола на время путешествия.

– Ваше высочество! – воскликнул он, с ужасом глядя на распухшую и покрасневшую руку цесаревича. – Ваше высочество! Как вы могли на это решиться, не сказав мне ни слова? Я думаю, император будет очень недоволен.

– Поди отсюда, Рамбах! – сердито сказал Ники, которому только что пришло в голову, что отец, пожалуй, придет в ярость при виде татуировки, а от матушки жди обморока. Удовольствие было испорчено как минимум наполовину. – Что ты со мной как с младенцем!

– Господа, я слышал, вы упомянули о женщинах, – с видом мученика сказал Рамбах. – Ваши императорские высочества, помните, что во всех портовых городах женщины – первые разносчицы заразы. Не унижайте ваши семьи и ваших подданных известиями о том, что наследники русского и греческого престолов оказались рабами низменных желаний и принуждены были после этого пройти известный курс лечения!

Джорджи и Ники уныло переглянулись. В словах доктора был резон.

– Ну вот, никакой экзотики! – разочарованно протянул будущий греческий король, а будущий русский император только вздохнул.

– Примите один совет, господа, – сказал Рамбах, который мигом смягчился, видя, что его слова произвели впечатление. – Вы можете пообщаться с гейшами – это умные дамы, которые поют, танцуют и разговаривают с гостями, не вовлекая их в низменные развлечения.

– И как их узнать? – спросил Джорджи. – Как отличить гейш от обычных проституток?

– Для опытного взгляда нет ничего сложного, – объяснил Рамбах. – Во-первых, пояс у проституток всегда завязан спереди – чтобы проще было развязать. И они еще непременно чернят зубы.

– Брр! – передернулся Ники. – Целоваться с чернозубой! Какой кошмар!

– Однако какой же ты брезгливый, кузен, – усмехнулся Джорджи, когда дверь за доктором закрылась. – Чернозубые шлюхи ему не нравятся, вида крови боишься!

– Трусость совершенно ни при чем, – буркнул Ники обиженно. – Просто мне противно видеть кровь, вот и все.

– Любую? – лукаво спросил Джорджи. – И мужскую, и женскую?

– А что, у женщин кровь отличается от мужской? – вытаращился на него Ники.

– Девичья – отличается, – хихикнул Джорджи. – Девственная. Понимаешь, о чем я?

Ники отвернулся и с пристальным вниманием принялся разглядывать татуировку. Кожу чуть пощипывало, но боли не было.

– Или ты еще не спал с девушками? – удивился Джорджи.

– А ты, что ли, спал? – недоверчиво огрызнулся Ники.

– Конечно, – гордо кивнул кузен. – И ты знаешь, не могу понять, почему мужчины так гоняются за этой дурацкой девственностью. Меня, честно скажу, чуть не стошнило, когда я увидел, что испачкан кровью. Так что с девственницами я больше не вожусь. И еще терпеть не могу неопытных девочек, которых всему надо учить. Нет, конечно, жена должна быть невинна и неопытна, с этим никто не спорит, – оговорился Джорджи, – но любовница… Она должна знать что-то такое, что неизвестно мне, понимаешь?

Ники слушал, чуть не рот открыв от внимания. Каждое слово Джорджи стало для него откровением!

«Дурак я дурак, почему я не подумал об этом раньше!»

Вдруг он вскочил:

– Сегодня какой день?

– Вторник, а что?

– Завтра среда! Завтра чуть свет отправляется фельдъегерь с почтой! Хорошо, что я спохватился! Мне надо срочно написать письмо. Иди теперь, Джорджи! Я буду писать!

– Да что это тебя разобрало? – изумился кузен. – Завтра и напишешь.

– Нет, мне надо сейчас, мне надо сосредоточиться… – пробормотал Ники, глядя отсутствующими глазами. – Иди, Джорджи, миленький, ну иди…

Джорджи с недоумением пожал плечами и вышел.

Бургундия, Мулян, наши дни

Читала наша героиня тем вечером «Воспоминания об М.К.» через строчку – больше думала не о любовных приключениях скандальной балерины, а о таинственной записке. Наконец она отложила книгу и предалась размышлениям.

Забегая вперед, следует сказать, что вернется Алена к книге только спустя некоторое время, поскольку будет занята. А ведь продолжи она чтение, ответ на многие свои и чужие вопросы могла бы получить раньше, чем они будут заданы…

Итак, она отложила «Воспоминания об М.К.» и снова принялась размышлять, почему человеку, положившему странное послание на ограду мадам Бланш, понадобилось писать на состарившейся бумаге и с помощью старой машинки.

И смысл письма… Как бы до него докопаться?

У Одиль, ныне покойной, есть что-то, она сама знает что. Возможно, эта вещь краденая? Произошла кража, конечно, очень давно, и сам вид послания – намек на то время, свидетельство того, что этот человек тоже явился из тех давних времен. Или вообще записка была написана еще тогда, а подброшена только теперь, и она просто напоминает о чем-то, но не угрожает?

Ответить, когда именно послание было напечатано, мог бы лишь специалист – причем специалист не только по качеству бумаги, но и машинописной ленты. Скажем, он мог бы сказать, напечатан текст давно или недавно, но на машинке со старой, истертой лентой. Как такое исследование называется – спектральный анализ, что ли? Ему подвергают палимпсесты, старинные рукописи, гравюры и картины, если возникает сомнение в их подлинности или надо установить их возраст.

Кто бы мог провести этот анализ? Эксперт-антиквар. Или полицейский эксперт высшего разряда. Знакомый антиквар у Алены есть – Маршан. Полицейского эксперта, строго говоря, тоже можно было бы раздобыть, если напрячь старые связи с поджарым, как гончий пес, злым, неистовым, неутомимым и неумолимым испанцем Диего Магластадором и нелепым, занудным Жоэлем Ле Пеплем, носителем самых дурацких бакенбард на свете. Эти бравые лейтенанты жандармерии должны быть немало благодарны нашей героине за помощь – неоценимую! – в раскрытии кражи письма королевы Марии-Антуанетты и убийства в замке Танле[22]. Впрочем, оба считали, что эта русская больше мешала им, чем помогала, но это, само собой, исключительно из сексизма. А Жоэль – еще из сексуальной озабоченности, можно сказать, одержимости той самой русской.

Ничего, ради дела господа жандармы как-нибудь потерпят.

Надо найти их телефоны в справочнике мобильника и позвонить.

Но тут Алена вспомнила, что толку от этих звонков будет мало: материалов для исследования у нее нет. Письмо-то она вернула мадам Бланш.

Какая жалость! Хоть бы на часик раздобыть его снова.

Но каким образом?

Алена мигом вообразила, как она

1) под покровом ночи прокрадывается с фонарем в дом мадам Бланш и шарит по всем укромным уголкам в поисках письма,

2) проделывает то же, но днем, выждав, когда хозяйка и прислуга куда-нибудь уйдут,

3) подкупает Эппл, и та приносит ей письмо.

При обдумывании последнего пункта Алене вспомнилась рыжая итальянистая служанка, которая несет в пубель две пластиковые сумки, наполненные бумажным старьем. Что, если среди этого старья была и записка? Что, если она сейчас в мусорном ящике?

Вектор работы воображения нашей героини сменился. Теперь она представила себя – в резиновых перчатках для мытья посуды (как раз вчера в Тоннере купила целых три пары), с фонариком, нацепленным на лоб (где-то у Мориса был такой фонарик), в куртке, наброшенной на пижаму (из-под куртки виднеются кружавчики на розовых штанишках) – роющейся в мусорном ящике на окраине села и замирающей при каждом постороннем звуке: вспорхнет ли ночная птица, мелькнет ли ночная кошка или промчится какой-то ночной мотоциклист, вроде того, который вторую ночь подряд рассекает мулянские улочки.

Да-да! Снова взревел мотор, приблизился рокот, отдалился, начал приближаться…

Алена погасила бра, подскочила к окну и сквозь щель в жалюзи разглядела, что мотоцикл обогнул maison bleue слева. Спустя некоторое время мотор стих.

Это ее озадачило. Куда же он поехал? Рядом с домом Детур – дом Франсуазы и Бернара (фамилию их Алена не знала), дальше небольшое сельское кладбище и старая, всегда запертая церковь, часы на башне которой сначала бьют девять, что означает семь, а потом девять, что означает девять.

Что можно делать в запертой церкви ночью? Тайно молиться на паперти?

А на кладбище? Общаться с призраками?

А на пастбище? Красть овец, что ли?

Но, может быть, ночного мотоциклиста интересуют оплетенные плющом и диким виноградом развалины давным-давно сгоревшего дома? В этом доме, говорят, обитала некогда какая-то русская графиня или княгиня. В этих развалинах Алена несколько лет назад познакомилась с бесконечно обаятельным наемным убийцей. Это была странная и трагическая история, о которой Алена не любила вспоминать. В памяти она оплела случившееся такими же зарослями плюща и дикого винограда, как те, что на развалинах.

Надо надеяться, человек, приехавший на мотоцикле, в них не полезет. Там и днем ничего не стоит ноги переломать.

Алена по-прежнему стояла у окна и вслушивалась в тишину. Она обязательно услышала бы шум мотора, вздумай мотоциклист вернуться, пусть даже кружной дорогой. Значит, или он варварски проехал через еще не сжатые поля, или в самом деле до сих пор бродит по кладбищу.

Чья могила его там привлекла? Любимой девушки?

Глупости, в Муляне хоронят только стариков, местных жителей. Значит, он стоит над могилой любимой бабушки?

Кощунственно хихикнув, Алена набросила халат, уколовшись о карандаш (как и положено писательнице, которую в любую минуту может осенить судьбоносная мысль, она таскала блокнотики и карандашики во всех местах, хотя бы отдаленно напоминающих карманы), и осторожно прошла в ванную. Свет она не включала: гигантская луна сияла в небесах, и в ее свете прекрасно был виден заброшенный сад, которым, к сожалению, никто не занимался с тех пор, как это перестала делать Маргарит Барон. Зато в лунные ночи эти таинственные заросли тревожили воображение куда больше, чем аккуратное, ухоженное (так и хочется сказать – уютное) мулянское кладбище, на котором среди одинаковых и скучных могильных плит сохранился только один почерневший от времени, полуразвалившийся и очень романтичный склеп.

Немало ночей провела Алена у окна, вглядываясь в таинственные тени, населявшие этот сад, которые, чудилось, оживали и двигались, словно пытаясь приблизиться к дому.

Ого, а ведь одной из них это, кажется, удалось!

Алена, не веря глазам своим, смотрела на черную фигуру, которая силилась приоткрыть садовую калитку – ее наша героиня не далее как вчера заботливо подперла мощным суком. Ясное дело, этот сук не мог бы помешать выбраться из сада бесплотной тени, которая запросто просочилась бы между планками забора или перемахнула через калитку. А вот человеку, одетому в черное, в черном мотоциклетном шлеме (лунный свет играл на лакированной поверхности), он, конечно, помешал.

Так вот где проводит время загадочный мотоциклист! Чего он здесь шастает, интересно знать? Что ищет? Кто он такой?

Луна ушла за облака, но Алена все же смогла разглядеть, что рядом с мужчиной появилась еще одна тень, поменьше и потоньше первой.

Женщина, что ли?

С помощью мотоциклиста она перебралась через ограду и убрала сук. Теперь открыть калитку оказалось очень просто. Двое вошли во двор и двинулись к двери черного хода.

Алена напомнила себе, что заперла все двери. А эту, черного хода, особенно тщательно – еще вчера. И не открывала с тех пор.

Но, как известно, что один человек запер, другой всегда открыть может. Эти двое начали возиться с замком. Теперь Алене их не было видно – они стояли в мертвой зоне, слишком близко к дому, – но она слышала металлическое позвякивание: незваные гости перебирали ключи или отмычки.

Вдруг до нее донеслось удивленное тихое восклицание:

– Сунт дескизе!

Что за сунт дескизе такое? На каком языке говорят взломщики?

Это не русский, не французский, не английский, не немецкий, не украинский и уж точно не белорусский с его характерным «дзеканьем». Господи, только не финно-угорская группа!

Да, все это было бы смешно, когда бы не было так страшно.

В следующий миг Алена услышала, что дверь открылась, и взломщики вошли в дом.

Нашу героиню словно кипятком обдало, а потом – ледяной водой, зачерпнутой из только что вырубленной проруби.

Кто они? Грабители? Убийцы?

Что делать? Звать на помощь? Звонить в полицию? Или сразу Диего и Жоэлю? Или хотя бы Морису? Он ничем не сможет помочь, но хоть будет знать, что произошло, если…

И тут наша героиня с ужасом сообразила, что телефон остался внизу, в столовой, где она смотрела новости по телевизору. Она включила там зарядник да так и забыла и о заряднике, и о мобильнике.

Нет, вниз она не пойдет: лестница ужасно скрипит, ее сразу услышат.

С другой стороны, подняться на второй этаж бесшумно эти двое тоже не смогут.

При мысли, что неизвестные могут сунуться наверх, Алену снова будто бы швырнули в ледяную прорубь.

Куда деваться? Вернуться в комнату и спрятаться под кроватью? Или подняться на чердак? Но ключ от него внизу, на своем месте под зеркалом.

Через окна не спастись: они высоко, а внизу каменная терраса. Не убьешься, так все кости переломаешь. И потом, грабители обязательно услышат, когда она начнет открывать ставни…

Что делать, что делать?

И вдруг Алена увидела, что сквозь щели в полу пробивается неяркий свет. Ремонт пола должен был стать следующим этапом в грандиозном преобразовании старого дома, намеченном Морисом, а пока широкие щели маскировали старым-престарым ковром, которого, впрочем, на всю комнату недоставало. И вот там, где его не хватило, видно было мельканье света внизу и слышались тихие голоса.

Алена скользнула в спальню и осторожно – она надеялась, совершенно бесшумно, – распростерлась на полу, одновременно вытащив из кармана блокнот и карандаш.

Подтянула их к себе и первым делом, ничего не видя, но надеясь на профессионализм (на компьютере она печатала слепым методом, а какая по большому счету разница, в блокноте писать или на компьютере печатать), начеркала загадочное сунт дескизе.

Ночные гости переговаривались, Алена по мере сил пыталась записывать отдельные слова.

Женский голос что-то испуганно прошептал, Алена не успела понять, что именно, но мужчина успокаивающе пробасил:

– Сюнтем юн сигуранца!

Сигуранца? Алена откуда-то знала это слово, да, знала! Но сейчас не могла с перепугу вспомнить, что это такое.

Вдруг услышала, что эти двое снова двинулись к черному ходу.

А там рядом лестница.

Миг невыносимого, одуряющего ужаса при мысли, что сейчас они поднимутся на второй этаж! Но нет: вышли вон, осторожно притворив дверь (запирать не стали).

Алена вскочила, влетела обратно в ванную, приникла к окну.

Эти двое перебежали двор, и тут луна вышла из-за облаков. Женщина воровато оглянулась, потом сердито погрозила луне кулаком. Но было уже поздно – Алена узнала ее.

Тем временем мужчина выскользнул в калитку, притянул ее, придерживая, а женщина приткнула к ней сук, потом с помощью своего спутника легко перескочила через забор – и тени растворились в темно-лунном саду.

Вопрос вопросов: зачем они приходили?

Алена постепенно набралась храбрости спуститься со второго этажа. Правда, ноги так дрожали, что она больше висела на перилах, чем шла по скрипучим ступенькам.

Первым делом повернула ручку черного хода, запирая дверь. Дернула для проверки – открыто! Вот же зараза какая. Пришлось потрудиться, пока удалось в самом деле ее запереть. Надо будет сказать Морису о коварстве этого замка. Не исключено, что дверь оставалась открытой еще со вчерашнего вечера. То-то ночные визитеры издали такое удивленное восклицание: «Сунт дескизе!» Может быть, это значило: здесь открыто?

Очень может быть.

Ладно, потом Алена это выяснит, если повезет. Пока надо понять, зачем приходили эти люди, что они искали и нашли ли то, что искали. Украли что-нибудь?

Но, чтобы выяснить это, нужно дождаться утра. Алена не решалась включить свет, чтобы осмотреть комнату.

Понимая, что наверху не уснет, она устроила себе постель на диване под пледом, который некогда сама связала для Лизочки и который был теперь, конечно, коротковат, но для теплой летней ночи вполне годился. Свернулась калачиком, включила телефон и при его неярком свете принялась рассматривать свои записи в блокноте. Большую часть каракуль разобрать было невозможно, однако некоторые выглядели вполне читаемо: сунт дескизе, эстэ кея, линишты, репеде. И это последнее – сюнтем юн сигуранца.

Сигуранца, сигуранца. почему-то это слово напоминает об акации, о белой акации, стручки которой валяются там и сям на высокой набережной, а за парапетом ослепительно блестит море – до самого горизонта только море. и еще какая-то кража из музея примешалась…

Нет, не вспомнить.

Алена вчиталась в другие слова.

Несмотря на то что язык звучал совершенно незнакомо, вот это репеде напоминает французское слово «рапид»: скорость. Репеде – «быстро», «скорей»?

Возможно!

Эстэ – это слово тоже что-то напоминает. «Есть», как у французов? «Вот», «это», как у испанцев?

Вполне вероятно!

Итак, мы имеем дело ни с какой не финно-угорской, а с индоевропейской группой языков. Прекрасно! Только вот с какой подгруппой?

Ладно, детали потом, главное – сами слова. Что такое, например, кея?

Кея, кей. «Кей» по-английски – ключ.

Ключ?

Алена сорвалась с дивана, забыв об осторожности, включила свет и нагнулась над полочкой, на которой лежали аккуратно подписанные ключи: от гаража, от сарая, от погреба, от чердака…

О нет!

Ключа от чердака – витого, затейливого ключика с буквой Y, ключика, который Алена вчера перед тем, как начать уборку, заботливо положила на место, – на этом месте не было.

Они забрали ключ! Они приходили за ключом от чердака!

От чердака. От чердака, где хранятся картины…

Пытаясь справиться с потрясением и унимая дрожь, Алена вдруг догадалась, почему акации, море и кража из музея связались в ее памяти со словом «сигуранца». Она вспомнила его значение, она поняла, на каком языке говорили загадочные ночные визитеры, она вообще немало узнала за эти несколько минут страха…

Она только не знала, украли эти люди ключ по своей воле или их кто-то заставил.

Из «Воспоминаний об М.К.»

М.К. рассказывала, что великий князь Сергей Михайлович ежедневно или приходил в театр, когда она танцевала, или просто сидел в своей карете около дома Мали, ожидая, когда она выйдет.

Сергей Михайлович ничего не говорил о своей любви, но это было видно невооруженным глазом. Одна только Маля ничего не замечала – вернее, не хотела замечать. Она знала, что если даст себе волю, то непременно влюбится в Сергея. Невозможно было не ответить на эту откровенную, безрассудную страсть. Но всей душой она принадлежала другому. И хоть велика была ее досада на Ники, который покинул ее в ту минуту, когда она жаждала ему принадлежать, Маля все же не могла проститься с мечтой о нем и считала необходимым хранить ему верность. Она старалась даже не думать о том, чего в этом решении было больше – любви к Ники или любви к наследнику престола, удостоившему ее своим вниманием, которое тешит ее тщеславие и сулит в будущем еще большие утехи.

Если он вернется к ней! Если вернется…

А если нет? Что ж, тогда она будет выглядеть ужасно глупо, сидя, как Спящая красавица, в башне своего одиночества и ожидая прекрасного принца. Поэтому Маля отнюдь не изображала из себя страдающую влюбленную, а принимала жизнь такой, какой она ей открывалась, со всеми радостями, печалями, интригами и находками.

Однажды она получила письмо от Сергея Михайловича с просьбой незамедлительно встретиться, поскольку от наследника получены известия, которые непосредственно касаются ее персоны. Сергей будет ждать ее в павильоне «Бутон» на Кирочной, куда просит прибыть к такому-то часу в одиночестве, соблюдая максимальное инкогнито. При входе в павильон следует спросить мсье Танмье, и ее проведут куда нужно.

В номере было полутемно, и от сладкого, густого запаха роз мгновенно перехватило дыхание. Шторы были задернуты, горела единственная лампа на маленьком столике.

– Добрый вечер, сударыня, – сухо проговорил Сергей Михайлович, и у Мали дрогнуло сердце.

Что-то случилось, случилось что-то ужасное! Наверное, Ники поручил Сергею Михайловичу сообщить Мале, что между ними все кончено, чтобы она его больше не ждала.

Интерес к ней самого великого князя тоже мигом поубавился, это сразу видно. Никогда он не был так холоден! Наверное, ему лестно было волочиться за возможной любовницей наследника престола, а обычная балерина его ничуть не интересует.

Маля с изумлением ощутила, что это обстоятельство задевает ее ничуть не меньше, чем потеря любви Ники.

Как это перенести? Как не показать, что она раздавлена, уничтожена, убита? Надо что-то сказать самым легкомысленным тоном, с самым веселым выражением лица.

«Что ж, ведь ты актриса, – напомнила она себе. – Играй же! Играй!»

– А почему вдруг мсье Танмье[23]? – спросила она с самым очаровательным смешком, на который только была способна. – Вас же всегда называли мсье Танпи?

– Моя жизнь внезапно изменилась к лучшему, – сухо проговорил Сергей Михайлович. – Нынче я неожиданно получил приказ от наследника осуществить свои тайные мечты, причем как можно скорее, ибо совсем скоро Ники будет в Петербурге. Поскольку ситуация относится к разряду тех, о которых можно сказать «не было бы счастья, да несчастье помогло», я и воскликнул: tant mieux, тем лучше!

Маля смотрела на него в полном недоумении.

– Вижу, вы ничего не понимаете, любовь моя, – слабо усмехнулся Сергей Михайлович. – Я вообще глазам своим не поверил, прочитав в письме Ники, что должен как можно скорей лишить вас девственности… и не просто лишить, но и содействовать вашему эротическому образованию. Так что мне просто ничего не остается, как восклицать снова и снова: tant mieux!

Маля поняла: Ники хочет плотской любви с ней, но, следуя своему предубеждению – не быть первым у невинной девушки, поручил лишить ее невинности тому, кому доверял больше всех.

Интересно, думал ли он, насколько это жестоко по отношению к Сергею Михайловичу? Или даже не подозревал о его страстной любви? Или, наоборот, намеревался вознаградить своего вассала за верную и преданную службу, предоставив ему droit de cuissage[24]?.. М.К. никогда не могла найти ответ на этот вопрос.

И вот путешествие наследника престола завершилось. Но если Маля думала, что Ники немедленно призовет ее в свои объятия, вернувшись в Россию, то она ошибалась. Со дня возвращения она не получила от него ни одного известия и ни разу его не видела. На каждое свидание с Сергеем Михайловичем она приходила с тайной надеждой, что на сей раз получит весть от Ники, весть о том, что Ники хочет ее видеть!

Ничего подобного. Это были просто страстные свидания – «школа эротики», как называл это Сергей, оказавшийся тонким знатоком изящного искусства любви.

М.К. признавалась, что училась с большим удовольствием. Иногда она поражалась собственному цинизму. Ведь она не переставала думать о Ники, и каждый раз ей чудилось, будто ею одновременно владеют двое. Неведомо, было бы это наслаждение столь острым, если бы все это время ее не ласкали еще и воображаемые руки наследника престола.

– Он вспоминал обо мне хоть раз? – спросила она неожиданно для себя самой и тут же прикусила язык: невозможно было найти менее подходящее время для такого вопроса. Только что она содрогалась и стонала, прильнув к Сергею, и вот уже говорит о другом.

Она не удивилась бы, если бы Сергей вспылил и даже ударил ее. но нет – он слабо усмехнулся, только и всего. А потом сказал тихим, изменившимся голосом:

– Он пока не готов тебя видеть. Он раскаивается в том, что свел нас, и ревнует. Ему нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Ники – во многом странный человек. Его неодолимо влечет распутство, но нравственные запреты его настолько строги, что он сам себя постоянно одергивает на первых же шагах, на первых же подступах к этому распутству. Я думаю, только с женой он сможет достигнуть любовной гармонии – ни с какой другой женщиной.

Маля неподвижно смотрела перед собой. Потом спросила:

– Он по-прежнему хочет жениться на гессенской принцессе?

– Думаю, что да, – уклончиво ответил Сергей. – Понимаешь ли, ее сестра, жена Сергея Александровича, невероятно интригует в пользу этого брака. Аликс держится за свою веру, но Элла[25], которая раньше была столь же фанатична, а потом крестилась в православие, теперь уверена, что проще ренегатства нет ничего на свете. Она беспрестанно подзуживает Ники и уверяет, что Аликс просто умирает от любви к нему. Это его очень разогревает.

– А если он узнает, что я умираю от любви к нему? – вскинулась Маля. – Это его разогреет?

Сергей повернулся и бросил на нее испытующий взгляд:

– А тебя разогреет, если ты узнаешь, что я умираю от любви к тебе?

– Ты считаешь, что я холодна? – спросила Маля с ноткой обиды.

– Твое тело способно растопить льды Севера, – невесело усмехнулся Сергей Михайлович. – Твое сердце способно заморозить кипящую воду. И ты жестока, любовь моя, ох как ты жестока!

– Если я жестока, – сказала Маля с обидой, которой не чувствовала, – мы вообще можем больше не встречаться!

Она была уверена, что Сергей пылко воскликнет: «Нет, что ты, это невозможно!» – но он неожиданно согласился:

– Что ж, это очень умный ход. Может быть, Ники именно этого и ждет от нас с тобой. Вполне возможно, узнав, что мы расстались, он немедля захочет тебя видеть.

– Отлично! – вскричала Маля. – Если так, прощай!

Сергей промолчал, отвернулся и не встал ее проводить. Даже одевалась она сама, а потом всю дорогу домой думала, что, наверное, все на ней вкривь и вкось, что люди подумают?

Но сейчас это было ей совершенно безразлично. Она ждала встречи с Ники!

А время шло, шло впустую. Настал январь – морозный, со злобными ветрами. Но Маля чуть не каждый день выезжала кататься в надежде хотя бы случайно встретить экипаж Ники, хотя бы мельком обменяться взглядами с тем, кого так любила и ждала.

Бургундия, Мулян, наши дни

Алена сама удивилась, что все-таки заснула, а еще больше удивилась, когда проснулась вполне отдохнувшей. Вымыв голову (может, это и вредно для волос, однако наша героиня мыла голову каждое утро, жить без этого не могла), она окончательно приободрилась и пошла собираться. Сегодня надо побывать во Френе и на броканте в Нуайере. Ради приличия Алена надела не шорты и маечку-безрукавку, а бриджи и ковбойку, прихватила еще полотняный пиджачок, но все же обулась в кроссовки: предстояло отмахать немало километров пешком.

Конечно, некоторые сомнения после ночного, с позволения сказать, визита ею владели. Не вернется ли преступная парочка днем? Однако Алена надеялась, что у них не хватит наглости ломиться в дверь на фасаде maison bleue у всех на глазах, а что касается других дверей: салона, чердака, черного хода и кухни, – то она предприняла некоторые меры, чтобы их не мог открыть никакой на свете зверь, хитрый зверь, страшный зверь.

Не говоря уже о том, что Алена все же нашла номера телефонов своих знакомых из жандармерии и позвонила сначала Диего Магластадору, а потом и Жоэлю Де Пеплю, однако их мобильные не действовали. А звонок в жандармерию округа Йонна помог выяснить только, что оба здесь больше не служат. Диего в прошлом году был комиссован по ранению и уехал в родную Испанию, а Жоэль служит в Нормандии. Человек, отвечавший на вопросы, предупредил, что оба они теперь люди женатые, а потому звонить им по личному делу вряд ли стоит. Дело в том, что Алена именно так сформулировала свою необходимость поговорить со старыми знакомыми. Но ведь в самом деле – интерес к записке, адресованной загадочной Одиль, был обусловлен сугубо личным любопытством. Доказательств же ночного визита у нее не было никаких, кроме ключа от чердака, исчезнувшего неведомым образом.

Однако и с этим не все оказалось так просто. Выйдя на крыльцо, Алена вдруг увидела этот самый ключ на террасе под порогом.

У нее даже мелькнула мысль, что она сама его там обронила, а ночное происшествие ей просто приснилось. Ночной кошмар, бывает.

Однако Алена-то отлично знала, что ключ вечером лежал на месте, ночью исчез, а утром появился снова.

Вопрос: зачем его было красть, тащить, тырить, воровать, нужное подчеркнуть, – а потом возвращать? Ведь ночью на чердак никто не входил, уж за это Алена могла ручаться!

Ночные гости, конечно, пребывают в уверенности, что Алена крепко спала и ничего не слышала, об их визите даже не подозревает, а потому решили вернуть ключ, чтобы она, заметив пропажу, не подняла тревогу, не заподозрила неладного и считала, будто сама его потеряла. А эти двое за ночь изготовили копию и придут грабить?

Впрочем, теперь секретный замок чердака не удастся открыть ни секретным ключом, ни каким бы то ни было другим! В него и в три других замка были заправлены крохотные кусочки целлофана. Его невозможно было достать – следовало выжечь. Этому способу мелкого вредительства Алена научилась еще в хулиганской своей юности и справедливо полагала, что то, что годилось против злобных соседей в городе Ха[26], вполне годится и против взломщиков в Муляне. Поди-ка догадайся, что замок заедает не просто потому, что у него дурное настроение или ключ и даже отмычка к нему не подходят.

Алена спустилась с крыльца, перекинула через плечо рюкзачок с бутылкой воды, бутербродами и яблоками. В эту минуту перед ней затормозил симпатичный синий «Ситроен», за рулем которого сидела мадам Одетт Бланш – как всегда, в тщательно уложенных кудерьках, хорошенькой блузочке и при полном макияже. На заднем сиденье тоже кто-то был, но Алена не разглядела, кто, да и не до этого ей было, настолько она оказалась зачарована видом старой дамы и ее приглашением вместе поехать на брокант в Нуайер.

Алена замешкалась было с ответом, ибо непростые размышления минувшей ночи обрушились на нее как снежный ком. Она никак не могла понять, мадам Бланш – жертва или вдохновительница ночного визита? Вообще-то были все основания подозревать милую бабульку в сообщничестве с опасной парочкой, проникшей в дом семейства Детур! К примеру, на чердаке находилось что-то, в чем она видела для себя опасность, и ей не хотелось, чтобы это попало в руки Маршана, как уже попали некоторые картины.

Вот только странно, почему мадам Бланш, которая жизнь прожила рядом с картинами Маргарит Барон и прекрасно знала об их существовании, вдруг так возбудилась. Уж не связано ли это с загадочным письмом? Может быть, какие-то из картин могут подсказать, что ищет неведомый Рицци – и от чего открещивается мадам Бланш?

Итак, ехать или не ехать? Ехать, решила Алена, которая верила в надежность своих охранных мер, а кроме того, немедленно получила два убедительных довода в пользу поездки. Во-первых, мадам Бланш сообщила, что ей надо для начала заехать во Френ, отвезти заболевшей приятельнице какую-то чудодейственную мазь против артрита, а во-вторых, Алена разглядела, что на заднем сиденье «Ситроена» сидит не кто иной, как рыжая Эппл.

«Э, сказали мы с Петром Ивановичем!» – внутренне хохотнула Алена, бывшая немалым знатоком русской классической литературы, а гоголевский «Ревизор» знавшая наизусть. Побывать во Френе и ей обязательно нужно, а уж пообщаться с Эппл было ее самым заветным желанием! Поэтому, радостно поблагодарив мадам, она пошла к автомобилю, размышляя, под каким бы предлогом ей тоже угнездиться сзади.

Соврать, что боится сидеть впереди? Но мадам Бланш может воспринять это как неуважение к своему водительскому искусству. Неохота обижать старушку.

Хотя кто бросит камень в человека, который сомневается в водительском мастерстве девяностооднолетней гонщицы?

Ничего выдумывать, впрочем, не пришлось: мадам Бланш с извиняющейся интонацией предупредила, что, к сожалению, ремень безопасности на переднем сиденье неисправен, поэтому не согласится ли Элен сесть сзади?

– Вы знакомы с Эппл? – спросила мадам Бланш, демонстрируя истинную демократическую солидарность со всеми членами ЕС, даже если они прислуживают вам и, очень возможно, по вашему приказу вскрывают ночью чужие замки и крадут ключи, а потом их подбрасывают.

– Нет, мы еще не знакомы, – улыбнулась Алена. – Меня зовут Элен, я русская.

Эппл неприязненно покосилась рыжим глазом и ничего не сказала.

Неужели и ее далекого предка грохнул какой-нибудь русский?

Алене стало смешно. А еще смешнее стало, когда она взглянула на бесформенные коленки Эппл, которые не в силах была прикрыть короткая юбка. Нет, такие ноги надо прятать подальше – в джинсы, брюки, шаровары!

– А вы, наверное, итальянка? – весело спросила наша героиня, которая, как уже было сказано, имела все основания гордиться своими нижними конечностями. – У вас совершенно итальянский тип лица.

На веснушчатой мордашке появилось куда более приветливое выражение, однако мадам Бланш снисходительно уточнила:

– Эппл румынка. На самом деле ее зовут Мариуля, однако Эппл, конечно, звучит лучше.

Бывшую Мариулю заметно перекосило, но Алена, которая обо всем догадалась еще ночью, радостно улыбнулась:

– Конечно, вы и должны быть похожи на итальянку! Румыны потому так и называются, что они потомки древних римлян!

На самом деле общеизвестно, что румыны – потомки диковатых даков, которых методом грубой силы цивилизовали римские легионеры в основном благодаря общению с дакскими красотками. Тоже своего рода горизонтальный коллаборационизм. Однако невозможно сильнее польстить румыну или румынке, чем намекнуть на их благородные древнейшие корни.

Эппл выдавила улыбку.

– Мне очень нравится румынский язык, – самозабвенно врала Алена. – Он такой звучный, такой мелодичный! Скажите, как по-румынски «здравствуйте»?

– Ало, – с готовностью ответила Эппл.

Алена немедленно выхватила из рюкзачка блокнот, ручку и записала.

– А «до свидания»?

– Ла реведере, – последовал ответ.

– Надо же! – восхитилась наша героиня. – Совершенно по-итальянски! У них арриведерчи, а у вас – ла реведере! А как будет «быстро»?

– Репеде, – сообщила Эппл, и Алена мысленно поаплодировала себе: ночью она угадала и это слово!

– Прекрасно. А как – «открыть»? – не унималась она.

– Дескиз.

Ночное «сунт дескизе» вспыхнуло в памяти, и Алена снова не могла не похвалить себя.

– А «здесь»?

– Сунт, – простодушно ляпнула Эппл, которая, конечно, и не подозревала, что уже подтвердила все подозрения нашей детективщицы.

– Великолепно! – воскликнула Алена, умиляясь собственной догадливости. – А как по-румынски «безопасность»?

Конечно, вопрос был наглый. Но Алена просто не могла удержаться, чтобы не поддразнить эту вороватую прапраправнучку древних римлян.

Но тут она явно перестаралась. На лице Эппл появилось настороженное выражение, она смерила Алену неприязненным взглядом и процедила:

– Пакали.

– Надо же! – удивилась Алена, которая совершенно точно знала, как звучит по-румынски слово «безопасность». Точно никакая не «пакали». Но она не могла остановиться, чтобы еще раз не дернуть кота за хвост:

– А как будет «ключ»?

– Вы что, решили составить французско-румынский словарь? – огрызнулась Эппл. – Их полным-полно!

– Да, у вас очень хороший французский, – льстиво заметила Алена, однако это вызвало новый приступ высокомерия Эппл:

– Конечно! Я окончила переводческий факультет Бухарестского университета, французское отделение!

– Это вам очень пригодилось в теперешней работе, – улыбнулась Алена с дружелюбием, которое могло бы обмануть разве что новорожденного младенца, да и то лишь крепко спящего, а Эппл, конечно, не обмануло.

Она метнула в ехидную собеседницу ненавидящий взгляд, и на заднем сиденье воцарилось ледяное молчание, полное самого горячего антагонизма.

Интересно, дошло до Эппл, что ее вчерашний разговор с сообщником был услышан и практически понят, а это «составление французско-румынского словаря» затеяно не без умысла?..

В это время «Ситроен» мадам Бланш въехал во Френ и – вот удача! – свернул к дому, который находился практически рядом со школой верховой езды.

– Дольше чем на пять минут я вас не задержу! – посулила мадам Бланш, выбираясь из машины и не без усилия делая первые шаги: видимо, мазь против артроза была нужна не только ее подруге.

Насчет пяти минут – это она, конечно, себе польстила. Можно вполне рассчитывать на десять, и Алена намеревалась использовать их с пользой.

– Извините, – буркнула она, – мне нужно в туалет.

И выскочила из машины. Разумеется, рюкзачок и пиджак она прихватила с собой, пусть это и выглядело невежливо. А вдруг Эппл взбредет в голову пошарить в ее кошельке? Или, к примеру, подбросить, как в плохом детективе, пакетик с наркотиком?

Откуда у Эппл взяться наркотикам, Алена не знала, но береженого бог бережет.

На полпути она приостановилась, достала телефон, вышла в Интернет, открыла румынско-русский переводчик онлайн и латиницей набрала слово «pacali», которое, как уверяла Эппл, означало «безопасность».

Над обеими буквами «а», оказывается, следовало поставить диакритические знаки, однако Гугл все же разобрался и сообщил, что это слово переводится как «дура».

Ай да Эппл. если она и яблоко, то весьма червивое. Хорошо, что Алена поостереглась оставлять рядом с ней свои вещи.

Смеясь и злясь одновременно, наша героиня влетела в ворота школы верховой езды и огляделась. На каменных стенах, живописно оплетенных ярко-оранжевой бугенвиллией, ни копоти, ни других следов огня. Но это понятно: мадам Бланш сказала, что «серая лошадь Руэн» сгорела давно. Теперь надо найти кого-нибудь, с кем можно было бы поговорить на эту тему.

Чуть поодаль около конюшен собралась группа желающих провести нынешний день в седле. рядом стояли инструкторы, однако Алена вовсе не желала, чтобы ее вопрос стал достоянием гласности. Ага, вон справа, из загона, где содержались обворожительные и приветливые курцхаары (для желающих школа верховой езды устраивала также массовые охоты в принадлежащих ей лесных угодьях), выходит мужчина в брезентовом фартуке, с совком и метлой в руках.

Здесь, в деревнях, люди занимаются одним и тем же делом всю жизнь. С рожденья, так сказать, до погребенья. Наверняка этот дедок, которому по виду далеко за семьдесят, многое знает об истории школы.

Алена бросилась к нему:

– Здравствуйте, мсье. Скажите, пожалуйста, в этих конюшнях был когда-нибудь пожар?

Старик так и вытаращил свои темные глаза с красноватыми белками, которые неопровержимо свидетельствовали о привычке пропускать на ночь стаканчик бургундского, если не чего-нибудь покрепче. а Алена, которая вообще обладала весьма изощренным чувством юмора, чуть не подавилась со смеху. Уж больно ее вопрос напоминал строку из известной песенки: «Скажите мне всю правду разом: когда в конюшне был пожар?» Между прочим, это на самом деле французская песенка, которая называется «Все хорошо, мадам маркиза!»

– Какой еще пожар? – изумленно спросил служитель. – Да никогда здесь пожаров не было, с чего вы взяли, мадам? Конюшне этой лет сто, если не больше, еще мой отец здесь служил, теперь мы с сыном служим, но никто ни о чем таком не слышал!

– Это точно? – не отставала Алена. – И лошади не горели?

– Что вы такое говорите? – ужаснулся старик, но вдруг осекся. Что-то явно пришло ему на ум.

– Что? О чем вы сейчас подумали? – так и впилась в него наша героиня, и ее упорство дало-таки плоды.

– Был, был пожар, – закивал служитель. – В самом конце войны. Мне отец рассказывал. Манеж сгорел, вон там. – Он махнул куда-то в сторону. – А больше ничего такого.

– Манеж сгорел, – эхом повторила Алена. – И лошади тоже сгорели?

– А как же, – подтвердил служитель. – Конечно! Все до одной сгорели!

И он – нет, в это просто невозможно поверить! – он захохотал, повторяя:

– Все лошади сгорели: и бэ, и гри, и альзан, и руэн!

Алена онемела. Нет, не только потому, что этот кошмарный, бессердечный человек хохотал, говоря о такой жуткой трагедии, а потому, что он сказал: «Руэн».

– Это что, лошадей так звали? – спросила Алена резко.

– Как звали? – хлопнул морщинистыми веками старик.

– Бэ, Гри, Альзан и Руэн, – нетерпеливо повторила Алена.

– Да черт знает, как их звали, – пожал плечами старик. – Может, и никак.

– Тогда что значат бэ, гри, альзан и руэн? – чуть не закричала наша героиня.

Давно на нее никто не смотрел как на идиотку, она уже и забыла, как это бывает, но вот сейчас пришлось все же вспомнить, потому что именно так на нее смотрел старик.

В эту минуту мимо них двинулась группа всадников, отправившихся на прогулку.

– Вон та кобылка – бэ! – раздраженно показал старик на темно-коричневую лошадь. – Вон та – гри! – махнул он в сторону серой. – Дальше идет альзан, – это был рыжий конь, – а за ним руэн. Понятно вам, мадам?

Мадам тупо кивнула, уставившись на коня в причудливых белых и рыжих пятнах.

Такая масть называлась пегой, Алена это точно знала. Но это по-русски. А по-французски, значит, руэн! И никакая это не кличка. Оказывается, названия лошадиных мастей во французском языке не всегда совпадают с названиями цветов. Кстати, в русском тоже: коричневая – это гнедая, черная – вороная, пегая – пятнистая, еще какие-то соловые бывают…

Ладно, бог с ними, с соловыми. Почему мадам Бланш называла пегим коня, о котором ясно было написано, что он серый? Или в этом разгадка кавычек? Конь пегий, а его почему-то называли серым? Почему?

Ответить на этот вопрос могла бы мадам Бланш, но у нее как раз об этом не спросишь. Возможно, пятна были серыми, а не рыжими, как у прошедшей мимо кобылки?

Служитель поспешно уходил, волоча метлу и изредка оглядываясь на странную даму, вопросы которой, наверное, показались ему совершенно дурацкими.

Зато Алена благодаря этим дурацким вопросам получила ценную информацию.

Однако пора было возвращаться: вдали показалась мадам Бланш, и наша героиня кинулась к машине, успев вскочить на заднее сиденье прежде, чем хозяйка подошла к автомобилю.

– Что, – спросила Эппл, – нашли вы туалет?

– Да, спасибо, – рассеянно буркнула Алена, погруженная в свои размышления.

– Между прочим, – процедила Эппл, – вы повернули направо, а туалет находится налево. Очень странно, что вы его нашли.

«Ах ты ж яблоко древнеримское! – мигом вскипела Алена. – Мало того что шаришь по ночам по чужим домам и крадешь ключи, так ты еще и шпионишь за мной?»

К счастью, со вспышкой ярости удалось справиться, и голос нашей героини звучал сладко, как мед, когда она выпустила в Эппл парфянскую стрелу, точность попадания которой в цель сделала бы честь самому Вильгельму Теллю, чемпиону всех времен и народов в стрельбе по яблокам:

– Между прочим, «безопасность» по-румынски – сигуранца, так что сами вы пакали!

Эппл подобрала отпавшую челюсть, явственно клацнув зубами, а Алена почувствовала, что отомщена за страхи, которых натерпелась по милости древнеримского яблока минувшей ночью.

А теперь несколько слов о том, откуда Алена узнала значение слова «сигуранца» и каким образом догадалась, что Эппл румынка, еще раньше, чем об этом сказала мадам Бланш.

Года три-четыре назад наша героиня побывала на фестивале аргентинского танго в Одессе. Там цвели акации, роняя цветы и сухие стручки на набережную, за парапетом которой сияло совершенно сапфировое, хоть и по-прежнему Черное море. Между милонгами[27] Алена отыскала выкраденный из местного художественного музея перстень, который некогда принадлежал разным персонажам одесской истории, в том числе городскому главе Григорию Маразли, актрисе Вере Холодной и диктатору Гришину-Алмазову. Об этом перстне Алене поведал добрейший старик Юлий Матвеевич Батман. Заодно он рассказал о некоторых событиях, которые происходили в Одессе во время Второй мировой войны, когда в городе свирепствовали не только немецкие фашисты, но и их союзники, румынские войска под командованием Антонеску. Румынская тайная полиция называлась «Сигуранца», что в переводе значит «безопасность». Стоило об этом вспомнить, и Алена поняла, откуда приехала Эппл.

Однако вопросов оставалось еще много, и находить ответы на них по-прежнему предстояло самостоятельно.

Из «Воспоминаний об М.К.»

Как-то раз Малю сильно продуло. Как ни лечилась, простуда вышла фурункулами, вскочившими на глазу, а затем и на ноге.

– Этими катаниями ты себя в могилу загонишь! – бранила ее Юлия. – Мыслимо ли так над собой издеваться? Посиди дома хоть денек!

Маля не слушала никаких доводов. А вдруг именно завтра Ники оценит наконец ее стоическое упорство, поймет, что она готова на все, лишь бы вновь приблизиться к нему, вернуть утраченное? А вдруг именно завтра он захочет ее любви?

Заплывший глаз выглядел ужасно, его пришлось завязать, и она отправилась кататься, спустив пониже вуалетку. Ветер, как назло, бил со всех сторон, и глаз разболелся так, что Маля вернулась вся в слезах. Делать нечего, следовало смириться и сидеть дома.

Юлия уехала на репетицию, и Маля осталась одна. Наверное, у нее был небольшой жар, потому что мысли путались и она никак не могла найти себе места – бродила и бродила туда-сюда по двум комнатам, мысленно проходя тот путь по набережной, где могла бы сегодня встретить его, а не встретит…

Прошел день, и другой, и третий начался, а ей все не разрешали выезжать. Более того, врач пригрозил, что Маля может лишиться зрения, если застудит глазной нерв.

Она струхнула. Рискнуть ради Ники жизнью она была готова, но расстаться со своей красотой, с глазами, в которых состояла бóльшая часть ее очарования… Пришлось снова сидеть дома, вернее, не сидеть, а метаться по комнатам.

Прошел еще один мучительный день, настал еще один мучительный вечер. Отец с матерью уехали на именины к жене Петипа, Юлия проводила где-то время со своим бароном.

В передней вдруг раздался звонок, горничная отворила и доложила, что пришел гусар Волков.

Маля встрепенулась.

Евгений Волков! Друг, можно сказать, наперстник Ники! Как давно они не встречались! С того незабываемого дня в Красносельском театре, когда Евгений со смехом выскочил в окно, куда незадолго до этого скрылся и Ники. Наверняка Евгений прибыл не просто так. Наверняка он привез известие от Ники!

Маля велела провести визитера в свою гостиную. Одна дверь оттуда вела в переднюю, где посетитель оставил шинель и фуражку, а другая – в зал. И вдруг через эту дверь вошел не гусар Волков, а Ники.

Он стоял смущенный, не говоря ни слова, но глаза его сияли. А Маля чувствовала себя между небом и землей: ближе к небу – от счастья видеть его, ближе к земле – потому что у нее фурункул на глазу и на ноге, потому что у нее повязки поперек лица и на щиколотке…

Она не верила своим глазам, вернее, одному своему незавязанному глазу. Эта нежданная встреча была такой чудесной, такой счастливой! Маля мечтала о ней – и это случилось так внезапно!

– Это ваша комната? – спросил Ники. – Ваша гостиная?

Она только и могла, что кивнуть.

– А где вы спите? – проговорил он.

Маля качнула головой в сторону двери.

– Я хочу посмотреть, – сказал цесаревич. – Можно?

И улыбнулся, причем в этой улыбке ей почудилась мольба.

Она поспешно вбежала в спальню, всем существом своим чувствуя, что Ники идет следом, и не просто идет, но ласкает ее глазами. Остановилась около своей кровати. Она ждала поцелуя, но он просто смотрел то на нее, то обводил глазами комнату.

Что теперь будет? Они сейчас вернутся в гостиную, поговорят о ее здоровье и всякой ерунде – и он уйдет и снова исчезнет из ее жизни?

Волнение встречи, страх новой потери, вспышка тщеславия от того, что он все же захотел увидеть ее, опьяняли, туманили разум. И в то же время обостряли догадливость. А что, если он ждет первого шага?..

В горле пересохло. Стараясь вспомнить все, чему научилась от Сергея, Маля села на кровать и, глядя на Ники сверху вниз, провела пальцами по его бедрам. Он тихо ахнул, и тотчас под ее руками вздрогнула нетерпеливая плоть.

Со счастливым смешком она оперлась на локти, разбросала полы капота, полулежа раздвинула ноги… Он смотрел, покраснев, задыхаясь, не веря глазам. Тогда она пальцем указала на прорезь в панталонах и прошептала:

– Ты видишь? Иди туда, ну иди же…

Хорошо, что никого не оказалось дома! Спальня находилась рядом с комнатой отца и была отделена от нее большим туалетным столом, который закрывал дверь в отцовский кабинет. Конечно, Феликс Иванович не смог бы войти, но услышал бы он очень многое.

Ники не мог оставаться долго и скоро ушел – нет, приказал себе уйти. В прихожей они торопливо, почти украдкой, словно простой офицер и его любовница, поцеловались на прощание.

Но теперь Маля точно знала, что прощаются они ненадолго.

Ники позднее показал ей запись, которую сделал в дневнике после той встречи:

«Полетел к моей МК и провел самый лучший с ней вечер до сих пор. Нахожусь под впечатлением – перо трясется в руке!»

А тогда она получила от него записку на визитной карточке:

«Надеюсь, что глазок и ножка поправляются. До сих пор хожу как в чаду. Постараюсь возможно скорее приехать. Ники».

Это была первая записка от него! Маля не находила себе места от счастья.

Лишь много позже М.К. узнала о другом письме, которое написал Ники в том же «чаду».

Оно было адресовано великому князю Сергею Михайловичу и содержало в себе следующие строки: «Не знаю, как благодарить тебя и чем вознаградить. Н.».

Сергей, разрываемый ревностью, отправил небрежный великодушный ответ: «Я всего лишь исполнял твою просьбу».

На этом поставил точку и уже начал запечатывать послание, как вдруг не выдержал и приписал постскриптум: «А если в самом деле хочешь вознаградить меня, отдай ее мне, когда решишь жениться или надумаешь с ней расстаться».

С тем же курьером он получил новое письмо от цесаревича: «Можешь в этом не сомневаться».

– Когда я узнала, что ответил Ники Сергею, я была поражена, – рассказывала мне М.К. – Сразу же после нашего любовного свидания он готов отдать меня другому! Но потом я поняла: даже в угаре страсти он продолжал помнить о своем долге, о своей судьбе, о том, что путь долга и судьбы рано или поздно уведут его от меня.

– Великий князь Сергей Михайлович упрекал вас в жестокости? – воскликнула я, услышав это. – Но ведь он и сам поступил с вами жестоко, когда рассказал об этом письме!

– Мне тоже так казалось, – кивнула М.К. – Мне казалось, что Сергей мстит за все мучения, какие испытал по моей вине. Но с течением времени я научилась испытывать к нему благодарность. Он помог мне приготовиться к мысли, что счастье мое не вечно, и достойно принять расставание с Ники.

Но тогда расставание казалось ей невозможным! Любовники встречались, Маля часто получала записочки от Ники. Все их берегла, хранила в особой шкатулке и часто перечитывала, давая себе слово, что будет хранить их вечно.

Конечно, в то время она и вообразить не могла, что утратит не только эти милые клочки бумаги, но и вообще все, что у нее было, и почти все подарки Ники, в том числе и золотой браслет с крупным сапфиром и двумя большими бриллиантами – его первый подарок, на котором она выгравировала две особенно дорогие ей даты: их первой встречи в училище и его первого визита к ней. 1890–1892. Словно в насмешку, у нее осталась брошь в виде змеи с бриллиантами и сапфиром – та самая, которую М.К. называла mon serpent sage, моя мудрая змея…

Бургундия, Нуайер, наши дни

Узкие улочки средневекового Нуайера, тщательно сберегавшего свой исторический облик, были забиты народом, как обычно по выходным дням. Не стоит забывать, что брокант собрал и туристов, и любителей антиквариата со всех окрестных городков и сел, а любитель здесь – каждый второй. Поминутно тормозя, «Ситроен» удручающе медленно продвигался к узаконенному паркингу на противоположном конце городка.

Алену укачало сразу, она крепилась только из самолюбия и буквально считала секунды до остановки. На ее счастье, Эппл вдруг взвыла:

– Остановите, меня сейчас вырвет!

Она и в самом деле имела бледный вид, даже веснушки позеленели.

Мадам Бланш испуганно затормозила, Эппл вылетела вон и потащилась на подгибающихся ногах за угол.

– Ох, я тоже выйду! – с откровенной радостью воскликнула Алена и выскочила из машины, бросив на прощание: – Огромное вам спасибо, мадам!

Ее мало заботило, удастся ли вернуться в Мулян вместе с мадам Бланш. подумаешь, шесть километров отмахать. Правда, два из них – подъем в довольно крутую гору, но что здесь такого? Кто спорит, вопросов к мадам Бланш оставалось в самом деле много, но вряд ли она захочет отвечать на них откровенно. Может быть, случай или добрые люди помогут найти нужные сведения. Здесь, в этом уголке Бургундии, прекрасно знают друг друга, поскольку знакомы целыми поколениями. Алена не единожды убеждалась, что случайные оговорки иногда вполне способны навести на след. Главное – такую оговорку спровоцировать, а уж в этом наша героиня поднаторела.

Сырой и несколько затхлый воздух (так и хотелось сказать, что это дух средневековья) в глубокой, защищенной от ветров долине реки Серен сейчас был пронизан солнечными лучами и благоухал ароматами жареной с яблоками кровяной колбасы (самой вкусной еды на свете!), только что выпеченного хлеба, кофе и молодого розового вина. Поднимавшаяся тошнота мигом канула назад, в бездны Алениного желудка.

Итак, наша героиня приободрилась и осмотрелась.

Сам брокант, как всегда, располагался на центральной площади в окружении множества магазинчиков и кафе в традиционных фахверковых зданиях[28]. На ближних улочках растянулись лотки заезжих торговцев, которые по базарным дня слетались в Нуайер, точно зная, что без прибыли не останутся, чем бы ни торговали – от фруктов и хозяйственных мелочей до самодельного мыла или поддельных часов по пять евро за штуку (срок годности – один час). Как всегда, остро, пряно, нездешне пахло от цветастых шаровар и шарфов, которые сюда ежегодно привозил седой смуглый сухощавый красавец с серьгой в ухе, до того похожий на пирата, что Алена пребывала в уверенности, что он ограбил-таки корабль с контрабандой и привез товар в Мулян, даже не подозревая, что вся контрабанда делается в Одессе, на Малой Арнаутской улице…

В одном переулке Алена заметила знакомую длиннорукую фигуру. Жак, внук мадам Бланш, стоял у прилавка со стеклянными поделками и пристально их разглядывал. Алена обожала цветное стекло, однако общаться с этим русофобом ей совершенно не хотелось, поэтому она свернула в другом направлении – и буквально через минуту увидела стоящие на легких складных мольбертах полотна Маргарит Барон, к которым бросилась, как к родным.

Надо сказать, при дневном свете картины выглядели лучше, чем на чердаке, хотя беды, причиненные временем, теперь буквально били в глаза. Алена достала телефон и сделала несколько снимков – у нее почему-то возникло ощущение, что ей еще не раз захочется взглянуть на эти полотна – потом, через некоторое время, – а она привыкла доверять своим ощущениям. Убрала телефон, всмотрелась в портрет девушки в черном платье с брошью – и покачала головой. Еще вчера этот портрет вызвал у нее кое-какие подозрения, а сейчас они еще упрочились. Внимательнее рассмотрела она и молодого светловолосого человека, того самого, чье лицо видела на чердаке. Типичная белокурая бестия. Фашист, оккупант – фриц, как говорили в войну.

– фрицы-рицы, – пробормотала Алена. – Рицы, рицци… Рицци!

«Тебя прислал Рицци?» – испуганно спросила мадам Бланш, когда вообразила, что письмо принесла Алена. Рицци вполне может быть уменьшительным именем от Фриц. То есть фрица, которого рисовала Маргарит Барон, могли звать Фриц. Но ведь он давно умер, наверное! Не думает же мадам Бланш, что это именно он прислал то письмо с угрозами?

Хотя она-то жива, почему бы ему не быть живому?

Итак, Фриц, он же Рицци, приезжает из Германии в Бургундию и ни свет ни заря тащится в Мулян, чтобы бросить на ограду мадам Бланш загадочное письмо? Но что же, что вынудило его сделать это через столько лет после войны?

Алена невольно огляделась, всматриваясь в лица мужчин, которым могло быть за девяносто. Таких вокруг оказалось не так уж мало: морщинистых, иногда сгорбленных, порою с трудом передвигающих ноги, но вполне жизнерадостных и хорошо одетых туристов. В выходные дни их так и влечет в средневековый Нуайер. Кто же из них прибыл из Германии?

Или… Неужели?

Да-да, вполне возможно!

– Мадам!

Алена так увлеклась этой внезапной догадкой, что даже вздрогнула, услышав радостный воглас Маршана, который выскочил из своего серого «броневика» (машинам торговцев, в отличие от автомобилей туристов, разрешалось стоять на площади).

– Счастлив видеть вас вновь! Прошу извинить, вчера я находился в таком замешательстве, что даже не удосужился представиться вам. Меня зовут Жан-Батист Маршан.

Алена совершила враз два мимических движения: проглотила вопрос, с какого же это перепугу вчера находился в замешательстве уважаемый антиквар, и сморщила нос, услышав его имя. Несколько лет назад, во время расследования преступления в шато Танле, она познакомилась с одним Жаном-Батистом. Это знакомство оказалось очень неприятным и, можно сказать, вредным для здоровья[29]. Впрочем, Иоанн Креститель (по-французски Жан-Батист) – очень распространенное имя. Даже в Муляне обитает один такой Жибе (именно так придумал сокращать священное имя) – славный парень, однако с изрядными закидонами, да еще косноязычный до такой степени, что даже настоящие французы понимают его не без труда, а уж Алена не понимает вообще ничего из того, что он там лопочет.

– Только умоляю, – поспешно сказал Маршан, – не называйте меня Жибе! В Муляне есть один такой…

– Представьте, я как раз о нем вспомнила, – невольно расхохоталась Алена. – Мне тоже не нравится это Жибе. Я буду называть вас просто мсье Маршан, согласны?

– Если хотите, – не без нотки разочарования пробурчал Маршан. Кажется, он предпочел бы, чтобы его называли просто по имени. Но это, с точки зрения Алены, было преждевременной фамильярностью. Существуют же, в конце концов, приличия! – А мне к вам как обращаться?

Алена вообразила, как Маршан начнет на каждом слоге запинаться, пытаясь выговорить «мадам Димитриефф», – и махнула рукой на приличия:

– У меня довольно трудная фамилия, так что вы можете называть меня просто Элен.

– А вы меня – Жан-Батист! – откровенно обрадовался Маршан. – Или лучше Бати́, это мое имя для самых близких.

Так, кажется, ответ на вопрос, с какого это перепугу вчера находился в замешательстве уважаемый антиквар, нашелся сам собой. Перепуг звался Элен!

Что ж, ей это не впервой. А перепуг Бати следует поощрять. Полезное знакомство.

– Кстати, Бати, – закрепила позиции ослепительной улыбкой прагматичная наша героиня, – я хотела вас спросить: можно ли за ночь изготовить копию какого-нибудь из ваших ключей?

Антиквар растерянно моргнул:

– Вообще-то можно. Но при наличии двух условий: делать копию буду я сам, это первое, а во-вторых, рядом со мной будет лежать замок, к которому нужен ключ.

– А кто-то другой сделает дубликат? И без замка? – настаивала Алена.

– Исключено! – решительно покачал головой Маршан. – Он сможет создать некое подобие, но оно не будет подчиняться программе, которая заложена в подлинном ключе.

– Программе? – почтительно повторила Алена. – Вот оно что! И к каждому замку нужен свой уникальный ключ, не правда ли? Иначе говоря, ключ с литерой Y не откроет замок, на ключе которого надпись X-Z?

– Разумеется, нет, – усмехнулся Маршан.

– А вы абсолютно в этом уверены, Бати? – сладким голосом спросила Алена. – Ведь и здесь и там в основе двойка!

– А с чего вы взяли, почему? – захлопал он глазами.

– Как же, – снисходительно усмехнулась Алена. – Ключ с буквой Y открывается на два поворота. Y в алфавите – вторая от конца. Повороты надо совершать в обратном порядке, влево-вправо, потому что счет, повторяю, идет с конца. Я так понимаю, если бы была изображена литера В, открывать следовало бы нормально – на два поворота вправо-влево. Но ведь в сочетании X-Z тире – это не тире, а минус, верно? X – третья буква с конца, Z – первая. Три минус один – получается два. Та же самая двойка! И порядок действий, конечно, тоже вправо-влево?

– Да, – не сразу выдохнул Маршан, очевидно ошарашенный всеми этими выкладками. – То есть нет!

– Так да или нет? – нахмурилась Алена.

– Нет! То есть да! Два поворота – это вы правильно догадались, но внутреннее строение каждого замка совершенно другое. Ключ Y просто не войдет в скважину X-Z. И наоборот.

– А отмычки? Отмычки против ваших замков годятся? – настаивала Алена.

– Обычные нет, – решительно качнул головой Маршан. – Здесь нужны особые магнитные фигурные отмычки, которые раздобыть очень сложно, однако…

Он вдруг прихлопнул рот ладонью и чуть ли не испуганно уставился на Алену:

– Ради бога, зачем вам нужно это знать?

– Успокойтесь, – улыбнулась наша героиня не без ехидства, – я никого не собираюсь грабить. Просто столкнулась с несколькими загадками.

– О, не сомневаюсь, вы их разгадаете так же быстро, как разгадали этот шифр! – не то обреченно, не то восхищенно воскликнул Маршан.

– Какой шифр? – послышался вдруг настороженный голос, и между Аленой и Маршаном вклинилась маленькая мадам Бланш.

«Ох, не надо бы ей знать лишнего, не надо!..» – встревоженно подумала Ална.

Однако было уже поздно: Маршан выпалил, что Элен не только красива, но и умна, а также чрезвычайно догадлива – мгновенно разгадала программу работы его секретных замков и ключей.

– У вас редкие способности к дешифровке! – заливался Бати, как соловей перед розой. – Чем вы занимаетесь в жизни? Не в секретном отделе КГБ работаете? – И он лукаво подмигнул, рассчитывая, что его исключительное остроумие будет должным образом оценено.

– КГБ давным-давно не существует. А что касается меня, то я книжки пишу, романы полисье, – буркнула Алена.

Мадам Бланш резко отпрянула, бросив на нее неприязненный взгляд, и куда-то торопливо засеменила, но тотчас замерла перед картинами Маргарит Барон.

«Чем же вы так потрясены, голубушка? – размышляла Алена, наблюдая, как лицо старой дамы бледнеет, как наполняются слезами глазами. – Что для вас, для вас лично значат эти портреты? Возможно, у вас был роман с этим симпатичным блондином, которого предположительно звали Рицци и который носил серый мундир с гитлеровским орлом? И вы ревновали к нему свою сестру по имени Одиль? Ведь это ее портрет – с брошью? Или это ваш портрет?»

Впрочем, Алена уже имела повод убедиться, что нервы у мадам Бланш крепкие не по годам: слезы мигом были вытерты, подбородок перестал дрожать.

Однако наша героиня, любопытство которой пылало, как артековский костер, не собиралась позволить пожилой даме расслабиться.

– Какие хорошие портреты, правда? – воспользовавшись тем, что Маршана отвлек покупатель, спросила Алена самым приветливым голосом. – А знаете, я вчера еще раз побывала на чердаке и нашла там немало интересного. Оказывается, этот блондин позировал художнице обнаженным. Удивительно!

– Мне не слишком-то нравятся портреты кисти Маргарит, – холодно сказала мадам Бланш, пропустив мимо ушей скользкий намек. – Я всегда предпочитала ее натюрморты. Интересно, сохранились ли они?

– Мсье Маршан, как видите, забрал несколько натюрмортов. – Алена показала в сторону импровизированного вернисажа. Мадам Бланш пренебрежительно скользнула по ним взглядом:

– Терпеть не могу изображения цветов и фруктов! Но вот что Маргарит рисовала прекрасно, так это драгоценности, книги, всякие милые дамские мелочи…

– Да, есть такой натюрморт, – сообщила Алена. – На кружевной салфетке – черный молитвенник, большая красная роза и очень красивая брошь в виде свернувшейся змейки. Гораздо более тщательно нарисованная, чем на портрете девушки в черном платье. Кстати, эта девушка – ваша сестра Одиль? Вы с ней очень похожи…

– Да, вы угадали, это Одиль, – прохрипела мадам Бланш, еще больше побледнев, и внезапно бросилась навстречу в какой-то старушонке, восседавшей в кресле на колесиках: – О моя дорогая мадам Ружмон! Милочка Сесиль! Как я рада тебя видеть!

Судя по изумлению на лице мадам Ружмон (милочки Сесиль тож), она меньше всего ожидала такого взрыва восторга. Женщина, катившая ее кресло, видимо, родственница, даже руками всплеснула от неожиданности.

Да, мадам Бланш явно перебрала. Однако, насколько поняла Алена, ей оказалось просто жизненно необходимо избавиться от назойливых вопросов этой русской. Да еще и Маршан подлил масла в огонь своими панегириками способностям Алены по части дешифровки. Кажется, мадам Бланш заподозрила, что ее спасительница вполне могла прочесть загадочное письмо.

И что с того? Что такого есть в этом послании, кроме нелепой угрозы? Какие пласты жизни этой симпатичной бабульки поколебал листок выгоревшей бумаги с текстом, напечатанным на старой машинке?

«Судя по всему, мне придется топать в Мулян пешком, – усмехнулась Алена. – Теперь она вряд ли будет со мной любезна, как раньше».

Мадам Бланш по-прежнему была занята воркованьем с мадам Ружмон, все еще пребывавшей в растерянности.

Маршан разбирался с придирчивым покупателем.

У Алены имелось несколько вопросов к Бати, но их можно задать и чуть позже. А пока не прогуляться ли по ярмарке? И не съесть ли кусочек (а то и кусок, а может быть, даже кусище) жареной кровяной колбасы с яблоками у того вон лотка? И не выпить ли кофе за столиком кафе под тентом? Оттуда можно понаблюдать за посетителями броканта. Вдруг увидишь что-нибудь интересное. Или кого-нибудь.

Например, Эппл, куда-то она запропала. Или опасного старика, которого некогда звали Рицци. Или еще кого-нибудь, кто вполне может оказаться здесь.

К колбаснику с его жаровней выстроилась изрядная очередь, в которой среди прочих мелькнул длиннорукий бургундец Жак. Колбасы Алене сразу расхотелось.

Два гарсона (видимо, подрабатывающие студенты) зашивались, бегая между столиками, и наша героиня решила не добавлять им хлопот. Она достала из своего рюкзачка бутерброд и принялась бродить между стендами и прилавками, прицениваясь то к одной, то к другой мелочи, а заодно приглядываясь к лицам туристов.

В поле зрения Алены появлялись то одни, то другие люди, потом снова возникали уже виденные, и ей казалось, будто весь старый Нуайер, с домами, улочками, прилавками торговцев, группками покупателей, неспешно вращается вокруг нее. Так бывает, когда катаешься на карусели – чудится, не ты кружишься, а кружится весь остальной мир.

Она так залюбовалась этим поэтичным образом, что не обратила внимания на одну маленькую догадку, которая мелькнула было в сознании, но тут же исчезла – возможно, обиженная на невнимание.

«О чем это я подумала? – Алена попыталась сосредоточиться, но было поздно. – Ладно, потом вспомню!»

И она снова пустилась бродить по замкнутому кругу броканта.

Между делом Алена подъела весь свой боезапас, а заодно купила за пять евро два простеньких, но очень красивых шелковых шарфа: синий и тускло-золотистый. Она бы с удовольствием надела не один, так другой, а то и оба вместе, скрутив их жгутом, но было жарковато, даже пиджак пришлось снять, и теперь он болтался на руке. Наконец Алена подошла к раздвижному столу, на котором в живописном беспорядке были выставлены очаровательные стеклянные штучки: зверушки, вазочки, пудреницы, пепельницы, пресс-папье. Надзирала за порядком здесь суровая дама в индийской размахайке, вполне возможно, купленной у пирата. Уперев руки в боки, дама сурово разглядывала всякого, кто осмеливался взять в руки безделушку.

Вещицы были просто чудесные, и Алена решила несколько облегчить свой кошелек. Ее очаровали маленькие пепельницы в виде свернутых бухточкой толстых канатов. В массу, из которой их формовали, были, очевидно, добавлены какие-то эффектные красители, потому и сами пепельницы казались золотистыми, с бриллиантовыми искорками, мерцавшими внутри, а в углублении для сигареты светилась яркая синева. Эти пепельницы что-то напоминали Алене, только что?

– Есть такие же пудреницы, – раздался рядом голос седой дамы. – Совсем как свернувшиеся змейки.

Вот именно, сообразила Алена. Это не канаты, а гибкие змеиные тела! Эти блестящие бухточки похожи на брошь – ту самую, что украшала черное платье девушки с портрета и была нарисована рядом с молитвенником на натюрморте кисти Маргарит Барон. Правда, стеклянные змейки смотрелись куда ярче, чем нарисованные.

Откуда стеклодув узнал о старой броши? И где теперь эта искрящаяся змейка? Она принадлежала девушке с портрета. Может быть, до сих пор валяется в каком-нибудь из ящиков старого комода, как валяется в комоде Маргарит Барон очень, наверное, красивый некогда, а теперь наполовину расколотый и выщербленный янтарный кулон с темным камушком посередине. Камушек этот попал, видимо, в янтарную смолу миллионы лет назад, как попадали насекомые. Говорят, янтарь входит в моду, надо напомнить об этом Марине. Может быть, ей стоит отреставрировать кулон?..

– Пудреницы очень эффектно смотрятся! – долетел до нее голос продавщицы. – Правда, сейчас они уже закончились, их всегда первыми разбирают.

– Если нет пудреницы, я все же куплю пепельницу, – решила Алена и, зажав уже вконец измятый пиджачок под мышкой, чтобы не мешал, достала из рюкзака деньги.

Игрушка оказалась не слишком дорогой, видимо, это дело у стеклодува было поставлено на поток, и он действовал по принципу: дешевле продам – больше купят. Разумно.

– А вот и хозяин идет. – Дама просияла улыбкой. – Жак, наконец-то! Теперь моя очередь поесть, а ты присмотри за моим прилавком. Мадам, может быть, вас заинтересует металлическая бижутерия? – И, махнув в сторону соседнего прилавка, очень напоминавшего выставку причудливых хирургических инструментов, она поспешно ушла.

– Вы? – раздался неприветливый голос, и Жак-русофоб с прежним своим угрюмым видом возник в поле зрения Алены.

– Так вы стеклодув? – воскликнула Алена, которая была настолько изумлена, что решила не обращать внимания на эту явную неприязнь. – Надо же! Как романтично!

– Что здесь романтичного? – повел могучими плечами Жак. – Тяжелая работа.

Теперь Алена сообразила, кого он напомнил ей при первой встрече – Вулкана или Гефеста, смотря какой вариант имени бога огня, римский или греческий, предпочесть. Мощные плечи, обветренное, а может быть, и несколько обугленное лицо, родимое пятно вроде ожога, яркие карие глаза… Конечно, она не стала говорить о своем впечатлении Жаку. Кто его знает, вдруг у него с античными богами такие же неприязненные отношения, как с русскими партизанами и туристками.

– Тяжелая, – согласилась Алена, убирая покупку в рюкзак и набрасывая пиджак на плечи: откуда-то внезапно налетел прохладный ветерок, на солнце наплыли облака. – Зато какие красивые вещи получаются! А где ваша мастерская?

– Теперь здесь, в Нуайере, – ответил Жак, покашливая.

– Простудились? – сочувственно спросила Алена, и Жак покачал головой:

– Нет, это профессиональное. Мельчайшие чешуйки стекла отлетают с поверхности остывающего изделия и реют в воздухе мастерской. Стеклодув их вдыхает и с годами получает астму или даже рак легких. Жестокая плата за красоту стеклянных шедевров! Да не смотрите на меня как на усопшего! – сердито прикрикнул он. – Я всего лишь немного охрип.

– Вы сказали, мастерская теперь в Нуайере, а раньше вы где жили? – полюбопытствовала Алена, стараясь не сбиться на сочувственный тон и не рассердить неожиданно подобревшего Жака.

– В Паси-сюр-Аржансон, там была мастерская покойного отца. Недавно перебрался сюда. Туристов больше, покупателей больше, заказов больше.

– Всю жизнь мечтала побывать в мастерской стеклодува, – пробормотала Алена как бы в сторону, но настолько задушевно, что Жак невольно улыбнулся:

– Да приходите, если интересно. Я практически целыми днями там, если заказы не развожу. Но уж вечерами точно в мастерской. Приезжайте когда хотите.

– Приеду! – Алена даже растерялась от такой неожиданной щедрости и от того, насколько чудесная улыбка у этого неприятного типа с родимым пятном.

Впрочем, возможно, Жак видит в ней потенциальную покупательницу? Может, даже оптовика? Напрасны надежды, но воспользоваться его мгновенным расположением стоит. Вдруг да удастся узнать, что же это за брошь такая и где она теперь. Впрочем, если она была прикреплена к платью Одиль (если это был портрет именно Одиль!) то, очевидно, перешла по наследству ее сестре Одетт. А может, это портрет Одетт, и брошка принадлежала ей. А Жак – внук Одетт. Понятно, что он не раз видел брошь у своей бабули. Надо же, какое сильное впечатление она на него произвела! Почему, интересно знать? Может быть, удастся узнать, если она совершит экскурсию к нему?

– А как найти вашу мастерскую?

– Знаете водяную мельницу на въезде в Нуайер? – спросил Жак.

– Кто же ее не знает, – удивилась Алена. – Все мимо проезжают.

– Так вот сразу за ней, не доезжая городских ворот, сверните вправо – и увидите старый склад. За ним мой дом – двухэтажный, узкий, как зажигалка. Внизу мастерская, а наверху я живу.

– Там можно будет увидеть еще какие-нибудь ваши работы? – спросила Алена.

– Увидите, – совсем уж миролюбиво кивнул Жак, – конечно!

– Спасибо большое, – радостно сказала Алена. – Сейчас вы заняты, я понимаю, но завтра или послезавтра точно у вас побываю. А теперь пойду, пожалуй. До сви…

Она осеклась, испуганная выражением лица Жака, которое из приветливого вдруг стало яростным, иначе не скажешь.

– А этот что здесь делает? – прорычал он, глядя мимо Алены с таким видом, будто встретил самого заклятого врага.

Алена обернулась и увидела Эппл, которая стояла в узком-преузком проулке, можно сказать, в щели между двумя домами и пристально смотрела на Алену. Поверх ее плеча нависала физиономия какого-то смуглого и темноволосого молодого человека, который, впрочем, немедленно нахлобучил черный мотоциклетный шлем, повернулся и канул в проулок.

– Что он здесь делает? – повторил Жак так же свирепо, и до Алены дошло, что вопрос был адресован Эппл.

– Не знаю, – передернула плечами рыжая румынка, стрельнув недобрым глазом на Алену. – Этот мсье спрашивал у меня, как пройти к церкви.

Алена и бровью не повела, хотя могла бы поклясться, что Эппл и ее собеседник говорили о ней, об Алене Дмитриевой, и Эппл даже украдкой показывала на нее.

Может быть, конечно, у русской писательницы преувеличенное мнение о важности собственной персоны. Может быть, у нее мания преследования, которая называется паранойей.

Как говорится, если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят.

Хорошо, если так и если этот темноволосый не узнал Алену. Но уж она его точно узнала!

Алене безумно захотелось вытащить телефон и набрать один парижский номер, но ей так же безумно хотелось понять, отчего это Жак вдруг рассвирепел при виде бабулиной служанки, которая разговаривала с мужчиной.

Уже не приревновал ли он Эппл? Может быть, он к ней неравнодушен?

А что, вполне возможно! Вон как обеспокоенно спросил вчера, где, мол, Эппл. Конечно, могло статься, беспокоился он о своей брошенной бабуле, но не исключено, что куда больше он интересовался, где и с кем проводит время Эппл.

Между тем рыжая служанка мадам Бланш подошла к прилавку с металлическими украшениями и со смиренным видом принялась их перебирать. Жак следил за ней с прежним сердитым и вместе с тем собственническим выражением.

Точно. Неравнодушен.

Алена исподтишка разглядывала Жака.

А ведь он вполне мог оказаться минувшей ночью в доме Детур вместе с Эппл. К примеру, у него есть мотоцикл, на котором он и приехал в Мулян. Что из того, что в прошлый раз он являлся туда на лягушино-зеленом «Рено»! На сей раз взял да и примчался на мотоцикле.

Да, Жак очень подходил бы на роль сообщника Эппл, если бы Алена не увидела несколько минут назад мужчину, которому румынка показывала на нее.

И все же не мешает проверить Жака.

– Шты романешты? – выпалила Алена.

– Что? – вытаращился тот.

– Ничего, извините, – улыбнулась наша героиня.

«Шты романешты?» – «Знаете румынский?» – единственная фраза, которую наша героиня знала на этом языке. Почерпнута она была из романа любимого, обожаемого Валентина Катаева «Катакомбы». Вообще говоря, всем лучшим в себе Алена Дмитриева была обязана книгам. Да и худшим, если на то пошло, тоже…

Ответить следовало или «Ну шты» («Не знаю»), или «Да, шты» («Да, знаю»). Забавно, конечно: откуда у потомков древних римлян взялось в лексиконе слово «да»? Уж не наследие ли это тяжелого социалистического прошлого?

Впрочем, в данный момент этимология особого значения не имела. Алена провела проверку, в результате которой, строго говоря, была заранее уверена, и сейчас пришло время проститься с Жаком. И позвонить в Париж, скорее, скорее!

Сегодня суббота. Те, кому можно задать интересующий вопрос, именно сегодня должны быть на рабочем месте.

– Жак! Жак! – раздался вдруг испуганный голос, и к ним подбежала седая дама, хозяйка «хирургических инструментов». В одной руке она держала пластиковую кружечку, из которой выплескивался кофе, другой бестолково размахивала, причитая: – Твоя бабушка, Жак! Твоя бабушка! Беги скорей на площадь!

Из «Воспоминаний об М.К.»

М.К. удивлялась, откуда людям стало известно, что они с цесаревичем теперь любовники. А вот мне всегда казалось, что ее удивление отдает лукавством. Ведь цесаревич прежде никогда и никуда не ходил ночами, стараясь соблюдать инкогнито. А тут вдруг зачастил по адресу, где находился дом известного танцовщика Феликса К. Явно не ради бесед с этим уважаемым господином Ники стал ускользать по ночам из дворца!

Начальник полиции генерал Валь организовал за ним негласное наблюдение. Наследник пожаловался генералу на слежку. Тот заявил, что принятые меры имеют целью заботу о безопасности, а не слежку. В ответ его высочество заявил: «Если я еще раз замечу кого-нибудь из этих наблюдателей, морду разобью – знайте это».

Кроме того, я ничуть не сомневаюсь, что М.К. и сама вовсю задирала нос и в театре, и в обществе. Если уж в зрелые годы она стерпеть не могла, чтобы не проболтаться о своих сокровенных тайнах, то легко можно вообразить, сколь несдержанна была она в молодости, настолько любила похвалиться своими отношениями с цесаревичем – пусть не в открытую, но с теми намеками и недомолвками, которые порою бывают красноречивей полной откровенности.

Ей завидовали. Ее осуждали. Ее ведь даже не считали красавицей! Сама М. К. с торжествующим смехом пересказывала мне случайно дошедший до нее отзыв генеральши Богданович, содержательницы модного светского салона: «Она не красивая, не грациозная, просто очень живая и вертлявая». Могу себе вообразить, как вертелась она, чтобы все-все могли разглядеть очередной подарок, полученный ею от цесаревича, от великого князя Сергея Михайловича, от кого-то из других поклонников… Она просто не могла сдержаться, чтобы не продемонстрировать их!

Это невинное женское хвастовство осталось у нее на всю жизнь, и даже потом, когда большая часть этих подарков была потеряна, утрачена или украдена, она просто обожала подробнейшим образом рассказать о них, словно видела их перед собой и даже примеряла.

О браслете я уже упоминала. Следующим подарком стали восемь водочных чарок из золота с драгоценными камнями. Их М. К. получила к новоселью – когда стала жить отдельно от родителей. Собственно, эту мысль подала ей сестра.

Ники все чаще стал приезжать не один, а с компанией. Иногда с ним бывал только Евгений Волков, но чаще великие князья Михайловичи – Георгий, Александр и Сергей. Старший, Николай, скандально известный историк и дипломат, жил за границей. Там же обретался и Михаил, высланный государем из России за морганатический брак.

Для М. К. появление Сергея Михайловича стало неожиданностью – только актерская выдержка помогла ей скрыть свои чувства. А чувства были самые противоречивые: так и не утихшая обида, возмущение, радость, плотское возбуждение, особенно острое от того, что его невозможно было удовлетворить…

А Сергей Михайлович казался совершенно спокойным и лишь деликатно отводил глаза, когда опьяневший Ники вдруг начинал целовать Малю. Цесаревичу доставляло огромное удовольствие демонстрировать друзьям свою полную власть над ней, свое право ею обладать.

Конечно, Сергей Михайлович вовсе не был так уж спокоен, как пытался показать. Просто он знал, что рано или поздно Маля к нему вернется. То, что он играет в этой истории кого-то вроде снисходительного Амфитриона, нимало не раздражало его. Великий князь понимал, что иным способом владеть женщиной, которую смиренно обожал, не сможет, и философски примирился с судьбой, не в силах решить, tant pis это или все же tant mieux.

Компания весьма уютно проводила вечера. Михайловичи пели грузинские песни, которым выучились, живя на Кавказе, где отец их был наместником почти двадцать лет…

В один из вечеров Ники вздумал исполнить танец Красной Шапочки в «Спящей красавице», который очень любила Маля и он любил – в ее исполнении. Он вооружился какой-то корзинкой, нацепил на голову платочек и в полутемной гостиной изображал и Красную Шапочку, и Волка.

Маля ужасно смущалась, что, живя у родителей, она не может должным образом угостить гостей, подать ужин и устроить вечеринку. Правда, иногда все же удавалось подать шампанское.

Маля недолго пребывала в блаженной уверенности, что приезды Ники к ней – тайна для всех, кроме тесного кружка самых близких. Как-то раз, когда наследник прибыл один и Юлия, переглянувшись с сестрой, поспешно начала собираться, у парадной двери раздался звонок.

Испуганная горничная доложила, что приехал градоначальник и что ему непременно нужно видеть его высочество. Ники, краснея, но приняв независимый вид, вышел в переднюю, но вскоре вернулся и сказал, что, оказывается, государь его спрашивал, но ему доложили, что наследник выехал. Об этом немедленно стало известно градоначальнику, и тот счел своим долгом сообщить об этом цесаревичу – ведь он отлично знал, куда тот отправился.

– За каждым моим шагом следят, – смущенно пожал плечами Ники. – После того случая в Японии меня охраняют гораздо строже, чем прежде. Спасибо только, что я не вижу свою свиту. Но сейчас мне придется вернуться.

Он улыбнулся Юлии, которая застыла с одной ногой в уличной, а другой в домашней туфле:

– Хорошо, что вы замешкались с отъездом, а то нас застали бы на месте преступления.

И, поцеловав Малю, отправился к отцу в Аничков дворец.

Юлия взглянула на грустную сестру:

– Знаешь что? Тебе нужно жить отдельно, чтобы иметь возможность встречаться с ним не тогда, когда у тебя есть возможность, а в любое время. И это придаст тебе новый статус.

Маля взглянула на нее настороженно. Новый статус – значит, она теперь будет считаться не просто дочерью знаменитого танцовщика Феликса К., в доме которого запросто бывает наследник престола. Поселившись отдельно, она сорвет флер приличия – пусть призрачно-прозрачный, но все же существующий – и официально станет любовницей цесаревича Николая Александровича…

– Отец не позволит, – шепнула она.

– Если хочешь, я с ним поговорю, – храбро вызвалась сестра.

– Погоди, мне нужно сначала спросить у Ники, вдруг он не захочет, – нерешительно сказала Матильда.

– Спроси, – согласилась Юлия. – Но одновременно начинай подыскивать дом.

– Не знаю, хватит ли у меня средств снять дом, – усомнилась Маля. – Может быть, лучше квартиру?

Юлия только расхохоталась в ответ:

– У султана не просят мешочек риса, слышала такую восточную пословицу? Но и не предлагают ему ношеный халат. Поговори с ним поскорее и подыскивай дом, да пороскошней!

Отец с трудом дал разрешение, поставив обязательное условие, чтобы Юлия по-прежнему жила с сестрой.

М.К. нашла прелестный особняк на Английском проспекте, 18. Построен он был великим князем Константином Николаевичем для балерины Кузнецовой, которую он обожал, с которой жил и у которой, по слухам, был абсолютно под каблуком. Вот тут-то и появились у нее чарки, подаренные возлюбленным.

Затем родственники наследника, великие князья Владимир Александрович, Михаил Николаевич, Алексей и Павел Александровичи Романовы подарили М.К. брошь в форме кольца с бриллиантами и четырьмя крупными сапфирами – именно эти драгоценные камни она особенно любила. Наверное, именно поэтому в подарок к бенефису была выбрана причудливая брошь с бриллиантами и сапфиром.

История вручения ей этого подарка совершенно изумительна, и позднее я ее расскажу, но пока продолжу перебирать воображаемую шкатулку с драгоценностями М.К.

Спустя несколько лет, ко второму бенефису, император отправил ей украшение в виде двуглавого орла с бриллиантами и подвеской с розовым сапфиром.

Великий князь Владимир Александрович на Пасху всегда присылал М.К. огромное яйцо из ландышей с привязанным к нему драгоценным маленьким яйцом от Фаберже.

Его сын, великий князь Андрей Владимирович, будущий ее супруг, подарил М.К. бриллиантовые пряжки для туфель и бриллиантовую тиару-обруч с шестью крупными сапфирами от Фаберже к ее костюму в балете «Дочь фараона». В день десятилетия их знакомства Андрей Владимирович преподнес ей сапфиры-кабошоны в бриллиантовой оправе. М.К. эти камни смогла сохранить, я их лично видела, а она рассказывала, что сам Фаберже, у которого эти камни были куплены, уверял, что эти сапфиры происходят из знаменитой сапфировой парюры[30] герцогини Зинаиды Лейхтенбергской, жены герцога Евгения Максимилиановича Лейхтенбергского.

Были у М.К. также подаренные кем-то – с годами она забыла кем – изумрудное колье и брошь с бриллиантовыми нитями, свисавшими, как струи дождя, и прикрепленными в середине крупным изумрудом и бриллиантом яйцевидной формы.

Великий князь Сергей Михайлович среди прочего преподнес М.К. шкатулку от Фаберже с коллекцией желтых бриллиантов, чтобы она могла заказать вещь по собственному выбору. М.К. отдала их тому же Фаберже, чтобы изготовил плакку – украшение для прически.

Примеру венценосцев следовали и другие многочисленные поклонники великой балерины. Полковник лейб-гвардии гусарского полка Николай Скалон подарил ей прелестные маленькие часы, которые следовало носить в петлице. Другие часики, полученные Матильдой от почитателей ее таланта, выглядели как шарик с бриллиантами на платиновой цепочке.

Банкир Животовский поднес артистке слона из орлеца с рубиновыми глазками (тоже сделанного руками Фаберже) и золотую пудреницу в виде портсигара с эмалевым декором.

Были у нее также цветы из драгоценных камней, и стояли эти цветы в вазах из горного хрусталя, была елочка из золота, украшенная бриллиантовыми льдинками.

И так далее, уже какие-то мелочи, которые, впрочем, очень помогли им с Андреем Владимировичем после бегства из России и первое время во Франции.

Бургундия, Нуайер, наши дни

– Что такое? – Жак встревоженно выскочил из-за прилавка и бросился к площади.

Алена поспешила следом, однако ее обогнала Эппл и вцепилась в руку Жака, на ходу заглядывая ему в лицо:

– Не волнуйся, дорогой! Не волнуйся!

«Дорогой?» – вскинула брови Алена, не отставая от этой парочки.

Они выбежали на площадь перед кафе и увидели толпу, собравшуюся вокруг чего-то, лежащего на земле.

Хотя нет, мадам Бланш лежала не на земле, а на роскошном, хотя и изрядно изъеденном молью ковре, который, очевидно, благородно пожертвовал Маршан, топтавшийся здесь же. Он поглядывал то на лежащую без сознания пожилую даму, то на свой оставшийся без надзора товар.

– Что с ней? – крикнул Жак, глядя на мадам Ружмон, которая беспрестанно всплескивала руками, уставившись на мадам Бланш, будто аплодировала этой печальной картине.

– Я не знаю, – пробормотала та. – Мы болтали… мы очень давно не виделись, нам было о чем поговорить. Вдруг она упала. Упала прямо на меня, а потом соскользнула на землю. Я закричала, подбежал мсье Маршан, попытался ее поднять, потом переложил на один из своих ковров… Вы должны поблагодарить его, Жак.

– Да-да, – пробормотал тот, не сводя глаз с бледного лица мадам Бланш. – Конечно. Нужно вызвать «Скорую помощь» из Тоннера!

– Давайте сначала перенесем мадам Бланш в здешний медпункт, – предложил Маршан. – Нехорошо, что она лежит на мостовой. Жак, возьмите ковер с той стороны. Кто-нибудь, господа, помогите нам, пожалуйста.

Еще двое каких-то мужчин вышли из толпы и взяли ковер за два свободных угла.

– Эппл! – прорычал Жак, и та пробралась к нему, весьма бесцеремонно оттолкнув Алену, оказавшуюся на пути. – Иди с нами! Какого черта ты где-то болталась? Твоя работа состоит в том, чтобы постоянно быть с ней рядом!

– Поднимаем ковер на счет три, господа, – деловито скомандовал Маршан. – Раз, два, три!

Процессия тронулась по боковой улочке, но Маршан вдруг оглянулся на Алену:

– Элен, пожалуйста, присмотрите за моим товаром. Я скоро вернусь!

– Конечно, – кивнула та. Шагнула к серому фургону, но по-прежнему не спускала глаз с мадам Ружмон, которая, полуобернувшись к своей сопровождающей, твердила:

– Поехали, Мари, поехали в медпункт тоже. Я хочу узнать, как там бедняжка Одиль.

Алена даже покачнулась.

– Извините, мадам, почему вы говорите – Одиль? Разве мадам Бланш зовут не Одетт? – не удержалась она. – Или Одетт – ее сестра?

– Конечно, ее зовут Одиль! – твердо повторила мадам Ружмон, повернувшись к ней. – Вы что-то путаете, милочка! Я знаю Одиль с раннего детства, еще до того, как мы стали вместе ходить в школу в Нуайере. И никаких сестер у нее никогда не было. А теперь позвольте нам проехать.

Алена посторонилась, с раскаянием вспоминая бледность мадам Бланш, ее нервозность, ее преувеличенный восторг при виде мадам Ружмон… Да сдалась бы ей эта «милочка Сесиль»! Мадам Бланш во что бы то ни стало хотела сохранить свои тайны от бесцеремонной русской, которая лезла в них – честно говоря, из праздного любопытства. От самого обыкновенного нечего делать!

«Мне стало грустно, – подумала Алена словами Печорина из лермонтовской «Тамани». – И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов? Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил их спокойствие…»

А может быть, не в Алене Дмитриевой дело? Ей страшно хотелось снять с себя вину. Может быть, не из-за ее бесцеремонного любопытства стало плохо бабуле стеклодува Жака? Может, что-то случилось?

– Еще минутку, мадам Ружмон! – умоляюще воскликнула она. – А как так вышло, что бедная мадам Бланш вдруг потеряла сознание? Вы о чем-то говорили? Может быть, ее что-то огорчило?

– Какая ерунда! – негодующе воскликнула мадам Ружмон. – Что могло ее огорчить в моем предложении отправиться в кафе и выпить кофе гляссе? Мы пили его здесь и в школьные годы, и потом, во время оккупации, хотя к нам, бывало, приставали немецкие офицеры. Впрочем, некоторые из них были очень любезны! – По ее лицу скользнула легкая улыбка. – Я только напомнила об этом Одиль, как вдруг за спиной взревел мотоцикл, Одиль оглянулась, вскрикнула – и упала. Ее напугал не наш разговор, а мотоцикл! Ведь проезд мотоциклам здесь воспрещен! Но он появился так внезапно, что Одиль, наверное, решила, будто он нас задавит! Поехали, поехали, Мари! – раздраженно скомандовала она, и коляска свернула в ту же боковую улочку, куда только что проследовал ковер с мадам Бланш.

С Одиль Бланш. Одиль Беловой, а вовсе не Черновой, как того требовал сюжет «Лебединого озера».

Алена швырнула пиджак и рюкзак в антикварное кресло, рухнула в соседнее и нервно сцепила руки.

Зачем мадам представилась не своим именем? С какого, как любит выражаться писательница Алена Дмитриева, перепугу?

А вот именно что с перепугу: она заподозрила, что русская гостья этих Детур прочла странное письмо, и встревожилась, что кто-то проник в ее тайны. Но как это могло вообще прийти в голову? Ведь это произошло еще до панегирика дешифровальным талантам Алены. Она на глазах мадам Бланш вынула записку из кармана шортов, а что записка была туда аккуратнейшим образом положена за минуту до этого, мадам Бланш и заподозрить не могла!

Или могла?

Вот именно. И кодовые слова здесь – «аккуратнейшим образом».

Алена вспомнила, как мадам Бланш сжала ее руку с письмом, словно давала знак спрятать его от Жака. И Алена сунула в карман бумажный комок. Потом, когда начала его расшифровывать, хорошенько расправила. А убирая снова в карман, аккуратно свернула.

Именно этот свернутый листок она и подала мадам Бланш. И та не могла не догадаться, что бесцеремонная русская сунула нос в загадочное послание.

Так, сунула. И что?

Как поступил бы любой нормальный человек, если бы ему в руки попалась эта тарабарщина? Пожал бы плечами и сказал мадам Бланш, которая уверяла, что эта бумага для нее необычайно важна: «Какое смешное письмо! Зачем оно вам?»

Или: «Это же сплошная абракадабра! Неужели вы в ней что-нибудь понимаете?»

Или: «Ребенок какой-то пошутил, что ли?»

Алена же промолчала. Вернула письмо молча. При этом аккуратно свернув его, что явно свидетельствовало: она видела, что там написано.

Вот тогда мадам Бланш и забеспокоилась. Но только слегка. Немного. И из чистой предосторожности решила поморочить голову русской, назвавшись Одетт. А может быть, это была просто оговорка. Для всякого, кто знает балет «Лебединое озеро», эти имена не могут не стоять рядом. Вспомнишь одно – сразу вспоминаешь другое. Ассоциативная связь.

Вопрос такой: откуда девяностооднолетней бабуле из Муляна знать балет «Лебединое озеро»?

Хм, она может быть меломанкой. И вообще, обмолвилась же, что приехала из Парижа. Возможно, там пополнила свое образование по части балетов.

Да не важно, по какой причине мадам Бланш называла другое имя! Они с Аленой раньше не общались, зачем им общаться теперь? И вообще, эта русская скоро уедет, так и не узнав, как зовут ее на самом деле…

Но потом, на броканте, услышав восторженные восклицания Маршана, мадам Бланш забеспокоилась всерьез. До того всерьез, что еле владела собой. И достаточно было малейшего повода, чтобы у нее отказали нервы.

Поводом стал мотоциклист.

Почему мадам Бланш так напугал какой-то мотоциклист? Просто потому, что мотор взревел над ухом? Или не просто?

Что, если этот мотоциклист не какой-то? Что, если она его знает? Знает и боится!

Он привез странное письмо? Или не он? И кто он такой?

Это он раскатывал ночью по Муляну и вскрывал замок в доме семейства Детур? Или кто-то другой?

– Слишком много мотоциклистов, – проворчала Алена, устраиваясь поудобнее и доставая телефон. – Но имя хотя бы одного из них я сейчас узнаю!

Она набрала парижский номер и задала вопрос, который буквально жег язык.

Сначала ответом было озадаченное молчание. Алена повторила вопрос и наконец получила ответ.

Закончив разговор, она обнаружила, что брокант пустеет. Фургоны разъезжались, люди расходились. То ли начавший накрапывать дождик спугнул народ, то ли настроение у всех испортилось после несчастного случая с мадам Бланш.

При мысли о пожилой даме настроение у Алены тоже испортилось. Ответ, который она получила по телефону, был очень интересным, но какое отношение он имел к загадочной записке?

Кто, кто, кто ее принес?

Была догадка, была возможность ее проверить… Для этого прямо сейчас следовало оказаться в Тоннере. Но даже там можно получить только подтверждение версии, а не точный и однозначный ответ.

Однако дождь расходится все сильнее, а Маршана нет. Алена заметила, что в том проулке, где продавались стеклянные безделушки Жака, его соседка Клоди поспешно натягивает широченную полиэтиленовую простыню на свой стол, а потом бежит к другому, чтобы прикрыть товар Жака.

Может быть, в фургоне Маршана тоже есть пленка?

Алена подбежала и заглянула в приоткрытую дверцу. Оказывается, далеко не все товары были выставлены на площадь. Там лежали рулоны ковров, стояли коробки со старыми книгами, еще Алена увидела какой-то потертый кожаный футляр, который ей что-то напомнил, что-то давнее… Это патефон, что ли?

Ладно, не важно. Главное, что там и в помине не было защитной пленки. Но сидеть сложа руки нельзя.

Алена стащила с подставки портрет девушки в черном платье и отнесла его в фургон, поставила с краю. Следующим спасла портрет фрица, предположительно – Фрица, Рицци.

И невольно загляделась на него.

Все-таки Маргарет Барон была прекрасной художницей. Как тщательно выписаны каждая прядь, каждая черта молодого мужского лица: прищуренный глаз, тонкий нос с горбинкой, даже правое ухо (голова была повернута в три четверти) с маленькой мочкой и острым козелком, мускулистая шея, ключицы…

А кстати, вдруг пришло в голову Алене, обязательно ли ехать в Тоннер, чтобы выяснить то, что она хочет выяснить? Достаточно забежать в единственный отель Нуайера. Возможно, там удастся получить ответ. А если нет, тогда поездки в Тоннер не избежать. Как жаль, что у нее нет транспорта, чертовски жаль! Семнадцать километров до Тоннера – это тебе не шесть до Нуайера.

Мысли мелькали, а Алена тем временем продолжала машинально переносить картины в фургон. К счастью, дождь иссяк, но все же она обрадовалась, когда услышала рядом задыхающийся голос Маршана, появившегося с ковром через плечо:

– О, Элен, вы поразительная женщина! Тысяча благодарностей! Можете отдохнуть, я теперь все сделаю сам.

– Как мадам Бланш? – заботливо спросила Алена. – Полегче ей?

– Вызвали врача из Тоннера, он уж выехал, – озабоченно сообщил Маршан, сваливая ковер в фургон. – Просил ни в коем случае ее никуда не перевозить. Переезд может спровоцировать стресс, так что пока она останется в медпункте. Очень надеюсь, что все обойдется, хотя сердечный приступ в ее годы – это не слишком хорошо. Просто даже очень нехорошо!

– Да, – пробормотала Алена, изо всех сил убеждая себя, что возраст есть возраст, а ее назойливое любопытство не имеет никакого отношения к внезапному сердечному приступу мадам Бланш. – Может быть, у вас есть пленка? – спросила она, набрасывая на озябшие плечи отсыревший пиджачок. – Я хотела найти, чтобы все здесь накрыть, но…

Она прикусила язык, подумав, что, пожалуй, нарушила границы частного владения, когда залезла в фургон и шарила там в поисках защитных средств.

– Да уже нет смысла что-то закрывать, надо грузиться и уезжать! – Маршан лихо запрыгнул в фургон с плюшевым пуфом в руках. Выскочил он морщась, то и дело припадая на правую ногу.

– Что случилось? – спросила Алена.

– Да споткнулся о машинку, – пропыхтел Маршан. – Ничего страшного.

О машинку! Он споткнулся о машинку! Так вот что за потертый футляр видела Алена в фургоне. И никакой это не граммофон. Неудивительно, что этот футляр показался Алене знакомым – все-таки немало успела она повидать в свое время пишущих машинок и футляров с ними.

Ее просто в жар бросило. Нет, конечно, ничего странного нет в том, что среди товаров антиквара сыскалась пишущая машинка, но как-то очень интересно все сошлось…

– Это потрясающе, – пробормотала Алена. – Антикварная? Как называется? «Ундервуд»? «Ремингтон»?

– Да вы знаток! – усмехнулся Маршан.

– Я не знаток марок пишущих машинок, – уточнила Алена. – Но кое-что знаю об их истории. Скажем, Марк Твен печатал «Тома Сойера» на первой модели «Ремингтона», а Хемингуэй работал на «Халда Портабль».

Алена иногда поражалась способностям иголок и булавок, которыми была в полном беспорядке набита ее голова, колоться в самое нужное время. Ладно, Марк Твен и «Ремингтон» – это общеизвестно, но вот когда и где она умудрилась вычитать об этой самой хемингуэевской «Халде»?

– Увы, у меня в фургоне не такая уж редкость. – Маршан втолкнул внутрь очаровательное кресло с почти вытертой плюшевой обивкой, на котором Алена успела немножко посидеть. – «Рейнметалл» с немецким шрифтом.

Нет, с немецким – это не то. Письмо было написано по-французски.

– А существуют старинные французские пишущие машинки? – спросила Алена как бы между прочим.

– Конечно, – пропыхтел Маршан, запихивая в фургон два оставшихся ковра и пытаясь закрыть дверцы. – Например, «Дактиль».

– Дактиль? – изумилась Алена. – Да ведь это поэтический размер, вот как у Некрасова: «В самом разгаре страда деревенская…»

– Вполне возможно, – с уважением взглянул на нее Маршан. – Я не знаток поэзии, каюсь. Однако именно так назывались пишущие машинки, машинки для слепых и калькуляторы, которые производил Октав-Максимилиан Рошфор. Фирма находилась в Париже – сначала на бульваре Осман, 46, потом на рю Лафайет, 4. Однако с тех пор, как во Францию еще во время войны попала германская «Олимпия» с французским шрифтом, позиции «Дактиля» изрядно просели. Машинка эта теперь попадается очень редко. Пользуется спросом исключительно у любителей раритетов. Хотя цена ее невелика, несмотря на редкость, – всего около пятисот евро.

«Ага, просто дешевка!» – не без иронии подумала Алена, но не стала делиться ни своими мыслями, ни своей иронией, а продолжала допытываться:

– Говорите, в войну больше печатали на «Олимпии»? А теперь ее можно купить?

– Конечно. – Маршан закрыл наконец фургон. – И «Олимпия», и «Смит Премьер», и «Ремингтон» и тогда были, и сейчас их можно раздобыть. А вы что, на машинках пишете свои романы полисье? Я слышал, у некоторых писателей это в моде.

– Да нет, я на компьютере работаю, – усмехнулась Алена. – Или от руки пишу. Машинки – это прошлое. Хотя для развлечения я не против попечатать.

– Я, конечно, торгую всем подряд, – признался Маршан, – от картин до носорогов, но пишущие машинки мне редко попадались.

– Как это – до носорогов? – удивилась Алена.

– Да вот так! – Маршан широко улыбнулся. – Приглашаю посмотреть мой склад. Там и носорога увидите. Я оставлю там фургон, а потом отвезу вас домой – уже на нормальной машине.

– А где склад?

– В Тоннере.

– Это его пытались взломать вчера? – вспомнила Алена.

– Да, и сегодня утром, вообразите, тоже, – сокрушенно сказал Маршан. – И тоже безуспешно! С моими замками не так просто сладить. Кроме того, там установлена охранная сигнализация. Вообще даже не помню, когда в последний раз туда всерьез пытались забраться. В прошлом году мальчишки хотели покататься на лошадях в моем манеже, но их перехватила жандармерия, как только они дотронулись до замка. Очень было смешно!

– У вас не только носороги, но и лошади есть? – изумленно уставилась на него Алена.

– А как же! У меня все есть! Садитесь, увидите! – открыл он перед ней переднюю дверцу.

– Извините, Бати, но вы не обидитесь, если я подсяду к вам около городских ворот? – спросила Алена, изо всех сил изображая застенчивость. – Понимаете, здесь, в Нуайере, такие улицы запутанные, вы по ним крутиться будете, а меня ужасно укачивает… Выезжайте сами, а я вас у ворот встречу, ладно?

– Конечно, как вам будет угодно, – кивнул Маршан, забираясь в кабину, захлопывая дверцу и улыбаясь Алене через окно. – Давайте кто быстрее?

– Давайте! – кивнула Алена и понеслась со всех ног к воротам. Она прекрасно слышала, как вслед ей смеется Маршан и как взревывает мотор его «мерседеса».

Спешила она прежде всего потому, что не хотела, чтобы Маршан увидел, как она выходит из гостиницы.

Добежала до высокого крылечка, влетела в низкий сумрачный холл, отрывисто спросила полную некрасивую даму за конторкой о том, о чем хотела спросить, получила любезный, но отрицательный ответ – и выскочила как раз вовремя, чтобы успеть со скучающим видом присесть на каменную тумбу у городских ворот под маленькой, когда-то раскрашенной, а теперь облупленной и украшенной бумажными цветами статуей Пресвятой Девы, покровительницы Нуайера. Все это ровно за полминуты до того, как из проулка не без усилий вывернул серый «броневик» Маршана.

Из «Воспоминаний об М.К.»

Теперь я хочу рассказать о том времени, когда «чудная панночка» вдруг почувствовала, что ее счастью приходит конец.

Казалось, все шло прекрасно! В трех балетах она исполняла главные роли, ее техника совершенствовалась, балетоманы были в восторге от ее арабесков и пируэтов, а уж тридцать два фуэте просто вознесли ее на вершину балетного олимпа.

М.К. очень хотелось получить заглавную партию в балете «Эсмеральда». Она попросила об этом всевластного балетмейстера Мариуса Ивановича Петипа.

Он говорил по-русски очень плохо и ко всем обращался на «ты». Выслушал просьбу, спросил:

– А ты любил?

М.К. восторженно ответила, что любит и любима. Тогда он задал второй вопрос:

– А ты страдал?

Этот вопрос ей показался странным, и она ответила:

– Конечно, нет.

Тогда Петипа сказал то, что М.К. потом вспоминала часто. Он объяснил, что, только испытав страдания любви, можно по-настоящему понять и исполнить роль Эсмеральды. Как горько она плакала над его словами, когда в самом деле выстрадала право танцевать Эсмеральду, и эта партия стала ее лучшей ролью!

М.К., конечно, понимала, что меч бракосочетания цесаревича висит над ее счастьем и рано или поздно упадет. Она могла сколько угодно тешиться подарками Ники и других поклонников, есть хоть с утра до вечера свой любимый шоколад «Версаль» с орешками, ласкаться со своим венценосным любовником и откровенно топтать сердце великого князя Сергея Михайловича, однако, сколько веревочке ни виться, конец будет. Наконец слухи о сватовстве к Алисе Гессенской перестали быть слухами и стали суровой правдой.

– Мой брак и наша разлука неизбежны, – сказал ей тогда наследник. – Я знаю, ты любишь меня, и ты дорога мне необычайно. Я вечно буду помнить о тебе и любить тебя. Но наша связь будет прервана в тот миг, когда я получу от Аликс согласие. Я не смогу обманывать ее. Я не смогу обманывать женщину, на которой буду женат. И ты должна знать, что я все расскажу ей о наших отношениях.

Маля смотрела на него неподвижным и спокойным взором. Ей была непонятна эта всеподавляющая честность. Она уже достаточно хорошо знала мир отношений, чтобы понимать: этот мир зиждется на лжи, но по большей части это ложь во спасение. Если лжи не будет, многие семьи распадутся, и сотни людей окажутся несчастными. Глупец тот, кто жаждет узнать правду, а кто способен закрыть глаза на очевидное, мудр, хоть и слеп.

А еще Маля подумала, что Господь распорядился более чем милосердно, даровав людям неведение относительно грядущего. Каждый знает, что смертен, но смертный час прикрыт щадящей завесой неизвестности. Кара для преступников не столько в том, что они будут казнены. Приговор уже приводится в исполнение в тот миг, когда становится известно, что он не подлежит обжалованию, а главное – когда преступники узнают неотвратимую дату казни.

Она знала, что Ники должен жениться. Она даже ревновала его к далекой гессенской принцессе. И все же в сердце жила надежда на невозможность, неосуществимость этого брака. Она не мыслила себе жизни без Ники, и он это понимал. Но вот пришел любимый и сообщил, что она, маленькая балерина, всего лишь игрушка его высочества, временная жена, совершенно как бедняжка Чио-чио-сан в опере «Мадам Баттерфляй». Кункубина, кажется, так это называется? Она обречена на временное существование, и ее возлюбленный будет делать все, чтобы ускорить разлуку. Теперь она должна жить с этой мыслью. Не добрее ли было бы с его стороны вовсе обходить молчанием свое желание непременно и как можно скорее жениться на Аликс Гессенской?

«Мы с ним совсем разные, – с тоской подумала Маля. – Мы подходим друг другу только в те мгновения, когда сливается наша плоть. А душой и умом мы порознь».

– Конечно, – шепнула она ласково, – я понимаю, ты не можешь ей лгать, не должен. Это так благородно! Это так прекрасно!

Его глаза потемнели от нежности, и он заключил Малю в объятия.

Отвечая на его поцелуи, лаская его, она с трудом подавляла печальную усмешку при мысли, что играет для Ники ту же роль, какую играл для нее Сергей. Она всего лишь репетиционная площадка для будущей роли великого любовника, которую сыграет Ники перед Аликс. Она черновик той поэмы любви, которую он создаст для нее. Будет ли Аликс признательна за это маленькой балерине, которая научила ее мужа искусству любить?

Но нет, она прекрасно понимала, что будущая императрица никогда не простит М.К., что та была любовницей Николая. Аликс тоже будет считать, что Ники избыточно, ненужно честен. Когда он откроет ей правду о своих отношениях с Малей, та сочтет, что вполне могла обойтись без этой горькой и обидной правды. Она будет необычайно счастлива в супружеской жизни с Ники, но вечно будет проклинать маленькую балерину, которая научила ее мужа искусству любви. Своей вымученной честностью Ники превратил жизнь двух любящих его женщин в подобие ада. Балерина будет всегда видеть его третьим в постели, с каким бы мужчиной она ни предавалась страсти, но и императрица всегда будет видеть ее третьей в своей супружеской постели.

7 апреля 1894 года было объявлено о помолвке русского наследника и гессенской принцессы.

Помню, в каком состоянии находилась М.К., когда рассказывала – только рассказывала! – об этом времени своей жизни. Конечно, ей, актрисе, всегда была присуща несколько избыточная эмоциональность. но нет сомнения, что даже через много лет эти воспоминания причиняли ей ужасные страдания. Она не оправдывала себя в том, что написала несколько анонимных писем в Кобург Аликс, в которых порочила Ники. Она взывала к моему пониманию – наверное, ей это было необходимо.

Насколько было известно М.К., письма дошли до Аликс, та начала их читать, потом сразу передала стоящему рядом жениху и залилась слезами. Стоило немалого труда ее успокоить. он дал клятву, что страницы, связанные с М.К., не просто перечеркнуты, но вообще вырваны из его жизни.

Цесаревич не лукавил – он в самом деле решил прервать все отношения с любовницей. Вернувшись из Кобурга, он просил Малю назначить ему последнее свидание. Они условились встретиться на Волконском шоссе, у сенного сарая, который стоял несколько в стороне.

М.К. приехала из города в своей карете, а Ники прискакал верхом из лагеря.

Он спрыгнул с коня, взял ее за руку, но не обнял, и Маля поняла, что, если бросится ему на шею, он отстранится.

Ее душили слезы, она не знала, что сказать, что вообще говорят друг другу люди, которые клялись в любви, а теперь расстаются. И изменить уже ничего нельзя, невозможно…

Ники сказал, что Маля может всегда к нему обращаться в случае необходимости и оставаться по-прежнему на «ты». Напоследок добавил:

– Что бы со мною в жизни ни случилось, встреча с тобой останется самым светлым воспоминанием моей молодости.

Наконец он ускакал обратно в лагерь, а Маля осталась у сарая. Она глядела вслед Ники до тех пор, пока он не скрылся вдали. До последней минуты он ехал все оглядываясь назад. Маля не плакала.

Она вернулась в свой пустой, осиротевший дом, куда больше никогда не приедет Ники. Надевала его бухарский халат и ложилась в нем спать. И ревность, ревность мучила ее, когда она представляла своего любимого рядом с невестой.

Да, легко вообразить, что испытала в день свадьбы государя эта женщина! Мысленно она следила за каждым шагом венценосной четы сначала к алтарю, а потом к супружеской постели…

Как было не вспомнить уроки эротики, которые давал ей сначала Сергей Михайлович и которые она потом преподала своему Ники. Теперь он учил любви свою жену.

Вскоре М. К. получила роль в балете «Эсмеральда», о которой так давно мечтала. Теперь она могла смело взяться за нее, ибо не только любила, но и страдала.

И лучше всего ей удавалась сцена, когда Эсмеральда видит Феба и Флер де Лис, его невесту, и должна танцевать перед ними. В заключительной коде она выражала свою боль, свое отчаяние: все потеряно, ничего не вернуть!

Бургундия, Тоннер, наши дни

Всю дорогу они болтали. Собственно, начал Маршан с расспросов о жизни Алены в России, о том, много ли у нее друзей в Муляне, вспоминал, что видел ее на брокантах и в прошлые годы, но не было случая познакомиться. Честно говоря, подобные разговоры Алену сейчас мало интересовали. Если уж она загоралась каким-то расследованием, ее было не остановить: все окружающее наша героиня подчиняла достижению цели. Конечно, с одной стороны, она, как обычно, стала жертвой собственного любопытства, а с другой – разве не был доверен ей присмотр за имуществом Детур? И разве не было на это имущество совершено ночное покушение? Значит, Алена должна разобраться, кто покушался и зачем!

О том, что с самого утра и по настоящее время вышеназванное имущество оставлено без всякого пригляда, наша целеустремленная героиня начисто забыла.

Ей без особого труда удалось повернуть разговор так, что уже Маршан рассказывал о себе, о наследственном ремесле, о складах. Один из самых крупных находился в Тоннере, потому что поблизости множество мест, где чуть ли не каждое воскресенье проходят броканты – то в Нуайере, то в Троншуа, то в Осэре, то в Паси, то в самом Тоннере и других городках в округе. В Дижоне самый большой склад, но и товар там хранится куда дороже: все-таки город, покупателей больше, причем с довольно серьезными деньгами. Однако товар для этих покупателей, доверительно усмехнулся Маршан, он находит в провинциальных деревушках вроде Муляна, Сен-Жоржа, Френа, Самбора, где, несмотря на многочисленные ярмарки и вид-гренье, что, как известно, означает «пустой чердак», чердаки еще очень не скоро опустеют, так что приметливый человек всегда найдет чем поживиться.

– Кстати, на одном таком чердаке, правда, уж не припомню, в какой деревне, я и нашел тот «Дактиль», который до сих пор не могу продать, – сообщил он.

– Не вижу смысла покупать старые машинки, чтобы печатать на современной бумаге, – как бы совершенно равнодушно сказала Алена. – Здесь должна быть только старая, пожелтевшая бумага. Но где ее взять?

– Да где угодно, – пожал плечами Маршан. – С военных времен в каждой мэрии сохранились залежи. Оккупанты, уходя, оставили, без преувеличения, тонны отличнейшей бумаги. Правда, с шапками и орлами, но вся эта атрибутика была обрезана, а бумага пущена в ход. Конечно, теперь документы на ней не печатают – пожелтела, обветшала, да и в принтер ее не заправишь, – но у моих коллег, которые специализируются на книгах и канцелярских товарах, отыскать можно без труда. Если желаете, сведу с нужными людьми.

– Да я так, просто к слову, – быстро ответила Алена, которая заметила, что они уже приближаются к повороту на Тоннер. Она вытянула шею, всматриваясь в стоящий на самом въезде ангар с вывеской «Прокат автомобилей, мотоциклов и велосипедов Обен & Фрессон». – Извините, Бати, а вы не можете вот здесь притормозить на минутку?

– Конечно, – не без удивления нажал на тормоз любезный антиквар. – Неужели вы хотите взять напрокат автомобиль?

– Просто хочу кое-что узнать, – уклончиво ответила Алена. – Я быстро!

И, соскочив с высокой подножки, понеслась со всех ног в ангар, уповая на то, что Маршан не потащится следом.

Тот самый краснощекий толстяк, которого Алена видела позавчера, стоял у входа, живописно покуривая трубочку. Было сложно догадаться, Обен он или Фрессон, однако особой роли это не играло.

– Мадам! – воскликнул хозяин проката так радостно, будто взлохмаченная Алена Дмитриева в измятом, можно сказать, изжеванном пиджачке была здесь самой дорогой гостьей. – Что желаете? Авто? Или мото? Или вело? У меня очень неплохой выбор транспорта.

– Извините, мсье, – жалобно пробормотала Алена, несколько сторонясь, ибо от толстяка отчетливо, даже слишком отчетливо несло каким-то из многочисленных бургундских вин, – я ищу не транспорт. Я ищу одного человека. Позавчера, приблизительно в шесть вечера он взял у вас напрокат красный «Пежо». Я знаю, что его зовут Зигфрид. Мы ехали до Тоннера в одном купе, он взял у меня книгу посмотреть, а потом наша соседка, весьма разговорчивая дама, отвлекла нас своей болтовней, я забыла о книге и сейчас думаю, что этот мсье нечаянно положил ее в свою сумку. Не сомневаюсь, что он хочет ее вернуть, но не знает, куда и кому: мы даже не познакомились. А книга библиотечная! Вы понимаете, мне обязательно надо найти этого господина!

Алена всегда врала как по писаному. И сейчас ничуточки не изменила себе. Ничего удивительного: все писатели – отъявленные вруны. Положение, так сказать, обязывает.

Обен & Фрессон, который слушал ее развесив уши и вытаращив глаза, вдруг подозрительно прищурился:

– А позвольте спросить, мадам, откуда вам известно, что этот мсье брал у меня именно красный «Пежо»?

– Да я это сама видела! – воскликнула Алена. – Мы проезжали с Жильбером мимо, он вам помахал, вы тоже помахали в ответ…

– Конечно! – обрадовался толстяк, глядя на Алену гораздо радушнее, уже почти как на родственницу. – Помню! Я еще помахал Жильберу, а он посигналил. Этого молодого человека тоже помню. Он в самом деле сначала присматривался к красному «Пежо», но потом взял мотоцикл. Предпочел соотечественника – серый «BMW Motorrad». Вот такой же, видите? – махнул он в сторону шоссе, но Алена зазевалась и успела увидеть только черную куртку и черный шлем мотоциклиста, а не «BMW Motorrad».

– Странно, хотел автомобиль, а взял мотоцикл, – удивилась Алена.

– А что такого? – пожал плечами хозяин проката. – Это очень популярная модель, пользуется большим спросом и у мужчин, и у женщин. Вы, случайно, не любительница мотоциклов? А то некоторым дамам очень нравится чувствовать себя амазонками!

– Я? нет, я не люблю мотоциклы, – пробормотала Алена. – Говорите, эта модель очень популярна? Кстати, а вчера или, может, позавчера не брал у вас мотоцикл мужчина лет тридцати, темноволосый, смуглый, темноглазый, со сросшимися бровями?

– Такого не припоминаю, – покачал головой Обен & Фрессон и лукаво улыбнулся: – А что, он тоже увез вашу книжку?

– Нет, он сбил одну даму и укатил, – сурово соврала Алена.

– Негодяй! – взъярился толстяк. – Хорошо, что ехал без шлема! Его можно будет быстро найти! В полицию заявили?

– Конечно! – кивнула Алена, но тут же насторожилась: – Откуда вы знаете, что он ехал без шлема?

– А как бы иначе вы смогли его разглядеть? – ответил вопросом на вопрос Обен & Фрессон, и Алена в очередной раз поняла, что во французской провинции не так много простаков, как кажется.

– Да, его многие видели, – пробормотала она. – Но вернемся к моему попутчику. Фамилию свою он вам сказал? Номер телефона оставил?

– Не волнуйтесь, дорогая мадам, – улыбнулся Обен & Фрессон. – И номер телефона оставил, и сообщил, что остановится в отеле «Дю Сантр» здесь, в Тоннере.

Алена подавила невольную улыбку, вспомнив происки своей соседки по купе. Зигфрид, значит, сорвался с крючка!

– Я даже сделал копию его паспорта! – продолжал хозяин проката. – Наше дело требует порядка и учета, если мы с компаньоном не хотим лишиться своего автопарка. Этот молодой человек приехал из Германии, из Бонна, зовут его и в самом деле Зигфрид, фамилия – Рицци, а телефон я сейчас посмотрю в компьютере. Может быть, войдете в офис? – И он гостеприимно показал на двери ангара.

– Я подожду на улице, – нашла в себе силы вполне членораздельно выговорить Алена.

– Как вам угодно, – кивнул Обен & Фрессон и ушел.

А Алене понадобилось срочно остаться одной и справиться с новыми сведениями. Нашу героиню даже в жар бросило от этих сведений, она даже пиджак сняла.

Рицци! Фамилия Зигфрида – Рицци!

«Тебя послал Рицци?»

Так вот кто такой Рицци! Совсем не тот блондинистый красавчик с портрета.

Но откуда мадам Бланш может знать Зигфрида?

Да не знала она Зигфрида, голова ты садовая, Алена Дмитриева! Мадам Бланш знала его… его…

Алена даже взвизгнула от собственной догадливости и уронила пиджачок.

Она-то начала разыскивать Зигфрида потому, что решила: этот внезапно приехавший и живо интересовавшийся Муляном молодой фриц был посланцем того самого блондина, чье тщательно выписанное ухо рассматривала Алена на портрете кисти Маргарит. Того самого, кого мадам Бланш называла Рицци. Но он оказался не просто посланцем! Он оказался внуком или правнуком блондина! У Зигфрида, теперь Алена это вспомнила, были совершенно такие же маленькие мочки изящных, почти девичьих ушей. Уши, глазницы и пальцы, как учит нас детективная литература, – вот приметы, на которые сыщик должен первым делом обращать внимание. Как правило, эти приметы передаются по наследству, причем иногда через поколение и даже несколько поколений.

Но мотоцикл… Что за стада мотоциклов мотаются вокруг? Или это не стада и мотоцикл один? Тогда что получается: это Зигфрид Рицци был вместе с Эппл той ночью в доме Детур? Что, он лихо болтает по-румынски? Или они просто сообщники: Эппл, ее земляк, о котором Алена получила такие интересные сведения из Парижа, и Рицци, потомок оккупанта?

А что, если мадам Бланш упала в обморок на площади потому, что мимо без шлема проехал Зигфрид – Зигфрид, необычайно похожий на своего предка, портрет которого она только что рассматривала?

И она поняла, что именно этот красавчик грозил ей смертью в том письме…

Да что же это делается на белом свете, люди добрые? Воистину колода времен тасуется чрезвычайно причудливо!

Сокрушенно качая вконец утомленной головой, Алена нагнулась, чтобы поднять свой многострадальный пиджак, и заметила, что из кармана выпал платок и еще какой-то маленький белый пакетик.

Она так и замерла в этой странной позе.

У нее никогда не было такого пакетика. Однако он выпал из ее кармана. В жизни Алена насмотрелась достаточно криминальной хроники и фильмов о наркоманах. В таких пакетиках наркодилеры распространяют свой мерзкий товар.

Как пакетик оказался в кармане пиджака? Понятно как, не с неба же упал. Его туда подсунули. Кто, как, когда? Да кто угодно! Эппл, например, которая так внушительно толкнула Алену, спеша догнать Жака. Толкнуть человека – старинный и надежный способ отвлечь его внимание, чтобы вытащить из его кармана что-нибудь или что-нибудь туда сунуть. Зачем это Эппл? Да просто из жестокой вредности, например. Или чтобы скомпрометировать эту чрезмерно проворную русскую, которая, как Эппл могла догадаться по составлению румынско-французского словаря, наверняка смекнула, что Эппл была в числе ночных визитеров! Кстати, и мадам Бланш под подозрением. Кто их знает, этих бойких бургундских старушек, на что они способны.

Впрочем, это мог быть кто угодно еще. Пока Алена спасала имущество Маршана, пиджачок валялся на кресле. Пакетик при известной ловкости рук мог быть подброшен именно тогда.

Кем? Зачем?

Ладно, это вопросы уже второго плана. Сейчас первоочередная задача – решить, что с опасной находкой делать. Отвезти в жандармерию и указать на подозреваемых? А если ей не поверят? Доказательств-то никаких! И что, если жандарм, с которым Алена будет общаться, вздумает продвинуться по службе с помощью громкого дела о русской наркомафии и департаменте Йонна, Франция? Или если, не дай бог, по пути в эту самую жандармерию кто-то увидит у Алены пакетик и на нее донесет?

Кто? Например, Бати Маршан.

А ведь и его нельзя исключить из числа подозреваемых! Алена довольно долго сидела с ним рядом в тесной кабине фургона, и там подсунуть пакетик можно было даже без всякой ловкости рук. Честно говоря, даже криворукий мог это сделать.

На данный момент подозреваются все, как у пани Иоанны Хмелевской. Кроме, пожалуй, хозяина проката: Алена стояла на некотором расстоянии от него – прежде всего, чтобы ослабить ароматы бургундского.

Однако она слишком долго пребывает в позе человека, которого прихватил радикулит. Это подозрительно. Надо что-то делать! Надо избавляться от этой гадости.

Алена подняла платок, постаравшись прихватить им пакетик. Помахала образовавшимся комком около носа, делая вид, что сморкается, скомкала платок и опустила его в пубель, причем постаралась при этом вытряхнуть пакетик из платка, да так, чтобы он завалился за мусорные залежи. А платочек уронила с другой стороны. Вроде как они не знакомы, пакетик и платочек. Совершенно чужие и даже чуждые друг другу предметы. Им даже лежать рядом противно!

Дышать стало немного легче. Алена отошла от пубели – и вовремя: на пороге появился Обен & Фрессон, размахивая листком бумаги.

– Вот! – провозгласил он. – С этими данными, надеюсь, найдете и мсье Рицци, и свою книжку. Здесь номер его портабля и все о мотоцикле. Забавный парень, кстати. Все время требовал, чтобы я ему дал именно серый мотоцикл и обязательно серый шлем. И еще спрашивал: «Он в самом деле серый? Не коричневый?» Потом объяснил, что он дальтоник. Не из тех, кто путает красный и зеленый, а из тех, кому почти все кажется серым. Напрасно все же таким людям дают права! Надеюсь, мой транспорт вернется в целости и сохранности. Хотя залог по карте забронирован, так что в случае чего я без возмещения ущерба не останусь. Берите бумагу, что же вы не берете?

– Спасибо. – Алена, у которой слегка кружилась голова от волнения, взяла листок и убрала его в рюкзачок, затолкав туда же и несчастный свой пиджак. Просто чтобы карманы больше не вводили в искушение малых сих. – Спасибо вам огромное, мсье! Всего наилучшего!

И она понеслась к заждавшемуся Маршану, втихомолку молясь, чтобы опасный пакетик как можно скорее сожрали крысы. Пусть здесь, в пубели, окажется какая-нибудь крыса-наркоманка!

– Извините, – пробормотала Алена, вскакивая в «броневик». – Извините, я так задержалась…

– Узнали что хотели? – спросил Маршан.

Показалось или он в самом деле косится на Алену как-то неприязненно? Видел, как она выбрасывала пакетик? Не видел? Что подумал?

А если пакетик подсунул он, не повторит ли попытку?

– Да, узнала, – пробормотала Алена.

Она сидела как на иголках. Ехать на склад антиквара уже совершенно не хотелось, но под каким благовидным предлогом прервать путешествие? И потом, надо выяснить, не Маршан ли подбросил ей эту гадость!

Как?

Как-нибудь. Время покажет и подскажет. А теперь можно вернуться к осмыслению информации о Зигфриде Рицци.

Однако осмыслить она ничего не успела.

– Так, – вдруг изумленно пробормотал Маршан. – А это что такое? Опять кто-то склад пытался вскрыть, что ли? И не надоест же? Вчера, сегодня утром и опять?

Алена посмотрела вперед. Около ангара, бывшего, конечно, поменьше, чем тот, в котором держали свои машины и мотоциклы Обен & Фрессон, но все-таки весьма внушительного, стоял ярко-синий автомобиль с желтыми полосами на капоте, а рядом переминались двое в черных брюках, голубых рубашках с погонами и круглых черных кепи с золотыми околышами. Не сразу до ошарашенной Алены дошло, что это за люди и что это за автомобиль. сначала ей потребовалось разглядеть белые буквы на дверцах: «Gendarmerie».

Жандармы!

Мон Дье. Бог ты мой!

Вот тебе и дье, вот тебе и бог. Он тут ни при чем. Тот, кто подбросил Алене пакетик, уже настучал об этом в жандармерию. Не о том, что подбросил, конечно, настучал, а о том, что в кармане у русской туристки-авантюристки находится пакет с наркотическим веществом. И еще доложил, что означенная туристка уехала в компании антиквара Жана-Батиста Маршана, предположительно – на его склад. Выходит, Алена не только вляпалась в неприятности сама, но и хорошего человека втянула?

А может, Маршан и в самом деле видел, как она выбрасывала пакетик? И смекнул, что это такое. И сам успел звякнуть в жандармерию.

А еще может быть, что Маршан и шляпку украл, и тетку укокошил, как выразилась бы Элиза Дулитл из замечательного, очень любимого Аленой фильма «Моя прекрасная леди». Интересно, доведется ли его еще раз посмотреть, а если доведется, то когда? Алена где-то читала, что в Австрии, Франции и Швейцарии за распространение и производство наркотиков грозит тюремный срок до двадцати лет. А само их употребление карается лишением свободы до года и штрафом… Вот радость-то будет для семейства Детур узнать, что их приятельница-писательница – наркодилерша, что они пригрели на груди, можно сказать, змею!

Змею. Змея на груди.

Брошка на черном платье девушки с портрета кисти Маргарет Барон.

Ох, какая ерунда лезет в голову в такую ужасную минуту!

Алена затравленно смотрела в окно на приближающихся жандармов.

Сейчас ее вытащат из машины, обыщут, может быть, даже разденут, чтобы проверить, не спрятала ли она еще пару пакетиков в каком-нибудь из интимных мест. Жандармы, конечно, ничего не найдут, но они могут обнаружить следы белого порошка в кармане пиджачка – вдруг из пакетика что-то просыпалось?

Ой, нет!

Но за что? Почему? Кому она до такой степени опасна, кому помешала, что ее нужно было так подставить?

Алена мучительно стиснула руки. Нет, она будет бороться. Чтобы купить свободу, она расскажет им о том, что узнала, позвонив в Париж. Это им пригодится!

В это самое мгновение ее мысли перебил брезгливый голос Бати Маршана:

– Да не тряситесь вы так! Я вас не выдам. А что, этот идиот Жак опять взялся за старое?

Из «Воспоминаний об М.К.»

И все же связь между Малей и Ники – уже не плотская, а любовная связь, сотканная из воспоминаний, – порвалась не сразу. Императрице довольно часто отравляли жизнь мысли о том, что у ее мужа была другая женщина. М.К. знала со слов великого князя Сергея Михайловича, что малейшее упоминание о К. заставляло государыню настораживаться, и были случаи, когда она теряла свою виндзорскую сдержанность и вела себя не как императрица, а как обычная ревнивая женщина.

Она, не скрываясь, злилась, когда император, который считал своим долгом чуть не ежевечерне бывать на спектаклях Мариинки, аплодировал М.К.

А вскоре Аликс почувствовала, что ей публично плюнули в лицо.

У М.К. была дача в Стрельне, которую ей купил великий князь Сергей Михайлович. Однажды она получила через поклонника известие, что в такой-то день, в таком-то часу молодой император будет проезжать верхом вместе с императрицей мимо этой дачи. Это известие Сергею Михайловичу передал лично Николай. Он просил, чтобы в это время М.К. находилась в саду.

Вне себя от счастья, она выбрала скамейку, которую нельзя было не заметить со стороны дороги. В назначенный день и час император с супругой проследовали мимо дачи М.К. и, разумеется, прекрасно ее видели. Она отвесила им низкий поклон, который был любезно принят императором и очень холодно – императрицей.

– Я продолжала его любить, – воскликнула М.К., рассказывая об этом случае, – и то, что он обо мне не забыл, было для меня большим утешением.

А в другой раз она, со слов Сергея Михайловича, сообщила, что Аликс устроила мужу ужасную сцену за то, что он «повез ее, императрицу, показывать этой женщине»! Никакие уверения, что он вовсе не хотел оскорбить супругу, на нее не действовали. Всякое упоминание об М.К. Аликс воспринимала в штыки, отказывалась ездить в театр во время ее выступлений. это была больная тема.

Она мечтала хоть как-то отомстить, а если не отомстить, то уязвить М. К. Случай вскоре представился.

Приближались десятилетие службы М.К. на императорской сцене и ее бенефис. В этот день директор Императорских театров князь Волконский пришел к ней в уборную и передал царский подарок – прелестную брошь в виде бриллиантовой змеи, свернутой кольцом. Посередине светился большой сапфир-кабошон. Потом государь просил великого князя Сергея Михайловича сказать М.К., что эту брошь он выбирал вместе с императрицей и что змея есть символ мудрости.

М.К. была потрясена. Она понимала, что соперница сводит счеты, но поделать ничего не могла. Но подарок и впрямь был роскошным!

О сцене, которая при этом разыгралась, М.К. узнала от Владимира Владимировича Свечина, бывшего в описываемое время флигель-адъютантом императора. М.К. и Свечин часто виделись в Париже, в эмиграции, где Владимир Владимирович, который был заядлым автомобилистом и считался одним из основоположников автомобильного дела в России, трудился на заводе «Рено». Правда, потом, став председателем Союза ревнителей памяти императора Николая II, он пожалел о своей откровенности, но слово, как известно, не воробей… Да и трудно было найти большего ревнителя памяти покойного императора, чем М.К., а сцена, о которой я говорю, вовсе не оскорбляет эту память, а только свидетельствует, как ревновала Аликс к прошлому мужа.

Император решил собственноручно выбрать подарок для М.К., с которой его так много связывало, и пригласил одного из самых известных ювелиров столицы – Болена. Свечин доложил о его прибытии, однако тотчас спохватился, что при императрице делать этого не следовало бы, учитывая деликатность момента. Однако Аликс в первую минуту решила, что муж решил сделать подарок ей. Затем произошел примерно такой диалог.

– Ники, довольно подарков! – воскликнула императрица. – Мои шкатулки и так ломятся от украшений. Ты же знаешь, я их не люблю.

Ее супруг замялся:

– Аликс, это… собственно, не для… Я хотел сказать, я помню твою волю – ничего тебе больше не дарить. Но сейчас нужно выбрать официальный подарок. Поэтому я и пригласил ювелира.

– Официальный? – изумилась она. – Ты сам выбираешь официальный подарок? Это новость. И кому он предназначен?

– Видишь ли, – еще сильнее замялся Николай Александрович. – Впрочем, это не важно, я сделаю это в другой раз. Вы идите, Владимир Владимирович. В самом деле, скажите этому господину, чтобы явился в другой раз. А мы лучше поговорим о…

– Не заговаривай мне зубы, Ники, – отмахнулась Александра Федоровна. – А вы, господин Свечин, погодите. Скажите мне, о каком подарке идет речь.

– Ваше величество, я не знаю, – совершенно растерялся Свечин.

– Вы не знаете? – усмехнулась императрица. – Вы, флигель-адъютант императора? Да о вас говорят, что вы знаете о желаниях государя прежде, чем он сам их ощутит! Или вы не знаете, что сказать мне? Иными словами, выдумываете, как половчее соврать?

– Аликс, прошу тебя, оставь Владимира Владимировича в покое, – взмолился государь. – Я сам тебе все скажу. Это сущий пустяк. Мы сегодня едем в театр, ты помнишь?

– Конечно. Сегодня же бенефис этой! – насупилась императрица. – Не понимаю, почему я должна удостаивать ее своим присутствием. И неужели ты ради нее вызвал лучшего ювелира Санкт-Петербурга? Ради того, чтобы купить подарок ей?

– Сегодня бенефис прекрасной балерины, Аликс, – серьезно сказал Николай Александрович. – Мадемуазель К. называют гордостью русского балета, и вполне заслуженно. Мой отец очень ценил ее и часто удостаивал ее выступления своим присутствием.

– О! Не только отец! – фыркнула Александра Федоровна.

– Аликс, довольно, прошу тебя. Об этом уже не раз переговорено, и все давно забыто! – уговаривал император, но это получалось плохо.

– Нет, не забыто! Я прекрасно помню, кем была для тебя эта женщина!

– О господи, – простонал император. – Прошу вас, Владимир Владимирович, оставьте нас.

– Слушаюсь, ваше величество, – сказал Свечин и вышел, однако по долгу службы ему следовало оставаться поблизости, поэтому из-за приотворенных дверей до него явственно донесся следующий диалог.

– Аликс, прекрати, умоляю тебя.

– Нет! Мне противно говорить об этом.

– Зачем же говоришь?

– Я не могу молчать! Мне больно вспоминать…

– Так не вспоминай. Довольно, Аликс!

– Ну уж нет! Кажется, ты так и не понял тогда, когда мы только поженились, какую боль мне причиняешь, рассказывая, что у вас было!

– Милая моя, как же ты не поняла! Я хотел быть честным с тобой, я не мог ничего скрыть от женщины, на которой женился. Неужели ты хотела, чтобы у меня были от тебя тайны? Я ведь готов был выслушать и твою исповедь, но ты ничего не пожелала рассказать.

– Мне не в чем было исповедоваться! Я пришла к тебе чистой, чистой помыслами, душой, сердцем, телом! А ты… ты писал мне о любви, а сам любострастничал с этой! Ты любил ее, а не меня!

– Аликс, столько лет прошло. Что это вдруг за вспышка ревности? Ты ведь знаешь, что ты для меня – единственная женщина на свете.

– Но не первая!

– Аликс, я же тебе объяснял: природа мужчин такова, мы устроены иначе. Маля была для меня… я ведь был неопытен, невинен, я ничего не знал о женщинах. Думаю, ты мало получила бы радости от увальня, который ничего не может и не умеет.

– Ага, ты не скрываешь, что она обучала тебя греху? Ты грешил с ней, грешил!

– Не более чем грешат другие мужчины. Не более чем грешим мы с тобой нашими блаженными ночами. Аликс, давай прекратим этот разговор. Ты не права.

– Хорошо. Хорошо, я признаю свою неправоту. Прости меня, Ники, я была глупа.

– Ты совсем не глупа, дусенька.

– Нет, я вела себя глупо. Я хочу загладить свою вину. Господин Свечин! Вернитесь.

Флигель-адъютант явился.

– Ювелир еще не ушел? Позовите его! – приказала императрица.

– Зачем, Аликс? – недоумевал Николай Александрович.

– Я же сказала тебе: я хочу загладить свою вину и сама выберу подарок для э-этой… я хочу сказать, для мадемуазель К., – уже спокойнее закончила Александра Федоровна. – В конце концов, я уж наверное лучше знаю, что может понравиться женщине. Позволь мне, Ники, прошу тебя!

– Хорошо, Аликс, – сдался ее муж. – Возможно, в самом деле ты лучше знаешь.

Подарок выбирали недолго. Небрежно переворошив не меньше полусотни разложенных на большом столе драгоценных, изысканной работы вещиц, императрица взяла брошь, усыпанную бриллиантами и сапфирами, и твердо сказала:

– Вот это. Ей поднесут это.

– Но… – в один голос воскликнули государь и его флигель-адъютант и осеклись, потому что Александра Федоровна с невинным видом вскинула брови:

– Вам не нравится? Великолепная работа. И я не ошибусь, если скажу, что это самая дорогая здесь вещь.

– Ваше величество совершенно правы, – с поклоном подтвердил очень довольный выбором Болен.

– Вот видите! Она будет в восторге! – воскликнула Александра Федоровна.

– Но… – снова сказали в один голос Николай Александрович и Свечин и снова осеклись, услышав резкий голос императрицы:

– И это подарок со смыслом. Ведь это символ мудрости!

Император и его флигель-адъютант переглянулись и растерянно уставились на прекрасную брошь в виде змеи.

Символ мудрости, значит? Да нет, это символ совершенно иного! О женщины! Да можете ли вы не ненавидеть друг друга?

Свечин отчетливо расслышал тихий вздох императора. Этот вздох говорил о многом. Делать нечего. Спорить – себе дороже. Главное – мир в семье. Да, Николай Александрович безумно счастлив с Аликс, не надо с ней спорить, это его жизнь, его любовь и судьба, а Малечка – это прошлое, которое вообще пора забыть. В конце концов, и змея неживая, и балерина К. не Клеопатра. Может, обойдется?..

Эта брошь, повторяю, была одной из немногих драгоценностей, которые М.К. сумела вывезти из России. Столь же дороги ей были форменная гусарская фуражка, которую некогда подарил ей Ники, и, конечно, его портрет в серебряной раме, и немногие письма его.

Бургундия, Тоннер, наши дни

– Что вы сказали? – ошеломленно оглянулась Алена, однако в эту минуту в дверь стукнул один из жандармов – высокий, худой, с длинноватым, как бы вытянутым носом, и крикнул:

– Эй, открывай, Бати! Или ты решил, что мы сейчас будем обыскивать твою машину, чтобы найти наркотики, которые ты, как всегда, перевозишь? Или позвоним Изабель, чтобы сообщить, с какой красоткой ты раскатываешь в свободное время? На твоем складе по-прежнему стоит тот удобный диван, а, старый юбочник?

И он закатился хохотом.

А, так жандарм шутил, значит! Это у него юмор такой, у этого длинноносого!

Алену нисколько не развеселила первая из этих шуток, а Маршана явно не развеселила ни одна из трех.

– У идиота и шутки дурацкие, не обращайте внимания, – буркнул он, выскакивая из машины, подходя к жандармам и пожимая им руки. – Ты бы думал все-таки, прежде чем что-нибудь изречь, Виктор! Если после твоих глупостей моя клиентка решит обратиться к другому броканту, я тебе выставлю иск за упущенную выгоду, понял?

– Ты забыл, что я плачу алименты? – испуганно воскликнул Виктор. – Твой иск меня окончательно разорит! Мадам, прошу извинить, я беру обратно все свои слова. У меня в самом деле очень своеобразное чувство юмора. А на складе Жака вы, не сомневаюсь, найдете все что угодно. Вот только манеж не покупайте, огромная просьба! Он срочно нужен нам! Ради него мы и приехали.

Алена только глазами хлопнула – говорить она все еще не могла.

– Зачем вам мой манеж? – удивился Маршан. – Что за ерунда?

– Решили на лошадках покататься, – изрек Виктор, старательно подмигивая, чтобы подчеркнуть: это он шутит.

– Ги, объясни ты, я ничего не понимаю, – повернулся Маршан к другому ажану, с не столь длинным лицом и, очевидно, не столь изощренным чувством юмора.

– Ты помнишь нашего старика Дютуа? – ответил вопросом на вопрос Виктор, и Маршан усмехнулся:

– Разумеется. Ближайший друг моего деда! Да я, можно сказать, рос на его коленях.

– Значит, ты не забыл, что послезавтра у него юбилей? Восемьдесят пять годков!

– Конечно, не забыл, – снова усмехнулся Маршан. – Мы с мамой получили приглашение на банкет.

– А Изабель приглашена? – подал голос Виктор, снова проделывая сложные мимические упражнения, чтобы подчеркнуть: это очередная шутка.

В его сторону, кроме Алены, никто и не глянул.

– Мы решили сделать старику сюрприз, – продолжал Ги. – Помнишь, как ностальгически он рассказывал о манеже, на котором катался, когда в детстве жил во Френе?

– Еще бы не помнить, – в очередной раз усмехнулся Маршан. – Мой дед там тоже катался, а после пожара у нас в амбаре годами валялась вся эта рухлядь, пока мы с отцом не восстановили манеж.

«Хорошо, что я сижу, – подумала Алена. – А то прямо сейчас рухнула бы у ног Маршана и этих ажанов!»

Как она могла забыть, как она могла забыть? Как она могла забыть, что по-французски «манеж» – это не только место для тренировок лошадей и всадников, но и карусель? Ага, полное название – manège de chevaux de bois, «манеж деревянных лошадей». Сколько раз Алена водила маленьких Лизу и Таню кататься на таких манежах – и в парк Тюильри, и к Сакре-Кер, где они наперебой норовили сесть на любимую красную лошадку, и в парк Ле Аль, где в манеже были и коровы, и зайцы, и поросята… Теперь той карусели уже несколько лет как нет, парк перестраивают, и это печально!

«Ужасно жаль, ужасно жаль, что нет уже коров в Ле Аль», – тупо срифмовала Алена.

Манеж! Карусель! Во Френе сгорели деревянные лошадки: и бэ, и гри, и альзан, и руэн, как говорил старый служитель из школы верховой езды.

И текст письма, которое было напечатано на старой машинке, на старой бумаге, словно бы всплыл перед глазами нашей героини:

«Одиль, верни сама знаешь что, пока не поздно. «Серый» конь. Левый задний. Даю три дня. Потом убью».
 

Какая связь между тем, что должна вернуть Одиль, и серым – он же пегий – деревянным конем из давно сгоревшего манежа? Или младший Рицци уже знает, что карусель восстановлена и, возможно, старый пегий снова бегает по кругу и в уме – цок, цок! – круги считает?

«А вдруг я его сейчас увижу, этого пегого? – подумала Алена, внезапно разволновавшись, как девочка перед первым свиданием, и чуть не стукнула себя по голове от злости. – О чем ты, безумная? Какие тебе пегие лошади? Какие Одили и Зигфриды? Ты о себе подумай! Тебе срок светит, а ты…»

– Элен, – вернул ее к реальности голос Маршана, который как раз открыл дверцу фургона с ее стороны, – вы же хотели посмотреть мой склад? Пойдемте.

– Элен, счастлив познакомиться, – сунулся вперед Виктор, пытаясь подать руку, чтобы помочь Алене выйти из машины, однако Маршан с угрюмым выражением опередил его.

Ги фыркнул.

– Еще один звук, не относящийся к делу, и никакого манежа не будет, – спокойно сказал Маршан.

– Я понял, – испуганно сказал Виктор.

– Я тоже, – присоединился к нему Ги, но его голос был заглушен ревом пронесшегося мимо мотоцикла.

Но Маршан, видимо, понял, потому что кивнул, достал из кармана ключи и подошел к двери склада, около которого громоздился несколько неуклюжий чехол-гараж, где прятался, судя по всему, багги.

За спинами снова взревел мотоцикл.

Дверь была заложена не слишком громоздким металлическим засовом, однако Алена не сомневалась, что без секретного замка производства Маршана не обошлось, а потому, когда тот отодвинул засов и принялся отпирать внутренний замок, следила за каждым движением его руки.

Конечно, замок и ключ его собственного производства. Какая на нем могла быть буква? Или какая комбинация букв? Сколько раз нужно повернуть вправо, а потом влево, или влево, а потом вправо?

«Угомонись!» – приказала она себе почти с отчаянием, но только головой качнула: бесполезно. Не остановится тот, кто шагнул на опасную дорожку беспрестанного развития мозговых извилин, беспрестанного разгадывания загадок… чужих, запретных, тебя совершенно не касающихся, но тех, которые непременно нужно разгадать… Нет, не остановится!

Сие невозможно.

– А почему сгорел манеж? – спросила Алена равнодушно, как бы для поддержания беседы.

К ее изумлению, Виктор, Ги и Бати Маршан стремительно переглянулись, разом отвели глаза и промолчали.

– Что, не нашли виновника? – удивилась Алена.

– Нашли, но это было слишком давно, – буркнул Ги. – И к делу не относится. Ты откроешь склад, Бати, или мы будем прямо здесь обсуждать наши дела?

– Да уже открыл, – буркнул Маршан, с силой потянув на себя дверь. – Прошу!

Внутри было темно, только вырисовывалась неясная здоровенная тень. Но вот щелкнул рубильник, вспыхнул свет под потолком – и Алена ахнула, обнаружив напротив входа огромного носорога. Разумеется, это оказалась статуя, но первое впечатление было, что называется, в лоб. Она даже рюкзачок уронила. Впрочем, Виктор его тотчас поднял и повесил на рог статуи.

– Что вы! – испугалась Алена, однако Маршан миролюбиво махнул рукой:

– Все дамы, которые меня навещают, непременно вешают сюда сумки.

– А также они… – начал было Виктор, но тут же с комическим испугом заткнул себе рот кулаком, однако глазами выразительно указал на большой диван, стоявший в углу.

– Хорошо, что ты не продал своего риносероса[31]! – с преувеличенным восторгом воскликнул Ги – явно для того, чтобы отвлечь внимание хозяина от Виктора. – Такая радость его видеть! Как старого приятеля!

– Да я бы продал, но никто не берет, – ухмыльнулся Маршан, но Алена его не слушала: она увидела стоящую в противоположном конце ангара карусель.

Иначе говоря, манеж.

Карусель оказалась совсем небольшой – всего четыре лошадки, аккуратно и очень реалистично раскрашенные: рыжая, темно-коричневая, серая и пегая. Купол был расписан нарядно, но, конечно, не сравнить с любой городской каруселью. Зато гривы и хвосты, кажется, были сделаны из настоящего конского волоса, а уздечки и копыта у всех скакунов позолочены или посеребрены.

Кроме одного. Кроме копыта на левой задней ноге пегой лошади. Оно было покрашено в черный цвет.

«Серый» конь. Левый задний», – вспомнила Алена.

Вот о чем говорилось в письме!

Копыто – по-французски sabot – слово мужского рода. Да, подходит. Но почему пегий конь назван серым?

Да понятно же! Как это говорил хозяин проката о Зигфриде Рицци: «Он дальтоник. Не из тех, кто красный и зеленый путают, а из тех, кому почти все кажется серым»?

Коричневые пятна на боках пегой лошади ему тоже должны были показаться серыми.

Значит, письмо написал все-таки Зигфрид. Зачем и почему с привлечением старинных аксессуаров – неведомо. Ему виднее.

Нет! Это письмо писал не Зигфрид! В письме нет ни слова о пегом коне, упомянут только серый, однако Одиль сразу назвала его – руэн.

А ведь не только очертания ушей, пальцев или глазниц передаются по наследству. Дальтонизм – наследственная болезнь!

Что, если тот Рицци, которого занесло в Мулян ветрами второй мировой войны, тоже был дальтоником? Ему все виделось в серых тонах, однако он знал, что вот этот конь вовсе не гри, а руэн. Поэтому он и взял слово gris, «серый», в кавычки! Но почему масть именно этого коня была так важна? Не связано ли это как-то с черным копытом?..

Алена так углубилась в эти мысли, что почти не обращала внимания на богатства Маршана. Старинная мебель, картины, посуда, вазы и вазоны, сабли и старинные пистолеты, висевшие на стенах, садовые скульптуры под мрамор, лампы, отдельно стоявшие тяжелые шандалы, ветвистые канделябры, круглые, увешанные хрусталиками жирандоли, высокие торшеры, громоздкие узлы с какой-то одеждой, постельным бельем, шторами, покрывалами – все, что составило бы предмет восторга любого знатока антиквариата, было удостоено лишь самого беглого внимания. Алена просто приклеилась к карусели! Наконец, перехватив недоуменный взгляд Маршана, она поняла, что подобное невнимание к его сокровищам и впрямь выглядит странным, и принялась бродить по складу, хотя глаза снова и снова обращались к карусели.

Стоп. Мысль о том, что Одиль украла какую-то вещь, уже приходила. А если там, в этом черном копыте, тайник? А если именно туда она должна положить украденное?

Очередной вопрос: существует ли этот тайник по сей день, а главное, известно ли об этом тайнике Маршану?

А Одиль? Она, получается, не знает, что сгоревшая во Френе карусель сейчас находится в Тоннере и восстановлена? Или знает, но пытается морочить голову и Рицци, и Алене, которую, как она думает, послал Рицци?

Вдруг ужасно захотелось прислониться горячим лбом к чему-нибудь холодному. Очень кстати на глаза попалась узенькая синяя дверца с понятными каждому буквами WK. Алена прошмыгнула туда и с наслаждением умылась холодной водой.

Выйдя, она обнаружила одного Маршана, который разговаривал с кем-то по телефону. Виктор и Ги уже уехали.

– Спасибо, Дидье, – сказал Маршан своему собеседнику, убрал телефон в карман и устало улыбнулся: – Хотите холодного вина, Элен? У меня есть хорошее местное шабли. Или вы уже успокоились?

Алена хлопнула глазами.

Смешно, конечно, но она умудрилась за это время совершенно забыть о смертельно опасном пакетике с белым порошком! Однако сейчас ее снова пробрала дрожь:

– Бати, клянусь, я представления не имею, откуда у меня взялась эта гадость. Мне ее подкинули, подкинули! Не понимаю, кто и зачем.

– Я заметил, как вы на броканте любезничали с Жаком, – покосился на нее Маршан, открывая шкафчик и доставая длинногорлую бледно-зеленую бутылку и два простых стеклянных стакана. – Очень может быть, тогда он вам и подсунул пакетик.

– Да зачем ему это делать? – чуть не закричала Алена.

– Об этом вы у него спросите, – пожал плечами Маршан, выставляя на стол блюдо с песочным печеньем с карамелью, к которому немедленно протянулась рука оголодавшей русской писательницы. Это печенье продается в сети дешевых магазинов «Лиде при», и, по мнению Алены Дмитриевой, вкуснее человечество пока ничего не выдумало. Даже знаменитый «Макарон» нервно курит в сторонке! Конечно, калорийность зашкаливает, но сопротивляться вкусу карамели и песочного теста наша героиня не могла. Не говоря уже о том, что она изрядно проголодалась. и вообще сладкое всегда было очень полезно ее мозговым извилинам, в смысле замечательно вострило иголки и булавки. – Мне откуда знать?

– А почему вы думаете, что это сделал именно Жак? – настаивала Алена, ни на миг не переставая жевать. – Почему сказали, мол, он снова взялся за старое?

– Потому что Жак в студенческие годы занимался распространением наркотиков, – вздохнул Маршан, наливая вино. – Да у него это в крови. Этим еще его дед промышлял во время оккупации.

– Распространением наркотиков? Во время оккупации? – недоверчиво переспросила Алена. – В войну? Как это могло быть?

– О, это очень интересная история, – многозначительно сказал Маршан и поднял свой бокал: – Санте́![32] – Он сделал глоток и начал рассказывать: – Дед Жака, Бонифас Бланш, служил санитаром в Монбаре. Там одно время стоял военный госпиталь. Когда началась суматоха с отступлением нашей армии, госпиталь эвакуировали в страшной спешке. Тогда-то Бонифас и украл немалое количество кокаина.

– Из госпиталя? – изумилась Алена, рассеянно беря бокал и машинально отпивая немного. – Как в госпиталь попал кокаин? Раненые кайф ловили?

Маршан засмеялся:

– Моя мать – врач, и она рассказывала, что кокаин в первой половине ХХ веке весьма широко использовался для анестезии в хирургии глаза, носа, горла – для сжатия кровеносных сосудов и уменьшения кровотечения при операциях. Запасы его в больницах были весьма внушительные. Итак, Бонифас привез свой трофей во Френ, где жил его отец, и начал сводить знакомства с оккупантами. Здесь служба была скучной. Постреляют иногда маки́ фашистов, иногда фашисты постреляют маки́… В Нуайере вообще был курорт. Смотрели кинокомедию о войне «Большая прогулка»? Некоторые эпизоды снимали именно в Нуайере, и такие вот уморительные моменты там в самом деле происходили! Сопротивление организовывали в городах и на крупных железнодорожных узлах, а здесь тихие места, население старалось уживаться с оккупационными войсками… Словом, солдаты вермахта потихоньку разнообразили свою жизнь с помощью Бонифаса. Однако он вел торговлю и с фашистами, и с партизанами. Все шло тихо и спокойно, но однажды, в 43-м году здесь оказался лейтенант из роты пропаганды. Он узнал, что у Бонифаса имеется крупная партия дрога[33], и решил ее перехватить. Этот офицер готовился к переводу в Париж и знал, что там сможет получить хорошие деньги за такой ценный товар. Помните портрет блондина кисти Маргарит Барон? Насколько я понимаю, это тот самый офицер.

– Я видела на чердаке еще несколько его изображений, причем довольно… рискованных, – сказала Алена.

– Я так и думал, что там окажется что-то в этом роде, – кивнул Маршан.

– Как его звали? – нервно спросила Алена.

– Этого я не знаю, а что?

– Так, ничего. Рассказывайте дальше.

– Это был очень жестокий человек, – продолжал Маршан. – Но обожал живопись и музыку. Почему-то он требовал, чтобы Маргарит рисовала его обнаженным. Их все в округе считали любовниками. Из-за этих слухов Маргарит потеряла мужчину, которого любила. Он поверил наветам и женился на другой. Это был мой дед. Когда война закончилась, Маргарит Барон прошла освидетельствование у врача и у самой знаменитой акушерки здешних мест. Оба подтвердили, что она девственница. Маргарит вернула уважение людей к себе, но так и не вышла замуж. Но вернемся к войне. Тот гитлеровец, который решил прибрать товар Бонифаса Бланша к рукам, сообщил Маргарит, что Бонифас продает дрог партизанам. Она знала кое-кого из них и, конечно, рассказала об этом.

– А это правда, что среди здешних маки́ был русский? – перебила Алена.

– Был, – кивнул Маршан. – А вы откуда знаете?

– Жак рассказывал, – пробормотала Алена неловко. – Но вы продолжайте, продолжайте!

– Этот русский был командиром отряда. Он уже заметил, что некоторые бойцы ведут себя странно: в бою они готовы были море выпить[34] и ничего не соображали, а потому гибли. Да еще у Бонифаса завелись дружки среди гитлеровцев, которым он пробалтывался о знакомых партизанах. Была арестована семья одного из маки́… И тут пришла информация от Маргарит! Словом, партизаны поняли, какой вред от Бонифаса, поняли, что он опасен, и приговорили его к смерти. Но стрелять в него никто не хотел – все-таки земляк. Многие знали его с детских лет. Всем, понятно, было известно, что он совершенно не переносит круженье манежа. Его привязали к пегому коню в манеже во Френе и включили мотор. И ушли. Френ – маленькая деревушка, там не было солдат, им никто не помешал сделать то, что они сделали. Только утром люди осмелились подойти к манежу, остановили его и сняли мертвого Бонифаса с лошади руэн. Умер Бонифас то ли от сердечного приступа, то ли от спазма мозга, я толком не знаю.

– Ужасная смерть, – пробормотала Алена, с трудом проталкивая в горло вино.

– Смерть всегда ужасна, – спокойно ответил Маршан. – А то время было очень жестоким. Или ты врага, или враг тебя. Не до колебаний. Словом, Бонифас был убит, гитлеровец забрал все, что хотел, и уехал в Париж. Больше он не вернулся.

– Я не понимаю, – жалобно сказала Алена. – Почему Бонифаса все-таки посадили на пегого коня в манеже?

– Посмотрите сюда. – Маршан подошел к манежу, нагнулся, нажал на черное копыто, и оно открылось, будто откидной ящичек. Внутри было выдолблено углубление размером со стакан. – Мы с отцом восстановили все точно, как было раньше, хотя пегий больше всех пострадал при пожаре. В копыте того пегого коня, который был в старом манеже, Бонифас оставлял кокаин для своих покупателей из партизанского отряда. Он сам сделал тайник. И пометил копыто черной краской. У Бонифаса была молодая жена – красивая девушка из Муляна, которая еще до войны уезжала куда-то на юг к своей крестной, потом служила в самом Париже у каких-то эмигрантов, но в 43-м году вернулась домой.

– Мадам Бланш! – прошептала Алена. – Одиль Бланш.

– Совершенно верно, – подтвердил Маршан. – Когда Бонифаса убили, его жена была беременна. Именно она и сожгла манеж. Говорят, именно поэтому на лице ее сына Лотера появилось родимое пятно. Он родился в 44-м году.

– У Жака на лице тоже родимое пятно, – с невольным приступом жалости вспомнила Алена.

– Да, это пятно он унаследовал от отца, – кивнул Маршан. – А также ремесло и непредсказуемую натуру. От Жака всего можно ожидать!

– Что вы имеете в виду? – насторожилась Алена, отставляя бокал.

– Что я имею в виду? – повторил Маршан, одним глотком допивая свое вино и наливая еще. Алена в ответ на его приглашающий жест покачала головой. – Да то, что нет хуже воды, чем вода стоячая[35]! Стеклодув Лотер Бланш, которого все считали тихоней и добряком, сорок лет назад убил свою жену и покончил с собой.

Из «Воспоминаний об М.К.»

Конечно, жизнь М.К. после разлуки с наследником, который вскоре после смерти императора Александра III был венчан на царство, не закончилась. Может быть, наоборот, она стала даже более яркой, потому что те пустоты, которых раньше в ее жизни не было, приходилось заполнять с помощью флирта, любовников, светских вечеринок, театральных интриг, финансовых махинаций, которыми, как я поняла по одной неосторожной обмолвке, она занималась вместе с великим князем Сергеем Михайловичем… Больше на эту скользкую тему не было сказано ни слова, я тоже ни о чем не спрашивала.

Сергея Михайловича она держала при себе очень прочно, и когда он начал ухаживать за одной великой княжной, предполагая жениться на ней, М.К. сделалась так печальна и несчастна, что Сергей Михайлович оставил прежние намерения. Очень может быть, он поверил, что М.К. любит его.

Она и правда любила – но очень уж эгоистично.

Тем временем в театре, судя по словам М.К., она утрачивала сильные позиции, которые ей удалось завоевать с помощью таланта, но главное – благодаря ее вызывающему, всеми обсуждаемому положению. Теперь она была всего лишь балериной, скандальная слава и венценосная поддержка которой остались в прошлом.

Помню, как она, помирая со смеху, пересказывала один эпизод, приключившийся уже не в бытность ее возлюбленной цесаревича, уже после его коронации, но тогда ее прежнее положение еще внушало некий трепет и ей многое сходило с рук. В Мариинке ставили «Тщетную предосторожность». Танцевать партию Лизы должна была Ольга Преображенская, с которой у М.К. были какие-то контры. На сцене находилась клетка – для большей убедительности. И вот в тот момент, когда в финальной сцене Марцеллина выпускает из амбара Лизу с Коленом, от которого так хотела избавить дочь, и Лиза начинает танцевать, клетка открылась. Перепуганные куры метались по помосту, добавляя нелепости в и без того комическую сцену. Публика была в восторге и хохотала до упаду. вот только танцевать Преображенская совершенно не могла, стояла растерянная, ломая руки.

Установить, чьими происками совершился такой конфуз, не удалось. Приписывали это, конечно, М.К., но не пойман – не вор. Во всяком случае, это сошло ей с рук – по старой памяти. Однако против нее постепенно ополчились и дирекция театра, и коллеги. Ей все труднее становилось получать ведущие партии. Раз или два приходилось напрямую обращаться для поддержки к самому императору – пользуясь его разрешением.

М.К. признавалась, что смогла пережить потерю Ники только благодаря Сергею Михайловичу. Конечно, она не испытывала к нему такого чувства, которое можно было бы сравнить с прежним, но всем своим отношением он завоевал ее сердце, и Маля искренне его полюбила.

Во всяком случае, она так говорила.

Сергей Михайлович баловал ее как мог, ни в чем не отказывал и старался предупредить все ей желания. Однако она знала, что может безнаказанно рвать его сердце на части, и разорвала-таки, когда в ее жизни появился сначала Николай Скалон, по прозвищу Боба, а потом и великий князь Андрей Владимирович.

М.К. завлекла Бобу Скалона исключительно из вредности. Он волочился за одной графиней, уж не припомню, как ее фамилия, М.К. называла, да я забыла. Эта графиня очень недоброжелательно отзывалась об искусстве М.К., вот та и решила отомстить. И прельстила Бобу. Не знаю, были ли они любовниками – здесь М.К. начинала так хихикать, что можно было подумать что угодно.

Так или иначе, он стал ее самозабвенным поклонником, чуть не на каждом ее представлении непременно бывал в театре, причем старался приехать вовремя, чтобы не пропустить момент выхода М.К. на сцену. Приезжал к ней в Стрельну, бывал у ее родителей…

А потом Боба скоропостижно умер от прогрессивного паралича, и М.К. принесла ему на гроб букетик фиалок. Часики, им подаренные, ей тоже удалось вывезти из России после революции – среди немногих прочих драгоценностей.

Само собой, даже если бы Скалон остался жив, дальше мимолетной связи они бы не зашли. М.К. как-то вспомнила, что ей делал немалые авансы великий князь Владимир Александрович и намекал, что, когда цесаревич ее покинет, он будет счастлив развеять ее печаль. Устраивал в ее честь ужины, дарил драгоценности от Фаберже. Тогда никто не знал, что Ники обещал свою панночку Сергею Михайловичу. Но, вспоминая это непродолжительное ухаживание великого князя Владимира Александровича, М.К. удивлялась причудам судьбы. Мало того что она была как бы предназначена мужчинам из рода Романовых – Владимир Александрович домогался ее, даже не предполагая, что огромной страстью жизни М.К. станет его сын – великий князь Андрей. И еще особый знак видела М.К. в том, что он появился в ее жизни, когда она получила этот оскорбительный, полный изощренной женской мстительности подарок от императрицы. змею.

Появился именно для того, чтобы отвлечь ее от прежней любви.

Бургундия, Тоннер, наши дни

– Убил жену и покончил с собой? – с ужасом повторила Алена. – Как такое могло случиться?

– Никто толком не знает, – пожал плечами Маршан. – Только предположения. Жена его, Катрин, была помощницей Лотера в ремесле и сама изготавливала прелестные, изящные вещицы, – продолжал антиквар, с преувеличенным вниманием разглядывая свой стакан. Может быть, удивлялся, почему не налил вино в какое-нибудь баснословное «опаловое» стекло или, на худой конец, в хрусталь «баккара», которые, конечно, имелись на этом острове сокровищ? – Собственно, эти ее изделия Жак повторяет в своих пепельницах и пудреницах в виде змеек. Жили Лотер и Катрин дружно, правда, не очень ладили с мадам Бланш-старшей, но с ней вообще сложно ладить. Да это к делу не относится. Следствие предположило, что Лотер то ли случайно задел жену понтией и прожег ей горло огненной массой, то ли за что-то рассердился на нее. Случайные прохожие незадолго до этого слышали раздраженные голоса из мастерской. Возможно, они поссорились, вот Лотер и не справился с собой. Я же говорю, нет хуже стоячей воды! Катрин умерла мгновенно. Лотер пронзил себе горло другой понтией спустя некоторое время. Жака воспитывала мадам Бланш.

– А что такое понтия? – с трудом выговорила Алена, когда вообще смогла говорить.

– Понтия – это металлический стержень с деревянной рукояткой на одном конце и небольшим кусочком раскаленного стекла – на другом. Понтией стеклодув соединяет части изделия. Температура варки стекла очень высокая, может превышать две тысячи градусов. Видимо, поняв, что он сделал, Лотер несколько повредился в уме. И перед тем как убить себя, создал как бы памятник Катрин.

– Памятник? Какой?

– Судя по времени смерти, которую установила экспертиза, Лотер покончил с собой не сразу после того, как убил жену, а спустя некоторое время.

– Откуда вам это известно? – перебила Алена.

– Мой дядя служил в то время в жандармерии, – признался Маршан. – Да я и сам начинал ажаном, пока не был комиссован по ранению и не занялся семейным бизнесом – антиквариатом.

– И что же убийца делал, прежде чем покончил с собой? О каком памятнике вы говорили? – напомнила Алена, неделикатно пропустив мимо ушей героическое прошлое Бати.

– Он изготовил копию той безделушки, которую делала Катрин: свернувшейся змейки, – пояснил Маршан. – Правда, гораздо большего размера, и не с блестками, а с яркими золотыми нитями внутри. Еще он добавил внутрь каких-то мелких светлых камушков и один большой серый непрозрачный камень. Вещь странная… Ее забрала на память мадам Бланш. Теперь стеклянная змея хранится в ее сейфе. Я видел ее, когда ставил новый замок. Там лежат также копия завещания мадам, документы о владении собственностью… Оригиналы, конечно, хранятся у нотариуса, как положено, деньги в банке. Даже странно было, что такой замок понадобился для охраны копий документов и какой-то стеклянной змеи! – Он с недоумением пожал плечами. – Впрочем, я уже говорил, что мадам Бланш – человек с глубокой тьмой внутри. Наверное, ужасная смерть мужа произвела на нее такое сильное впечатление. Конечно, все это давно кануло в прошлое, и даже если она знает, что мой дед был замешан в убийстве Бонифаса, на наших отношениях это никак не отражается. Но Жаку с ней трудно приходилось. Он был ребенком, когда случилась эта трагедия и погибли его родители. Сначала его воспитывала сестра Катрин, потому что он не хотел жить с бабушкой. Потом та женщина умерла. В это время Жак уже поступил в университет в Дижоне. Там он связался с дурной компанией, там начал употреблять наркотики и сам был замечен в распространении. Мой дядя сообщил об этом мадам Бланш и посоветовал ей приструнить внука, если она не хочет, чтобы это сделало государство. Не знаю, как она на Жака подействовала, может быть, пригрозила лишить наследства, но он постепенно взялся за ум, овладел отцовским ремеслом, хотя и переехал из Паси-сюр-Аржансон, где произошла трагедия, в Нуайер. Но бабуля по-прежнему держит его в кулаке, а нервы у нее стальные.

– О да! – не сдержала усмешку Алена.

– Что, уже имели случай в этом убедиться? – улыбнулся и Маршан. – Правда, и эти нервы иногда сдают. Например, я заметил, как резко побледнела мадам Бланш, когда я начал хвалить ваши способности в дешифровке. А потом этот внезапный обморок… Вы что-нибудь знаете о его причине?

– Откуда же? – отвела глаза Алена, которой было неловко, что приходится врать человеку, который был ей так полезен. И о подброшенном пакетике промолчал, и столько интересного и важного рассказал… – Я и сама ничего не понимаю.

– Мадам Ружмон в больнице обмолвилась о каком-то мотоциклисте, которого якобы испугалась мадам Бланш, – задумчиво сказал Маршан. – И о нем тоже ничего не знаете?

– Почему вдруг я должна знать? – насторожилась Алена.

– Что ж, нет так нет, – вздохнул Маршан. – Тогда я готов выполнить свое обещание и отвезти вас домой. Но не хотите ли сначала покататься?

– Где? – удивилась Алена.

– Да в манеже, – махнул рукой Маршан. – Он ведь вас заинтересовал, да? Я видел, как внимательно вы его рассматривали. Конечно, это не парижские манежи с Трокадеро или рю Риволи, но у него мягкий ход, мотор работает почти бесшумно. Уверяю вас, вы получите незабываемые впечатления. Прошу вас, пожалуйста! Мне хочется сфотографировать вас в этом манеже.

Алена, честно говоря, не видела ничего особенно приятного в катании на карусели, на которой некогда погиб человек, однако она и ахнуть не успела, как Маршан схватил ее за руку, подтащил к манежу и без всякого усилия закинул шестьдесят пять килограммов ее живого веса на пегую лошадку. Затем схватил со шкафчика какой-то пульт, нажал на кнопку, направил пульт на рубильник у входа в ангар – и манеж закружился. Другой кнопкой Маршан погасил электричество во всем ангаре и включил мигающую подсветку карусели. От мелькания разноцветных огоньков у Алены немедленно закружилась голова.

– Не надо! – малодушно вскрикнула наша героиня. – Меня укачивает!

Но вращение карусели увлекло ее от Маршана.

– Я это усвоил еще в Тоннере, – со смехом ответил он, когда Алена снова оказалась напротив. – Чтобы уговорить меня остановить карусель, вам придется сказать мне, что это за таинственный мотоциклист появился в Тоннере и как вы с ним связаны.

– С чего вы взяли? – закричала Алена, и Маршан ответил, когда наша перепуганная героиня вернулась:

– Я позвонил в прокат. Выяснил у Дидье Обена, что вы хотели у него узнать.

«Значит, это был не Обен-Фрессон, а просто Обен!» – сделала вывод Алена.

Совершенно неведомо, зачем ей понадобилось делать этот вывод. Впрочем, он сам по себе сделался, пока Алена пыталась справиться с подступающим головокружением.

Некоторые из дальнейших слов Маршана она слышала ясно, когда пегий конь оказывался напротив него, а некоторые долетали обрывками, когда вращение манежа относило ее в противоположную сторону.

– Обен сказал, – крикнул Маршан, – что вы интересовались номером телефона мотоциклиста, выдумали какую-то дурацкую историю о забытой книге. Что, потеряли связь со своим сообщником и любовником?

– С кем? – изумленно переспросила Алена, проносясь мимо.

– Я видел этого мотоциклиста минувшей ночью рядом с домом Детур! – проорал Маршан. – Я возвращался ночью из Дижона, планировал выехать на брокант с этого склада и сделал крюк, просто чтобы еще раз проехать по Муляну и увидеть хотя бы свет в вашем окне!

«Обратясь к кавалеру, намеренно резко ты сказала: «И этот влюблен!» – тупо подумала словами Блока наша писательница-читательница, и к ее горлу подступила тошнота.

– Именно человек на мотоцикле первый раз попытался вскрыть мой склад вчера. Его заметили случайные прохожие. И как раз накануне приехали вы! Кто этот человек? Как его найти?

Алена зло ответила:

– Так спросите хозяина проката! Если он дал мне телефон мотоциклиста, даст и вам!

– Без вас не догадался бы спросить? – донесся обиженный ответ Маршана. – Но у Дидье после вашего ухода вылетели все компьютеры! Думаю, без вас не обошлось!

«Ага, русские хакеры!» – подавилась сардоническим смешком Алена и закричала:

– Что я, порчу на его компьютеры напустила, что ли? Нет у меня никакого сообщника-мотоциклиста! Не-ту! Но я скажу вам телефон, который узнала у этого вашего Обена, если вы остановите манеж!

– Сначала телефон, – приказал Маршан. – Давайте!

Алена вспомнила, что убрала листок бумаги с телефонным номером в карман рюкзака, а рюкзак висит на роге риносероса, то есть носорога. Что, если она скажет об этом Маршану, а он не остановит карусель? И тогда русская авантюристка умрет от спазмов головного мозга или от остановки сердца, или от чего там умер Бонифас Бланш, так же заигравшийся в опасные игры, как и Алена Дмитриева? Его сочувственный взгляд вдруг померещился Алене, его бледное лицо вдруг мелькнуло среди разноцветных огоньков, и она попыталась отогнать призрак взмахом руки. Бонифас послушался.

На первый раз? Или он еще придет, чтобы составить ей страшную компанию?

Может быть, рискнуть спрыгнуть? Упасть на бетонный пол – это еще ничего, хоть и болезненно, а если ногой зацепишься за лошадиные ноги? Они-то, может быть, и выдержат, а как насчет косточек Алены Дмитриевой?

– Так как? – заорал Маршан, когда бессильно припавшая к жесткой гриве Алена пронеслась мимо в очередной раз, и в это мгновение манеж внезапно остановился, да так резко, что Алена не удержалась и слетела-таки с пегого коня.

Судьба Онегина, безусловно, хранила, а также хранила она и Алену Дмитриеву, ни за что божьим промыслом не зацепившуюся и упавшую не на голый бетонный пол ангара, а на стопку ковров, разумеется, обюссонских, хотя, если бы Алену спросили заранее, она предпочла бы, пожалуй, савонерийские, ибо они значительно толще, чем эти обюссонские, которые (втихомолку, отвернувшись и прикрывшись ладонью, чтобы не обидеть французов) вполне можно назвать линялыми половичками. И все же раритетные половички смягчили падение. Сверху, с какого-то стеллажа, потревоженного этим падением, на нее повалились узлы – на счастье, с чем-то мягким, – так что несколько секунд Алена лежала, погребенная под этим тряпьем, стараясь не двигаться, чтобы утихомирилось взбунтовавшееся содержимое желудка. Эти мгновения неподвижности помогли ей не только собраться с мыслями и понять, что происходит, но, вполне возможно, спасли жизнь.

Постепенно она сообразила, что не только манеж остановился и мельтешение дурацких огоньков погасло, но и что ангар снова залит электрическим светом. В дверях стоял человек в черной куртке и черном мотоциклетном шлеме.

Видно, это он, ворвавшись в полутемный ангар, ударил по рубильнику, включил свет и остановил орудие пытки, в которое Маршан превратил манеж.

– Какого черта? – завопил тот, не владея собой от ярости. – А, это ты? Тебя-то я и ищу! Сам явился? Все, теперь ты попался!

И Маршан выхватил из кармана телефон.

Наверное, он намеревался позвонить в жандармерию, но вряд ли стоило так открыто информировать брутального незнакомца о своих намерениях. Тот кинулся на Маршана, одной рукой вырвал у него телефон и шваркнул об пол, а другой стиснул горло антиквара, который захрипел и беспорядочно задергал конечностями.

– Где ключи? – на ужасном французском рявкнул незнакомец, и Алена немедленно узнала хриплый голос – тот самый, из минувшей ночи.

– Что? – прохрипел Маршан.

– Ключи от всех твоих замков! – проревел человек, которого, как недавно удалось выяснить Алене, звали Петрику Лорентиу. – Дубликаты!

– Они в городской квартире, – выдавил Маршан.

– Неправильный ответ! – взревел Петрику Лорентиу и тряхнул антиквара так, что Алена непременно пожалела бы его, если бы не желала ему сейчас всего самого недоброго.

Волоча за собой Маршана, Петрику Лорентиу потянулся к стене, на которой висела сабля в ножнах, схватил ее, одним взмахом сбросил ножны и громогласно поклялся, что сейчас лишит Маршана всех необходимых мужчине частей тела. Алена тупо удивилась, что слова, обозначающие эти части тела, Петрику Лорентиу произносил на диво чисто, практически без акцента, что, конечно, свидетельствовало о привычке к их употреблению.

– Ключи в шкафу, – наконец вырвалось из сдавленного горла Маршана. – Ящик на нижней полке.

Волоча за собой антиквара, Петрику Лорентиу вытащил из шкафчика плоский стальной чемоданчик и потребовал отдать ключ теперь и от него. Маршан не без труда выдохнул, что ключ у него в кармане.

Виртуозно владея одной рукой, Петрику Лорентиу нашел ключ и вставил его в скважину. Против ожидания Алены замок открылся сразу, и Лорентиу, довольно присвистнув, отшвырнул Маршана в сторону, как ненужную больше вещь.

Тот отлетел к стене и остался лежать неподвижно.

Петрику Лорентиу вытащил из ящичка все ключи чохом, рассовал по карманам куртки и кинулся было к выходу, но вдруг снова обернулся к бессильно распростертому антиквару.

– Где та русская девка? – спросил он, и Алена зажмурилась.

Неужели Петрику Лорентиу догадался, какой вред ненароком причинила ему русская писательница?

Видать, догадался. Не так уж он глуп, этот ночной гость, сообщник Эппл, потомок древних римлян и…

Алена не успела додумать, потому что Петрику Лорентиу снова сгреб с пола Маршана и тряхнул его что было сил:

– Говори, где она? Она была с тобой, я сам видел! А то…

Алена вяло предположила, что свои части тела Маршан, конечно, ценит выше, чем жизнь какой-то авантюристки, но случая удостовериться в этом ей не представилось: Маршан молчал, безжизненно болтаясь в ручище Петрику Лорентиу.

Наверное, сознание потерял.

К Алениному счастью.

Петрику Лорентиу что-то злобно буркнул, отшвырнул саблю, которая загремела по полу, потом антиквара, который свалился мягким мешком, обшарил его карманы, выхватил оттуда портмоне, проворно опустошил его и выбежал вон из ангара, с грохотом захлопнув за собой двери, а потом с не меньшим грохотом заложив на них засов.

Спустя некоторое время раздался рев удаляющегося мотоцикла.

В то же мгновение Маршан зашевелился, поднялся на колени, а потом и поднялся, хрипя:

– Элен! Где вы?

Алена, честно говоря, не знала, отзываться или лучше промолчать, однако Маршан, шатаясь, уже сам потащился ее искать и вскоре выволок из-под узлов и помог подняться.

– Простите меня, – кое-как выговорил он. – Сам не знаю, что на меня нашло. Понимаете, и отца, и меня столько раз грабили, что у меня уже мания преследования развилась. Это профессиональная болезнь всех антикваров. Простите!

«Вот уж воистину Скупой рыцарь! – не без отвращения подумала Алена. – Это ж надо – так трястись из-за своего барахла, пусть и древнего!»

– Ладно, проехали, – буркнула она наконец, потому что хотела только одного: оказаться подальше от Маршана, пока его мания в очередной раз не обострилась и на него «не нашло» снова.

Правда, Петрику Лорентиу запер склад снаружи, но здесь не может не быть запасной двери!

– Он разбил мой телефон, – простонал Маршан, садясь, вернее, падая на те же ковры, которые спасли если не жизнь, то коленки Алены Дмитриевой. – Дайте ваш. Надо позвонить в жандармерию.

– Мой не работает нигде, кроме Парижа! – нагло соврала Алена, которая не в силах была преодолеть жажду хотя бы мелкой, хотя бы незначительной мести.

– Это был ваш сообщник? – поднял голову Маршан.

На щеке его виднелся кровоподтек, и Алена злорадно подумала, что шрамы не всегда украшают мужчин.

– Вы в своем уме? – возмутилась она. – Сообщник, ничего себе! Он хотел узнать у вас, где та русская девка! Так спрашивают о сообщницах?

– Да кто вас знает, славян, – буркнул Маршан. – Может быть, у вас так принято.

Алена подумала, что если бы Петрику Лорентиу услышал, как Маршан называет его, потомка древних римлян, славянином, то мог бы снова схватиться за саблю.

– Что же вы не сказали ему, где я, если считаете нас сообщниками? – презрительно бросила она. – Притворились, будто сознание потеряли…

– Не сказал, потому что хотел ему хоть чем-то досадить, – хохотнул Маршан. – Может быть, один он будет действовать медленнее, и я успею сообщить в полицию, что имущество очень многих людей в опасности.

Надо же – об имуществе он беспокоится! А забота о жизни «русской девки» в программу не входит?

Маршан, кряхтя, поднялся на ноги и нетвердой поступью двинулся куда-то в глубь склада. Алена проворно сорвала с рога риносероса рюкзачок и поспешила следом.

– Не беспокойтесь, – буркнула она в спину Маршана. – Этого типа интересует только имущество мадам Бланш – то, которое хранится в ее сейфе. Ведь дубликат от ее ключа тоже среди украденных?

– Да, – резко остановился Маршан. – А откуда вы знаете, что его интересует именно сейф мадам Бланш? Нет, вы с ним все же сообщники! Я обязательно сообщу в жандармерию и об этом, и о пакетике, который вы выбросили в пубель около ангара Обена. На нем, конечно, остались ваши отпечатки, отпереться вам не удастся!

– Тогда я расскажу о пытке, которую вы мне здесь устроили! – взвизгнула Алена, которую порядком достал этот тип с его навязчивой идеей сообщничества. – Вдобавок я не трогала пакетик – брала его платком, никаких отпечатков там не найдут. Но я расскажу, что сначала вы собирались скрыть то, что он у меня был, требуя от меня взамен какой-то гнусной ерунды, и пытали! Да, можно сказать, пытали!

– Я же говорю, что не хотел! – взревел довольно хрипло Маршан. – Ладно, буду молчать.

– В таком случае я тоже буду молчать, – кивнула Алена. – И не волнуйтесь так за мадам Бланш: вряд ли этот тип откроет ее сейф. Вы что, забыли о секретном коде каждого из ваших замков?

– В самом деле, – пробормотал Маршан. – Этот негодяй вытряс из меня все соображение. Значит, надо как можно скорее отправить ажанов в ее дом в Мулян.

– Вот именно, – кивнула Алена. – Ручаюсь, что там грабителя и возьмут тепленьким – вместе с его подлинной сообщницей!

– А кто она? – вытаращился Маршан. – Неужели Эппл? Ах, тварь! Мерзавка! Но откуда вам об этом известно?

– Долго рассказывать, – отмахнулась Алена, размышляя, с чего бы вдруг в голосе Маршана появилось столько пылкости, когда речь зашла об Эппл. Праведное негодование, что ли, взыграло? Надо же! – Поехали скорее, по пути все узнаете.

– А вам зачем со мной ехать? – покосился на нее Маршан.

«Затем, что я хочу быть рядом – просто для страховки, чтобы ты не начал болтать об этом поганом пакетике!» – подумала Алена, но ничего не сказала и выбежала за дверь как можно проворнее, опасаясь, что «Скупой рыцарь» выдумает еще какую-нибудь пакость: например, запрет ее на складе, а потом обвинит в краже того, чего там и в помине не было.

То, понимаешь, ночью приезжает в Мулян невесть откуда, чтобы хоть свет в окошке Аленином увидеть, а то такие фокусы устраивает. Вот уж воистину – от любви до ненависти один шаг.

– Дьявольщина, он проколол шины моего фургона! – взвыл Маршан, и Алена увидела, что серый «броневик» уткнулся носом в землю.

– У вас есть багги! – напомнила она, кивнув на чехол-гараж, но Маршан только отмахнулся и бросился за ангар.

Алена решила, что он решил бежать до местного комиссариата бегом, и приготовилась, взяв высокий старт, не отставать, однако через несколько шагов она увидела открытую алую «Ауди», которая мирно стояла в тени буйно цветущей глицинии. Та заботливо прикрывала красивую машину лиловыми ветвями и пахла так одуряюще, что голова кружилась.

Алена обожала эти деревья. Вдохнула сладкий, нет, сладостный аромат, особенно целительный после страхов, которых она натерпелась, и даже зажмурилась от наслаждения. Но звук взревевшего мотора вернул ее к реальности. Она открыла глаза, чтобы увидеть, как Маршан прыгает в машину и уносится прочь.

Алена беспомощно кинулась вслед, хотя понимала, что это бессмысленно, и тут увидела, что по боковой дороге к складу мчится серый мотоцикл с человеком в черной куртке.

Маршан тоже заметил его. Взвизгнули тормоза, «Ауди» развернулась, чтобы сбить мотоциклиста, и в это время Алена сообразила, что на нем серый шлем! Серый, а не черный!

– Ай, не он, не он! – завопила она совершенно как Марья Гавриловна из пушкинской «Метели», вот только без памяти не упала, в отличие от бедной девушки, а потому смогла увидеть, как серый мотоцикл не смог увернуться от «Ауди», выскочил на обочину и застрял в кювете передним колесом. Заднее продолжало некоторое время вращаться, потом замерло.

Мотоциклист перелетел через руль и замер, уткнувшись в корни цветущего дрока и лишь чудом не врезавшись в булыжник. Желтые цветочки осыпали серый шлем.

Маршан притормозил, поднялся во весь рост, пытаясь разглядеть, что произошло. Без сомнения, увиденное его вполне устроило, потому что он расхохотался, снова плюхнулся на сиденье, дал газ – и через минуту «Ауди» исчезла за поворотом дороги.

Алена проводила машину глазами и бросилась к мотоциклисту. Опустилась рядом на колени, повернула его, прислушалась. Он дышал.

Алена повернула голову и погрозила вслед Маршану кулаком. Жест был, конечно, бесполезный, поскольку «Ауди» уже исчезла из виду, а вот поворот головы пошел на пользу, потому что она увидела кое-что интересное. Мигом сообразив, как это можно использовать, она вскочила, выхватила из рюкзачка телефон и сделала несколько снимков крупным и общим планом.

Мотоциклист слабо застонал. Алена присела рядом, расстегнула его шлем и осторожно сняла.

Крови не было видно, а это бледное лицо с закрытыми глазами оказалось именно тем лицом, которое наша героиня и ожидала увидеть.

Да, фамильное сходство – удивительная вещь.

Она сделала еще один снимок, убрала телефон и, слегка похлопав по щекам лежащего, позвала:

– Рицци… Рицци, очнитесь.

Внезапно голубые глаза распахнулись, и жесткая рука вцепилась в запястье Алены.

– Вас зу хелле? – пробормотал внук или правнук гитлеровского пропагандиста по-немецки, но тут же озаботился переводом: – Какого черта? Какого черта вы спрашивали в прокате мой телефон? Что за бред насчет книжки, которую я присвоил? Какого черта вы от меня хотите?

Алена взъярилась со стремительностью спички, которой чиркнули о стенку коробка:

– Я хочу узнать, какого черта вы оставили на ограде мадам Бланш то поганое письмо? Вас зу хелле?

Ну да, она схватывала на лету.

– Я не оставлял никакого письма, – буркнул Зигфрид Рицци, приподнимаясь и тут же вновь опускаясь с болезненной гримасой. – С чего вы взяли?

– А что, скажете, это писали не вы? – усмехнулась Алена и отчеканила с точностью, делавшей честь ее дырявой, строго говоря, памяти: – «Одиль, верни сама знаешь что, пока не поздно. «Серый» конь. Левый задний. Даю три дня. Потом убью».

Лицо Рицци сделалось по-мальчишески изумленным:

– Даммит![36] Но ведь это письмо моего деда! То самое письмо, которое сорок лет назад передал Одиль Бланш мой отец…

Алена подумала, что немая сцена из «Ревизора» показалась бы сейчас неприличноболтливой по сравнению с онемением, охватившим ее.

Из «Воспоминаний об М.К.»

М.К. видела великого князя Андрея и прежде – и в театре, и на светских мероприятиях, но не обращала внимания на мальчика на шесть младше себя – красивого, очень красивого, но мальчика! Но вот она пригласила гостей через несколько дней после бенефиса на праздничный обед. Андрей Владимирович был приглашен впервые и сразу поразил ее красотой и тронул своей застенчивостью. Он держался так скованно, был так неловок, что нечаянно задел рукавом стакан с красным вином и опрокинул его на платье М. К. Она уверяет, что сразу почувствовала в этом некое предзнаменование добрых перемен. На самом деле она поняла, что влюбилась в этого молодого человека так же сильно, как была влюблена в Николая, и даже когда подруга М.К., Мария Потоцкая, дразнила ее, говоря: «С каких это пор ты стала увлекаться мальчиками?» – она не обижалась. Главное было, что этот мальчик тоже ею увлекся! Андрей приезжал в Стрельну, где М.К. ждала его, гуляя по парку при лунном свете… Незабываемой для нее стала ночь, когда князь Андрей приехал поздней ночью, после празднования именин великой княгини Марии Павловны, его матери. М.К. говорила, что они чувствовали себя той ночью как в раю, никогда ее не забывали и каждый год праздновали годовщину.

Великий князь Владимир Александрович отнесся к случившемуся с некоторым изумлением, но больше с ревностью: сыну досталось то, что – по праву старшего – должно было принадлежать ему. Но великая княгиня Мария Павловна считала эту связь единственного сына с М.К. величайшим для себя оскорблением, называла ее «любовницей с царского плеча» и всячески выражала дурное к ней отношение. Владимир Александрович смягчился, когда М.К. родила сына и назвала его Владимиром в честь отца Андрея, а Мария Павловна не смягчилась и годы спустя, даже в эмиграции. М.К. об этом особенно не распространялась, но как-то обмолвилась, что по пути во Францию мать Андрея не пустила ее в свое купе, ее и внука, а оставила их с прислугой. Вообще мне кажется, что М.К. раньше любила Андрея Владимировича куда больше, чем он ее, особенно когда (она сама говорила) он отпустил бороду и стал очень похож на государя императора… Великий князь полюбил ее по-настоящему, когда стал от нее полностью зависим, уже во Франции. У нее было как бы двое сыновей – Андрей Владимирович и Владимир Андреевич.

Между прочим, когда Вова (Вовó его стали называть уже позже, во Франции) только родился, великий князь Андрей и не думал признавать отцовство. Сыном Вову признал бедный Сергей Михайлович. Признал сыном, предложил М.К. выйти замуж, но у нее в голове и в сердце был другой. И если в бытность возлюбленной наследника престола она еще допускала мысль стать великой княгиней с помощью Сергея Михайловича, то сейчас она желала стать великой княгиней только с помощью Андрея Владимировича.

Вернемся чуть-чуть назад. Хотя М. К. и танцевала до шести месяцев беременности, но после рождения сына поняла, что настало время проститься со сценой. Накануне она получила в подарок фотокарточку императора. Подписан снимок был, как раньше: «Ники». Это напомнило былое, однако она утвердилась в мысли, что с прошлым надо проститься. И если на прежнюю любовь она еще могла оглянуться, то со сценой собиралась распроститься окончательно.

В первой части своего прощального представления она танцевала сцены из любимой «Тщетной предосторожности», причем включила туда знаменитые тридцать два фуэте, еще и повторила их на бис. Завершалось представление второй картиной из первого действия «Лебединого озера». Заканчивалась сцена уходом королевы лебедей – медленно, трепеща руками, на пальцах, спиною к зрителю, будто прощаясь с публикой. Этот балет М.К. очень любила, он требовал не только танцевального, но и драматического искусства, ведь ведущей балерине приходится исполнять две совершенно противоположные роли, Одетты и Одиллии, перевоплощаться из ангела в демона. Такие роли, требующие напряженного драматического искусства, М.К. особенно любила.

После выступления поклонники М.К. выпрягли лошадей из ее кареты и на руках довезли до дома, а еще она получила в подарок золотой лавровый венок, на каждом из лепестков которого было выгравировано название балета, в котором она выступала. Она уходила в венце славы, это было прекрасно… Но еще более прекрасной казалась ей новая жизнь, в которой теперь было место только для двоих мужчин – Андрея и его сына.

Впрочем, вышло по обыкновению – человек предполагает, а Бог располагает.

Бургундия, Тоннер, наши дни

Несколько мгновений молчания помогли Алене сообразить: если она хочет хоть что-то узнать и понять, лучше скрыть свое почти полное неведение и постараться выдать догадки за точные знания. Здесь главное – выдержать характер и повести тонкую игру, и только тогда ей удастся раздобыть дровишек для неугасимого костра своего любопытства.

– Письмо вашего деда, – пробормотала она с самым глубокомысленным видом. – Я так и подумала, когда его увидела! Но мадам Бланш очень ловко отвела мне глаза.

– Да уж, это она умеет, – невесело улыбнулся Зигфрид Рицци. – Отец уехал из Муляна в полной уверенности, что говорил с ее сестрой, которая знать ничего не знает, а Одиль умерла и никому не рассказала, где она спрятала украденное.

«Украденное!» – мысленно воскликнула Алена, похвалив себя за догадливость, и кивнула:

– Да, меня она тоже уверяла, будто никакая не Одиль, а своя сестра Одетт.

Надо сказать, что во французском языке нет различия между местоимениями «его», «ее», «их» и «свой», «своя», «свои». Лиза и Таня Детур, говоря по-русски, то и дело ляпали что-то вроде: «Вон идет Кристоф, своя мама и две свои собаки». Сейчас Алена мысленно перевела на русский то, что сказала, – и подавилась нервным смешком. Это же надо: «Своя сестра Одетт!»

Между тем Зигфрид взялся за голову и осторожно покрутил ее из стороны в сторону, словно проверяя, крепко ли она держится на шее. Он все еще был очень бледным, и Алена поняла, что ее собеседника изрядно контузило, поэтому он и разболтался с места в карьер с почти незнакомым человеком, причем не просто разболтался, а намекнул на семейную, можно сказать, тайну. Ну да, Алена где-то читала, что контузии могут повлиять на психику.

Отлично. Пусть и дальше влияют таким же образом.

Значит, судя по всему, бабуля Одиль что-то украла у дедули Рицци во времена приснопамятные, но бывший фашистский пропагандист до сих пор не теряет надежды эту вещь вернуть. Вот и послал внука. И еще можно не сомневаться, что о существовании этой вещи известно Эппл и Петрику Лорентиу. Именно поэтому они так настойчиво пытаются добыть ключ от сейфа мадам Бланш. Они, выходит, убеждены, что краденое лежит именно там. В этом есть логика, иначе старушка не носила бы ключ на шее, откуда его, понятное дело, не так просто снять. Однако Маршану неизвестно, что эта вещь находится под охраной его секретного замка, ведь он упомянул, что в сейфе хранится только стеклянная змея – память о трагедии, случившейся в семье, а также копии важных бумаг. Возможно, мадам Одиль убрала эту ценность, пока Маршан устанавливал замок. Скажем, она ему не доверяла! И, как считала теперь Алена Дмитриева, правильно делала. Этот антиквар очень на многое способен, в этом кое-кто совсем недавно мог убедиться.

А все же откуда Эппл знает, что ценность в сейфе? Откуда-откуда, если не от Жака? Видимо, у них все же роман, а Петрику Лорентиу – всего лишь земляк-подельник, которого Жак и Эппл наняли, чтобы вскрыть сейф несговорчивой бабули.

Нет. Жак вознегодовал, увидев Петрику на броканте, и Эппл мигом что-то наврала, чтобы скрыть свое с ним знакомство… Значит, Эппл столкнулась с Петрику, чтобы обвести вокруг пальца Жака и украсть то, что хотя бы теоретически должен унаследовать он?

Мысли мчались своим чередом, а между тем Алена в оба уха слушала Зигфрида Рицци, который продолжал откровенничать:

– Отец поверил старухе и уехал ни с чем. А когда вернулся в Мюнхен и обо всем рассказал деду, тот его чуть не убил. Выгнал из дому и больше не разговаривал с ним. Даже наследства лишил! Старика тогда удар хватил, он лежал некоторое время в беспамятстве и все твердил: «Schwanensee! Schwanensee!»

– Лебединое озеро? – прищурилась Алена, у которой среди иголок и булавок в голове случайно завалялось несколько слов из немецкого. А уж название своего любимого балета она знала на четырех иностранных языках: английском, французском, немецком и итальянском. Если кому интересно, по-английски это «Swan Lake», а по-итальянски – «Il lago dei cigni». Французское, повторимся, «Le Lac de cygne». – Вы о балете Чайковского говорите, что ли?

– Конечно! – вскричал Зигфрид, взглянув на нее с уважением. – Об этом чертовом балете!

– Ах, в самом деле! – сделала большие глаза Алена. – Там ведь главных героинь именно так зовут – Одетт и Одиль! Надо же, какая, оказывается, образованная особа эта деревенская бабуля! Конечно, есть Опера́ Дижон, но это именно оперный театр, балеты там никогда не ставили, насколько мне известно. Неужто она в Париж, в Гранд-опера́ ездила?

– Она не всегда была деревенской, – мрачно заявил Рицци. – Может быть, и в Гранд-опера́ побывала. Она служила в Париже у очень знатных людей. Их и ограбила.

– Их? – удивленно повторила Алена.

Значит, Одиль обчистила не Рицци, а каких-то парижан? Вот и объяснение тому, почему она вернулась из столицы в глухую деревушку в Бургундии… Скрывалась! Но Рицци о похищенном узнал и во что бы то ни стало хотел завладеть этой вещью. Ага, у мужа отнял кокаин, у жены хотел отнять… что? Что именно украла Одиль у своих парижских хозяев?

Однако странная вещь. Одиль вернулась из Парижа в 1943 году, она сама говорила. Рицци уехал годом позже. У него было время забрать у Одиль драгоценность – а речь, скорее всего, именно о драгоценности, причем небольшой, если она должна была поместиться в копыте «серого» коня руэн. Там углубление-то со стакан. Какая это драгоценность? Об этом можно только гадать. Рицци ее всенепременно отнял бы – такой уж это был человек. Однако он спокойно уехал. Уехал в Париж. Что же там произошло? Неужели он только там узнал, что Одиль воровка? Как он мог узнать? А что, если он случайно встретился с теми людьми, у которых Одиль служила и кого она обчистила? Но как, почему он с ними встретился? Как вообще мог зайти разговор об этой девушке?

И тут Алена вспомнила, что рассказывал Морис Детур накануне ее отъезда в Мулян. Будто бы некий ценитель искусств, случайно занесенный в деревушку бурями второй мировой войны, сфотографировал картины Маргарит Барон и поклялся, что со временем заведет в Париже собственный салон и непременно выставит там некоторые особенно удачные ее полотна. Однако клятву не сдержал: исчез бесследно, возможно, сметенный теми же бурями той же войны.

Вряд ли по захолустному Муляну в годы Второй мировой ценители искусств шастали толпами. Скорее всего, он был один – офицер из роты пропаганды по фамилии Рицци, который заставлял художницу рисовать его голышом. Очень возможно, он и свои изображения сфотографировал, и другие картины Маргарит. А что, если среди них оказался портрет Одиль? И фотографию случайно увидели ее бывшие хозяева, узнавшие и служанку, и ту вещь, которую она украла.

Что это за вещь? Неужели… неужели брошь? Брошь, изображенная на том самом портрете, который Маршан вчера забрал с чердака, а сегодня выставил на броканте? Однако в той броши не было ничего особенного. Хорошенькая вещица, не более того.

Не более того? Ничего особенного? Но почему тогда ее упорно копирует Жак в своих безделушках? Почему именно ее воспроизвел несчастный, сошедший с ума от ужаса Лотер Бланш? Впрочем, Жак копирует любимые работы своей матери. И по той же причине запечатлел брошь Лотер. А Катрин изображала ее, возможно, просто потому, что она ей очень нравилась. Просто нравилась, вот и все. И здесь нет никакой связи.

А если все же она существует, эта связь?

Что, если это какая-то особенная брошь? Особенной ценности? Например, белые камушки могли быть символами бриллиантов, а синий камень имитировал сапфир. А сама брошь, предположим, золотая, да еще и работы какого-нибудь известного ювелира. Тогда она и впрямь стоит огромных денег!

Так. Брошь в виде свернувшейся змейки, отделанная бриллиантами и украшенная сапфиром… Что-то такое Алена слышала об этом, причем не очень давно. Но что она слышала? И где?

Нет, не вспоминается. Затупились знаменитые иголки и булавки.

Но, вероятнее всего, речь и в самом деле идет о баснословной ценности. Именно поэтому сегодня на броканте мадам Бланш занервничала, когда речь зашла о другом, более детальном изображении этой броши, а потом рухнула в обморок, увидев Рицци-младшего, который похож на своего деда практически как две капли воды.

– Послушайте, вы проезжали сегодня мимо броканта в Нуайере? – спросила Алена как бы невзначай. – Без шлема?

– Ага, – кивнул Рицци. – Правда, сначала прошелся по городку пешком. Мне хотелось увидеть мадам Бланш. Я и по Муляну колесил, все надеялся увидеть ее, но не удалось. Думал, на броканте повезет. Но там оказалось столько маленьких худеньких старушек… У меня глаза разбежались, честное слово. Даже не знаю, была ли среди них мадам Бланш.

«Сказать ему, что была? Сказать, что она его видела и потеряла сознание, потому что ей померещилось, будто явился призрак из прошлого? – задумалась Алена и сама себе погрозила пальцем: – Нет, это неосторожно. Он может насторожиться, откуда я обо всем так много знаю. Нет, лучше промолчать!»

– Итак, вы не знаете, у кого именно служила Одиль в Париже? – спросила она.

– У какой-то балерины, – рассеянно отозвался Зигфрид, осторожно массируя шею. – Там и услышала, видимо, насчет Одетт и Одиль.

– У балерины? У какой? – удивилась Алена, однако Зигфрид отмахнулся:

– Да не знаю я! Дед вроде называл фамилию, да отец забыл. Он был пивоваром, он человек простой, – продолжал Зигфрид. – В жизни никаких балетов не видел. Дед с моей бабушкой жили в разводе, воспитанием сына он не занимался. Только однажды доверился – попросил съездить в Мулян. Сам-то побаивался – наверное, что здесь его за какие-то военные грехи могут наказать. А отец все дело испортил своей простотой. Дед перед смертью прислал отцу письмо: «Назови сына Зигфридом. Может быть, он во всем разберется!» Отец тогда еще не был женат, только собирался, но потом, когда я родился, просьбу исполнил. Но я тоже от искусства далек. Я спортсмен. Случайно в интернете наткнулся на эти имена, Одиль и Одетт, и только тогда понял, какое «Лебединое озеро» дед имел в виду.

«Сила есть – ума не надо», – с трудом удержалась Алена.

– А у деда раньше нельзя было выяснить?

Она с нескрываемым изумлением глядела на это дитя современного мира, судя по всему, начисто лишенное главного двигателя прогресса – естественного любопытства. Весь в папашу, видать. С другой стороны, чего ждать от пивовара? Наверняка слишком часто пробовал свой продукт. Вот не зря Алена Дмитриева пиво не пьет и другим не советует. Вредное пойло! Это же надо – прожить жизнь, даже не попытавшись разгадать тайну. Съездить во Францию в глухую деревушку – и даже не понять зачем.

– Да как его спросить, если он почти сразу после возвращения отца умер? – пожал могучими плечами Зигфрид.

– В самом деле, никак не спросишь, – пробормотала Алена. – Мои соболезнования.

– Спасибо, – кивнул Зигфрид и поморщился, видно, голова еще болела. – Но я о нем не переживаю. И не видел никогда, да и вообще, знаете, иметь в предках гитлеровца – это не слишком большая радость. Конечно, сейчас к этому уже терпимее относятся, времени слишком много прошло, но все-таки дед был офицером роты пропаганды, а геббельсовцев солдаты вермахта терпеть не могли. Вдобавок я с самого детства знал, что дед лишил нас наследства. Он после войны стал удачливым игроком на бирже, заработал хорошие деньги, правильно их вложил, так что разбогател. Однако все перевел в какие-то фонды помощи семьям бывших солдат вермахта. Вы представляете? – Голос Зигфрида от возмущения дал петуха. – Нашел, главное, куда! Но отец долго не рассказывал, почему старик так мерзко к нему относился. Только недавно открылся. Наверное, стыдно было… А тут я как раз узнал, что значат имена Одиль и Одетт. Понял, что эта старуха просто-напросто обвела моего простака папашу вокруг пальца. И решил приехать – хотя бы посмотреть на эти места, на эту бабку.

Ага, значит, парень любопытства не лишен. И склонен рисковать.

– Слушайте, а вдруг бы ее давно уже на свете не было? – предположила Алена. – Все-таки ехать вот так невесть куда, невесть за чем…

– Я знал, что она еще жива, – подмигнул Зигфрид. – Неделю назад случайно видел по «Евроньюс» сюжет, как французская провинция систематически отказывает в приеме не только беженцам, но даже иммигрантам из стран, которые стали членами Евросоюза совсем недавно. Во всем департаменте Йонна тех, кто дал работу таким людям, можно по пальцам пересчитать, и это возмутительно.

Глаза молодого человека вспыхнули, а наша героиня в очередной раз прикусила свой змеиный язычок. Заводить сейчас политические диспуты было не к месту и не ко времени. Зигфрид продолжал:

– Мадам Бланш оказалась среди тех немногих, кто приютил иммигрантку – правда, всего лишь из Румынии. Так я и узнал, что Одиль Бланш жива. Журналист назвал ее настоящее имя, ни о какой Одетт и речи не шло. Мадам рассуждала, что Франция не раз давала приют беженцам, например, русским эмигрантам после их революции. Мол, она и сама служила у такой эмигрантки. И говорила, что эту традицию надо продолжать.

– Где она служила? Как вы сказали? – резко перебила Алена.

– У русской эмигрантки, – повторил Рицци.

– У балерины, русской эмигрантки… – пробормотала Алена и вдруг закричала: – Фамилия! Как ее фамилия, этой балерины?

– Да говорю же вам, что я не знаю, – отшатнулся Зигфрид. – Чего это вы на меня вдруг заорали? – Он подозрительно прищурился: – И вообще, какое вам до всего этого дело? Это моя семейная история, в которую вы лезете из праздного любопытства. Сам не пойму, что это я вдруг начал перед вами исповедоваться!

Зигфрид вскочил и наклонился над своим мотоциклом. Кажется, контузия, а вместе с ней и припадок откровенности прошли.

Хотя Алена была даже рада, что Зигфрид замолчал. Ей надо было подумать, подумать, подумать. Она вспомнила, что и где недавно слышала о броши в виде змейки…

Ах, если бы сейчас, сию минуту оказаться дома, в Муляне и перелистать так и оставшуюся недочитанной книгу «Воспоминания об М.К.»!

Догадка, осенившая ее, была слишком смелой, невероятной, безумной, но вполне допустимой.

А что, если та брошь в самом деле до сих пор цела и лежит в сейфе мадам Бланш? Это же сенсация! Историческая сенсация!

Может быть, назвать Зигфриду предполагаемую фамилию владелицы броши? Вдруг он вспомнит?

Рискнуть? Или нет?

Алена промолчала, но не потому, что решила не рисковать. Для молчания были две причины. Первая состояла в том, что нашу героиню осенила новая потрясающая догадка – на сей раз о местонахождении броши. Вернее, это было предположение – рискованное и тоже практически безумное, но все же заслуживающее проверки.

А второй причиной Алениного молчания оказался ехидный голос, крикнувший:

– Специализируетесь на мотоциклистах, мадам? Сперва один, теперь другой.

Голос этот принадлежал Маршану.

Из «Воспоминаний об М.К.»

О чем М.К. не любила вспоминать, так это о революции и бегстве из России. Впрочем, об этом я и сама могла бы рассказать многое. Истории всех эмигрантов похожи. У меня были добрые знакомые, например, Нина Кривошеина, в девичестве Мещерская, дочь директора Сормовского и Коломенского заводов, жена Игоря Кривошеина, который был сыном министра земледелия русского правительства, сподвижником Столыпина, а после революции премьер-министром правительства генерала Врангеля в Крыму. Игорь и Нина потеряли не меньше, чем М.К., но для них главным была потеря России, а не домов, драгоценностей или общественного положения. В этом мы с ними были похожи, а с М.К. оставались очень разными и даже чужими, несмотря на возникшую между нами близость. Даже не хочу передавать ее рассказы о попытках отсудить у большевиков ее дома в Петрограде, Стрельне, свары с прислугой из-за якобы украденных вещей, мехов, драгоценностей… М.К., похоже, чувствовала, что даже гибель великого князя Сергея Михайловича была вызвана тем, что она, уехав в Кисловодск, оставила его заботиться о своем добре. Что-то он пытался переправить за границу, это не удалось, но задержало его в Петрограде, а потом он разболелся, и было уже поздно уезжать. Спастись он не успел, был арестован большевиками, а потом убит в Алпатьевске вместе с другими членами императорской фамилии.

Правду сказать, когда я услышала об этом от М.К., мое доброе отношение к ней несколько изменилось. Потом она вскользь рассказывала о жизни в Кисловодске, о преклонении перед ней каких-то большевистских комиссаров, которые отпускали арестованных по одной ее просьбе и не трогали князя Андрея Владимировича, несмотря на то, что он, обросший бородой, сделался необычайно похож на низложенного государя… С тем же огнем в глазах М.К. вела речь о том, как удачно ей удавалось прятать в полых ножках кроватей драгоценности. Все это было похоже на дешевый авантюрный роман, хотя я прекрасно знала, что чуть ли не каждому беглецу из России пришлось переживать моменты, за которые с восторгом ухватились бы сценаристы Голливуда. Да что далеко ходить! В феврале 1940 года в Париже прошел документальный фильм «От Ленина до Гитлера», материалы для которого (кинокадры, «ярко характеризующие советский режим», как уверял его создатель, Жорж Рони, настоящее имя Георгий Ронкин), режиссер вывез прямо на себе, под одеждой!

Чем не сюжет?

Однако рассказы М.К., сама не знаю почему, пробуждали во мне недоверчивое отчуждение, поэтому повторять их не стану.

А может быть, мне просто стало скучно в ее обществе. Наверное, она оказалась очень прозорливой, когда говорила, что будущих историков заинтересует только ее связь с императором, а дальнейшее им станет неинтересно.

Почувствовав это и не желая, видимо, углублять неприязнь, М.К. ни словом не упомянула, что Вовó был связан с «младороссами». Я эту братию на дух не выносила. А вот о том, что он к ним примкнул, узнала от приятельницы Нины Кривошеиной, о которой уже упоминала. Дело в том, что Нина тоже одно время увлекалась их идеями, однако скоро с этим увлечением распростилась, воскликнув: «Младороссы – это дурость, мода, ерунда, и непонятно, что я там, собственно, делаю?»

Эмигрантский дух в попытках обрести точку опоры в этом зыбучем песке, называемом жизнью в изгнании, метался от ужасной ненависти к Советской России и уверенности, что вместе с эмигрантами оттуда изошло все лучшее (я, например, принадлежала и буду принадлежать к этой группе), до интереса к СССР. Отсюда лозунги «младороссов» «Лицом к России!» и «Царь и Советы». Кстати, за этот второй многие из них потом попали в гитлеровские лагеря, потому что само слово «Советы» было опасным.

Вовó Красинский, собственно, был не просто участником, но и одним из основателей этого союза. Идея его создания принадлежала Виктории Федоровне, супруге императора Кирилла Владимировича. Думаю, Вовó его новая роль необычайно импонировала, потому что занятия политикой, конечно, выглядели куда серьезней, чем та ерунда, которой он занимался до этого (пытался стать актером и даже участвовал в массовке при съемках фильма «Наполеон»). На этом актерская карьера Вовó завершилась. Точно так же из него не вышло репортера и коммивояжера. За возможность показать себя в таком требующем эффектной болтовни деле, как политика, он схватился обеими руками. Руководил младороссами бывший ротмистр Белой армии Александр Казем-Бек, человек замечательный, обладавший блестящей памятью, умением тонко и ловко полемизировать. Он отлично понимал, насколько военные принципы организации дисциплинируют ее членов, и в союзе были введены офицерские звания: «младший младоросс», «старший младоросс», «член главного совета» и т. д. Все носили синие рубашки, а на съездах при появлении Казем-Бека вскакивали с криком: «Ура главе!»

Их синие рубашки напоминали чернорубашечников Муссолини, этого друга Гитлера, и его собственных коричневорубашечников-штурмовиков, а приветствие, на мой взгляд, мало чем отличалось от «Хайль Гитлер».

Бургундия, Мулян, наши дни

– Рада, что вы все-таки заметили между ними разницу, – хладнокровно заметила Алена. – Жаль, что это не произошло четвертью часа раньше, иначе вы не сбили бы бедного мальчика.

– Что? – удивился Зигфрид, поворачивая голову и с изумлением переводя глаза с Алены на Маршана.

– Кстати, почему вы так быстро вернулись, Бати? – зло прищурилась наша героиня. – Неужто уже успели съездить в Мулян и передать грабителей в руки правосудия?

– Что? – повторил Зигфрид, поворачиваясь уже всем корпусом.

– Нет! – сердито дернул плечом Маршан. – Я просто позвонил в жандармерию и сообщил о своих подозрениях. Вы были правы: мой замок без знания шифра не открыть, а пока грабители будут возиться, их схватят. Кроме того, я забыл одну вещь…

– Не эту ли? – с невинным видом спросила Алена, указывая на Зигфрида. – Она только что валялась на обочине. Без сознания.

– Так это ты меня сбил, аршгезихт[37]? – завопил Зигфрид, бросаясь на Маршана.

«Мог бы и раньше сообразить!» – мысленно усмехнулась Алена.

Маршан вскочил, протянув руку к Зигфриду:

– Стой, чертов бош!

В его руке был пистолет.

«Ого, «беретты» в ход пошли!» – восхитилась русская авантюристка, которая обожала любой экстрим. Особенно если следишь за ним со стороны.

Зигфрид замер.

«Трусоват был Ваня бедный!» – с сожалением подумала героическая писательница.

– Имей в виду, ты, веселый фридолин[38], – предупредил Маршан, – я бывший жандарм, и у меня есть разрешение на ношение и применение оружия. Так что будь осторожен! И язык придержи! – добавил он, видя, что Зигфрид явно намерен что-то сказать, причем вряд ли это будет какая-нибудь любезность.

Зигфрид отшатнулся.

Алена разочарованно вздохнула. Конечно, она могла бы предупредить Зигфрида, но мужчине стыдно не знать некоторых элементарных вещей. Их знала даже наша героиня, которой однажды пришлось научиться разбираться в различиях между газовым оружием и боевым[39]. Если не с первого, то со второго взгляда она уже определила, что у Маршана в руках не боевая, а газовая «беретта».

Конечно, получить заряд газа в лицо приятного мало, однако…

«Однако будь я мужчиной, – сказала себе отважная Алена Дмитриева, – и представься мне случай дать в морду тому, кто чуть на тот свет меня не отправил, я бы не колебалась и рискнула!»

«А в чем проблема? – немедленно вступил в диалог ее внутренний голос (преехиднейшая тварь, между нами говоря). – Маршан и тебя чуть на тот свет не отправил! Рискни выхватить у него пистолет! Давай!»

«Будь я мужчиной! – повторила Алена наставительно. – А я не мужчина. Понял? Вот и молчи!»

Внутренний голос с тяжким вздохом послушался.

– Вообще от антиквара можно было ожидать и чего-то более интересного, хотя бы «лепажа»[40], – презрительно сказала Алена. – А скажите, вы не затем вернулись, чтобы скрыть ссадину на крыле своей «Ауди», пострадавшей в ту минуту, когда вы сбили мотоцикл этого парня? Если обойти мотоцикл с той стороны и присмотреться, легко можно найти следы красной краски. Именно поэтому вы не поехали в жандармерию, а просто позвонили. Так что выплачивать страховку Обену и Фрессону придется не этому молодому человеку, а вам!

– Это он меня сбил! – нагло заявил Маршан.

Зигфрид дернулся было, чтобы возразить, однако Маршан слегка повел стволом – и потомок гитлеровского пропагандиста снова окаменел.

«Кто раз побит, тот дважды трус, а фашистов все же побили, и не раз», – констатировала наша героиня и продолжала бесстрашно солировать:

– Да бросьте, я ведь все видела! И потом, я сняла на фото и эти следы краски, и последствия аварии: мотоцикл в канаве, лежащий без сознания молодой человек… Если он сделает заявление в жандармерию, я смогу это подтвердить.

Маршан нахмурился, однако тут же презрительно ухмыльнулся:

– Да кто вам поверит, наркоторговке-то?

От этой наглости Алена онемела, а Зигфрид вдруг выкрикнул:

– Дронгмафия? Гехен зи цум тейфель![41] – и бросился бежать, даже не взглянув на брошенный мотоцикл.

– Гих зелбе![42] – напутствовал его Маршан.

«Мальчик весь в папашу», – печально подумала Алена, провожая Зигфрида взглядом.

– Наверное, до самого Берлина будет мчаться, – хохотнул Маршан. – Или откуда он там взялся?

– Из Мюнхена, – буркнула Алена. – А вы что, знаете по-немецки?

– В школе учил, – миролюбиво пояснил Маршан. – Правда, только ругательства остались в голове.

– Видимо, в ней больше ни для чего места нет! – огрызнулась Алена.

Однако Маршан почему-то не ответил гадостью, а продолжал смотреть вслед Зигфриду.

– Странно, – задумчиво сказал он, – у меня такое ощущение, что я его где-то видел раньше.

– И я даже знаю где, – пробормотала Алена как бы в сторону.

– Что вы имеете в виду? – удивился Маршан.

Алена достала телефон и издалека показала ему снимок, который сделала на броканте, – портрет Рицци-старшего.

– Дайте сюда, плохо видно! – протянул руку Маршан.

– Ага, сейчас! – усмехнулась Алена. – Хотите посмотреть – выходите из машины и спрячьте пистолет.

На лице Маршана мелькнула улыбка явного удовольствия: он вообразил, что русская «наркоторговка» испугалась. Сунув пистолет за ремень, Бати с лихостью персонажа голливудских фильмов выскочил из машины, не заботясь открыванием дверей, и тогда Алена показала ему сначала портрет Рицци-старшего, а потом крупный план Зигфрида с закрытыми глазами.

– Одно лицо! – изумленно воскликнул Маршан. – Это его внук?

– Да.

– Вы с ним говорили? Зачем он приехал?

Алена испытующе взглянула на Маршана.

Очень уж пылко был задан вопрос. А что, если Маршан наврал, будто в сейфе мадам Бланш нет ничего ценного? Что, если он знает о краже, которую некогда совершила Одиль, а главное, о том, что именно она украла? И знает о желании всех поколений Рицци завладеть драгоценной брошью?..

Нет, говорить об этом скользкому антиквару Алена не собиралась.

– Он приехал просто взглянуть на те места, где некогда воевал его дед, – выдала наша героиня. – Так совпало, что мы ехали в одном купе из Парижа. Случайно он забрал мою книгу. Я надеялась ее вернуть, но вы так напугали бедного парня, что теперь, видимо, моя книга пропала навсегда.

– А что, это большая ценность? – несколько виновато взглянул на нее Маршан.

– Да, библиографическая редкость, – горестно вздохнула Алена.

– Можете выбрать на моем складе все что угодно – в возмещение ущерба, – внезапно заявил Маршан.

От изумления наша героиня едва не рухнула там же, где стояла.

– Что угодно! – подчеркнул Маршан. – Там есть очень ценные вещи, в том числе и украшения.

Ну и ну! Аттракцион неслыханной щедрости! Что это его разобрало?

– А за пытку манежем приплатите? – с невинным видом спросила Алена.

Маршан передернулся, однако наглости не утратил:

– Мы же договорились, что за это я промолчу о пакетике с наркотиком.

– Конечно-конечно, – сладко улыбнулась Алена и, убрав телефон в рюкзачок, двинулась было прочь от ангара.

– Вы куда? – бросился следом Маршан.

– На кудыкину гору воровать помидору, – ответила русская писательница на родном языке, однако все же потрудилась перевести в доступной форме: – В жандармерию.

– Зачем? – Маршан схватил ее за руку и повернул к себе.

Алена с демонстративным старанием высвободилась и спокойно сказала:

– Хочу признаться, что обнаружила в кармане этот поганый пакетик и с перепугу выбросила его в пубель. А потом осознала свою ошибку и решила помочь борьбе с распространением наркотиков в департаменте Йонна. Пусть найдут того, кто этот пакетик сунул! Я уже говорила, что моих отпечатков на нем нет, но тот, кто его мне подложил, определенно их оставил. Если это сделал Жак – ответит он. Если вы – значит, вы!

– Я? – завопил Маршан. – Да как вы смеете…

– Смею, Бати! – перебила Алена. – От вас всего можно ожидать. Вы из одних только подозрений подвергли меня опасности, когда включили мотор манежа. Вы не помчались помогать мадам Бланш спасать ее имущество, а вернулись, чтобы скрыть следы аварии, которую сами же спровоцировали. А как бы вы поступили, если бы нашли здесь труп этого парня? Спрятали бы в своем ангаре, а ночью потихоньку вывезли куда подальше?

– Что? – прохрипел Маршан, выхватывая пистолет из-за пояса.

– Что слышали, – зло прищурилась Алена. – И перестаньте тыкать в меня вашей газовой пукалкой! Тоже мне, бывший жандарм!

С этими словами она снова пошла прочь.

– Постойте! – крикнул вслед Маршан, и в голосе его на сей раз звучало отчаяние. – Не ходите никуда… пожалуйста!

Алена остановилась, обернулась.

А ведь Маршан явно струхнул.

– Так вот в чем дело! – нашу героиню внезапно осенило. – Это в самом деле вы подложили мне пакетик с наркотиком!

– Я подложил вам пакетик, но это не наркотик, а заменитель сахара, – пробормотал Маршан. – Я беру с собой… я слежу за весом…

Алена растерянно развела руками:

– Но зачем?

– У нас семейная склонность к полноте, – горестно признался тощий, как жердь, Маршан.

– Да я не о том! – махнула рукой Алена. – Я не понимаю, зачем вы подложили его и морочили мне голову? Что за кретинские шутки?

– Сам не знаю, почему я это сделал, – покаянно вздохнул Маршан. – Когда я увидел, как вы любезничаете с Жаком, я голову потерял. Я чуть с ума не сошел от ревности! Я влюблен в вас! И мне хотелось отомстить вам за эти переглядки!

Алена посмотрела на него вприщур. Ей приходилось видеть влюбленных мужчин, и сходящих с ума от ревности видеть тоже приходилось. Она знала, как дрожит и кипит, буквально плавится воздух вокруг них. Огненными брызгами разлетаются по сторонам горе, обида, злоба, страдание. Но здесь этого не было. Так, вспучивалось что-то слегка – мелкое и гнусноватое…

– Что, у вас с Жаком какие-то старые счеты? – произвела она, так сказать, пробный выстрел, а потом, увидев выражение лица Маршана, пульнула еще разок: – Он уже уводил у вас женщину?

Маршана передернуло так, что Алена поняла: она не промахнулась.

Итак, дело не в ней.

Она усмехнулась. Не было никакой обиды, только стало смешно.

«Старею, что ли? – подумала она удивленно. – Или просто это герой не моего романа? Вернее, вообще не герой? Потому что не орел?»

Она вспомнила, как в фильме «Простая история» Мордюкова говорит Ульянову: «Хороший ты мужик, Андрей Егорыч, но не орел. Нет, не орел!» – и с трудом подавила обидный для Маршана хохоток.

Но кто же счастливая, так сказать, соперница? Да кто же еще, как не…

– Слушайте, это Эппл, что ли? – спросила Алена не без изумления.

Маршан понурился, даже обвис весь, будто сдувшийся шарик.

– Это все в прошлом, – пробормотал он, отводя глаза. – Теперь мне безразлично, живет она с Жаком или нет. Но если бы еще и вы поддались его брутальной животной силе… Нет, я не мог этого допустить!

Алена повела бровями. А ведь в самом деле – Жак ей чем-то приглянулся. Улыбка у него чудесная! Или правда, брутальная животная сила повлияла, элементарный зов плоти сработал? Такое бывает, Алена это знала не понаслышке. Женщина, как правило, навешивает на это неотесанное дерево – мужчину – множество игрушек и делает его похожим на новогоднюю елку. Алене тоже пришлось однажды этим заняться, и последствия, пожалуй, она будет ощущать пожизненно. «Ах эти черные глаза меня пленили», – как в том романсе! Но Жак – нет. Может быть, он и орел, но не ее романа!

Вот же безобразие: двое таких интересных мужчин поблизости, а интрижку завести неохота ни с одним. Вот такой вопрос: если разгадка тайны становится интересней горизонтального фитнеса – это что, в самом деле старость? Или просто мудрость? А может быть, элементарная разборчивость?

Ладно, об этом можно подумать на досуге. А сейчас досуга нет.

– Знаете, как вы можете вернуть Эппл? – проговорила Алена, сделав вид, что не заметила намеков Маршана на ее собственную драгоценную персону. – Скажите ей, что в противном случае выдадите полиции Петрику Лорентиу!

– А это еще кто такой? – вытаращился любовник-неудачник.

– Тот человек, который ворвался к вам на склад и унес ключи.

Алена милосердно опустила подробности этого процесса, но Маршана так и перекосило от унизительных воспоминаний.

– Румынский иммигрант, которого разыскивает парижская полиция, – пояснила Алена. – Не знаю, давно ли он связан с Эппл, однако уже был замешан в нескольких ограблениях у себя в стране и во Франции. Задумал осуществить еще одно – с помощью Эппл. Для этого она, как я предполагаю, сделала отпечаток ключа от сейфа своей хозяйки. Петрику Лорентиу изготовил в Париже дубликат, но потерял его. Тогда он приехал сюда. Вы когда-нибудь говорили Эппл, что у вас на складе хранятся дубликаты всех ключей от ваших замков?

Маршан только нервно сглотнул, однако выражение его лица просто-таки кричало: «Да! Говорил, говорил, дурак я этакий!»

Спорить с лицом Алена не стала, только кивнула понимающе и продолжила:

– Потому Лорентиу и пытался вчера открыть ваш склад. Не удалось. Тогда они вместе с Эппл пробрались прошлой ночью («Да неужели это было всего лишь прошлой ночью? – почти с ужасом подумала наша героиня. – Как будто неделя уже прошла, столько событий!») в дом Детур. Я их обоих видела, но не рискнула помешать. Они взяли ключ от чердака, но поняли, что он не подходит к сейфу мадам Бланш, и утром незаметно подбросили ключ на крыльцо. Тогда, очевидно, и было решено повторить попытку со взломом склада. А если снова потерпят неудачу, то Лорентиу ворвется туда, когда вы окажетесь внутри. И он это сделал. Сейчас мадам Бланш в больнице, путь к сейфу открыт. Вы точно сообщили в жандармерию об их намерениях?

– Сообщил, – сердито буркнул Маршан. – Надеюсь, они пошевелятся, а то слишком заняты приготовлениями к юбилею комиссара… Слушайте, но я не пойму, что им надо в сейфе, Эппл и этому румыну? Клянусь, там нет ничего, кроме дурацкой стеклянной змеи и копий нескольких документов. – Он задумался и вдруг стукнул себя по лбу: – А, знаю!

Алену бросило в жар. Неужели Маршан тоже догадался? Но в следующий миг она вздохнула спокойней, потому что он воскликнул:

– Эппл хотела взглянуть на завещание мадам Бланш. Если старуха оставляет все свое состояние – а оно приличное: дом в Муляне, земля, кое-какие сбережения в банке – Жаку, значит, у Эппл есть основания выйти за него замуж. – И Маршан чуть ли не всхлипнул: – Конечно, он свободен, а я женат…

«Ах да, ревнивая Изабель», – вспомнила Алена игривые намеки жандарма Виктора и разочарованно вздохнула.

Нет, ее огорчило не семейное положение Бати Маршана. Просто от антиквара можно было ожидать большей изощренности мышления. Как он мог предположить, будто Лорентиу пошел на совершение новых взломов и грабежей с применением насилия – его уже и так ищет полиция – только для того, чтобы взглянуть на чье-то завещание? Он же понимает, что, окажись пойманным, определенно попадет в тюрьму, да еще и увеличит возможный срок? Нет, слабо верится. У него должна быть цель, которая оправдывает средства.

Неужели Алена правильно поняла, что это за цель? Неужели?

– Кстати, откуда вы знаете все насчет этого Лорентиу? – вдруг воскликнул Маршан с уже привычной инквизиторской интонацией, и наша героиня даже вздрогнула, настолько высоко она воспарила на крыльях своих догадок. – И чем докажете, что они с Эппл сообщники?

– Даже время не стану на это тратить, – презрительно ответила Алена. – Больно надо! Не хотите верить – не надо. А узнала я все, просто позвонив в Париж.

Это была сущая правда. Ведь человек, который стоял рядом с Эппл на броканте и разглядывал Алену Дмитриеву, был тем самым мужчиной в черной рубашке, которого она видела в подъезде русской библиотеки в Париже и который потом таращился ей вслед на рю де Валанс. Алена его сразу узнала! Его появление рядом с Эппл в Тоннере не могло не навести на подозрения, не он ли вместе с ушлой румынкой проник в дом Детур ночью. Вот Алена и позвонила в библиотеку и спросила, что они знают о жильцах из квартиры напротив. Ответ оказался очень интересным! Оказывается, эту квартиру снимали братья Петрику и Флориан Лорентиу. Один из них, Флориан, был подвержен приступам эпилепсии, и с таким приступом его увезли в больницу пару дней назад. Голова у него была разбита – ударился при падении о мостовую, однако врачи посчитали, что это мог быть след удара чем-то тяжелым, и сообщили в полицию. А там оказались приметы Флориана Лорентиу, за которым – а также за его старшим братом Петрику – тянулся целый шлейф ограблений. Полицейские немедленно появились в квартире на рю Валанс, однако Лорентиу-старший успел скрыться, и никто не знал, куда он исчез.

Алена задала также вопрос, интересовался ли кто-нибудь ключом, который лежал в почтовом ящике библиотеки. Ее с изумлением спросили, откуда это ей может быть известно. Алена призналась, что сама его туда нечаянно уронила. Оказывается, ключом никто не интересовался. Алена попросила прощения за хлопоты и поблагодарила милых, хотя и несколько замшелых библиотечных дам. Вот и все. Закон любого расследования: задавать правильные вопросы и знать, кому их задавать!

Разумеется, Алена не собиралась тратить время, рассказывая обо всем этом Маршану. У него извилины с искривлением – обязательно что-нибудь не так поймет. А нашей героине не хотелось тратить время на очередные объяснения – и так было о чем поразмыслить.

Петрику Лорентиу, за которым охотилась полиция и у которого брат оказался в больнице, пошел бы на новое преступление только ради немалого куша. Алена предполагала, что это за куш. Но как он мог узнать о существовании этой вещи?

Только от Эппл, понятное дело. А она от кого узнала? От Жака? Вариант номер раз. От Маршана, с которым иногда излишне откровенничала мадам Бланш?

Нет. Ей могла рассказать сама Одиль. Причем нечаянно!

Перед Аленой словно бы всплыло бледное лицо старой дамы, которая, полулежа на земле, бормочет дрожащим голосом: «Прошу прощения, мадам, я, кажется, наговорила какой-то ерунды. Приняла вас за кого-то другого. У меня случаются приступы сомнамбулизма, и тогда я несу чепуху, брежу. Иногда мерещится прошлое, видятся старые знакомые… В мои годы что только не примерещится, не привидится!»

Возможно, во время одного из таких приступов мадам Бланш и проговорилась, какой ценностью обладала некогда и что с этой ценностью случилось. Да, очень вероятно, так оно и было.

А теперь вопрос такой. Можно ли вернуть то, что кажется исчезнувшим? Не утратило ли оно ценность? Конечно, утратило – сама по себе та драгоценная вещь невосстановима, но по частям… Неужели еще можно что-то найти?

Наверное, да. И Эппл не могла не найти этому подтверждения. Наверняка ей помог Жак, кто же еще мог быть экспертом в таком вопросе!

А он знал? Он знал?..

Нет ответа. А Лотер и Катрин – они знали о сокровище?

Катрин точно знала о его существовании, если копировала брошь постоянно. А видел ли ее кто-нибудь еще? Ведь портрет Одиль оставался у Маргарит Барон. И натюрморт с изображением броши – тоже.

– Послушайте, Бати, вы никогда не задумывались, почему Катрин, мать Жака, помните, вы мне о ней рассказывали, всегда изображала сверкающую змейку с синим камнем на голове? – выпалила Алена.

– А о чем здесь думать? – равнодушно ответил Маршан. – Я знаю точно, почему.

– И почему? – насторожилась наша героиня.

– Да об этом всем местным известно, – передернул плечами антиквар. – Помните портрет девушки кисти Маргарит Барон? Портрет Одиль Бланш… А помните, что ее черное платье украшено брошью? Так вот, эта брошь принадлежала какой-то знаменитой русской балерине. Фамилию удержать в памяти невозможно, что-то такое шипящее… Но вы можете знать! Говорят, она была любовницей последнего русского императора.

Из «Воспоминаний об М.К.»

Когда началась Вторая мировая война, правительство Франции предложило Казем-Беку распустить партию. Тогда младороссы перешли на нелегальное положение. Потом многие из них были арестованы, отправлены в лагеря. Движение прекратило свое существование, попусту взбаламутив умы молодежи и ничего толкового не совершив, сплошное сотрясение воздухов. Вовó снова оказался в проигрыше.

Наши встречи и разговоры с М.К. на время прекратились, и не только из-за некоторого отчуждения, возникшего между нами: я курсировала между Ле Везине и Парижем, а М.К. с семьей переехала в Париж, но, как только «странная война» сменилась страшной и началось повсеместное отступление французских войск и бегство населения на юг, Красинские-Романовские отбыли в Биарриц. Оттуда они вернулись только в конце сентября 1940 года, когда Париж был уж занят вермахтом.

Так совпало, что мы с мужем тоже должны были вернуться, чтобы распорядиться своей недвижимостью: часть нашего дома была занята германскими военными, но часть можно было сдать в аренду тем, кто искал жилье. Муж мой занимался этими делами, я продолжала работать у Хитрово. С М.К. мы снова встретились именно там.

Отчуждение сразу позабылось, мы снова принялись болтать, хотя прежней откровенности между нами уже не было. Подозреваю, отчасти оттого, что все самое важное и интересное о себе М.К. уже рассказала, а бытовые подробности нашего теперешнего существования были известны мне не хуже, чем ей. Привыкнуть к этому существованию было сложно, а порою и невозможно.

Она пригласила меня посетить свою студию, и однажды я там в самом деле побывала. Занятий в это время не было, но М.К. откровенно обрадовалась, что я пришла именно в такое время. Мне показалось, что в этот день на уроки никто не пришел. Но я с интересом осмотрела станки, зеркала, рояль, многочисленные кашпо с цветами, которые смиренно поливал великий князь Андрей Владимирович, комнаты для переодеваний, душевую. Потом мы сели пить чай с привезенным мною шоколадом – швейцарским, с черного рынка. В эти времена ходить в гости с пустыми руками стало совершенно неприлично.

Чай нам подавала тоненькая черноволосая девочка лет четырнадцати-пятнадцати, сразу видно, что неопытная, но настолько конфузившаяся от своей криворукости, настолько жутко красневшая при малейшей своей оплошности, что все милосердно старались не обращать на это внимания, хотя, насколько я знала, М.К. обычно бывала с прислугой крайне строга.

– Одиль пока еще учится, – сказала она снисходительно, когда девушка вышла. – Будем надеяться, у нее впереди большие успехи. И нравом она очень мила, покорна, уступчива. Ее бы следовало назвать не Одиль, а Одетт.

Я не сдержала улыбки:

– Да, я понимаю, чем вызвана ваша снисходительность, дорогая Матильда. Одиль… «Лебединое озеро»!

– Я тебе говорил, что она догадается! – одобрительно воскликнул Вовó, которого всегда уязвляло мое к нему сдержанное отношение, и он очень старался со мной подружиться.

– Легко догадаться, – пожала я плечами. – Стоит только вспомнить, как ваша матушка танцевала в этом балете, и особенно ее прощальное выступление…

Глаза М.К. немедленно увлажнились слезами:

– Ах, какие воспоминания! Вы правы, дорогая Симочка, имя сыграло главную роль и убедило меня, что следует помочь Одиль. Мы встретились в Биаррице, куда девочка перед войной приехала навестить свою умирающую крестную. Приехала из Дижона, если не ошибаюсь…

– Да нет, вроде бы из какой-то деревни близ Дижона, только я все время забываю, из какой именно, – уточнил Вовó, если это можно назвать уточнением.

– Однако смелый поступок! – удивилась я. – Насколько я знаю провинциалов, они очень неохотно отваживаются на столь дальние путешествия. Пересечь почти всю Францию с запада на юг, чтобы проститься со своей крестной – это очень трогательно!

– Насколько мне стало известно, Одиль вела не только чистая любовь к крестной, – ухмыльнулся Вовó, – она надеялась на наследство. Однако она – опять же, из-за удаленности Биаррица от Дижона – не знала, что крестная вышла замуж, изменила завещание, и все ее наследство получил супруг. Одиль осталась не просто ни с чем, но вообще ни с чем, совершенно! Вдобавок ее обокрали. Она плакала на улице, когда ее подобрала моя сердобольная матушка. Мы вернулись в Париж с Одиль, и, поскольку мы прекрасно понимаем, что дать ей денег на дорогу – это все равно что проститься с ними навсегда, матушка решила дать ей возможность их заработать. Как вам это нравится, Серафима Владимировна?

Меня очень развеселила смесь милосердия с прагматичностью, которую проявила М.К. Мы посмеялись, допили чай, и Одиль, ободренная нашими улыбками и явным доброжелательством, убрала посуду немножко ловчее, чем подавала.

Бургундия, Нуайер, наши дни

Алене показалось, что она ударилась лбом обо что-то твердое, причем очень сильно! Такое бывает в стеклянном лабиринте. Вроде бы идешь к ясной цели и вдруг бьешься о стекло. Но сейчас лабиринт оказался зеркальным – на Алену словно бы смотрела со всех сторон ее ошеломленная и резко поглупевшая физиономия.

Ни-че-го себе! Она-то думала, что разгадала сенсационную загадку! А оказывается, это был секрет Полишинеля. То, о чем знал весь Мулян, Френ, Нуайер, Паси-сюр-Аржансон, Сен-Жорж, Анси, Тоннер… далее везде в департаменте Йонна, а может, заодно и в Иль-де-Франс[43]!

– Так что, – с трудом выговорила Алена, – эта балерина подарила Одиль свою брошь? Драгоценность? Но почему вдруг?

– Одиль одно время у нее служила, – как ни в чем не бывало продолжал Маршан. – Она не раз рассказывала об этом, вернувшись из Парижа, – знаю об этом со слов деда и отца. Разумеется, балерина отдала Одиль не брошь, а ее копию. Подделку, которую сделала, чтобы подлинную драгоценность хранить в банковском сейфе, а напоказ выставлять имитацию. Эта дама решила отблагодарить Одиль за верную службу, вот и дала ей эту подделку, когда девушка собралась покинуть Париж. По словам деда, это была необыкновенно красивая вещь, очень тщательно изготовленная и впечатляющая своей красотой. Одиль говорила, что сделана она из позолоченной меди, а вместо алмазов и сапфира поставлены обыкновенные стекляшки. Эта красивая вещица, конечно, поразила воображение бедняжки Катрин, простой деревенской девушки, которая ничего подобного в жизни не видела. Вот она и копировала ее постоянно.

– А где она теперь, эта… подделка? – спросила Алена, не без усилия выдавив последнее слово.

– Мадам Бланш сказала, что она ее потеряла, – огорченно ответил Маршан. – Давно, лет сорок назад. Мой отец хотел ее купить, но не удалось. В сейфе старушки ее точно нет, так что не стоит думать, будто Эппл пытается выкрасть именно ее! – не преминул уколоть Маршан, однако Алена даже не заметила этого укола, поистине булавочного по сравнению с тем потрясением, которое она испытала.

Она вдруг ощутила такой ужасный приступ слабости, что покачнулась и оперлась на алое крыло «Ауди».

Машинально взглянула на часы. Ого, уже пять… Надо поесть. Чего-нибудь сладкого, вредного, но вкусного. Тогда вернутся силы. И способность соображать.

Может быть, конечно, она и промахнулась со своей догадкой так, как никогда в жизни не промахивалась, однако… Надо проверить! Надо проверить!

Эх, вот как здесь не вспомнить Александра Николаевича Островского, подумала наша любительница русской классики и мысленно воскликнула: «Отчего люди не летают? Отчего люди не летают так, как птицы?»

Алене Дмитриевой сейчас до зарезу нужны были крылья, чтобы как можно скорее попасть в Нуайер. Но по пути залететь туда, где можно чего-нибудь поклевать.

Иначе не долететь.

– Бати, извините, я пойду, пожалуй, – пробормотала она. – Что-то устала сегодня. Где здесь поблизости можно перекусить?

– Вы сильно побледнели, – с беспокойством всмотрелся в ее лицо Маршан. – Действительно, вам сегодня досталось, и отчасти я в этом виноват.

Отчасти, главное! Даже не представляешь, насколько ты виноват!

– Я отвезу вас в ресторан и угощу, – решительно заявил Маршан. – Хотите в «Бретонские блины»? Там прекрасно готовят. Это самое малое, чем я могу реабилитироваться. А потом доставлю вас в Мулян, как и обещал.

В Мулян! Еще чего не хватало! Да разве Алена Дмитриева способна сойти с тропы войны, в смысле расследования? Ей нужно в Нуайер. Нужно успокоить мадам Бланш. Сказать, что ей больше нечего бояться: Рицци теперь навсегда от нее отстали, и старший, и младший.

Но главное – нужно встретиться с Жаком. Только разговор с ним даст ответ на все вопросы.

Алена рассеянно огляделась – и внезапно поняла, где ей взять если не крылья, то хотя бы их подобие.

Эта идея подействовала на нее, как килограмм зефира в шоколаде. Все-таки своевременные уколы иголок и булавок – великая вещь! Главное, от них не толстеешь.

По мере сил она постаралась скрыть свое возвращение в жизнь от Маршана.

– А на чем вы собираетесь меня везти в ресторан? – спросила она слабым голосом.

– Как – на чем? – удивился Маршан. – Вам не нравится эта машина? – И он самодовольно указал на свою обворожительную «Ауди».

– Она прекрасна, – совершенно искренне ответила Алена. – Но царапина… Может быть, сначала скрыть следы преступления?

– Адская рать! – прошипел Маршан. – Ну и шутки у вас!

– Какие уж шутки, – вздохнула Алена. – Придется идти пешком, а у меня ноги подкашиваются.

«Догадайся! Догадайся же, Бати!» – отправила она мысленный сигнал, и – о чудо! – он был принят.

– Я отвезу вас в багги, – сообразил Маршан.

– О, с удовольствием, – согласилась Алена, с трудом скрывая торжество.

Маршан стащил чехол с багги, и наша героиня прищурилась: знакомая модель! Очень напоминает плоскую клетку или плетеную корзинку на четырех колесах с толстыми шинами. Называется «Mioche Renault». Точно такая у Жильбера, мулянского соседа. Такая же имелась еще у одного зловредного типа по имени Эсмэ, который на этой машинке однажды гонял Алену Дмитриеву по мулянским полям, как затравленную зайчиху[44]. Тоже, к слову сказать, был влюблен – и тоже чуть не прикончил… Да, что такое любовь, каждый в этих краях понимает по-своему. Наверное, по этой причине Алена Дмитриева никогда не завела здесь ни одного романа – только материал для их написания находила в неограниченном количестве.

Типу по имени Эсмэ, кстати, она отомстила по полной программе, тоже написав о нем роман!

– Садитесь и не забудьте надеть ремни, – сказал Маршан, проворно садясь за руль и вставляя ключ зажигания с простеньким брелоком – золотистым камушком, оправленным в серебристую сеточку.

– Конечно, – отозвалась Алена, с демонстративным трудом заталкивая себя на пассажирское сиденье.

В багги их только два – для водителя и седока, а дверей там вообще нет. Она села, и коленки мгновенно поднялись выше головы.

Бросив взгляд на стрелку топливного бака и убедившись, что он полон, Алена принялась вяло возиться с ремнями, но вдруг повернулась к Маршану, словно бы внезапно вспомнив что-то:

– Послушайте, Бати! Неосторожно вот так оставлять «Ауди» на виду и мотоцикл в кювете. Я понимаю, что сюда практически никто не заглядывает, место глухое, но вдруг нагрянут ваши друзья-жандармы, да мало ли кто еще? Я потерплю, а вы прикройте машину чехлом и попытайтесь вытащить мотоцикл.

Может, и мелькнуло у Маршана какое-то подозрение насчет внезапного приступа заботы у коварной Элен, но инстинкт самосохранения оказался все же сильнее. Он выбрался из багги и пошел разворачивать небрежно брошенный на землю чехол-гараж, чтобы накрыть им «Ауди».

Алена закинула за спину рюкзачок, сильным движением перебросила себя на водительское место, повернула ключ в стояке и нажала правой ногой педаль тормоза.

– Бати! – окликнула она – и насладилась глупейшей гримасой на лице антиквара. – Вы говорили, я могу в возмещение морального ущерба взять то, что мне нравится? Мне нравится эта машинка. Я беру ее. Не навсегда, не волнуйтесь! Постараюсь вернуть в целости и сохранности!

Алена включила повышенную передачу, отпустила педаль тормоза и плавно нажала на газ.

Маршану потребовались какие-то секунды, чтобы отшвырнуть чехол-гараж и броситься к багги, но за это время проворной маленькой машинки и коварной авантюристки уже и след простыл.

Из «Воспоминаний об М.К.»

Мы с мужем были еще в Ле Везине, когда гитлеровцы вошли в Париж, промаршировав через наш уютный пригород. Мы отсиживались дома (признаюсь, в подвале) – подобно большинству наших соседей. Потом, конечно, вышли, увидели оккупантов – это было страшно, однако увидеть их на улицах Парижа оказалось куда страшнее, как говорят англичане: shock! Серые фашистские мундиры около Нотр-Дам, солдаты моют сапоги в Сене, офицеры фланируют по Гран Бульвар и фотографируются на фоне Тур Эффель! Я рыдала как ненормальная… Ниночка Кривошеина потом говорила, что она вообще два дня не отваживалась выйти из дома, но потом решила, выходя на улицу, немцев просто не видеть, словно их нет. Это ей помогло. Я тоже постепенно научилась держать себя в руках.

Да все научились.

Первым делом немцы велели перевести часы на три часа назад и закрыли все школы. Скоро их снова открыли и даже в Сорбонне начали читать лекции. В одиннадцать вечера наступал комендантский час. После десяти люди словно с ума сходили, так мчались, чтобы успеть на последний поезд метро. Всякий нарушивший комендантский час мог быть арестован.

Первые дни и месяцы оккупации были самые тяжелые, и не только потому, что очень трудно было привыкнуть к самому этому факту, не только потому, что была полная чехарда с карточками и случались драки в очередях. Еще и зима снова настала морозная, даже сильнее минувшей. Морозы стояли для Парижа небывалые: минус 15 градусов, даже минус 18, снегу была уйма, его никто не убирал, и он лежал вдоль тротуаров. Я помню, какова была зима восемнадцатого года в Москве, где мы тогда жили. Почти такая же!

Но время шло, и люди понимали, что жизнь идет и нужно продолжать жить. Мы привыкли использовать древесные опилки вместо угля, карбид для ацетиленовых ламп взамен электричества. Привыкли пить кофе-эрзац из жареных каштанов с сахарином.

Но самое унизительное – мы привыкли к неизбежному «сотрудничеству». Очень многие пошли на службу к оккупантам или в те организации, которые они поддерживали. Чтобы получать зарплату выше средней, сотни тысяч французов стали работать в организации Тодта, строили на побережье Франции под руководством немецких инженеров систему укреплений «Атлантический вал»…

Беда в том, что французы очень доверяли маршалу Петэну. А он, встретившись с Гитлером еще в октябре 1940 года, первым назвал себя «коллаборационистом» – и этим как бы благословил сограждан на этот путь. Драматург Жан Кокто публично провозгласил: «Да здравствует позорный мир!» Почти никто не верил, что немцев удастся разбить, но поначалу было впечатление, что с ними можно как-то ужиться. И притом как-то так устроить, чтобы Франция перешла со стороны побежденных на сторону победителей. И еще в умах многих из нас дружба (пусть и далеко, далеко не равноправная!) с Германией означала единственный способ защитить Европу от СССР.

И русские эмигранты тоже так думали. Я это точно знаю! Я сама была среди них! Однако все переменилось, когда 22 июня Гитлер напал на Советский Союз.

Буквально в тот же день были арестованы очень многие русские – преимущественно те, кто занимался политикой, как Игорь Кривошеин, муж Нины, который сотрудничал с РОВСом[45]. За ним пришли и увели: «Also schnell, los, los! Sie gehen mit! Los, los!» Разумеется, были арестованы все младороссы мужского пола, в том числе и Вовó Касинский. За ним, правда, не пришли – прислали повестку. Он мог скрыться, но не стал: опасался, что тогда будут арестованы его родители. Что ж, это был благородный поступок. Теперь надо было хлопотать если не об освобождении, то хотя бы о том, чтобы сделать условия содержания в Компьене – так назывался лагерь, куда всех увезли, – более нормальными. Надо было узнать, можно ли передать что-то, как это сделать…

Позднее выяснилось, что многих русских арестовали просто потому, что германские власти опасались, как бы они не присоединились к французскому Сопротивлению из мести фашистам за то, что те вторглись в СССР. А ведь еще в 1940 году де Голль по радио из Лондона призвал: «Сопротивляйтесь!» – и немало людей последовало этому призыву, так что у гитлеровцев были резоны опасаться.

М.К. позвонила мне и умолила пойти с ней на авеню Фош, 72, где находился штаб гестапо. Там было множество русских женщин, там мы встретились с Ниной Кривошеиной, которая прекрасно относилась к Вовó, помня те времена, когда он был в руководстве «младороссов», но ничего фашиствующего в нем не было. Она очень посочувствовала М.К. и предложила ей на днях поехать вместе на поезде в Компьень – уже стало известно, что там принимают передачи. М.К. отказалась. Она уже через меня уговорила моего мужа дать ей для этой поездки автомобиль: от станции в Компьене предстояло несколько километров идти пешком, она боялась, что ноги откажут. Муж мой, конечно, не отказал, но взял с меня слово, что поедем только мы с М.К., а больше я никого не возьму. Я пыталась отстоять хотя бы Нину, но он был решительно против: знал, что Кривошеин на плохом счету у оккупантов, и не хотел осложнений. Я долго чувствовала себя виноватой перед Ниночкой, хотя она отнеслась к случившемуся совершенно спокойно и объяснила, что уже нашла попутчицу.

Словом, мы отправились в дорогу уже через неделю после посещения авеню Фош, собрав немалое количество продуктов. между прочим, благодаря щедрости моего мужа, который был не по-французски тороват, а вдобавок понимал, что, если человек попал в беду, его надо выручать всеми доступными средствами. Он, кстати, тоже прекрасно относился к Вовó – видимо, только на меня его «элегантное обаяние» не действовало.

Бургундия, Мулян, наши дни

Конечно, предпочтительней было бы ехать в шлеме и в очках, но у Алены не имелось ни того, ни другого. Скорость больше сорока километров Mioche Renault не развивает, но и этого вполне хватало, чтобы заливаться слезами от бьющего в лицо ветра и трястись от волнения. Ездить самой, без Жильбера или Мориса, которые бы страховали каждое неверное движение, ей не приходилось ни разу, и сейчас она сама не понимала, как могла отважиться на такой безрассудный поступок. Впрочем, нашей героине вообще были свойственны отвага и безрассудство – особенно в острых жизненных обстоятельствах.

Так сказать, кураж на вираже.

«Главное, чего ради я все это делаю?» – тряслась от нервного смеха Алена, перебегая слезящимися глазами от указателя к указателю, чтобы не заехать куда не надо, как-никак дорога из Тоннера в Нуайер была ей совершенно незнакома. В исторический средневековый городок она обычно попадала из Муляна, но ехать туда сейчас – значит, потерять время, а Маршан, конечно, кинется ее преследовать, и куда именно он кинется, легко догадаться – прямиком в Мулян. Вот и пускай едет в Мулян. Туда ведут две дороги – через Френ и через Самбор. Не найдя Алену на одной, он, конечно, помчится на другую. Догадается ли, что она поехала в Нуайер? Наверное, рано или поздно догадается. Но за это время она кое-что успеет узнать…

Итак, вопрос: чего ради русская писательница, умница и красавица, рискует жизнью и свободой? Ведь за угон чужого средства передвижения и поплатиться можно! Неужели все из того же неуемного любопытства?

Нет. Любопытство – не главная причина, только одна из целого букета. Речь идет о судьбе реликвии, которая ценна не столько сама по себе – хотя и это немало, но именно как достояние русской истории. Хотя, если верны догадки Алены Дмитриевой, сама по себе эта реликвия утрачена навеки. А вдруг все-таки нет?

Что ж, будущее покажет, удастся ли выяснить истину. А пока надо постараться не заблудиться на многочисленных проселочных дорогах между Тоннером и окружающими его деревеньками. Указатели здесь, как неоднократно могла убедиться Алена, любят пошутить. На одной из ее любимых дорог, например, стоит столбик и табличка на нем извещает, что от Муляна до Анси пять километров. Но когда отмахаешь эти пять километров, обнаружишь, что до Анси надо еще два километра спускаться по крутой дороге. Словом, самое время выбросить из головы все не относящиеся к делу мысли и сосредоточиться на дороге. Каждые три минуты, когда за спиной взревывал автомобильный мотор, она оглядывалась не без испуга, готовая увидеть алую «Ауди» и рассвирепевшего Бати Маршана с газовой «береттой» на изготовку, однако мимо проносились совсем другие машины, и водители восхищенно махали растрепанной красотке, которая лихо трюхала в своем багги по живописной сельской местности.

И, заметьте, дотрюхала-таки до Нуайера!

Около городских ворот Алена притормозила, размышляя, куда держать путь: сначала в мастерскую Жака или сразу в медпункт, где, по всей видимости, до сих пор оставалась мадам Бланш. Тут она почувствовала, что силы иссякли окончательно. Кураж сошел на нет, и следовало поскорее его вернуть тем, о чем Алена давно мечтала, – вредным, вкусным и сладким. Вдобавок она не знала, где в Нуайере медпункт. Она въехала в ворота и буквально через двадцать метров остановилась около буланжери, то есть булочной, в которой работала мулянская соседка семейства Детур. У этой соседки была дочка Рашель, подружка Лизы и Тани, поэтому Моник – так звали пухленькую румяную булочницу – отлично знала Алену. Они расцеловались через прилавок, Алена взяла слоеную витушку с изюмом, порцию любимого мороженого «Ром розан» – тоже с изюмом (очень она любила изюм!), чашку кофе и села за столик здесь же, в крошечном кафе при булочной.

В процессе торопливого поглощения пищи Алена выяснила у Моник, что медпункт находится неподалеку от знаменитого собора и, по последним данным, мадам Бланш все еще там.

В эту минуту звякнул колокольчик и в булочную вошел не кто иной, как внук мадам Бланш. Вид у типичного бургундца был усталый. Моник немедленно пристала к нему с расспросами, а Алена, услышав, что пожилая дама чувствует себя неплохо, с облегчением вздохнула и тихонько вышла. Она забралась в багги и достала телефон: экстренно понадобилось заглянуть в Интернет и попытаться хоть немного узнать о том, о чем она раньше не имела никакого представления, но в чем должна была разобраться. Причем сделать это предстояло быстро: не хотелось упустить Жака, который хоть и застрял в булочной, но должен же оттуда выйти хоть когда-нибудь!

Наконец он появился, неся под мышкой несколько упакованных багетов, и устало улыбнулся Алене:

– Вот, иду в мастерскую. Бабулю пока запрещено перевозить, так что я оставил с ней Эппл. У меня срочный заказ.

«Значит, Эппл до сих пор на свободе? – изумилась Алена. – Неужели смылась от жандармов? Или они все еще не добрались до Муляна, и Петрику Лорентиу резвится вовсю около сейфа Одиль?»

– Послушайте, мадам… извините, мы не познакомились. Меня зовут Жак Бланш.

– Рада знакомству, мсье Бланш. – Алена привычно опустила собственную фамилию: – Меня зовут Элен.

– Я тоже очень рад, – торопливо сказал он. – И давайте без всяких мсье. Просто Жак. Элен, вы собирались зайти ко мне в мастерскую. Почему бы не сделать это сейчас? Я буду работать и расскажу все, что вы хотели бы узнать о производстве стекла.

«Однако я бы хотела узнать отнюдь не только о производстве стекла!» – подумала наша неугомонная героиня, выражая вслух неописуемый восторг, который в самом деле испытывала.

Повезло, вот же повезло.

– Садитесь, – она широким жестом указала на багги, – необязательно идти пешком.

– Ого! – удивился Жак. – Вы любите наш сельский транспорт! Взяли напрокат? Или у кого-то позаимствовали?

– Да, у Жильбера, – небрежно бросила Алена, подумав, что сегодня превысила, пожалуй, лимит вранья на много дней вперед. С другой стороны, вранье – такой же профессиональный инструмент писателя, как ручка, бумага, пишущая машинка, компьютер – нужное подчеркнуть. Так что все в норме.

– А разве он уже вернулся? – покосился на нее Жак, и Алена снова соврала:

– Нет, но он мне оставил багги перед отъездом.

– Ну-ну, – как-то неопределенно пробормотал Жак и забрался в багги на водительское место: – Вы не возражаете? Вы ведь не знаете дорогу.

– Конечно, конечно, – согласилась Алена и почувствовала откровенное облегчение, переложив ответственность на мужские плечи.

– Кстати, довольно неосторожно оставлять ключи в стояке. – Жак небрежно повертел брелок. – Могут и угнать.

– Неужели среди жителей Тоннера есть воры? – воскликнула Алена практически с той же интонацией, с какой некогда небезызвестный Воланд спрашивал буфетчика театра «Варьете»: «Неужели среди москвичей есть мошенники?»

Жак только хмыкнул. Попросив подержать его багеты, включил зажигание.

Багги выехал из городских ворот и свернул на дорогу вдоль средневековой каменной стены со следами многочисленных заплат, сделанных в позднейшие времена. Под стеной росли дикие мальвы – такие пышные, словно за ними ухаживали знатные селекционеры. Вскоре впереди показался старый склад, за ним возник узкий двухэтажный домик, окруженный крошечным аккуратным садом с ярко-желтыми, просто-таки канареечными розами. Кисти непременной глоксинии ниспадали на полуосыпавшуюся ограду, и цветовое сочетание желтого, серого и лилового показалось Алене удивительно гармоничным – и беспокойным. Сама не зная почему, она насторожилась, и, когда Жак остановил багги, с обворожительной улыбкой выдернула ключ из стояка и спрятала его в карман.

«Кто его знает, может, придется отсюда драпать в темпе!» – подумала Алена и решила быть готовой к любым неожиданностям. Все же наследственность у этого человека хуже некуда. Да и вообще русофоб. Конечно, сейчас Жак вел себя миролюбиво, но она помнила предупреждение Маршана: нет хуже воды, чем вода стоячая!

Впрочем, стоило Жаку распахнуть дверь, как Алена забыла обо всем, в том числе и о своих опасениях, потому что оказалась в самом странном помещении, какое только можно было себе представить. Низкий потолок и стены были обтянуты слоями асбеста, а в глубине в открытой печи горел огонь.

– Асбест просто на всякий случай, – пояснил Жак. Я же живу наверху. – А в плавильной печи постоянно поддерживается высокая температура, чтобы стеклянная масса была наготове.

– Какая температура? – немедленно спросила Алена.

– Для работы нужно от тысячи до двух тысяч градусов в зависимости от того, что нужно изготовить, а вообще температура не должна опускать ниже восьмисот.

Это совпадало с информацией, полученной из Интернета, поэтому Алена довольно кивнула: пока Жак явно не собирался врать. Конечно, неизвестно, что будет потом…

Рядом стояла еще одна печь, закрытая, о которой Жак сказал, что она отжигательная – предназначена для медленного остывания готовых изделий, чтобы их не разорвало на мелкие части от резких перепадов температур. Пламя в ней было менее ярким, чем в плавильной печи.

Здесь же обнаружилась электрическая плита, на которую Жак сразу бухнул две одинаковые сковородки. Из обшарпанного холодильника, втиснутого в угол, были извлечены коробка с яйцами, пачка масла и упаковки ветчины, тертого сыра, а также знаменитых бретонских гречневых блинов.

Алена вспомнила, что Маршан собирался отвезти ее именно в ресторан «Бретонские блины», и с трудом сдержала смех. От судьбы, как говорится, не уйдешь.

С волшебным проворством Жак швырнул на сковородки по кусочку масла, разогрел на каждой по блину, перевернул их, подбросив на сковородах (искусство, которым Алена Дмитриева так и не смогла овладеть за долгую жизнь), и свернул блины вдвое. На сковородах освободилось место, куда было вылито по яйцу, причем они не растеклись безобразными пятнами и желток не смешался с белком, как частенько случается у некоторых писательниц; нет, у Жака получились две ровненькие, аккуратненькие глазуньи. Он перевернул блины, насыпал на поджаренную сторону сыр, швырнул по увесистому ломтю ветчины, сверху водрузил по яйцу, выключил сковородки и перекинул готовые блины на две ярко-золотистые стеклянные тарелки, одну из которых и вручил Алене вместе со стеклянной же изумрудно-зеленой вилкой.

– Бон аппети, Элен! Если захотите еще – с удовольствием приготовлю. Вы не стесняйтесь, говорите. Я-то не слишком хочу есть, перекусил в кафе рядом с больницей.

– Спасибо, – пробормотала Алена, совершенно завороженная и ловкостью приготовления еды, и посудой. – Я тоже перебила аппетит в булочной, но от блина не откажусь.

Жак поставил на стол две небольшие прозрачные бутылочки без этикеток с каким-то белым вином, видимо, из местных виноделен. Все было необыкновенно вкусно, вино оказалось легким и в самую меру сухим, однако любопытство так и тянуло за язык нашу героиню, тем паче что Жак сам дал удобный повод к началу расспросов. Алена незамедлительно приступила к делу:

– Посуда вашего же производства?

– Конечно, – кивнул Жак. – Моя покойная мать очень любила стеклянную посуду.

Алена чуть не поперхнулась. У нее были вопросы к Жаку о трагедии в семье, и она сразу догадалась, чье черно-белое фото (молодой мужчина с родимым пятном на щеке, красивая печальная женщина с легкими кудрявыми волосами и совсем маленький мальчик с растерянной улыбкой и большими темными глазами) висит на стене, обрамленное изящной витой стеклянной – конечно – рамочкой, однако ей не хотелось начинать беседу с такой печальной темы. Поэтому она только сочувственно вздохнула, как бы в ответ на слово «покойная», и спросила с живым интересом:

– Но как посуда получилась такой золотой и зеленой? Неужели вы размешиваете в стеклянной массе настоящее золото? А зелень откуда берется?

– Это целая наука, – улыбнулся Жак. – Добавление в стеклянную массу хрома вместе с оловянной окисью и мышьяком сообщает ей этот прекрасный изумрудный оттенок. А насыщенный золотой цвет дает железный колчедан. Металлическое же золото используют при производстве рубинового стекла.

Что?

Алена чуть не подавилась. Золото – при производстве рубинового стекла? Но это опрокидывает все ее выводы!

– Селен тоже используется для этой цели, – продолжал Жак. – С его помощью, например, делали рубиновое стекло для ваших кремлевских звезд.

Честное слово, в этот момент Алене не было дела даже до кремлевских звезд!

– Что вы хотите сказать? – с трудом выдавила она, наконец прожевав кусок блина, в котором ей почудился отчетливый привкус селена, и плевать, что она знать не знала, какой там у селена привкус. – Получается, если в расплавленное стекло бросить золотое кольцо, стекло приобретет рубиновый цвет?

– Кольцо просто расплавится, вот и все, – снисходительно улыбнулся Жак. – Разойдется полосами. Для производства рубинового стекла мы добавляем золотой порошок сразу в шихту – это гранулированная масса для варки стекла.

У Алены несколько отлегло от сердца. «Золото разойдется полосами» – это несколько ближе к цели!

– Вы не возражаете, если я приступлю к работе? – спросил Жак. – Мне заказали сделать подарок – стеклянного коня. Я быстро управлюсь, просто игрушку надо непременно изготовить сегодня, чтобы она остыла к утру. Пока руки будут заняты, готов ответить на любые ваши вопросы.

– Вы просто рассказывайте по порядку, что именно делаете, – сказала Алена. – А я спрошу, если чего-то не пойму.

Жак прибавил огня в печи, и Алена посторонилась.

– Стекломасса у меня уже приготовлена, – сказал он, опуская в пламя трубку и попутно сообщив, что она называется стеклодувной. Спустя некоторое время он вытянул оттуда комок ярко-оранжевой светящейся массы.

– Вот из этой штуки я и сделаю лошадку, – сказал Жак. – Если раскатать массу на плоском куске стали, а потом вздуть через трубку, фигурка получится легкой, полой внутри. А если формовать прямо сейчас, она останется плотной, тяжелой. Мне это больше подойдет, потому что я хочу раскрасить фигурку уже после того, как она будет готова.

– Вы так подробно и понятно рассказываете, – подольстилась Алена. – Наверное, часто приходится экскурсии проводить?

– Довольно часто, – кивнул Жак. – Бывало, что с броканта приходилось уходить с каким-нибудь туристом, который заказывал изделие и хотел посмотреть, как я его буду делать.

– Вы сказали, что вам заказали прозрачную фигурку, а масса, как я вижу, оранжевая, – озабоченно сказала Алена. – Вы будете ее как-то осветлять?

– Стекло само осветлится, остывая. – Жак повернулся к полке с инструментами: щипцами, напильником, большими кусачками, ножницами и тонким металлическим стержнем с деревянной рукояткой на конце. Он взял этот стержень, опустил один его конец в раскаленную массу, потом вынул с небольшой каплей раскаленного стекла и пересадил заготовку для будущего изделия с трубки на этот стержень.

– Как эта штука называется? – спросила Алена.

– Понтия, – спокойно ответил Жак, и Алена едва сдержала дрожь, настолько отчетливо вспомнился ей рассказ Маршана о страшной смерти родителей Жака:

«Следствие предположило, что Лотер то ли случайно задел жену понтией и прожег ей горло огненной массой, то ли за что-то рассердился на нее. Катрин умерла мгновенно. Лотер пронзил себе горло другой понтией».

Знает ли Жак о том, как это произошло? Или от него скрыли страшные подробности?

Между тем хозяин мастерской изгибал, гнул, вытягивал мягкую стеклянную массу, которая и в самом деле светлела на глазах, и приобретала форму лошадиного тела. Другой понтией, покороче, Жак прикрепил к шее и крупу фигурки два куска мягкой массы, из которой легкими, но точными движениями слепил кудрявую гриву и развевающийся хвост.

Поставив коня на подставку, Жак достал коробку, в которой оказались баночки с краской, открыл две из них, приготовил две кисти и нанес на фигурку несколько золотых и серебряных полос, а потом посеребрил хвост и гриву.

– Это так называемые люстровые краски, – пояснил он, – при обжиге на поверхности получится как бы светящаяся пленка. Такие изделия волшебно смотрятся и на солнце, и при мягком свете камина.

– Я думала, что он останется совсем прозрачным, – пробормотала Алена, следя, как проворная кисть Жака серебрит копыта коня. – А этот у вас какой-то… руэн.

Жак покосился на нее, круто выгнув широкую бровь:

– Вам не нравится?

– Очень красиво, – выпалила Алена, до смерти испугавшись своей обмолвки. – Просто немножко необычно.

– Фантазия художника, – небрежно усмехнулся Жак, убрал фигурку в обжигательную печь и принялся регулировать температуру.

Потом достал из большой пластиковой упаковки бутылку воды и еще одну подал Алене:

– Здесь надо много пить. Большая потеря жидкости от жара печи!

Алена попила, собираясь с мыслями и, честно говоря, набираясь храбрости, но Жак заговорил первым:

– Хотите, прямо сейчас сделаю для вас какую-нибудь игрушку? Но забрать ее вы сможете только завтра, когда остынет.

– Конечно, хочу, – радостно кивнула Алена.

– Что именно?

– Если можно, вашу фирменную свернувшуюся змейку, – с невинным видом заявила она. – Но вы можете сделать ее поменьше, а внизу прикрепить булавку, чтобы ее можно было носить как брошку?

– Конечно, – спокойно кивнул Жак. – Мне не раз приходилось делать такие брошки. Обычно я украшаю их стразами, но сейчас запас иссяк. Могу раскрасить, будет так же красиво.

– Не надо раскрашивать, – сказала Алена. – Пусть останется прозрачной. Только я хочу… – Она сдернула с пальца золотое колечко с тремя маленькими камушками: двумя бриллиантами и сапфиром, которое носила уже лет двадцать не снимая как память о своей прошлой жизни. – Понимаете, это подарок одного человека… я не хочу больше его носить, но хочу, чтобы оно сохранилось внутри стеклянного изделия. Это будет очень оригинально, правда?

– Оригинально, но нереально, – процедил Жак, взглянув на Алену исподлобья.

Она и сама знала, что это нереально, потому что прочитала об этом в интернете, однако сейчас требовался точный и подробный ответ. Пришлось сделать большие глаза и воскликнуть недоверчиво:

– Почему? Я ведь видела броши, кулоны, кольца из янтаря: в них помещаются листочки, жуки, другие насекомые…

– Да, знаю. – Жак кивнул, не отрывая глаз от лица Алены. – Это называется инклюз. Но камешки, листики и насекомые, однажды увязнув в смоле, покрывались новыми ее слоями постепенно. Вы же предлагаете погрузить кольцо в стеклянную массу как минимум тысячеградусной температуры. Позвольте-ка.

Он взял у Алены перстенек:

– Это натуральные камни? Золото или подделка?

– Обижаете, – фыркнула Алена. – Само собой, чистое золото, 750-я проба, и камни натуральные.

– Возможно, это не сапфир, а корунд, но, в принципе, все бывает, – пробормотал Жак, поднося кольцо ближе к глазам.

– А что, будь это стекляшки, они бы сохранились? – спросила Алена наивно как могла.

– Разумеется, нет, – усмехнулся Жак. – Стекляшки расплавятся и бесследно исчезнут в массе, просто-напросто смешаются с ней. Разве что синее стекло оставит легкий оттенок, только и всего.

– А медь? – напряженно спросила Алена. – С ней что случится?

– Медь – тугоплавкий металл, но и ей довольно тысячи градусов, чтобы внутри изделия растеклись красноватые полосы, напоминающие тонкие ленты. Если изделие равномерно покачивать, рисунок этих полос может оказаться довольно оригинальным.

Красноватые полосы от меди, а стекляшки расплавятся…

– А если золотое изделие опустить в стекло?

– Температура плавления золота лишь немногим выше, чем меди. Картина будет похожей, разве что цвет полос изменится. Они окажутся золотистыми. Но совершенно чистое золото в ювелирных изделиях не используется: оно слишком мягкое. 750-я проба означает, что содержание золота – 75 процентов, а все остальное лигатура – сплав серебра, платины, меди и никеля. Какие-то волокна никеля и платины могут и сохраниться, но серебро тоже разойдется на нити.

– Вы меня практически отговорили, – рассмеялась Алена. Как сказал Маршан? «Он изготовил копию той безделушки, которую делала Катрин, – свернувшейся змейки. Правда, гораздо большего размера, и не с блестками, а с яркими золотыми полосами внутри. Еще он добавил внутрь каких-то мелких светлых камушков и один большой серый непрозрачный камень».

Яркие золотые полосы – это потому, что та драгоценность была, конечно, изготовлена из червонного золота, то есть самой высокой, 900-й пробы. Алена успела выяснить в Интернете, что в червонном содержится 90 % чистого золота, а лигатура – это 4 % серебра и 6 % меди. Но если в сплаве уменьшить содержание меди до минимума – до 1 %, то золото 900-й пробы станет ярко-желтого цвета.

Так, с золотом разобрались. А что случится с камнями, попавшими в раскаленную стекломассу? Узнать это из Интернета Алена просто не успела.

– Я где-то читала, – глубокомысленно изрекла она, – что алмазы при нагревании превращаются в графит. Неужели мой бриллиантик сделался бы внутри стекломассы черным угольком?

– Алмаз растворяется лишь в расплавленном металле или в расплавленной горной породе, – сказал Жак. – В обычном пламени он не горит, только при температуре 800 градусов, да и то под струей кислорода или в смеси с селитрой. А чтобы алмаз вернулся в состояние графита, необходимо сверхвысокое давление. Вообще же алмаз плавится при температуре около четырех тысяч градусов. Стекломасса до такой степени не нагревается. В ней алмаз так и останется прозрачным камушком – другое дело, что его может быть трудно разглядеть внутри прозрачного стекла.

– А, понимаю! – всплеснула руками Алена. – Это все равно как хранить бриллианты в кусочках льда, чтобы воры их не смогли разглядеть.

– Вроде того, – кивнул Жак.

– А что случится с сапфиром? – настаивала Алена. – Представьте, что это подлинный сапфир, а не корунд.

– Корунд обесцветится, – последовал небрежный ответ. – А натуральный синий сапфир уже при невысоком повышении температуры бледнеет, а при сильном – сереет и становится непрозрачным.

«Большой серый непрозрачный камень круглой формы», – вспомнила Алена слова Маршана и чуть не заорала: «Да!»

Из «Воспоминаний об М.К.»

Мы поехали в Компьень 1 августа 1941 года и встретили в лагере многих знакомых русских дам. От Нины Кривошеиной, которая побывала там на день раньше, я узнала, что вахмистр Кунц очень падок на лесть и подарочки в виде бутылок вина, что дежурный офицер Венцеле производит впечатление довольно доброго человека, что вещи должны быть хорошо упакованы, записки лучше написать заранее, а еще очень способствует взаимопониманию хороший немецкий. К счастью, я свободно говорила по-немецки.

Все вышло совершенно так, как описывала Нина, вот только дежурным офицером был не Венцель, а лейтенант Фридрих Рицци. Рядом с ним топтался его пришедший в увольнение брат – тоже лейтенант, однако из роты пропаганды, – по имени Карл Рицци. При виде М.К. он пришел в неописуемый восторг, бросился ей представляться и даже ручку поцеловал. Оказывается, их отец в свое время служил при германском посольстве в Санкт-Петербурге и бывал в Мариинском театре на спектаклях с участием балерины М. К. Он был страстным балетоманом и эту страсть передал одному из сыновей. Что самое интересное, любимым балетом Рицци было «Лебединое озеро». Думаю, он не слишком лукавил, когда заявил, что сегодня самый счастливый день в его жизни. А впрочем, мог и лгать, он мне почему-то не понравился с первого взгляда, было в нем какое-то коварство… Хотя, очень возможно, я думала так только потому, что он все же враг, фашист, оккупант!

Впрочем, это не важно. Главное, можно было рассчитывать, что Фридрих создаст сыну М.К. вполне достойные условия существования. Вдобавок Рицци свели М.К. и Андрея Владимировича с комендантом лагеря, гауптманом Нахтигалем, офицером старой немецкой армии, не принадлежащим к партии. Он хорошо относился к заключенным. Иногда он устраивал М.К. свидания с Вово́ у себя в кабинете и давал возможность спокойно поговорить. Однако даже Нахтигаль не мог освободить Вовó, и М.К. с мужем пережили тяжелые три месяца, когда многих заключенных выпускали из лагеря, а Вовó никак не освобождали. У него был номер 119 – и именно 119 дней он пробыл в заключении, которое благодаря Нахтигалю и Фридриху Рицци оказалось не слишком тяжелым. Кстати, по отзывам тех, кто был в заключении вместе с Вовó, он держался мужественно и стойко, ободрял товарищей и оставил у них о себе самое благоприятное впечатление.

Когда Вовó вернулся домой, Карл Рицци был приглашен на экскурсию в студию М.К., где для него был накрыт весьма щедрый аперитив. Карл являлся как бы полномочным представителем лагерной администрации. Фридрих Рицци и герр Нахтингаль вежливо, но непреклонно отказались от приглашения – к большому облегчению М.К., которая прекрасно понимала, в какое неловкое положение попала бы сама и поставила бы своего сына. Могли бы подумать, что он поступился честью ради освобождения! Да им и не слишком интересно было общение с русскими. Зато Карл Рицци воспринимал это как общение с легендой мирового балета. Позвать домой двоих гитлеровцев М.К. не решилась: она сама этого не хотела, и на репутации Вовó и всей семьи это могло сказаться не лучшим образом. Ограничились студией.

Я переводила на этой встрече и, ей-богу, устала от восторгов Рицци. И снова мне чудилось в нем какое-то коварство. Или только чудилось?

Принимали Карла Рицци в студии весьма приветливо. М.К. надела очаровательное черное платье и знаменитую бриллиантовую брошь, подаренную императором, – ту самую «мудрую змею». Прислуживали за столом приглашенные официанты. Потом все разъехались по домам.

Во время обеда произошел один небольшой конфуз: Карл Рицци, желая показать себя знатоком балета, спросил, как поживает Серж Лифарь и дружит ли с ним М.К.

– Да, мы иногда видимся, – ответила она так холодно, как только могла.

На счастье, у Рицци хватило ума не продолжать разговор.

На самом деле М.К. оказалась в непростом положении. Ведь Лифарь, который был своим человеком у Романовских-Красинских, жестоко их разочаровал: он не скрывал симпатий к оккупантам и стал одним из самых известных русских коллаборационистов. Доходило до ужасных вещей, скажем, узнав, что немцы захватили его родной Киев, Лифарь послал приветственную телеграмму Гитлеру. Он частенько бывал в «штабе» парижских коллаборационистов «Дойче Институт», снимался для журнала «Сигналь», который считался органом министерства пропаганды. За свои старания он был назначен руководителем балетной труппы Гранд-опера.

Между прочим, о нем ходил довольно скабрезный анекдот, весьма похожий на правду. Когда началась депортация евреев, на Лифаря, русского по происхождению, поступил донос – якобы он на самом деле иудей. Если его фамилию прочесть наоборот, получится «Рафил». Лифарь был вызван в немецкую комендатуру на довольно неприятный разговор. Тогда, чтобы доказать, что он никакой не еврей, Серж разоблачился ниже пояса и предъявил присутствовавшим веское доказательство, что он не прошел обряд обрезания. Сначала это вызвало истерический хохот у присутствующих, но затем Лифаря едва не арестовали за оскорбление гитлеровских офицеров.

Вообще надо с грустью признать, что среди русских эмигрантов подавляющее большинство сначала обрадовались возможности рассчитаться с большевиками и вернуться на родину в составе армии-победительницы. В частях, которые сражались на стороне Германии, оказалось до 25 тысяч представителей эмигрантской молодежи. Их трудно винить – они следовали призывам своих вождей!

Великий князь Владимир Кириллович, сын покойного «императора в изгнании», претендент на российский престол, призывал соотечественников способствовать по мере сил «свержению богоборческой большевистской власти и освобождению нашего Отечества от страшного ига коммунизма».

Я не хочу называть ничьих фамилий – да и Лифаря назвала только потому, что о нем зашел разговор на том приеме.

Но большинство из нас были просто-напросто обыватели, которые желали мира и вынужденно приспосабливались к тем условиям, которые диктовало время.

Я была именно такой, и М.К. со своей семьей были именно такими. Я бы очень хотела знать тех, кто откликнулся на призыв де Голля и начал сопротивляться, воюя во Франции и за свою страну. Я не сомневаюсь, что они есть! Может быть, когда-нибудь я встречу кого-нибудь из них…»

Послесловие французского издателя

Книга С.С. «Воспоминания об М.К.» осталась незаконченной в связи с внезапной гибелью автора.

Серафима Владимировна Серпан (Никольская) в ноябре 1941 года попала в облаву, которую устраивали гитлеровцы по случаю убийства резистантами фашистского генерала. Всех схваченных повезли в гестапо. Несколько человек пытались бежать и были застрелены. Среди них оказалась и Серафима Владимировна. Недописанную книгу спустя несколько лет после войны издал ее муж, Феликс Серпан, не изменив в ней ни единого слова, но предварительно показав той, кого Серафима Владимировна называла М.К. Главная героиня записок одобрила публикацию.

Бургундия, Нуайер, наши дни

Итак, она угадала. Она все выяснила! Она не заблудилась в стеклянно-зеркальном лабиринте, а в самом деле сделала великое открытие.

Стоп. Рано еще открывать шампанское. Возможно – да что там, вероятнее всего! – не только она сделала судьбоносное открытие.

Алена надела свое кольцо и растерянно оглянулась, размышляя, как бы половчее смыться. Надо срочно заскочить к мадам Бланш, а потом мчаться в Мулян. Может, жандармы все-таки добрались туда?

О том, как вернуть багги Маршану, она и не думала. Сам заберет! А не заберет – Алена еще с удовольствием покатается.

Между тем Жак снова открыл плавильную печь и увеличил жар.

– Вы не трудитесь делать мне брошку, я раздумала, – пробормотал Алена. – Я лучше на следующем броканте пудреницу куплю. Спасибо за ужин.

Надо было трогаться. Выискивая предлог переместиться к выходу, Алена скользнула взглядом по стенам, снова наткнулась на фотографию в стеклянной рамочке – и невольно улыбнулась:

– Вас сразу можно узнать, Жак. Глаза почти не изменились. А это ваши родители?

– Да. Они трагически погибли, – спокойно сказал Жак. Всмотрелся в лицо Алены и прищурился: – Вы об этом знали, да?

Язык не повернулся соврать:

– Да, знала.

– Откуда?

И снова она брякнула правду:

– От Бати Маршана.

– От Бати-и-и? – с издевкой протянул Жак – и внезапно так и взвился, словно наткнулся на понтию с раскаленным оранжевым клочком стекла на конце: – И вокруг вас он увивается? Багги его, ведь так? Я сразу понял по брелку, который сам же и делал! Опять Бати! Ладно, глупышка Изабель поддалась в свое время его дешевому очарованию, но вы!

«Значит, Маршан увел у Жака знаменитую Изабель, а тот увел у него рыжую Эппл, – сделала закономерный вывод Алена. – Надо же! И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет!»

Она с трудом подавила смех, но Жаку было не до смеха:

– Вы производите впечатление разумной женщины. По вам не скажешь, что вы способны упасть в объятия этого юбочника!

Алена схватила бутылку с водой и жадно глотнула.

– Жак, у меня очень разболелась голова, – проговорила она слабым голосом, причем без всякого притворства. Голову действительно ломило от дури, которую проявляли местные мужчины. А может, нынче день такого специального бургундского сурка? – Я бы хотела уйти, извините. У меня есть еще дела.

– Вы пойдете, пойдете, – покладисто закивал Жак. – Но сначала скажете мне, зачем вы сюда пришли.

– То есть как? – не поняла Алена. – Вы же меня сами пригласили поужинать.

– Но вы бы все равно пришли, верно? – хмуро взглянул он. – Якобы на экскурсию. Зачем это вам? Почему вы задавали вопросы, из которых мне все стало ясно?

«Мне тоже», – подумала Алена, а вслух постаралась удивиться:

– Что вам стало ясно?

– Что вы влезли туда, куда не следовало! – рявкнул Жак, взмахнув понтией, и Алена невольно отшатнулась к открытой дверце плавильной печи.

Жак довольно усмехнулся, ловко просунул понтию в огонь и захватил новую каплю грозного оранжевого стекла:

– Вот там и стойте. Надолго вас не хватит. И вы скажете все, что я хочу знать.

Все на свете относительно, подумала Алена. Скачки на коне руэн с его зловещим черным копытом могут показаться детской забавой по сравнению с пыткой огнем.

– Что вы хотите узнать? – спросила она, придерживаясь за стену, чтобы, не дай бог, не покачнуться и не приблизиться к печи даже на сантиметр. – Вы ведь только что сказали, что вам все ясно!

– Я хочу знать, откуда вам стало известно о вещи, которая хранится в сейфе моей бабушки, – выпалил Жак, и Алена порадовалась, что предусмотрительно оперлась о стену: ноги при этих словах в самом деле подкосились. Но нужно было продолжать игру.

– С чего вы взяли, что я это знаю? – завопила она.

– Я понял это по вашим вопросам. Вы все разыграли как по нотам! Очень талантливо! Очень хитро! Но меня не проведешь. Вы спрашивали, как в расплавленном стекле будут выглядеть алмазы, сапфиры и золото. И не думайте, что обманули меня вашим жалким колечком. Вы знаете, что за стеклянная змея лежит в сейфе мадам Бланш!

Алену бросило бы в жар, если бы ей уже не было так ужасно жарко.

«Вы знаете, что за стеклянная змея…»

Признание обвиняемого – царица доказательств? Ладно, пускай, не обвиняемого – но признание!

Вопрос только, откуда Жаку об этом известно. Бабуля рассказала? Или пронырливая Эппл? Что все это может значить?

– Какая еще змея? – вскрикнула Алена, стараясь принять как можно более испуганный вид.

Строго говоря, особенно стараться не приходилось.

Вдруг по нервам так и резанул телефонный звонок.

Жак, одной рукой продолжая держать наставленную на Алену понтию, выхватил из кармана портабль, поднес к уху и крикнул:

– Да! Слушаю! – И мгновенно охрип: – Что? Когда? Только что?.. Да, я приду. Сейчас приду.

Он швырнул телефон на холодильник и уставился на Алену черными мрачными глазами:

– Это из больницы звонили. Бабушка умерла.

– О-о! – протянула Алена. – Это ужасно! Мне жаль, мне очень жаль!

Несмотря на все что она узнала и поняла об Одиль, это было правдой. В какую пытку та превратила свою жизнь из-за одного проступка, совершенного в юности, когда она вдруг потеряла голову при виде баснословного сокровища! Наверное, она думала, что краденая драгоценность принесет ей счастье, но она принесла только горе, много горя.

С другой стороны, понятно же, что от змеи не стоит ожидать ничего хорошего… Жаль только, что это сделало несчастными и других людей.

Жак, по-прежнему держа на отлете понтию с тлеющим комочком на конце, подошел к небольшой полке, вделанной в стену (там стояли какие-то книги, наверное, профессиональные – Алена разглядела на обложке одной из них вазу необычайной красоты и название «Verre de Murano» – «Муранское стекло»), и достал конверт. Неловко повернул его к Алене, показал косо написанные слова: «Вскрыть после моей смерти» – и слабо улыбнулся:

– Вот это бабуля привезла позавчера вечером. Явилась неожиданно. Я сказал, что в ее возрасте опасно ездить одной, да еще в темноте. Она усмехнулась: «Это долго не продлится!» – и взяла с меня слово, что я вскрою это письмо только после ее смерти. Разумеется, как только она уехала, я нарушил обещание.

Жак достал из конверта два листка, исписанные убористым почерком.

– Я это прочел! Зачем? – Он скомкал листки и отшвырнул так резко, что бумажный комок упал к Алениным ногам. – Собственно ничего нового я не узнал. О чем-то догадался сам, о чем-то узнал от… – Он на миг запнулся, потом договорил: – От Эппл, которая подслушивала, как бабуля бредит или бормочет во сне. Вот только шифрованная записка была открытием! Эту игру Эппл вела самостоятельно. Но бабушка опоздала со своими признаниями, а дело уже зашло слишком далеко, и ничего было не исправить, а главное, не вернуть! И я решил вести себя так, как вел. Решил притворяться, чтобы она думала, что я по-прежнему ничего не знаю ни о том, почему погибли родители, ни о том, что случилось в Париже во время войны. Но она оказалась права: ей оставалось недолго. И я даже рад этому. Потому что ей не пришлось пережить такого горя, не пришлось узнать, что ее единственный внук – тоже вор, который не мог дождаться ее смерти, чтобы добраться до бриллиантов. Впрочем, бабушка всегда говорила, что на нее я похож куда больше, чем на отца с матерью!

Жак внезапно умолк и тревожно повернул голову: кто-то бежал по двору, хрустя гравием, которым была посыпана дорожка. Потом раздался топот на крылечке. Распахнулась дверь – и в мастерскую вбежала Эппл.

Выражение лица у нее было совершенно сумасшедшее:

– Жак!

– Успокойся, – буркнул тот. – Тебе не надо сообщать мне печальную весть. Я уже знаю о смерти бабушки.

Эппл словно не слышала:

– Жак, это ужасно! Все кончено! Все пропало! Мне успел позвонить Петрику – дом в Муляне окружен жандармами. Ему не спастись, его возьмут на месте преступления! Еще он сказал, что все-таки смог открыть сейф, ты дал правильный шифр, но в сейфе ничего нет, кроме бумаг!

Алена не верила своим ушам: «Ты дал правильный шифр?» Что это значит?

– А змея? – вскричал Жак.

– Там не было никакой змеи, Петрику вне себя от злости!

Эппл разразилась злыми рыданиями, Жак стоял остолбенев, а Алена переводила взгляд с одного на другую.

Так вот оно что! Петрику – сообщник не только Эппл, которая, наверное, взяла для него мотоцикл напрокат – не зря хозяин говорил об амазонках! – но и Жака. Да, теперь Алена вспомнила, что на броканте, когда Жак увидел Эппл с румыном, он гневно закричал не «кто это», а «что он здесь делает». У Петрику было другое задание – не по броканту болтаться, а подстерегать Маршана, чтобы отнять у него ключи.

– Они едут сюда! Петрику сказал, что молчать не будет и сдаст нас! Надо бежать, бежать!

Она вылетела вон из мастерской.

Жак стоял молча, только дышал тяжело, тупо глядя на огонь в печи.

Издали донесся вой сирены, который приближался с каждым мгновением.

Жак с безнадежным выражением поставил понтию в угол, поднял с пола письмо и вдруг вложил листки в руку Алены и стиснул ее так, как вчера утром эта сделала сама Одиль, только пожатие его было куда крепче.

– Спрячьте это, – пробормотал он. – Ради нее… пожалуйста!

– Хорошо, – слабо кивнула Алена, убирая бумажный комок в карман.

Возможно, это было опрометчиво или даже неправильно, не исключено даже, что она нарушала закон, но ей никак не удавалось избавиться от чувства вины, и снова-снова толклись в голове покаянные строки: «Мне стало грустно. И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов? Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил их спокойствие…»

Гравий тяжело заскрипел под быстрыми шагами, и в мастерскую ввалились несколько жандармов, в числе которых были уже знакомые Алене Ги и Виктор. Запястье Виктора было соединено наручниками с запястьем Эппл.

– Я ни в чем не виновата, и Петрику не виноват! – крикнула Эппл. – Это он нас заставил! Это Жак! Он нас нанял!

Тот лишь головой покачал, но не сказал ни слова.

– Жак, то есть мсье Бланш, тебе, то есть вам придется отправиться с нами, – смущенно проговорил Ги. – Уверен, мы во всем разберемся, но все же надо поехать в жандармерию в Тоннер.

– Конечно, – спокойно кивнул Жак. – Только надо заглянуть в медпункт. Там только что умерла моя бабушка. Я должен проститься.

Жандармы как по команде сняли кепи.

– Мои соболезнования, – с искренним сочувствием сказал Ги. – Это была необыкновенная женщина. Она прожила такую долгую и трудную жизнь! Мне очень жаль, приятель… э-э, мсье Бланш. Конечно, мы сначала заедем в медпункт. Выходим, господа.

– А она? – завопила вдруг Эппл, тыча пальцем свободной руки в Алену. – Она тоже замешана! Она вечно совалась поперек дороги! Ее тоже надо задержать! Вот что она здесь делает?

Виктор сокрушенно покачал головой, глядя на Алену.

– Мадам, – не слишком решительно начал было Ги, однако наша героиня резко выставила вперед ладонь:

– Я гражданка России и буду говорить только в присутствии консула.

– Отстаньте, ребята, – спокойно сказал Жак. – Не слушайте Эппл, у нее всегда были мозги набекрень. А эта дама зашла ко мне, чтобы посмотреть мастерскую и заказать стеклянную игрушку. Вон она, остывает в обжигательной печи: конь руэн! Не забывайте, мадам, что забрать ее вы сможете только завтра.

– С этим придется подождать, – предупредил Ги, пристально разглядывая Алену. – Мастерская будет опечатана. Что касается вас, мадам, то вам не о чем волноваться. Я вас вспомнил. Мне показывал вас Диего Магалстадор два года назад. Это ведь вы помогли ему распутать дело об убийстве в шато Танле?

Алена удивленно кивнула.

– Я вас не сразу узнал днем, – извиняющимся голосом продолжал Ги. – Вы свободны. Прошу вас уйти, нам надо провести обыск. Или, может, побудете понятой?

Алена покачала головой:

– Извините, я очень плохо себя чувствую.

– Сходи за соседями, Абель, – приказал Ги молодому жандарму, и тот, нахлобучив кепи, выскочил из мастерской.

Алена прощально кивнула Жаку и, не взглянув на всхлипывающую Эппл, вышла из мастерской.

Ноги у нее подгибались, пришлось схватиться за средневековую нуайерскую стену, чтобы не упасть.

Вдруг кто-то подхватил ее под руку. Алена покосилась в сторону… Маршан! А рядом все та же «Ауди»!

– Я отвезу вас в Мулян. – Бати глядел сочувственно и виновато. – Простите, простите меня. После вашего бегства я немедленно поехал в жандармерию и рассказал все об Эппл и об этом, как его… Пьере Лоране?

– Петрику Лорентиу, – слабо усмехнулась Алена, заметив, что на крыле «Ауди» по-прежнему виднеется выразительная царапина.

Ишь ты! Похоже, Маршан не совсем пропащий человек.

– Только не пойму, как же он умудрился открыть сейф? – озадаченно пробормотал тот. – От кого узнал шифр?

– Не от меня, – покачала головой Алена.

– Что вы, у меня и в мыслях не было! – бурно возмутился Маршан, и Алене почему-то показалось, что он не лукавит.

– Жак, видимо, как-то вызнал секрет у бабушки, а потом сообщил его Эппл, а она – Лорентиу, – вздохнула Алена. – Бати, буду очень признательна, если подвезете, но как же багги? Прошу прощения, что взяла его.

– Да я ведь сам предлагал взять все, что понравится, – усмехнулся Маршан. – Пусть стоит здесь, ничего с ним не сделается. Отвезу вас, потом вернусь и оттащу багги к складу на прицепе.

Алена плюхнулась на переднее сиденье «Ауди», гораздо более комфортабельное, чем в багги, и откинулась на спинку. Она чувствовала, что Маршан изредка на нее поглядывает, но была благодарна ему за молчание. Не прошло и пяти минут, как «Ауди» взмыла на последнем подъеме перед Муляном, и вдали уже показался зеленый амбар Жильбера на холме, и церковная башенка, и окраинные дома, и сады, и цветочная полянка, окружающая пубель, и оплетенный плющом лесок, который спускался к лавуару, где уже потихоньку начинали распеваться лягушки… Но солнце только-только стало раскидывать свою золотистую предвечернюю сеть, и Алена почувствовала, что не хочет пропустить ни мгновения своего любимого времени суток. Оно поможет успокоиться, прийти в себя, утихомирить фантазию.

– Остановите, пожалуйста! – воскликнула она, и Маршан затормозил так резко, что только привязные ремни удержали обоих от удара о лобовое стекло.

– Что случилось? – испуганно дернулся он.

– Ничего, – улыбнулась Алена. – Просто хочу пройтись пешком.

Он вздохнул с явным сожалением:

– Что ж, как угодно. Завтра появитесь на броканте?

– Пожалуй, нет, – качнула головой Алена. – На ближайшее время брокантов с меня хватит.

– Тогда увидимся, когда приедут Детур, – покладисто кивнул Маршан, явно не заметивший намека, который крылся в словах Алены. А ведь «брокант» – это не только антикварный рынок, но и сам антиквар…

– Ах да, – спохватилась Алена. – У меня же остался ключ от вашего багги!

Она сунула руку в карман и вытащила ключик с камушком-брелоком. В кармане зашуршала скомканная бумага, и Алена вспомнила, что там лежит. Показывать это Маршану она не собиралась, а потому просто передала ему ключ, сделала вид, что не заметила робкой попытки пожать ей руку, прощально улыбнулась и пошла по шоссе к деревне, чувствуя, как Маршан смотрит ей вслед. Наконец заработал мотор, скрипнули шины по асфальту, потом рокот мотора стал отдаляться и наконец стих.

Маршан уехал.

Тогда Алена свернула на полянку и села среди цветов, отвернувшись, чтобы пубель не маячила перед глазами. Потом достала из кармана скомканные листки бумаги, расправила и начала читать:

«Мой дорогой внук! Надеюсь, ты исполнишь мою просьбу и прочтешь это письмо только после того, как узнаешь, что я уже покинула этот мир и присоединилась к моему мужу Бонифасу, моему сыну Лотеру и твоей матери Катрин. Хотя с ними я вряд ли увижусь, ведь не только на земле, но, думаю, и на небесах убийцы содержатся отдельно от жертв. Правда, в гибели Бонифаса я виновата лишь отчасти: не заметила Карла Рицци, который следил за мной и выследил-таки около тайника во Френе, куда мы с Бонифасом только что положили пакетик с кокаином. Чтобы завладеть товаром, Рицци выдал Бонифаса партизанам, и они убили моего мужа. А вот смерть твоих родителей – мой грех… Много лет я молчала, переложив всю вину на плечи твоего несчастного отца, но теперь пришло время признаться.

Во время германской оккупации я служила в Париже у одной княгини-эмигрантки и украла у нее баснословную ценность – бриллиантовую брошь в виде змеи с крупным сапфиром. Эту брошь, по слухам, подарил ей русский император, который любил ее, когда она была всего лишь балериной. Моя хозяйка почти никогда не надевала эту вещь, но берегла ее как зеницу ока. Случайно ко мне попал ключик от ее шкатулки с драгоценностями. Я не сдержалась, открыла – и не смогла сопротивляться искушению. Мне показалось, что за эту вещицу можно выручить уйму денег. Я украла брошь и уехала из Парижа, вернулась в Мулян, вышла за твоего деда. Но эта кража наложила чудовищный отпечаток на всю мою жизнь. Нет, не отпечаток – клеймо!

Я уже упоминала Карла Рицци. Это был гитлеровский офицер из роты пропаганды, который квартировал в maison blue, у Маргарит Барон, моей подруги. В 1941 году я видела его в Париже у той самой балерины. Это была мимолетная встреча, но именно тогда я впервые увидела бриллиантовую змею, которая потрясла меня. Рицци потом ехидно сказал, что на него она тоже произвела огромное впечатление. Собственно, благодаря ей он и узнал меня!

Вскоре Рицци перевели из Парижа в Бургундию, а в 1943 году какие-то злые ветры забросили его в Мулян.

Я по простодушию своему, а вернее, по глупости не ждала беды…

Маргарит написала мой портрет в платье с этой брошью, а потом сделала несколько натюрмортов с ней. Я надеялась, что время уничтожило эти картины, но завтра они появятся на броканте. Уже и броши сорок лет как нет, а память о моей краже осталась!

Рицци восхищался картинами Маргарит и сфотографировал некоторые из них. Именно тогда он и потребовал отдать ему брошь. Я соврала, что это всего лишь подделка, которую я потеряла. Он пригрозил, что прикажет меня арестовать, чтобы из меня вытрясли правду, но этого я не боялась: ведь тогда брошь ему точно бы не досталась, он не мог этого не понимать! Я взяла сына и уехала из Муляна. Конечно, Рицци настиг бы меня, но, на мое счастье, его перевели в Париж. Там он снова встретился с сыном той княгини, тоже любителем изобразительного искусства, и показал ему эти фотографии. Вовó – так звали этого молодого человека – сразу узнал и меня, беглую служанку, и драгоценность, некогда принадлежавшую моей матери. Он спросил Рицци, где найти воровку, однако тот был хитрым и жадным. Он обманул своего парижского приятеля, сказал, что эта девушка умерла, а брошь у нее отобрали партизаны. А потом написал мне, что знает о моем обмане и в качестве платы за молчание требует отдать брошь ему, когда он вернется в Мулян. Однако он так и не вернулся: дела гитлеровцев пошли плохо, а потом их и вовсе вышибли из Франции. Письмо я сожгла и со временем забыла и о нем, и о Рицци. Я одна растила сына, нанимала работников, чтобы обрабатывать поля, а брошь доставала только иногда, чтобы полюбоваться. Я не могла от этого удержаться! Она меня околдовала. Говорят, есть змеи, которые могут очаровывать взглядом. Вот и меня очаровала эта бриллиантовая змея.

Шло время, страхи забылись. Я стала носить брошь, но из осторожности снова распустила слух, что это искусная подделка.

Тем временем Лотер вырос и освоил стекольное ремесло – его всегда влекло искусство, а не крестьянская пахота. Честно признаюсь, я презирала его увлечение и даже знать о нем не хотела. Мы почти не виделись. Он жил в Паси-сюр-Аржансон, учился у отца Катрин, стеклодува. Потом женился на Катрин, несмотря на мои возражения. Мне она всегда казалась простоватой и глуповатой, но Лотер очень любил ее… Родился ты, однако я сторонилась вашей семьи. Иногда видела на ярмарках стеклянные изделия Катрин – она постоянно копировала мою брошь, которую видела раз или два. Эта змея очаровала ее так же, как и меня, но я знала, я чувствовала, что это навлечет на нас беду! Так и вышло.

В одно ужасное утро сорок лет назад я нашла на ограде рядом с домом придавленный камнем листок, на котором было написано: «Одиль, верни сама знаешь что, пока не поздно. «Серый» конь. Левый задний. Даю три дня. Потом убью».

Я сразу поняла, что это писал Карл Рицци! Мы с моей подругой Маргарит переписывались с помощью забавного шифра, который выдумали еще в школе. Рицци знал об этом: увидел у Маргарит какую-то мою записочку и заставил рассказать, что это значит. Он опасался, что это шифровка партизан. Чтобы разубедить его, Маргарит все рассказала.

Рицци написал мне именно этим шифром, чтобы у меня не возникло никаких сомнений. Кроме того, он все видел в сером цвете – у него был дефект зрения. Именно поэтому его взяли служить только в роту пропаганды, а не в строевые части. «Серый» конь руэн – тот самый конь из старого манежа во Френе, в левом заднем копыте которого мой несчастный Бонифас прятал кокаин, чтобы его потом забрали покупатели.

Итак, Рицци вернулся! Я страшно перепугалась. И в тот момент, когда я прочитала записку и стояла, не зная, что делать, где скрыться, ко мне подошел незнакомец, говоривший с немецким акцентом и разыскивавший Одиль Бланш. Мне повезло: я увидела его первой, он еще не успел никого в деревне расспросить обо мне… Я сразу поняла, что это он привез записку от Рицци. А тот, решила я, просто не рискнул появиться в деревне, но, может быть, выжидает где-нибудь поблизости. И тут меня осенило, как можно выиграть время и сбить со следа этого посланца, благо он выглядел простаком. Та русская княгиня, бывшая балерина, любила вспоминать, как она танцевала в балете «Лебединое озеро». Ей нравилось мое имя и она рассказала о коварной Одиль и нежной, безгрешной Одетт. Я наплела незнакомцу, что Одиль давно умерла, а я всего лишь ее сестра Одетт. Он ушел. Ах, если бы я знала, что он уже не вернется! Но я боялась, что Рицци где-то поблизости, а он-то прекрасно знал, что у Одиль не было никакой сестры Одетт! В любую минуту я ждала, что появится Рицци и исполнит свою угрозу. При всем желании я не могла положить брошь в тайник, ведь я сожгла старый манеж с конем руэн, когда партизаны убили моего мужа. Но я боялась, что Рицци не станет слушать мои объяснения. От страха я словно повредилась рассудком! Я решила, что если я понадежнее спрячу брошь, если он не сможет ее найти, то отвяжется от меня. И меня осенило. Сейчас мне это кажется огромной глупостью, но тогда со страху я готова была на все. я вспомнила старый кулон, который когда-то видела у Маргарет: янтарный кулон с застрявшим в нем камешком. Я была так невежественна, я думала, что камешек упал в раскаленный янтарь и застыл вместе с ним. И я решила: брошь нужно спрятать в стеклянное изделие, а стекло выкрасить в черный цвет, чтобы все скрыть.

Я села в машину и поехала в Паси-сюр-Аржансон, где была мастерская твоего отца. Конечно, я была не в себе. Твои отец и мать работали. Я вбежала и, как сумасшедшая, ничего не объясняя, подбежала к Катрин, которая как раз вытащила из плавильной печи трубку с комком расплавленной стеклянной массы, и стала требовать, чтобы она погрузила туда мою брошь. Катрин и Лотер пытались убедить меня, что это невозможно, что брошь расплавится. Я рыдала и говорила, что меня убьют, если я не спрячу брошь. И тогда Катрин, которая вообще была глуповата, воскликнула: «Да что вы так беспокоитесь о какой-то подделке! Кому она нужна?» – «Это не подделка!» – закричала я. «Да нет же, – хлопнула глазами Катрин. – Вы же сами всех уверяли, что это подделка! Медь и стекло! И они расплавятся!»

Я не выдержала. Я схватила щипцы и всунула брошь в стеклянную массу. И тут же увидела, что она распадается… золото расплавилось мгновенно, растеклось золотыми нитями, сапфир превратился в серый камень, а алмазы разошлись по всему этому комку расплавленной стеклянной массы.

Катрин воскликнула удивленно: «А ведь правда! Это была не стекляшка!»

Ненависть захлестнула меня. Я словно забыла, что сама виновата, что сама бросила брошь в расплавленное стекло. Я выхватила из рук остолбеневшего Лотера железный прут с кусочком расплавленного стекла на конце – и вонзила в горло Катрин. А когда увидела, что натворила, бросилась бежать.

Я вскочила в машину и вернулась в Мулян. В глазах у меня маячило прожженное горло Катрин, в ушах звенел крик Лотера, ноздри были забиты запахом паленого мяса. Я провела кошмарную ночь, каждую минуту ожидая жандармов, которые придут арестовывать меня за убийство, но они появились только утром и сообщили, что мой сын убил свою жену, а потом покончил с собой. Я была потрясена так, что почти ничего не соображала. Я не понимала, почему Лотер взял вину на себя, почему он совершил самоубийство. А потом, придя в мастерскую, увидела стеклянную змею, внутри которой мелькали золотые полосы, темнел серый камень и кое-где поблескивали алмазы. Я поняла, что эту змею сделал Лотер перед смертью. Сделал для меня… И я забрала ее. Я ощущала страшное горе из-за смерти сына, но в то же время чувствовала себя свободной: проклятая брошь исчезла! Теперь змея не причинит мне зла!

И все же я берегла эту фигурку. Купила сейф, где хранила ее вместе с самыми ценными бумагами. Потом, когда прославились секретные замки Маршана, я поставила один из них. Ключ носила на шее.

Время шло, ты вырос, и мне казалось, что моя жизнь пошла по кругу! Я потеряла мужа из-за того, что он продавал наркотики, – и ты начал их продавать. Мой сын был стеклодувом – и ты стал им… Благодарение богу, ты хотя бы уехал из той ужасной мастерской, где погибли твои родители.

Но постепенно я со всем смирилась. Даже с тем, что однажды узнала о твоей связи с Эппл. Потом я заметила, что она шарит в моих бумагах, перерывает старые книги. Я боялась, что она подслушивает мой бред. Мне стало трудно держать в узде воспоминания. Во время приступов сомнамбулизма я не контролирую себя и наверняка выбалтываю то, о чем следовало бы молчать…

А сегодня утром я нашла на ограде точно такое же письмо, как то, что сорок лет назад прислал Рицци. То самое, которое так напугало меня в свое время. На какое-то время показалось, что Рицци вернулся, потом я решила, что письмо подбросила Элен, приятельница Детур, но вскоре в голове у меня прояснилось, и я поняла, что это не просто такое же письмо – это то же самое письмо! Я вспомнила, что тогда, сорок лет назад, спрятала его где-то в своем доме. Наверное, его кто-то нашел. Но кто это мог быть, кроме Эппл? Зачем она его подбросила? Просто чтобы посмотреть, что со мной произойдет? Или она хотела, чтобы я умерла от страха? Хотя вряд ли у нее хватило соображения прочесть шифр, вряд ли она поняла, что там написано. Однако страхи вернулись и обступили меня вместе со старыми призраками. Я не могу справиться с ними. Сегодня мне целый день кажется, что у меня останавливается сердце… Что ж, наверное, и в самом деле пришло время ему остановиться! Я только хочу предостеречь тебя насчет Эппл, дорогой мой Жак. Помирись с Изабель. Я знаю, что она бросила тебя ради Маршана, но ведь он женат, он не женится на ней, а ты можешь повести ее к алтарю и сделать счастливой и богатой, когда получишь наследство после моей смерти.

Перед тем как написать это письмо, я привела в порядок все свои дела. И не забудь: змеи, даже бриллиантовые, никому не приносят счастья!

Прощай, Жак, и прости меня. Твоя бабушка Одиль Бланш».
* * *

Последние строки Алена разбирала уже с трудом – сгущались сумерки. Она аккуратно сложила листки и спрятала в карман, задумчиво глядя вдаль.

Вдруг вспомнилось: вчера вечером она возвращалась в деревню, отнеся мусор в пубель, и навстречу попалась неприветливая Эппл, которая тоже тащила сумки с мусором. Следом семенила мадам Бланш, помахивая сумочкой, в которой что-то громко звякало. Она зачем-то сообщила, что разбила банки для варенья.

Стеклянной змеи в сейфе не оказалось. И бриллиантов, которые не растворяются даже в расплавленном стекле и за которыми охотились Жак, Эппл и Петрику, – тоже.

А мадам Бланш закончила письмо словами: «Я привела в порядок все свои дела. Змеи, даже бриллиантовые, никому не приносят счастья».

Значит, разбитые банки для варенья?..

Алена встала с травы, отряхнула джинсы и вернулась к асфальтированному пятачку, на котором стояли четыре мусорных ящика: один для пищевых отходов, другой для металла, третий для бумаги, а четвертый, с надписью «Verre», для стекла – бутылок, банок и других осколков. Он больше напоминал не мусорный ящик, а пепелац с планеты Плюк из фильма «Кин-дза-дза», только без пропеллера, зато с круглым окошком наверху – чтобы бросать стекло.

Наша героиня подошла к пепелацу с надписью «Verre», положила на него руку и, оглядевшись, не слышит ли кто, произнесла с подобающей случаю торжественной интонацией:

– Здесь покоится (а может быть, уже и не покоится, если мусор успели вывезти) все, что осталось от бриллиантовой броши, которую император Николай II и его супруга, императрица Александра Федоровна, некогда преподнесли балерине Матильде Кшесинской. Она называла ее своей мудрой змеей. Мир осколкам ее!

После этого Алена вошла в деревню, окутанную изумительными ароматами мирабиллис, которую в России называют «ночной красавицей», душистого табака и глициний, добрела до бывшего maison blue, открыла единственную доступную дверь и, конечно, накрепко заперла ее за собой, с трудом поднялась на второй этаж, кое-как приняла душ, погасила свет, упала в постель и в ту же минуту уснула.

На столике рядом с кроватью лежала книга «Воспоминания об М.К.», и ветерок, проникая сквозь щели жалюзи, шевелил ее страницы, словно перебирал события былого.
 Сноски
 1

Читайте об этом в романе Елены Арсеньевой «На все четыре стороны».
 2

Модный дом «Хитрово» закрылся только в 1953 году.
 3

Этот титул Матильда Кшесинская получила в 1936 году.
 4

Арондисман (arrondissement) – муниципальный округ в Париже. Нумерация округов идет по спирали по часовой стрелке от первого округа в центре на правом (северном) берегу Сены. Всего таких округов двадцать, и каждый еще разделен на четыре квартала (quartier).
 5

Serpent – змея (франц.).
 6

Берт Моризо – французская художница из круга импрессионистов, муза и натурщица Эдуара Мане, впоследствии супруга его брата Эжена.
 7

Poubelle – мусорный ящик (франц.).
 8

Marchand – торговец, как правило, картинами.
 9

Romans policiers – так во Франции называются детективные романы.
 10

Билингв – человек, одинаково свободно владеющий двумя языками.
 11

Travailleuse – работница, труженица (франц.).
 12

Maison de joli – веселый дом, он же публичный.
 13

Об этом – в романе Елены Арсеньевой «Коллекция китайской императрицы».
 14

Allemand – немец (франц.).
 15

Маки́ – партизанские отряды, часть французского движения Сопротивления (Résistance), которые действовали в годы Второй мировой войны в сельской местности. Среди маки́ было немало беглых советских военнопленных.
 16

Шарль де Голль – президент Франции в 1959–1969 годах, основатель французского Сопротивления.
 17

Tant pis – тем хуже (франц.).
 18

Forever (англ.), toujours (франц.) – всегда, навсегда.
 19

Одетт и Одиль (в русской версии Одетта и Одиллия) – персонажи балета П.И. Чайковского «Лебединое озеро»: первая – девушка-лебедь в белых одеяниях, вторая, дочь злого гения Ротбарта, появляется только в черном и пытается заставить принца Зигфрида забыть слово, данное им Одетт.
 20

Ночной Париж (немецк.).
 21

Mühle (немецк.) и Moulin (франц.) – мельница.
 22

Об этом – в романах Елены Арсеньевой «Письмо французской королевы» и «Коллекция китайской императрицы».
 23

Tant mieux – тем лучше (франц.).
 24

Droit de cuissage – право первой ночи (франц.).
 25

Имеется в виду великая княгиня Елизавета Федоровна, супруга великого князя Сергея Александровича, брата императора Александра III.
 26

Героиня даже в мыслях не может называть Хабаровск иначе.
 27

Милонга – танцевальная вечеринка, на которой танцуют только аргентинское танго.
 28

Имеются в виду дома каркасной конструкции, с балками, видными с наружной стороны, как бы перечеркивающими белые стены дома.
 29

Роман «Коллекция китайской императрицы» целиком об этом.
 30

Парюра – набор ювелирных украшений, подобранных по качеству и виду камней, по материалу или на основании единства художественного решения.
 31

Rhinocéros – носорог (франц.).
 32

Santé – здоровье (франц.). «Santé!» – обычный тост у французов вроде нашего «За ваше здоровье!».
 33

Drogue – наркотик (франц.).
 34

Французское «готов море выпить» – то же, что наше выражение «море по колено».
 35

Аналог нашей пословицы «В тихом омуте черти водятся».
 36

Dammit – Черт побери! (немецк.)
 37

Arschgesicht – урод (немецк.).
 38

Бош, фридолин (по песне «Der heitere Fridolin», которую распевали оккупанты) – презрительные прозвища немцев во Франции.
 39

Об этом – в романе Елены Арсеньевой «В пылу любовного угара».
 40

Марка старинных дуэльных пистолетов.
 41

Drogenmafia?! Gehen Sie zum Teufel – Наркомафия? Идите вы к дьяволу! (немецк.).
 42

Geh selber! – Сам иди! (немецк.).
 43

Регион в центральной части Франции, в который входят Париж и прилегающие к нему местности.
 44

Об этом – в романе Елены Арсеньевой «Коллекция китайской императрицы».
 45

Русская воинская организация, созданная в 1924 году в Белой эмиграции главнокомандующим русской армии генерал-лейтенантом бароном Петром Врангелем и существующая до настоящего времени. В годы Второй мировой войны члены РОВС оказались по разные стороны фронта.