» » Лариса Капелле - Священный Грааль отступников

Лариса Капелле - Священный Грааль отступников

Лариса Капелле

Священный Грааль отступников


© Капелле Л., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015


* * *

Глава 1 
Простая радость бытия

«Оно, Бело-озеро, довольно глубоко, имеет чистую воду и каменистое, по большей части глинистое дно. Сия глина, будучи бела и весьма мелка, перемутясь во время погоды с озёрной водой, даёт ей белый цвет», – процитировала Кася вслух, наблюдая за рябью, пробегающей по поверхности воды, и за Кириллом, разжигающим утренний костер рядом с их палаткой.

– Это откуда? – поинтересовался Кирилл, отвлекшись на минуту от своей ответственной работы.

– Из «Повести временных лет» о призвании варягов, – ответила Кася, – и, согласно летописи, Белозерском, рядом с которым мы сейчас находимся, правил один из братьев Рюрика, Синеус.

– Куда их только не призывали, этих варягов, – вздохнул Кирилл, дунул изо всех сил на неуверенно замигавший огонек и расчихался от поднявшегося со вчерашней золы облачка пыли. Огонек тут же погас, а Кирилл смачно выругался, обнаружив солидный запас ненормативной лексики. Кася внутренне усмехнулась, но вслух сочувствующим голосом предложила:

– Хочешь, помогу?

– Нет, мы условились, что костер разжигать и готовить будем через день. Договор есть договор, – возразил он и с удвоенной энергией завозился вокруг костра.

На этот раз от улыбки она не удержалась.

– Смеешься, – мрачно констатировал Кирилл.

– Над чем я должна смеяться? – с невинным видом поинтересовалась она.

– Над моим глупым видом, – вздохнул тот.

– Ты обладаешь удивительным свойством видеть себя со стороны!

– Никакого особого таланта это не требует. Достаточно посмотреть на ехидное выражение твоего лица, – буркнул Кирилл.

– Сдаюсь, – подняла руки Кася и расхохоталась во все горло.

Но, увидев побледневшего от злости Кирилла, спохватилась и миролюбивым тоном продолжила:

– Нет, просто интересные мысли приходят мне в голову.

– Какие, например? – буркнул Кирилл, продолжая сражаться с никак не желающим разгораться пламенем.

– Ну, такие, что, глядя на тебя, я понимаю, почему женщин называют хранительницами очага.

– То есть?

– Ну, если доисторические мужчины отличались твоим терпением и твоим талантом в разжигании пламени, то гораздо более предусмотрительно было доверить эту задачу доисторическим женщинам!

Но на этот раз пламя, словно желая опровергнуть Касины самонадеянные выводы, разгорелось и начало радостно пожирать старательно сложенные сухие веточки.

– Ну что, хранительница очага! – победно взглянул на нее Кирилл, – забирай свои слова обратно.

– Забираю, забираю, – не стала нарываться на конфликт Кася и, поднимаясь, засобиралась.

– Ты куда?

– Пока вода кипит, схожу на хутор.

– Так рано?! – удивился он.

– Они рано встают, – откликнулась Кася, – а потом у нас молоко кончилось.

– Как знаешь…

– Тебя это напрягает?

– Нет, если хочешь молока, иди! – с непонятным раздражением ответил Кирилл.

– Знаю же, что напрягает, – констатировала Кася.

Она уже заметила, что Кирилл почему-то с самого начала с подозрением отнесся к хозяину хутора, Борису Стрельцову.

– Странный человек этот Стрельцов, – задумчиво проговорил Кирилл, – да и семья у них странная.

– Ничего особенного, семья как семья, – возразила Кася.

– Девочка живет с дедом, и больше никого.

– Время сейчас такое, каких только семей не встретишь, – пожала плечами Кася.

– Все-таки я думаю, что не все просто с этим хутором, – повторил Кирилл.

– Твой же знакомый нам его посоветовал, – хмыкнула она.

Как и полагается всем путешественникам, всем самым необходимым они запаслись в самом начале, в Белозерске. Потом знакомый Кирилла, местный художник Игорь Суровцев, привез их на это место, находившееся на равном расстоянии от берега озера, обводного канала и устья реки Шексны. И Игорь же указал им хутор, говоря, что хозяина Бориса Стрельцова он знает, и у него они могут покупать молоко, овощи, рыбу и ягоды. Кася такому соседству обрадовалась. С самого начала идея полного одиночества в лесу, на берегу озера, не казалась ей слишком вдохновляющей. Попозже она узнала, что хутором этот стоявший в стороне от деревни дом стал не по своей воле. Просто со временем примыкавшие к нему дома обезлюдели, и их разобрали: кто на дачи, кто на дрова, а окружающий лес восстановил свои права. Так и оказался стоявший на обочине деревни Глушково дом Стрельцовых хутором.

– Подозреваю, что Игорь хотел помочь им, а вовсе не нам, – продолжал гнуть свою линию Кирилл.

– Нам-то какая разница – у кого покупать! – возмутилась Кася, ей подозрительность Кирилла уже начала действовать на нервы. – Молоко у них вкусное, рыба – свежая…

– И Олеся тебе нравится, – тон в тон ей добавил Кирилл и улыбнулся, – ладно, выбирай сама.

Олесей звали внучку Бориса Стрельцова. И Кася с Олесей совершенно неожиданно, невзирая на разницу в возрасте, нашли общий язык.

– Да, нравится, – подтвердила Кася, – и меня радует, что мы можем им хоть так помочь, – и, подхватив рюкзак, отправилась на хутор.

* * *

Если бы Кася не так торопилась и оглянулась, она, может быть, и заметила бы, что за их перебранкой наблюдают. Неподвижная фигура стояла в стороне. Человек, полностью скрытый раскидистой елью, напряженно размышлял, рассматривая парочку влюбленных. Одна мысль возвращалась снова и снова, вызывая головную боль и заставляя морщиться: «Случайно ли их появление здесь или нет?» По правде сказать, нервы его стали все больше и больше сдавать. Последнее время ему стало казаться, что круг сжимался вокруг него неумолимо, как кольцо удава. Это ощущение было настолько реально, что он иногда почти кожей ощущал чешуйчатое тело беспощадного врага. А времени оставалось все меньше и меньше. Он был близок к цели, он был почти уверен в этом. И он не имел права на ошибку. «Этот мир только иллюзия, – повторял он про себя словно молитву, – и именно мне предназначено вырваться из него. И не важно, какую цену платить, ничто не важно! Все – только обман, неверный удаляющийся мираж!»

Человек осторожно двинулся за девушкой легким пружинистым шагом. Это было так легко, она абсолютно не догадывалась, что кто-то следит за ней. Городская, сразу чувствуется. Кто-либо другой, привычный к звукам леса, возможно бы, и услышал легкий треск сучьев, сухих иголок и прошлогодней травы под его ногами, но не эта курица. Почему он следовал за ней, он точно не знал. Одно только стучало в голове: «Случайно ли она здесь или не случайно?» Не нравился ему и ее дружок. Нет, парочка была все-таки странная, следовало за ними понаблюдать. Он уже подслушал их разговоры. Судя по всему, оба были людьми непростыми и информированными. И ему это не понравилось. Нет, все-таки глаз с них спускать не стоит. Тем более что-то внутри говорило: будь настороже! А свой внутренний голос он привык слушать. Интуиция его обманывала редко. Он продолжал следовать за приезжей. Он знал, куда она направляется, и это ему нравилось еще меньше. Подумав немного, он решил сократить дорогу. Идти по пятам ему уже немного надоело. Кроме того, стоило ли тратить столько сил? В этом он был уже не уверен.

Он углубился в чащу. Человек прекрасно знал этот лес. Сколько раз, втайне от всех, приходил сюда, особенно заботясь о том, чтобы никто не знал об этой его страсти. Нет, он не искал единства с природой, ему это было незачем. Просто именно здесь он чувствовал, наконец, полное и абсолютное одиночество. Ему было необходимо время, когда не нужно больше было играть, притворяться. Именно здесь он был наедине со своим Творцом и мог спокойно размышлять о миссии, посланной ему небом.

«Солнце померкнет и свет перестанет быть светом. Упадут звезды и содрогнется земля, разольется море и задрожит небо. Тогда появится знак Сына Человеческого, и откроется четвертая дверь… И тогда Сын Человеческий пошлет своих ангелов и четыре ветра, что дуют с вершины небесной до самых земных пределов, отыскать и собрать избранных… носящих в себе частицу неба…» И он был Избранным.

* * *

Кася продолжала идти знакомой тропинкой и вспоминала свою первую встречу с Олесей. По проселочной, заросшей невысокой, ярко-зеленой травой дороге Игорь подвез их к большому деревянному дому, который, по всей видимости, совсем недавно был перестроен. Забора вокруг дома не было, да он и не был нужен: с одной стороны изгородь заменяли заросли ольшаника, а с другой – высокие кусты малины. Несколько странный вид дому придавала огромная застекленная терраса. Увидеть подобную пристройку к традиционной русской избе было несколько неожиданно. Рядом с кустами малины лежала в траве собака. Но на приезд гостей животное отреагировало только коротким лаем. Игоря она, судя по всему, знала и просто считала своим долгом предупредить хозяев о визите. В доме они застали только девочку лет одиннадцати-двенадцати. Круглое лицо со вздернутым носиком с еле заметными конопушками, пытливыми светло-голубыми глазами и по-детски пухлыми губами было удивительно симпатичным. Девочка деловито расставляла по местам, видимо, только что вымытую и высушенную посуду.

– Привет, Олеся, а дед дома? – спросил маленькую хозяйку Игорь.

– Нет, деда нет.

– Ну, тогда ты не против, если мы его подождем?

– Нет, не против, заходите, – кивнула головой девочка, – но я уже и сама все для вас приготовила.

С этими словами хозяюшка вытащила из холодильника небольшой туесок, из которого торчало горлышко пластмассовой бутылки.

– Вот, молоко, утреннее. Потом я вам яиц собрала. Дед свежей рыбы наловил. И еще черники, хотите? – обратилась она на этот раз к Касе с Кириллом.

– Хотим, – кивнула головой Кася и улыбнулась.

– Пойдемте во двор, я вам насыплю.

В центре двора под старой раскидистой березой стоял большой стол, на котором лежала ровная горка черники. На лавке рядом развалился огромный, дымчато-серый кот. Недалеко на небольшой полянке паслась коза. Давешняя собака лежала на том же месте и внимательно наблюдала за гостями.

– А собаку как зовут? – поинтересовалась Кася, оглядываясь вокруг.

– Стелька, – коротко ответила девочка, деловито перебирая чернику.

– Стелька? – удивилась Кася и рассмеялась, – откуда такое имя?

– Понаблюдайте, сами увидите, – совсем по-взрослому пожала плечами Олеся, – другого имени ей не придумать. Стелька, сюда, – позвала она, и собака ринулась на хозяйкин зов. Коротконогая, с тяжелой челюстью и длинным телом, перемещалась она удивительно ловко. Но она не бежала, а словно стелилась по земле. Действительно, лучшей клички не придумать! Хотя вид… бери и на цепь сажай двор караулить – барбос барбосом.

– Она у нас умница, хоть с дедом охотиться, хоть дом охранять, все исполнит, – погладила собаку Олеся.

– Ну, а козу с котом как кличут? – продолжила Кася разговор.

– Козу – Маргарита Степановна, а кота – Обормот, – ответила Олеся.

– Обормот?

– Да, кот Обормот, а как еще его назовешь, – вновь пожала плечами девочка, словно удивляясь Касиной непонятливости, – а вы попробуйте, на минутку от туеска своего отвернитесь и увидите.

Кася присмотрелась к коту. Милое животное с совершенно невинной миной нежилось на солнышке. Впрочем, расслабленным оно было так, для отвода глаз. Уши были настороже, и зеленые глаза внимательно наблюдали за всем окружающим. Вид кота был настолько ложно-невинным и морда была настолько плутоватая, что было ясно: доверять такому пройдохе было себе дороже. Настоящий обормот! Так и жили в этом гостеприимном доме собака Стелька, коза Маргарита Степановна и кот Обормот.

С Борисом Стрельцовым они познакомились попозже. Несколько угрюмый и немногословный мужик лет шестидесяти сам пришел к их палатке. Коротко представился, принес сухих дров и треножник с котелком для костра. Был он невысок, кряжист, с мрачным лицом, взгляд небольших серых глаз был прямым и даже несколько вызывающим. К числу симпатичных людей Борис Стрельцов точно не относился. В этом не признать правоту Кирилла Кася не могла. Но, с другой стороны, никто быть приятным во всех отношениях от Стрельцова и не требовал.

Кася отправилась по тропинке, ведущей к проселочной дороге. Выйдя на дорогу, повернула налево. До хутора оставалось каких-нибудь двести метров. Нужно сказать, что такая близость человеческого жилья радовала Касю. Ей совершенно не улыбалось оказаться в безлюдной местности. Она вспомнила, как сначала не хотела отправляться в предложенное Кириллом путешествие. Они уже давно договорились провести время вместе, но Кася представляла себе это несколько иначе. В конце концов, до этого история их отношений, которые они так и не решались назвать любовью, знала только короткие, двух-трехдневные путешествия. И в первый раз они могли не разгадывать очередные тайны, а просто провести время вместе. Она уже запаслась ключами от загородного дома своего названого отца Джорджа в Севеннах на юге Франции. Место уединенное, большой бассейн, а если надоест – море в семидесяти километрах, горы. Поэтому предложение Кирилла застало ее врасплох. Направление, предложенное Кириллом, совершенно не напоминало красочное предложение из рекламного буклета: Вологодская область, Белое озеро.

– Ты же хотела, чтобы мы были совершенно одни, сама вспомнила про Робинзона Крузо, а сейчас расстраиваешься?

– Ты не учел, что я себе представляла подобное уединение где-нибудь в загородном доме, в Севеннах, например, – с надеждой уточнила она.

– То есть с горячей водой, туалетом и ванной. Ничего себя робинзонада! А мне хочется чего-нибудь настоящего.

– Единства с природой, – констатировала Кася.

– А почему бы и нет? Ты знаешь, я когда-то отдыхал в этих местах с товарищами и тогда еще подумал, что если встречу когда-нибудь необыкновенную девушку, то обязательно привезу ее сюда!

Против необыкновенной девушки Кася устоять, конечно, не смогла. Этим и объяснялось ее сегодняшнее положение. Жизнь в палатке, утренний и вечерний туалет в озере, благо погода стояла изумительная, для этих краев теплая, и температура воды поднялась аж до двадцати с лишним градусов. Даже настойчивое жужжание комаров не мешало наслаждаться отдыхом. Она уже и забыла, когда в последний раз видела настоящий рассвет. Теперь же они специально вставали пораньше, чтобы с почти первобытным восхищением наблюдать, как, неторопливо разрывая утренний туман, выкатывается из-за горизонта солнце, покрывая сначала багровыми, а потом золотистыми отблесками гладкую поверхность воды. И медленно выступают из темноты мягкие зеленые холмы с перелесками, сменяющиеся почти непроходимыми лесными чащами, с удивительно изумрудной, словно шелковой травой на берегах радостно журчавших рек и ручейков. Кася сама и не заметила, как эта застенчивая и негромкая красота Русского севера надежно устроилась в одном из заветных уголков ее сердца.

Она продолжала идти, наслаждаясь свежим утренним воздухом и слушая радостный щебет птиц.

– Кася! – окликнули ее издалека.

Она удивилась и обернулась. Нечасто встретишь кого-нибудь на проселочной дороге. Навстречу ей спешил Сергей Волынский, руководитель расположившейся неподалеку археологической экспедиции из столичной Академии наук. Соседство с этой самой экспедицией изрядно разозлило Кирилла. Он даже предложил было Касе перебраться куда-нибудь подальше. Но сниматься с насиженного за несколько дней места той совершенно не хотелось. Тем более экспедиция находилась в двух километрах и никоим образом, на Касин взгляд, их уединению не мешала. Ей было даже интересно поговорить с такими неординарными собеседниками. И, похоже, Касин интерес к археологам понравился Кириллу еще меньше.

– Мы должны были провести это время только вдвоем! – обижался он, – я же попросил Игоря найти уединенное место!

– Он и нашел, на тысячи метров вокруг – ни души.

– Зато в километре целая свора изголодавшихся по общению мужиков!

– В двух километрах, – поправила его Кася и резонно возразила, – они же с нами не ночуют.

– Еще чего не хватало!

Но Касе нравилась ревность Кирилла. Она проливала бальзам на ее комплекс собственной неполноценности. Светловолосый, голубоглазый, атлетически сложенный Кирилл, на ее взгляд, был слишком красив. Недаром женщины на улице оборачивались. Она же фотомодельной внешностью и близко не отличалась, просто симпатичная, высокая и никакого особенного внимания к себе не привлекающая. Поэтому присутствие археологов ей было интересно, а внимание – льстило. А на резонные замечания Кирилла, что же могло привлечь таких маститых специалистов в Белозерск, отвечала: «Древность города и богатая история».

– Древность города? Или нечто другое? – вслух раздумывал Кирилл.

Но Кася на его подозрительность внимания не обращала. Действительно, Белозерск был одним из самых древних городов России. Шутка ли сказать, на триста лет старше Москвы и ненамного моложе Киева! Правда, в последнее время город значительно омолодили на сотню лет, сославшись на то, что Нестор в «Повести временных лет» опростоволосился и выдал желаемое за действительное. Мол, никакой Синеус, брат Рюрика, городом не правил и самого города на этом месте не было. К тому же старое место расположения города благополучно затопили после превращения речки Шексны в водохранилище, и сторонники омоложения города получили все карты в руки. Тем временем про Белозерск вспомнил воссозданный Ганзейский союз. Все-таки в средние века город был не только центром независимого княжества, но и имел важное стратегическое положение на водном пути «из варяг в греки». Поэтому и располагался в городе крупный торговый двор для купцов Ганзы. Их потомки не только заново включили Белозерск в Ганзейский союз, но и спонсировали международную экспедицию для поисков старого Белозерска. Местные энтузиасты идею экспедиции восприняли с некоторым подозрением. С одной стороны, археологи могли восстановить справедливость и вернуть городу утраченные «годы». Но с другой стороны, могли, наоборот, подтвердить позорный вердикт о 1050-летии города.

Научный люд судил да рядил, а Касю все это интересовало постольку-поскольку. Городок ей понравился, такой тихий и неторопливый ритм жизни мало где встретишь. Дома почти сплошь деревянные, каменными были только церкви, торговые ряды XIX века, несколько особняков в центре да монолитных коробок на окраинах. Но все это придавало городу особый колорит патриархальности, словно шумная и суетная цивилизация остановилась где-то рядом с Белозерском, а в город ее не пустили. И разницы в том: 1050 лет городу или 1150 – никакой Кася не видела.

Впрочем, экспедиция занималась вовсе не определением возраста Белозерска, а просто искала исчезнувший после страшной эпидемии чумы старый город. Самым маститым специалистом экспедиции был, судя по всему, канадец Кристофер Ланг. Он был единственным обитателем лагеря археологов, вызвавшим симпатию Кирилла. У Каси же канадец, наоборот, вызвал ощущение непонятного раздражения. Почему? Внятно ответить она не могла. Смутил ли ее ореол мировой известности археолога? Вряд ли. Касина мама, Екатерина Дмитриевна, в таком случае точно бы развила теорию о том, что археолог Ланг фактом своей реализованности задел старательно запрятанный комплекс дочкиной неполноценности. Так как Кася кроме написания диссертаций на заказ никоим образом свой научный потенциал не раскрыла, а, наоборот, всячески удалялась от цели собственной жизни. Но мамины размышления Кася в расчет не принимала. Она привыкла к тому простому факту, что моменты согласия с собственной родительницей были исключительно редки. Что, впрочем, не мешало матери и дочери быть очень близкими и родными людьми.

Скорее всего, Кристофер Ланг ей просто не понравился, бывает и такое. Уже внешность археолога была достаточно неординарной. Четкие черты лица с умным взглядом зелено-карих глаз, крупным носом и широким ртом, были выразительными и притягивали взгляд. Это живое экспрессивное лицо было по-своему привлекательным, хотя чего-то не хватало. Чувствовалась в нем какая-то невысказанность, сложность и, самое главное, холодность. Впрочем, если учитывать мировую известность археолога, заурядным человеком он явно не был. В отличие от Кристофера Ланга, руководитель экспедиции Сергей Волынский сразу же вызвал у Каси чувство симпатии. Среднего роста, с покрытым густой россыпью веснушек лицом, голубыми глазами, густой копной светло-рыжих волос и мелодичным голосом трубадура он сразу располагал к себе.

Тем временем Волынский приблизился, широко улыбнулся и произнес:

– Привет! Замечательный денек выдался! Куда идешь?

– К Стрельцовым, а ты?

– К Степану Переверзеву, так что нам почти по пути. Если ты не против? – спохватился Волынский.

– Нет, совершенно не против, вместе идти веселее.

– Воспринимаю это как комплимент! – подмигнул Волынский. – Кстати, хотел вас с Кириллом пригласить сегодня в лагерь, на ужин. Крис обещает приготовить какое-то канадское фирменное блюдо. Он все ингредиенты привез и обещает нас побаловать.

– Не знаю, – благоразумно ответила Кася, вспомнив их утреннюю стычку с Кириллом, – я поговорю с ним, но ничего обещать не могу.

Она действительно была не уверена, нужно ли подливать масла в огонь Кирилловой ревности.

– А-а, – понимающе улыбнулся Волынский, – кто-то явно нас недолюбливает! Догадываюсь кто, но ш-ш-ш… – Он шутливо приложил палец в губам и так же легко и весело продолжил: – Но я его понимаю. Таким сокровищем не делятся!

Кася промолчала, хотя слово «сокровище» в отношении себя любимой ей очень даже понравилось. Хорошо бы, Кирилл услышал! Потом сама же себя одернула, на сегодня конфликтов было достаточно. Они не так уж часто могли бывать с Кириллом вместе, чтобы она могла с легкостью разбрасываться моментами редкой близости. Пусть случайная встреча с археологами останется только случайной.

Тем временем Волынский так же легко и весело продолжил:

– Ну ничего, как-нибудь в следующий раз. Крис, правда, расстроится.

– Крис?! – удивилась Кася и чистосердечно призналась: – А мне показалось, что он никакой симпатии к нам не испытывает.

– Почему ты так думаешь? – искренне изумился Волынский.

– Сужу по его реакциям… – пожала она плечами.

– Реакции могут обмануть, – философски заметил Волынский. – Крису ваше общество нравится, иначе он бы не стал стараться. Он не слишком открытый человек, – деликатно выразился Волынский.

– Это я уже заметила, – улыбнулась Кася, и, решив перевести разговор на другую тему, спросила. – А ты давно знаком со Степаном Переверзевым?

– Нет, не очень. Мы познакомились незадолго до поездки, когда я приезжал на разведку местности. Ганзейский союз выделил определенную сумму на археологические изыскания, но дал нам все карты в руки относительно места и темы исследований.

– Значит, это ты выбрал Белозерск? – удивилась Кася.

– И я, и Крис, мы уже не первый раз сотрудничаем. Вели раскопки в Новгороде, теперь решили остановиться на Белозерске.

– Почему?

– Что – почему?

– Почему Белозерск? – задала она в свою очередь вопрос, на который с такой легкостью ответила Кириллу утром.

– Очень интересный город и необычная история, – просто ответил Волынский. – Не хочешь со мной к Переверзеву завернуть? Он тебе такое про Белозерск расскажет, заслушаешься!

– Я уже слушала… – хотела она добавить «его россказни», но вовремя остановилась. Не желая обидеть увлекающегося археолога.

– А ты уже знакома со Степаном?

– Видела пару раз, – пожала она плечами.

– Колоритная личность, не правда ли?!

– Специфическая, – подтвердила Кася, предпочитая больше на данную деликатную тему не распространяться.

Они подошли к развилке, и Волынский на прощание попытался еще раз:

– Может, все-таки подумаете и придете сегодня вечером?

– Попробую, но повторяю: ничего не гарантирую.

– Поговори с Кириллом, может, он сменит гнев на милость. В любом случае, мы вас будем ждать, а если не придете, не обидимся. О’кей?

– Хорошо, я попробую, – пообещала Кася…

* * *

По возвращении к палатке Кася рассказала о приглашении Кириллу. Тот, к ее удивлению, согласился. Поразмыслив немного, нашла причину такой уступчивости. Она заключалась в том простом факте, что сегодня очередь готовить была за Кириллом. Вот он и обрадовался: хоть и не любил археологов, но готовить не любил еще больше. Однако выяснилось, что Кирилла привлекла вовсе не возможность увильнуть от занудного занятия.

– Там наверняка их местный дружок ошиваться будет, развлечемся. Опять какую-нибудь байку расскажет, – с надеждой произнес он.

– Ты имеешь в виду Переверзева?

– Его, дорогого, кого же еще!

– С чего это он для тебя стал дорогим? – поразилась Кася.

– А с того, что, может быть, теперь главный приз за самую абсурдную теорию мирового заговора выиграю я! – с торжеством заявил Кирилл.

Кася вспомнила, что раз в год студенческие друзья Кирилла собирались и устраивали нечто вроде конкурса на самую дурацкую теорию мирового заговора. Он рассказывал ей, что на прошлом вечере победителем стал его друг Максим, работавший в крупном цюрихском банке. В одном из баров ему тайком удалось заснять, как просветленный парой кружек пива коллега из соседней страховой компании вдохновенно с помощью математической эквилибристики приводил слова Давос, Уолл-стрит, Цюрих, франк-масоны и т. д. к цифре 666, научно подтверждая библейскую истину, что миром финансов правит сатана. Кириллу же на теоретиков мировых заговоров хронически не везло, и вот с Переверзевым он надеялся, наконец, взять реванш.

К Степану Переверзеву, дальнему соседу Стрельцовых, Кася, конечно, особой симпатии не испытывала. Но с точки зрения самой идиотской теории мирового заговора он был просто кладезем информации. Называл себя Степан гордо краеведом и защитником белозерской истории. Но на Касин взгляд, особенной глубиной исторических познаний не блистал, а, скорее всего, был обыкновенным проходимцем, успешно использующим доверчивость ученого люда. Иначе как объяснить, что высосанные из пальца и притянутые за уши теории Переверзева находили отклик? Его послушать, так Белозерск был почти центром мировой цивилизации, родиной древних ариев, которые и основали город. Что на самом деле город гораздо древнее и просто удачно скрывает свой настоящий возраст, дабы не привлекать нечестивые души черных магов, способных использовать уникальную энергетику города в своих неблаговидных целях. При этом Степан нагло жонглировал эпохами, помещая в основатели города то Моисея, то Будду, совершенно беззастенчиво выливая на головы доверчивых слушателей сборную солянку, в которой мирно уживались библейские пророки, египетские фараоны, персидские цари, вавилонские деспоты, халдейские маги и античные философы.

Но и этого Переверзеву было мало. Плюс ко всей этой галиматье краевед вполне серьезно называл себя волхвом Святогором и при каждом удобном случае нудно распространялся о возрождении подлинной славянской веры. Правда, на былинного героя Степан-Святогор даже отдаленно похож не был. Если уж и смахивал на мифологическое существо, то скорее на тролля: коренастый, коротконогий, с круглой головой и бычьей шеей, с низким лбом, кустистыми бровями, нависающими над глубоко сидящими маленькими черными глазками. А троллю Касе симпатизировать было трудно.

Вечером это мифологическое существо сидело напротив Каси и нагло буравило девушку своими черными глазками:

– Вот вы все с сомнением ко всему, что я рассказываю, относитесь? – обижался тролль-краевед. – Думаете, только в столицах знающие люди существуют? И забываете при этом, что народная память и мудрость сильнее и глубже книжной! И не в библиотеках она на полках пылится, а из самой земли бьет неиссякаемым источником, зиждется на незыблемых устоях старины глубокой… – с легким завыванием продолжал Степан. По всей видимости, на данный момент самому себе он напоминал былинного сказителя.

От всего этого у Каси буквально свело челюсти. Она поняла, что больше не выдержит и расхохочется в лицо волхву-троллю Святогору, торопливо встала и отошла, оставив Кирилла и нескольких изрядно подвыпивших археологов слушать белиберду. Тем более что Степан медленно, но верно подбирался к одной из своих самых излюбленных тем: заговору Запада против России. Кирилл надеялся, что на этот раз Переверзев выдаст нечто более оригинальное и собственной глупостью, наконец, обеспечит Кириллу победу в ежегодном поединке.

Волынский, помогавший Крису в подготовке ужина, заметил отошедшую от костра Касю и поспешил к ней.

– Скучаешь?

– Не совсем, – честно ответила Кася, – просто не хочу портить удовольствие другим.

– Удовольствие… – с пониманием усмехнулся Волынский. – Понимаю! Степа у нас нечто вроде эксперта, хотя ты, судя по всему, особого уважения к нему не испытываешь.

– Не испытываю, – хмыкнула Кася, вложив в ответ максимум иронии, на который была способна. – А ты, получается, испытываешь? Любовью к этому краеведу-губителю пылаешь!

– Краеведу-губителю, скажешь тоже! А Степе, вообще-то, подходит, – расхохотался Волынский, да так весело и громко, как умеют смеяться только добродушные люди. Кася не выдержала и улыбнулась в ответ, ее желчное настроение как рукой сняло.

– Ну, до этого я еще не докатился! Хотя, кто его знает, он же у нас колдун, может и приворожить! – И пояснил: – Смеюсь, потому что вспомнил, как он нам свое волхвование показывал – его бы на телевидение! Каждый юмористический канал по нашему Святогору горькими слезами плачет…

Кася растерялась:

– А мне показалось, что вы все его бред сивой кобылы всерьез воспринимаете!

– Если честно, то Степан – человек с завихрениями, большая часть его открытий гроша ломаного не стоит, но некоторые выводы по-настоящему интересны. Кроме того, лучше его окрестности Белозерска никто не знает, а именно это нам, по большому счету, и нужно.

– Для поисков городища?

– Не только и не столько. Степан и сам себе не представляет, чем обладает. Если бы знал, то бросил бы всю эту чушь… – туманно ответил Волынский и тут же, словно спохватившись, добавил: – Конечно, для поисков городища, а для чего же еще?!

Касе это показалось немного странным, но задумываться она не стала, тем более что обещанный ужин был, наконец, готов. Крис оказался настоящим кудесником. Телятина, залитая удивительно ароматным соусом, и молодая картошка, приправленная разными травами, просто таяли во рту. За ними последовал какой-то особый, приправленный ромом и покрытый взбитыми сливками, торт. Кася только удивлялась, каким образом Крис ухитрился приготовить это в походных условиях. Она уплетала все за обе щеки и уже не обращала особого внимания на очередную белиберду, которую нес изрядно опьяневший волхв Святогор. Было видно, что он уже изрядно действовал на нервы всем членам экспедиции, особенно Кристоферу, затеявшему этот ужин. Бедный канадец наверняка надеялся поговорить с Кириллом и Касей. Они и Волынский были единственными в компании, с кем он мог нормально общаться по-английски. Русский археолог понимал плохо, а Святогора было решительно не заткнуть.

– Спасибо за чудесный ужин, Крис! – обратилась Кася к Крису.

– На самом деле замечательно! – спохватился Кирилл.

Крис расцвел и стал рассказывать подробности приготовления сегодняшнего ужина. Похоже, к кулинарному искусству он относился с не меньшим интересом, чем к своей науке. Потом разговор плавно перетек к раскопкам. По словам Криса, в своих поисках они почти не продвинулись, и он совершенно не понимал, в чем смысл этой экспедиции. По всей видимости, он чувствовал, что попал в ловушку. Волынский пригласил его, пообещав очень интересный материал. Но пока, на его взгляд, никакого, даже самого вшивенького открытия не наблюдалось. Слушая Криса, Кася задала себе вопрос: на самом ли деле инициатором этого вечера был канадец? Скорее всего, идея принадлежала Волынскому. Он, видя, что мировая знаменитость откровенно мается от скуки, решил развлечь Ланга, вот и пригласил Касю с Кириллом.

– Что, ваш канадец не желает меня слушать? Да хрен с ним, пусть не слушает, да только хочу я вам сказать, что не случайно он в Белозерск прибыл! – раздался тем временем торжествующий голос Переверзева. – Это для отвода глаз Ганзейский союз поиск старого города спонсирует…

Кирилл встрепенулся и поспешил к костру, торопливо настраивая свой мобильник на ночную съемку. Похоже, наконец-то, тролль-краевед дозрел до теории мирового заговора.

– Это вам кажется, что немцев оченно история их торговых домов интересует. Да плевали они на историю эту с высокой башни! – многозначительно произнес волхв-самоучка. – На самом деле ищут они, как лишить Россию мирового открытия.

– Неужели? Это очень интересно! – произнес Кирилл, подбадривая Святогора.

Тот, выдержав для пущего эффекта длинную паузу, начал:

– Чтобы удержать свое центральное место в мире, Запад ни перед чем не остановится. Только и слышно: западная цивилизация то, западная цивилизация это. То права человека, то либерализм, то капитализм, всех пытались и пытаются к ногтю прижать, но не тут-то было! Россия, наконец, голову поднимает и свою истинную культуру защищать начинает, ибо корни и сердце всей мировой цивилизации находятся именно в наших землях. А то скандинавов к истокам нашего государства приписать пытаются! А ведь все совсем наоборот! Вот носятся они, как дурень с писаной торбой, с рыцарями Круглого стола короля Артура.

Этого Кася никак не ожидала. А у Кирилла глаза даже засветились в темноте от удовольствия.

– А на самом-то деле Персеваля знаете как звали?

Аудитория молчала.

– Переслав, и был он русским богатырем, родом с Белого Озера…

Кася согнулась пополам от разрывавшего ее дикого смеха и отползла от костра. Краевед-губитель на этот раз превзошел самого себя! Факт для Переверзева был что дышло, куда повернул, туда и вышло. Но мешать Кириллу записывать свое драгоценное видео она не могла. Поэтому оставила Переверзева спокойно перевирать все романы рыцарского цикла, а бедного Персеваля крутиться со скоростью света в его легендарной гробнице.

– И Ганзейский союз отправил вас вовсе не открыть правду, а сокрыть от мира эту истину… Ибо главное сокровище всего христианского мира спрятано в этих землях. И могу вам всем сказать, что ваше появление здесь пробудит силы этой святыни, да только к добру ли они будут обращены или к злу – это покажет время. – Тролль Святогор тем временем напыщенно завершил свою тираду и икнул.

– Все, хватит, Степан! – неожиданно прервал его Волынский. – Тебе пора.

– Куда это мне пора? – возмутился Степан, сделал попытку подняться и тут же, закачавшись, шлепнулся на землю.

– Вот видишь, – успокоительно произнес Волынский, – придется тебя домой тащить…

– Я не пьян! – попытался возразить Переверзев.

– Трезв как стеклышко, – тихонечко произнесла Кася и переглянулась с Кириллом.

Тот, сияющий словно полная луна, сердечно прощался со всеми участниками вечера. Драгоценное видео с Переверзевым для будущего конкурса на роль главного дебила надежно покоилось в тщательно застегнутом кармане ветровки.

– Антон, Валера, – обратился Волынский к двум самым молодым участникам экспедиции, – займитесь Степаном. Отведите его домой.

Ребята вскочили и, весело подхватив слегка упирающегося Переверзева, поволокли его по направлению к дому.

Кася подошла к Волынскому:

– Сегодня, похоже, Святогор и тебя довел до белого каления, – не без ехидства произнесла она.

– Степан слегка перебрал, – нехотя ответил Сергей.

– Кстати, жалко, что ты не дал ему закончить, мы так и не услышали главного…

Волынский как-то странно напрягся и внимательно посмотрел на Касю:

– Что ты имеешь в виду?

– Где спрятано загадочное сокрови-ище! – загадочным тоном произнесла Кася.

– Только не говори, что вдруг стала обращать внимание на его, как ты только что выражалась, бред сивой кобылы, – с несколько натужной легкостью ответил Волынский.

– Не бойся, – улыбнулась Кася, – но, согласись, сегодня твой волхв превзошел самого себя!

Вместо ответа Волынский только развел руками – мол, ничего тут не поделаешь.

– Кстати, подожди, Кася, я хотел бы вас предупредить, – неожиданно перевел он разговор.

– Предупредить?! О чем!

– Просто, как друг, хочу сказать: будь поосторожнее со Стрельцовыми!

– Почему я должна быть с ними поосторожнее? – растерянно пробормотала Кася.

– Они вовсе не те, кем кажутся.

– Кем могут казаться одиннадцатилетняя девочка и ее дед?!

– Олесю я не трогаю. Она – удивительный ребенок! И так похожа на мать! – Голос Волынского дрогнул: – Ты, думаю, историю этой семьи знаешь?

– Нет.

– Так, значит, тебе совершенно ничего не известно?! – протянул Волынский и с нескрываемым удивлением воззрился на собеседницу.

– Нет, а что я должна знать? – несколько встревожилась Кася.

– Хотя бы то, как погибла мама Олеси?

– А она погибла?

– А куда она могла деться? – задал резонный вопрос Волынский.

– Я просто думала, что родители Олеси разошлись, а девочку растит дедушка, так часто бывает, – честно призналась Кася.

– Родители разошлись! – усмехнулся Волынский, повторяя за Касей, – только так часто не бывает…

– Сергей, перестань говорить загадками и объясни, наконец, что происходит…

– Что произошло… – Он качнул головой и так грустно улыбнулся, что на Касю это подействовало сильнее, чем слова. Непонятной тоской ей защемило сердце, и она с неприятным предчувствием ожидала продолжения.

– Маму Олеси, ее звали Юля, убили…

– Убили! – только охнула Кася, вспомнив не по-детски серьезные Олесины глаза.

– Да, и убил человек, которому она доверяла больше всего на свете!

– Ты оставишь свои тайны или нет! – раздраженно вырвалось у Каси. – Кто убил Юлю?

Но Волынский думал о чем-то о своем и на затянувшуюся паузу внимания не обращал.

– Ее муж, – коротко ответил он, глядя куда-то в сторону. Черты лица его при этом заострились, рот сжался.

Кася молчала.

– Ты не ослышалась: Константин Стрельцов убил собственную жену, вернее, утопил ее… – повторил Волынский и посмотрел в сторону показавшегося из-за пролесков озера, – поэтому Олеся и живет одна с дедушкой. Мать ее погибла, а отец – в местах не столь отдаленных. Хотя я бы предпочел видеть его болтающимся на виселице!..

Глава 2 Путь из ниоткуда в никуда

Авиньон, 20 апреля 1321 года.

Если бы кто-то спросил Клааса Эльке, кто он, тот бы ответил, что привык считать себя подлым и трусливым негодяем, вором и мошенником, то есть нормальным и обычным человеком. Так как, не обладай он этими полезными качествами, его косточки давным-давно бы гнили в обильно удобренной такими же, как он, безродными беднягами, земле церковного кладбища большого торгового города Брюгге на севере Фландрии. Конечно, перед ним был выбор: околеть от голода в возрасте пяти лет или выжить; подохнуть от холода, отдать концы от побоев отца, когда ему еще не исполнилось и десяти лет; слечь в сырую землю в эпидемию чумы в двенадцать; быть зарезанным в уличной потасовке в четырнадцать и так далее и тому подобное, всего не перечислишь. Единственное – с возрастом список возможностей отправиться на тот свет неумолимо удлинялся. Но и его способности всеми силами держаться за бренное земное существование увеличивались в прямой пропорции. Вся проблема была в том, что если бы кому-нибудь удалось доказать Клаасу, что на том свете жизнь была приятнее, он, возможно, и не хватался бы с упорством обреченного за пребывание в этом не слишком гостеприимном мире. Но при одном виде высохшего и постного лица преподобного Стефана Фульке, настоятеля их церковного прихода, все его существо с самого малого возраста категорически отказывалось верить обещаниям рая и счастливой загробной жизни. Поэтому, за неимением лучшего, он упрямо продолжал цепляться за эту бренную жизнь. По крайней мере, он знал, чего ожидать и чего бояться, а котом в мешке, по его твердому убеждению, можно было заманить только полных идиотов.

На дворе была весна 1321 года. Клаас подставлял лицо жаркому солнцу и радовался, что он не в родной Фландрии. Он уже давно предпочитал проводить время в южных владениях французской короны, нежели на туманных берегах каналов родного Брюгге. На этот раз его, одного из самых опытных и заслуженных шпионов фландрского епископа Мартинуса Эккерта, вызвали в Авиньон. И заказчиком была ни много ни мало сама Святейшая Инквизиция. На это богоугодное заведение ему приходилось работать уже не раз, и ни методы, ни формы работы святых отцов нисколько его не смущали. И самое главное, платили инквизиторы щедро, в срок и не обманывали. Поэтому он без всякого промедления покинул небольшой домик на левом берегу, в котором, по правде сказать, больше отсутствовал, нежели присутствовал. За домом в его отсутствие приглядывала верная домоправительница. Торопился он не зря.

Свидание ему назначил один из самых талантливых и самых опасных из всех известных ему инквизиторов, один из руководителей доминиканского ордена кардинал Бартоломео Трэве. Имелся еще один момент. Эльке был опытным шпионом, и он уже был наслышан о том, что за Бартоломео очень часто стоял один из самых могущественных и влиятельных людей своего времени, духовный правитель всей Европы папа Иоанн XXII. Следовательно, дело было более чем серьезным. Но для Клааса это звучало несколько иначе: значит, дело было более чем… доходным.

Встречу ему назначили в погребке «У трех висельников» недалеко от центра Авиньона. Погребок был местом встречи шушеры всех мастей: наемные убийцы ожидали здесь заказчиков, скупщики краденого встречались с поставщиками и клиентами, воры назначали свидания пособникам, отравители предлагали свои услуги уставшим от счастливой семейной жизни мужьям-женам и заждавшимся наследникам… В общем, кого только не водилось «У трех висельников»! И название было выбрано как нельзя лучше. Хотя оно происходило просто от находившейся в сотне шагов башни, которую местные власти использовали в качестве виселицы. Но качавшаяся по соседству пара-тройка почерневших на солнце бывших посетителей погребка обычных завсегдатаев этого славного местечка нисколько не смущала, и на праздные размышления на тему «все там будем» не наводила. Жизнь в погребке продолжала идти своим чередом.

Здесь Клаас чувствовал себя словно рыба в воде. Лучшего места для встречи не сыскать. Каждый был занят собственными проблемами и в дела соседа нос не совал. Хозяин заведения, ловкий и расторопный провансалец, даже в самые тяжелые времена ухитрялся торговать самым лучшим в городе вином. Особенно Клаас любил игристое белое вино из Шампани. Оно наполняло все тело какой-то необыкновенной легкостью, но никак не отражалось на мыслительных способностях. И именно это ценил в вине Эльке. Он прекрасно знал, что от ясности и четкости мышления зависит его жизнь. Все проделки хозяина погребка были прекрасно известны службе папской охраны, но на земные грехи папская курия умела успешно закрывать глаза. Единственное, что волновало Верховного правителя Святейшего престола, это угроза собственной власти над умами и сердцем людей.

Бартоломео Трэве ждать себя не заставил. Он появился по своей давней привычке словно ниоткуда. Ради встречи с Клаасом доминиканец сменил сутану на светскую одежду. Все скрывал серый плащ с низко надвинутым на лоб капюшоном – человек явно желал быть неузнанным. Но к этому завсегдатаи «Трех висельников» привыкли, и никто на нового посетителя внимания не обратил.

– Ты получил мое послание? – глухим голосом спросил кардинал Клааса.

– Иначе бы меня здесь не было, – справедливо заметил Эльке.

– Посвятил ли Мартинус тебя в суть дела?

– И да, и нет.

– Говори яснее, – приказал тем же бесстрастным тоном Бартоломео.

– Я должен найти одного человека…

– Кто этот человек, тебе известно?

– Нет, его преосвященство объяснил мне, что речь идет об опасном враге церкви.

– Что тебе известно о катарах?

– Еретиках? – удивленно приподнял брови Клаас. – Ничего особенного.

– Ты не любопытен, – констатировал Трэве.

– Абсолютно, – подтвердил Эльке.

– Это самые опасные из еретиков. Они призывают к неповиновению и бунту против самого святого!

Перед внутренним взором Клааса встала постная физиономия Стефана Фульке, залитое жиром лицо и неимоверная роскошь облачения Мартинуса Эккерта, и он усмехнулся. По его твердому убеждению, самые опасные враги церкви находились внутри нее. Но этими соображениями благоразумный шпион делиться со своим заказчиком не стал.

– Ты должен последовать за мной, – поднимаясь, приказал доминиканец.

– Куда?

– Не задавай вопросов, сам все увидишь!

Клаас замолчал. Они вышли из погребка, обогнули крепостную стену справа и спустились в небольшую нишу. Доминиканец, быстро оглядевшись вокруг, достал ключ и открыл совершенно незаметную снаружи, увитую вьющимся кустарником, дверцу. За дверью открывалась спускающаяся вниз лестница. Бартоломео зажег предусмотрительно вставленный в нишу в стене факел и отправился вперед. Клаас, не задумываясь, последовал за ним. Лестница окончилась подземным ходом. Этим ходом, судя по всему, пользовались часто. Достаточно было посмотреть на закопченный огнем факелов потолок…

* * *

Рассказанное Волынским Кася передала Кириллу утром. Кирилл выслушал Касю внимательно, не прерывая.

– Итак, Константина Стрельцова обвинили в убийстве собственной жены… но он собственной вины не признавал, и, как всегда, все забыли про презумпцию невиновности… – с сарказмом в голосе произнес он и задумался.

– Ты словно не веришь в это?! – с удивлением констатировала Кася. Она ожидала совершенно другой реакции.

– Факт, что мне не нравится Борис Стрельцов, вовсе не обозначает, что я готов поверить чему угодно, – заметил Кирилл.

– И обвинение в убийстве, на твой взгляд, – это что угодно? Мы ведь его совершенно не знаем!

– В этом ты права, но мне кажется, ни внучка, ни дед Стрельцов в это не верят, иначе бы не было всех этих фотографий на стене.

– Ты и фотографии успел рассмотреть?!

– Успел, – поддразнил Касю Кирилл, – а ты, конечно, как всегда, ворон в небе считала!

Кася только вздохнула. Излишней внимательностью она на самом деле не отличалась. Во всяком случае, в игре, в которой надо было запомнить и сразу выложить один за другим все предметы, она неизменно проигрывала. Кириллу же было достаточно одного взгляда, чтобы воспроизвести по памяти все до самой мельчайшей детали. В этом на него она могла положиться.

– Хорошо, и ты эти фотографии все до одной рассмотрел?

– Да, обычные фотографии счастливого семейства: мама, папа, дочка и дедушка. Хоть в рекламе используй. Она, я имею в виду Юлю, была удивительной: не то, чтобы красивой, а какой-то, не знаю какое слово подобрать, вдохновляющей, что ли… – замялся Кирилл.

– Вдохновляющей или провоцирующей? – пробормотала под нос Кася.

– Нет, не провоцирующей, в этом-то все и дело! Судя по фотографиям, она была очень естественной, без деланности, кокетства, позерства. Удивительно естественной… Мне сложно представить ее… – Кирилл снова замолчал, задумавшись.

– То есть тебе сложно представить, что она могла изменить мужу с кем бы то ни было?

– Именно так, – согласился Кирилл.

– Хорошо, – задумалась Кася, – но ведь кто-то ее убил!

– Та-ак, – протянул Кирилл и с веселой угрозой добавил, – даже и не думай!

– Не думай – о чем?

– У тебя этот особый блеск в глазах появился, как у собаки-ищейки, поэтому и предупреждаю: даже не думай!

– За собаку – спасибо, – слегка надулась Кася.

– Не дуйся, но посмотри на себя: ты чуть не копытом бьешь, так тебе хочется ринуться доказывать невиновность отца Олеси!

– То собака, то лошадь – не я, а зоопарк! – для видимости поморщилась Кася, но мысленно уже начала прокручивать всю имеющуюся в голове информацию. Кирилл был прав. Ей неожиданно стало очень важно понять, что же произошло на самом деле. Касе уже приходилось пару раз расследовать преступления, которые не имели никаких логических объяснений. Поэтому Кирилл беспокоился не зря и насчет особого блеска в глазах не ошибался. И на этот раз у его подруги проснулся охотничий инстинкт.

Кирилл молча наблюдал за Касей. Наконец, когда ему надоело ждать у моря погоды, он предложил:

– Пойдем, прогуляемся…

Вечер был удивительно приятным, и они отправились на берег озера. По дороге встретили знакомого рыбака из соседней деревни, смешного и болтливого Семеныча. Тот встрече явно обрадовался и вознамерился проводить молодую пару до озера. Мужик явно соскучился по общению.

– А ты у Стрельцовых – частая гостья, мне Андреич про тебя рассказывал. Спасибо, что с девочкой разговариваешь. А то Андреич боится, как бы после всего совсем малахольным ребенок не стал.

– Олеся – малахольной!

– А что, вы не знаете ничего?

– Знаем, так, в общих чертах, – осторожно ответил Кирилл, словно приглашая Семеныча продолжить, и взглянул на Касю. Та же вся обратилась в слух.

Долго уговаривать Семеныча не пришлось. Наоборот, он явно обрадовался такой нечаянно-радостной возможности поговорить и зачастил, словно боясь, что его остановят и ему придется одному продолжать свой путь.

– Значит, знаете, что Костя Стрельцов жену из ревности убил? Эх, человеки-мудители, – это была любимая присказка Семеныча, – если бы вы видели, какой она красавицей была! Эх, Юля, Юля! – неожиданно горестно вздохнул.

– Ну, а вы-то этому верите?

– Чему? Что Костя Юлю погубил? – Мужик явно задумался. – Эх, человеки-мудители, кто его знает? Это с какой стороны поглядеть… – протянул он.

– А вы со всех посмотрите, – посоветовал Кирилл.

– С одной, так не мудрено, да и всем удивительно казалось: городская девушка, художница и вышла замуж за такого медведя, как Костя Стрельцов. Хотя, с другой если посмотреть, так Костя – парень из себя видный был, не дурак, да и сначала вроде бы в полном согласии жили. Все уже привыкли и о городской истории Юли и не вспоминали. Потом Олеся родилась. Юля картины свои рисовала, Костя в городе работал, Андреич девочкой занимался да и по хозяйству. Андреич, он на все руки от скуки, никакой работы не боится. Нет для него такого, что, мол, это – для баб, а то – для мужиков, – рассуждал с важностью Семеныч.

– То есть все в семье было хорошо? – уточнила Кася, многозначительно посмотрев на Кирилла.

– Так и есть, все было, как у людей. Да только однажды Юля словно сквозь землю провалилась. Всей деревней ее искали. Костя как оглашенный бегал. А потом тело в осоке на озере нашли. Ну тут, как полагается, полиции понаехало, следователей городских тьма-тьмущая, с утра до вечера по всему селу толклись. А потом Костю скрутили, мол, он виноват. Вроде как видели его в тот вечер с Юлей… – Семеныч замолчал, собираясь с мыслями, а потом добавил: – Ну, а девочка малость малахольная стала. Да с таким и взрослому человеку смириться трудно, не то что ребенку… Говорит, что мама, мол, не умерла и ее, свою дочку, не бросила, а ночью к ней приходит, а сама, мол, теперь в озере живет…

– Мама – русалка, папа – в тюрьме… – вздохнул Кирилл и в свою очередь обменялся с Касей многозначительным взглядом: мол, рискуешь влезть в историю, из которой так просто не выберешься.

Но особенностью Касиного характера было то, что она хронически не переносила всяческие предупреждения. Словосочетание «здравый смысл» оказывало на нее примерно такое же успокаивающее действие, как красная тряпка на быка. И если Кирилл желал одного: поскорее покончить с бессмысленным, на его взгляд, разговором и вернуться в их палатку, то Касю было уже не остановить.

– Просто ребенку так проще переносить потерю матери, – безапелляционным тоном заявила она, – ничего страшного в этом нет.

– И я тоже это Андреичу говорю. Тем более про русалок каких только небылиц люди не выдумают! Не всем же им верить. А что в некоторые ночи и в самом деле странные огни рыбаки на озере видели, и все местные знают, что в такие дни лучше к озеру не приближаться… – заговорщицки произнес Семеныч.

– Ну конечно, после второй пол-литры, особо не закусывая, не то что огоньки, фейерверки привидятся, – насмешливо ответил Кирилл, понимающе переглянувшись со своей подругой.

– Вы, городские, больно умные! – оскорбился мужик. – Чуть что из вашего понимания выходит – сразу про пол-литру!

– Не обижайтесь, Семеныч, Кирилл пошутил, – примиряюще произнесла Кася, – лучше скажите, почему все-таки Костю обвинили?

Семеныч был характера незлобивого, уже через минуту про пол-литру забыл и радостно продолжал рассказывать подробности происшедшего. Источником информации Семеныч был идеальным.

– Видели его в тот день недалеко от озера. Костя – рыбак заядлый. Так вот в тот день он как раз выходной был и на рыбалку ездил. Правда, и сами следователи говорили: никто не видел, чтобы он Юлю топил, и сам Костя отчаянно от всего отказывался. Но другого виновника не нашли, и Косте не поверили, правда, нашли смягчающие обстоятельства и дали пятнадцать лет, а не пожизненное.

– И какие же смягчающие обстоятельства? – поинтересовалась Кася.

– Убийство из ревности! – с важностью произнес мужик.

– Это мы уже слышали, – недовольно произнес Кирилл, которому явно все это надоело.

– У Юли кто-то был? – продолжала выспрашивать мужика Кася.

– Кто его знает?! Андреич клянется, что нет. Он за Юлю горой стоит, мол, бабы своими погаными языками молотят, чего не знают. А Юля с Костей всегда душа в душу жили. Я-то не знаю, за дверью не стоял и свечку не держал… Только… – И мужик явно замялся, колеблясь. С одной стороны, было видно, что его распирало от желания рассказать все, что знал. С другой – чувство дружбы со старшим Стрельцовым мешало. Наконец первое желание победило, и он затараторил:

– Многие Юлю с археологами этими видели, да и к Стрельцовым домой они повадились. Косте это не нравилось. Ну а что, Костя – парень простой, а эти… Один – столичная штучка, а другой и того хуже – принц заморский. А все-таки Костя Юле не ровня был. Может, ей было интереснее с такими людьми общаться? Мужчины из себя видные, один – иностранец. Они-то говорили, что, мол, на Юлины картины посмотреть пришли. Купить хотели, особенно одну…

Кася слушала внимательно. И гипотезы, одна другой смелее, стали вырисовываться в ее мозгу. Но самое главное, ей отчаянно хотелось помочь Олесе. Тем временем Семеныч с чувством завершил свой рассказ:

– Она ведь и на самом деле так рисовала, что посмотришь – и из тебя словно кто-то кишки вытряхнул, так больно, а потом радость приходит и плакать хочется. Вот такие картины! Я хоть мужик простой, опять про пол-литру начнешь! – с оттенком обиды укорил он Кирилла. – Но я так думаю. Если она простого, необразованного до самого нутреца пронять смогла, то что про тех, кто понимает, говорить! Вот какая она была, Юля!

К палатке возвращались молча. Говорить им не хотелось. Каждый понимал, что другого убедить не удастся. Кириллу было обидно, что с таким трудом выкроенные десять дней отдыха грозили окончиться гораздо раньше запланированного. Но он совершенно не представлял себе, каким образом остановить Касю. Той же хотелось только одного: понять, что же произошло на самом деле. Она уже вырабатывала в голове план действий.

– Может, завернем к Стрельцовым? – предложила она.

– Слушай, утро вечера мудренее, если хочешь получше разобраться со всей этой историей, сходим к Стрельцовым завтра, а сегодняшний вечер давай посвятим нам. Мы этого тоже заслуживаем! – В голосе Кирилла прозвучали обиженные нотки.

Виноватая Кася остановилась, обернулась к Кириллу и прижалась к нему.

– Извини!

– Не извиняйся, не надо, просто давай побудем вместе и больше ни о чем не будем спорить.

Кася молча прижалась губами к его шее и нежно поцеловала. Волнение сразу улеглось, и ей стало неожиданно уютно и спокойно. Только что она была испугана и встревожена всем услышанным, но близость Кирилла подействовала на нее умиротворяюще. Они были вдвоем, и уже больше ничего не имело значения. Тихая ночь, звезды, легкий свежий ветерок, все было удивительно хорошо. До палатки дошли быстро и, не сговариваясь, нырнули внутрь. Свет зажигать не стали. Просто обнялись и так и лежали, наслаждаясь близостью друг друга. Сегодня им не хотелось ни страсти, ни пылких объятий. Просто чувствовать другого, знать, что он рядом и ты его любишь. Что будет еще огромное количество вот таких тихих вечеров, когда не надо задавать себе вопросов, не надо кем-то казаться, а можно просто быть друг с другом, слушать дыхание, чувствовать биение сердца и умиротворенно уноситься в мир грез.

* * *

В комнате, освещенной только закатными лучами солнца, причудливо играющими на стенах, было двое. Они смотрели друг на друга и молчали.

– Забеспокоился?! – Голос первого был торжествующим и издевательским.

– Почему ты так решил? – вопросом на вопрос ответил второй.

– Иначе бы так срочно не вызвал!

– И, судя по твоему тону, ты думаешь, что я беспокоюсь зря.

Первый промолчал. Видно было, что он взвешивает ответ.

– Теперь молчишь, – констатировал второй.

– Молчу и слушаю, такая позиция мудрее.

– В этом ты прав, тем более ты убедишься в справедливости подобного поведения, если я тебе скажу, что нашему другу все известно.

– Что известно? – насторожился первый.

– Ты его за кого принимал? За идиота?

Ответом на риторический вопрос снова было молчание. После недолгой паузы второй решительным голосом продолжил:

– Ты понимаешь, что мы не имеем права рисковать? Слишком долго мы шли к нашей цели, чтобы смотреть, как все разрушается, словно карточный домик! И позволь добавить, что ты сам навел его на решение загадки!

– У меня не было выхода. Без его вклада нам было не обойтись, ты сам прекрасно знаешь. И нечего на меня все валить! – Первый явно возмутился, и второй поспешил сгладить конфликт:

– Извини, просто нервы последнее время ни к черту. Чем ближе к цели, сам понимаешь. А в последнее время еще эта влюбленная парочка под ногами путается.

– Ладно, расслабься, – с оттенком снисхождения произнес первый, – до парочки нам никакого дела нет, прибыли и уберутся восвояси. А с другом как-нибудь разберемся. Припугнем если что, он восприимчивый.

– А если не впечатлится? – вкрадчиво спросил второй.

– Найдем выход, как известно, нет человека – нет проблем… – с легкостью ответил первый.

* * *

В отношениях Каси и Кирилла утро действительно было мудренее вечера.

– Эй, засони, просыпайтесь! – раздался голос друга Кирилла Игоря, и палатку требовательно затеребили.

Кася с Кириллом медленно и нехотя вырывались из объятий сна. Но от Игоря отделаться было не так-то просто.

– Просыпайтесь! Я вам кофе привез и булочки, в «Сладкоежке» купил. Касе в последний раз понравились, – голосом профессионального зазывалы продолжал настаивать Игорь.

– Все, все, проснулись, – пробормотал Кирилл, расстегивая вход в палатку и выбираясь наружу.

– Уже десять часов утра! – возмущался Игорь, – а мне все байки рассказываете, что, мол, восходом солнца любуетесь!

– Любуемся, но не каждый же день! – возмутилась Кася.

– Ладно, не ворчи, идем лучше кофе попьем вместе. Меня на природу сегодня потянуло, – не обращая внимания на ее недовольство, весело проговорил Игорь.

– На природу! Ты же только позавчера про исключительной важности заказ рассказывал!

– Ну, так я почти все наброски сделал и основную картину начал. Пара дней – и все будет готово. Душа перерыва требует, к матушке-земле прильнуть, ее жизненными соками подпитаться, – дурачился Игорь.

– На данный момент твоя душа, похоже, требует кофе и булочек из «Сладкоежки», – ехидно заметила Кася, – и потрепаться вволю.

– Не без этого… – нисколько не обижаясь, согласился Игорь.

– Кстати, а как ты познакомился с семьей Стрельцовых? – поинтересовалась Кася, когда они устроились около потухшего огня и лакомились горячим кофе с оказавшимися невероятно вкусными булочками.

– С Юлькой с детства в одну художественную школу ходили. Даже в Строгановку вместе думали поступать, – сказал он, и взгляд его неожиданно затуманился: – Эх, Юльку жалко!

– Я не знала, что она погибла, – проговорила Кася.

– А зачем тебе было знать, прошлого не воротить! – махнул рукой Игорь. – А Юльку жалко. Если бы вы только знали, какой это талант был, и девчонка, женщина, я имею в виду, классная была. Простая, без завихрений и чванливости. Это я – малюю и на жизнь себе намалёвываю. Ремесленник я, вот кто! Сам знаешь… Тому речку с ивами нарисуй и дачей его в обнимку, тому – его Дуню в образе Елены Прекрасной, хотя она в лучшем случае на рекламу пива в образе воблы годится. Или еще какую-нибудь дребедень. Сам мой интернетовский сайт видел, так и зарабатываю. Не жизнь, а малина. А у Юльки настоящий талант был. Меня еле в Вологодский областной пединститут на художественное отделение взяли. А её в Строгановском с руками оторвали. Хотя так получается иногда, что не знаешь, где найдешь, где потеряешь…

– Это ты к чему?

– А к тому, что со Строгановки вся эта херня и закрутилась. Что там случилось – никто не знает, да только вернулась она оттуда через год и больше об учебе и слышать не желала. Продавщицей стала работать. Только отец ее – директор школы Вензалинов Яков Александрович, его в нашем городе все знают, – с этим не смирился, пытался бороться, чтобы она учебу возобновила, академический отпуск ей выбил, но она и после академа в Строгановку не вернулась, а фортель похлеще выкинула…

– Какой фортель?

– Замуж вышла за Костю Стрельцова. Яков Александрович после этого с ней общаться перестал.

– Почему ему не понравился Стрельцов?

– Дело тут вовсе не в Косте. Видите ли, Вензалинов в Юльку всю душу вложил, мечтал, что дочка знаменитой художницей станет. Он, Яков Александрович, человеком был очень непростым. Даже удивительно, что он так в Белозерске и застрял, а не в какой-нибудь большой город уехал. Он ведь Ленинградский университет в свое время с красным дипломом закончил. Да и не из простой семьи он. Сам видел, что у них дворянская грамота, пожалованная Екатериной Второй, есть. Может быть, преследований каких опасался, времена тогда непростые были, вот и предпочел затеряться в глуши. А таких широких познаний человек, по-английски и по-немецки свободно говорил, в нашей-то глуши!

– И Юля надежд отца не оправдала, – констатировал Кирилл, – а она что, рисовать совсем бросила?

– В том-то и дело, что нет, – пожал плечами Игорь, – по мне, так она даже лучше стала писать. Словно цветок, свою почву нашла и еще краше расцвела. Да и с Костей они душа в душу жили. Костя ее без памяти любил…

– Любил и убил, – продолжил Кирилл, – если верить всему услышанному.

– Если верить, – вздохнул Игорь и убежденно добавил, – а я вот не верю!

– Не веришь? – ухватилась за это признание, словно за соломинку, Кася. – Почему?

– Я часто у них бывал и хорошо знал…

Игорь начал свой рассказ, и чем дольше он говорил, тем лучше понимала Кася, как жила эта семья. Юля была очень сложным человеком, необыкновенно талантливым. Иногда она существовала словно в параллельном мире, увлеченная своими видениями, окутанная вуалью фантазии, со взрывами смертельной тоски и такими же непонятными и безумными всплесками счастья. С ней никогда не было просто, но Костя любил ее такой, и ему было хорошо с ней. Он не просто любил ее, он боготворил свою жену и готов был ей отдать все – последний кусок хлеба, последнюю рубашку, последний вздох, все, абсолютно все. Он ухаживал за ней как за ребенком и радовался любому ее успеху. Именно с ним Юля отогрелась, и они по-настоящему были счастливы. Конечно, пришедшему со стороны человеку вся эта история с утоплением неверной жены могла показаться абсолютно правдоподобной. Но чем дольше Кася слушала Игоря, тем больше убеждалась, что Костя мог умереть сам, но никогда бы не поднял руку на обожаемую жену. Она не просила доказательств. Она просто приняла веру Игоря как свою собственную. Но оставалось одно: кто-то ведь убил Юлю. И этот кто-то продолжал оставаться на свободе ненаказанным. А другой, утративший одного из самых дорогих людей на свете, мучился в тюрьме.

– Странно, что Олеся мне никогда не показывала материнские картины, – задумчиво пробормотала Кася.

– А ты попроси, она покажет. У них со стариком только эти картины и остались. Они на них, как на иконы, молятся. Давайте я вас к Стрельцовым и подброшу.

Кася упрашивать себя не заставила, и уже через полчаса удивленная Олеся открывала им дверь своего дома.

– Ты одна зайди, я на улице подожду, – благоразумно произнес Кирилл.

– Как хочешь, – ответила Кася, заходя внутрь.

– А у меня ничего не готово, я вас еще не ждала, – виновато произнесла девочка, – дед только недавно пошел сети проверять.

– Я не за этим пришла, Олеся. Я бы хотела с тобой поговорить.

– О чем?

– О твоей маме, – просто ответила Кася.

Олеся как-то странно дернулась и словно застыла.

– Почему вы хотите о ней поговорить?

– Олеся, милая, я ничего не знала, только вчера вечером услышала.

– Что вы услышали? – с непонятной враждебностью произнес ребенок.

– Что мама твоя погибла, – осторожно начала Кася, у нее возникло ощущение, что она словно продвигается по зыбкому болоту.

Олеся ничего не ответила, только отвернулась. А когда вновь повернулась к своей собеседнице, Кася ужаснулась. Что она наделала! Все лицо девочки было залито слезами, и сквозь слезы блестели большие голубые глаза. Она так и плакала с широко открытыми глазами. Касю парализовало, она рванулась было к Олесе, но та отвернулась и долго молчала, дергая изредка плечами. Девушка ждала и, наконец, решилась.

– Олеся, я ничему этому не верю!

– Чему вы не верите? – спросила Олеся, всхлипывая, и вновь повернулась к своей гостье.

– Не верю, что твой отец, Константин Стрельцов, убил твою маму, – как можно тверже произнесла девушка.

Олеся с неожиданной надеждой посмотрела на Касю:

– Вы этому не верите?

– Нет, и не я одна. Игорь тоже этому не верит!

– Тогда вы нам поможете, – сказала, словно постановила, Олеся.

Кася хотела возразить, что ничего от ее уверенности не изменится, что совершенно не в ее силах изменить что-либо в этой истории. Но в глазах Олеси было такое ожидание чуда, что Кася не смогла, не посмела возразить.

– Ты можешь показать картины твоей мамы? – попросила Кася.

– Могу, конечно же, могу, – удивительно лучисто улыбнулась девочка, утирая продолжавшие катиться по щекам слезы, – те, которые она никому не любила показывать и мне запрещала. Говорила: это только для специальных людей.

– А мне можно показать?

– Думаю, что да, мне кажется, что именно тебя она и имела в виду, – совершенно серьезно ответила Олеся и предложила: – Ты хочешь, чтобы и твой друг на них поглядел?

– Если можно.

– Отчего же нельзя?! Для того они и существуют, чтобы на них особенные люди смотрели, – с неопровержимой логикой заявила Олеся, – мама потому их и рисовала.

– Хорошо, спасибо. – Кася легко прикоснулась к плечу Олеси и позвала Кирилла.

Олеся проводила Касю с Кириллом в застекленную террасу, пристроенную к боковой стене дома. Эта терраса на самом деле оказалась Юлиной мастерской. На центральной стене их внимание сразу привлек необычный триптих. Он был неожиданно огромным, занимал почти всю стену мастерской. И даже беглого взгляда на эти три картины было достаточно, чтобы оценить мастерство художника. Юля действительно была необыкновенно, не по-человечески талантлива. Но с другой стороны, эти картины рождали чувство странного неудобства, дискомфорта и даже в какой-то степени страха. Кася присмотрелась внимательно.

Больше всего поражала центральная часть триптиха, на которой на костре сжигали группу людей. Самое удивительное, что на лицах обреченных не было никакого следа муки, никаких искажавших лица гримас боли – ничего. Огонь лизал ноги и руки, подкрадывался к головам, у некоторых уже тлели волосы, но женщины и мужчины были поразительно красивы и спокойны. Глаза персонажей светились умом и одухотворенностью. Все они были одеты в белые одежды, на фоне которых красно-желтые отблески пламени смотрелись особенно зловеще. В правом углу картины высокий обрыв опоясывали крепостные стены странной геометрической формы. Весь левый угол был занят извилистой, то поднимавшейся вверх, то опускавшейся вниз дорогой, усеянной перевернутыми крестами. И внизу, под костром, вместо земли или булыжников, синело небо с золотыми песчинками звезд.

– Потрясающе! – только и вымолвил Кирилл.

Кася смотрела молча, словно впитывая в себя странные образы. В искусстве она не была сильна и судить о ценности произведения никогда не бралась. Она могла отличить стили и эпохи, разбиралась в живописных техниках, но сама признавала, что художественным вкусом никогда не обладала. Но для восприятия этих картин никакого художественного вкуса не требовалось. Они просто захватывали целиком и вели в особый, неповторимый мир, куда любому другому, кроме художника, вход был запрещен.

– Им совершенно не больно! – вымолвила, наконец, она.

– Словно огонь для них избавление, – подхватил в задумчивости Кирилл.

– Избавление от чего?

– От страданий, наверное, – предположил Кирилл.

– Спасение в мучении… Нет, я ничего не понимаю! – помотала головой Кася.

– Такими одухотворенными могут быть только лица святых, – продолжал размышлять Кирилл.

– Ты прав, – подхватила Кася, – это и поражает – смешение иконописных стандартов с современными стилями письма.

– Верно замечено! Чем дальше рассматриваю, тем больше понимаю, что такое странное впечатление действительно вызвано соединением несоединимого. На периферии картина совершенно современна. Но смотришь на центральную группу: все пропорции нарушены, как в средневековой живописи…

– Или в иконописи… – Кася усиленно вспоминала уроки изобразительного искусства. – Посмотри, пропорции человеческого тела также сознательно нарушены, как и в иконописи. Фигуры святых всегда изображались более тонкими, плечи узкими, а пальцы руки и ног несоразмерно длинными. Овал лица удлиняли, нос и рот писали маленькими, лоб – высоким, а глаза – огромными.

– Но кто эти люди? В новозаветных преданиях и в иерархии святых я не силен.

– Я – тем более.

– В любом случае меня эта картина словно гипнотизирует! – признался Кирилл.

– Меня тоже! Твоя мама была гением! – с чувством произнесла Кася, обращаясь к замершей рядом с картинами Олесе. Та только кивнула – Кася всего лишь подтвердила то, что она, Олеся, всегда знала.

Кирилл и Кася продолжали рассматривать левую и правую части триптиха. На левой была изображена золотоволосая женщина со склонившимся перед ней единорогом. На правой – сидящий за столом мужчина с кубком в руках на фоне странного двухэтажного строения, напоминающего храм. В этом строении не было окон, только четыре двери.

Попрощавшись с Олесей и пообещав вернуться за провизией после обеда, они вышли от Стрельцовых. Возвращались к палатке молча. Каждый переваривал только что увиденное. Минут через десять Кирилл с явным удивлением пробормотал:

– Лабиринт!

– При чем тут лабиринт? – удивилась Кася.

– Потрясающе! – продолжал Кирилл, – у меня ощущение, что это не просто картины, а какое-то закодированное послание, все это удивительно похоже на эзотерические символы. Видеть эти мотивы в российской глубинке, в деревенской избе – абсолютно неожиданно.

– У тебя не начинается какое-то редкое профессиональное заболевание? – с легким ехидством поинтересовалась Кася.

– И какое же?

– Что-то вроде криптографической мании преследования… – произнесла она, намекая на род занятий Кирилла.

Когда ее подруга Ирина представила ей Кирилла, его профессию она назвала неопределенно: специалист по информационным системам. Формулировка была более чем обтекаемая, но Кася подробностей тогда выспрашивать не стала. Она реально опасалась, что объяснения только напустят туману да еще выявят её слабые познания в данном вопросе. А показывать себя в невыгодном свете тогда ей совершенно не хотелось. Сейчас, когда их отношения продолжались уже больше года, она знала больше. Но и теперь значительная часть деталей ей была неизвестна. И не потому, что Кирилл не желал посвящать ее в подробности собственной деятельности. Он-то как раз пытался ей рассказывать, но все это было довольно занудно. Главное, что Кирилл был редким и очень востребованным специалистом. И ей самой уже не раз пришлось убедиться в его талантах. Во всяком случае, в ее предыдущих успехах в качестве детектива-любителя Кириллу принадлежала достаточно солидная роль.

– Нет, я действительно отличаюсь удивительно кротким и покладистым нравом, – вздохнул Кирилл, – ты сама меня во все это впутала, а когда я пытаюсь разобраться и помочь тебе, начинаешь иронизировать.

– Извини, меня действительно изредка заносит.

– Изредка! – приподнял одну бровь Кирилл.

– Иногда, – поправилась Кася.

– Иногда – ближе к истине, – милостиво согласился Кирилл.

– Но ты прав, в картинах есть действительно что-то, напоминающее послание, – неожиданно для самой себя подтвердила правоту Кирилла Кася.

– Остается найти ответ, что это за послание…

– Не только и не столько, мы с тобой упустили главное, – промолвила девушка.

– Главное?

– Не за эти ли картины Юля заплатила собственной жизнью?

– Только что меня обвиняли в криптографической мании преследования, а саму-то тоже в эзотерику заносит!

– Заносит, – призналась Кася, – но от таких картин куда только не занесет!

Они проговорили до самого вечера. Так и уснули, продолжая размышлять и пытаясь найти ответ на вопрос, что бы все это значило. Незадолго до рассвета кто-то требовательно затеребил палатку.

– Кася, просыпайтесь, Кася! – послышался снаружи голос Криса.

С трудом вырываясь из объятий глубокого сна и выбираясь наружу, Кася пробормотала:

– Что случилось?

– Сергей!.. – Крис дрожал.

– Что Сергей? – встревожилась Кася.

– Его нашли! – выдохнул Крис.

– Как – нашли? – переспросила она, предчувствуя худшее.

– Он не сам нашелся? – уточнил вылезший вслед за Касей Кирилл, протирая никак не желавшие открываться глаза.

– Нет! – Крис бессильно опустился на землю рядом с палаткой и закрыл лицо руками. Он был бледен и прерывисто дышал.

– Почему? – продолжал выспрашивать Кирилл.

– Оставь его в покое, ты не видишь, в каком он состоянии! – одернула возлюбленного Кася и добавила по-русски: – Отдышится, сам расскажет.

Они сели напротив Ланга и стали терпеливо ждать. Тот действительно минуты через три задышал более ровно, усилием воли заставил себя перестать дрожать и поднял на них глаза:

– Его нашли в овраге между обводным каналом и озером! В километрах двух отсюда… Вернее, нашли то, что от него осталось.

– То, что от него осталось?! – Кася потрясенно уставилась на археолога.

– Сергея сожгли на костре!

Кася выдохнула и схватила Кирилла за руку. Все остальное напоминало дурной сон. Они, кое-как причесавшись и ополоснув заспанные лица водой, послушно последовали за Кристофером. Пока шли, окончательно рассвело. Место, где нашли тело, было уже надежно оцеплено, но несколько деревенских, предупрежденных кем-то из местных, топтались неподалеку от ограждений, пытаясь разглядеть происходящее. Касю и Кирилла пропустили в качестве переводчиков с основным свидетелем. Они прошли мимо побледневших членов экспедиции и приблизились к огромному стволу столетней и уже умершей ели. У подножия виднелись остатки большого костра и лежало тело. Но к Касиному облегчению, то, что осталось от Сергея, уже прикрыли. Вокруг неторопливо работала следственная группа. По их ошарашенному виду Кася поняла, что даже для этих привычных ко всему людей убийство Волынского было шоком. После она, словно автомат, переводила рассказ Криса и его ответы на вопросы следователей. Получалось, что Волынский после ужина отправился на встречу с неким другом. Его имя назвать своим коллегам он отказался. Судя по всему, рассказ Кристофера подтвердили и другие члены экспедиции. Наконец, им сказали, что они с Кириллом свободны. Задерживаться они не стали, словно и для него, и для нее самым важным в этот момент было подальше убраться от этого страшного места, будто кошмарные картины могли стать легче с расстоянием.

Они шли, держась за руки. Так им было легче. Долго молчали, пока, наконец, голос Кирилла не разорвал повисшее молчание:

– Не могу отделаться от одной мысли!

– Какой? – прошептала Кася.

– Чертовщина какая-то, но мне кажется, что Волынского перед смертью распяли, словно принесли в жертву во искупление чего-то. Только чего?..

Глава 3 Час от часу не легче

Кася, сходившая с утра в лагерь археологов, возвращалась от них совершено расстроенная. На нее удручающе подействовала атмосфера, царившая в лагере. Хотя что тут удивительного? Только что зверски убили руководителя и у всех крутилась в голове одна и та же мысль: «Кто?» Место, где нашли Волынского, вернее то, что от него осталось, оцепили и тщательно прочесывали вызванные из областного центра специалисты. Обугленный труп увезли в Вологду на экспертизу. Конечно, его опознали по личным вещам, но оставалось подтвердить, что это именно Волынский. Из Москвы должен был приехать отец Сергея, мать же увезли в тот же день на «Скорой». С ней оставалась сестра Сергея, Светлана. Кристофер ходил сам не свой. Да и все остальные члены экспедиции находились в состоянии шока. Кася побродила по лагерю, походила тенью за Лангом, но тот, казалось, даже не замечал ее присутствия. Мужчина метался, словно тигр в клетке, то заходя в палатку, то выскакивая из нее. Наконец, он остановился и опустился на землю, закрыв лицо руками. Тогда Кася решилась:

– Крис, так нельзя, приди в себя!

– Как нельзя?! Ты хоть понимаешь, что произошло?! – И он снова вскочил.

– Сядь и успокойся! – спокойно и жестко произнесла она и буквально усадила его на место.

Крис слегка опешил, но сел на землю, обхватив колени руками. Плечи его подрагивали, словно он пытался сдержать рыдания, но глаза оставались сухими.

– Как это могло произойти? – прошептал он глухим голосом, – если бы я только знал! Если бы я только мог предвидеть! Знаешь, когда вчера вечером мы говорили и он мне сказал, что вернется поздно, я только посмеялся, мол, опять на приключения потянуло. А он ответил, что нет, это вовсе не приключения, а может быть, он стоит на пороге большого открытия и всю жизнь ждал этого. Он был как-то необыкновенно серьезен в этот момент, странно, необычно серьезен… Для него все это было исключительно важно…

Кася сначала слушала молча, понимая, что сейчас было важно, чтобы Кристофер выговорился. Но тут не выдержала:

– Ты знаешь, о каком открытии говорил Сергей? Он нашел месторасположение городища?

– Не думаю, – пожал плечами Кристофер, – да и потом искать глубоким вечером то, что мы не смогли разглядеть днем…

– Извини, действительно глупое предположение. Но тогда что он мог искать?

Крис отвернулся:

– Откуда мне знать?

– А с кем он должен был увидеться этим вечером, тебе известно?

– Нет, но думаю, что могу догадаться, – напряженно думая, произнес Крис.

– Ты поделился своими подозрениями со следователем?

– Нет, я ни в чем не уверен, – ответил Крис.

– Ты можешь мне сказать?

– Я сначала должен хорошо все обдумать… – уклонился от прямого ответа канадец.

– Тебе решать, только будь осторожен, – предупредила его Кася.

– Нам всем надо быть очень осторожными, тебе в том числе! – несколько высокомерно произнес канадец.

– Я всегда осторожна, – возразила ему Кася, подумав про себя: если бы Кристофер только знал, в какие переделки ей уже пришлось попадать, высокомерия он бы поубавил.

– Никто никогда не осторожен достаточно, – с неожиданной горечью произнес Ланг.

С этими словами он развернулся и, слабо взмахнув рукой на прощание, ушел. Кася смотрела ему вслед. Ему было явно известно что-то, чем он не захотел поделиться. Но, в конце концов, вся эта история ее совершенно не касалась. Кирилл был прав. Волынский был симпатичным малым, и его было безумно жаль. Но она не была ни членом его семьи, ни его близким другом. Она развернулась и, не торопясь, отправилась по направлению к их с Кириллом палатке. Краем глаза заметила какое-то неуловимое движение слева. Повернула голову – ничего. Неужели померещилось? Неожиданно необъяснимое чувство ужаса поднялось откуда-то из глубины. Ведомая инстинктом самосохранения, она побежала все быстрее и быстрее, словно спасаясь от неведомой опасности. Она уже не прислушивалась к звукам леса, просто неслась. Единственная мысль билась в голове: «Лишь бы Кирилл был на месте!» Но около палатки никого не было.

– Ки-ри-и-лл!

– Что случилось? – вынырнул из-за кустов Кирилл и подхватил буквально упавшую в его объятия Касю.

А она, ничего не пытаясь объяснить, разрыдалась. Кирилл терпеливо поглаживал всхлипывающую подругу и, когда наконец та успокоилась, повторил вопрос:

– Что случилось?

– Не знаю, – пробормотала она, ей уже было стыдно за собственное непонятное поведение, – наверное, нервы разыгрались.

– Не верю, – спокойно возразил он, – ты бы никогда так не принеслась, если бы не почувствовала нечто необычное.

– Мне стало страшно, – призналась она.

– Ты заметила кого-то или что-то?

– Не уверена, не знаю, – пробормотала она.

– Знаешь что, я думаю, приключений и испытаний нам достаточно. Надо быть благоразумными, сегодня же переселимся в отель. Наше время подходит к концу, и лишний риск нам ни к чему.

– Осталось же три дня, – вяло попробовала было посопротивляться Кася.

– За три дня много чего может случиться, – резонно возразил Кирилл.

– Я не хочу удаляться от Олеси.

– Ты и не удалишься, днем будем возвращаться сюда, а ночь проводить в городе. Ты же сама говорила, что робинзонада тебе не по вкусу. Недалеко от вокзала есть вполне приличная гостиница. Снимем номер и хоть немного отвлечемся. После всего, что произошло, нам это необходимо.

Перед глазами Каси встало то, что осталось от Волынского, и она подумала, что Кирилл прав. В конце концов, где-то бродило чудовище в человеческом обличье. И кому, как не Касе, было знать, что им мог быть любой! И кто знал, остановится он на этом или нет?! Нет, гораздо предусмотрительнее было переехать в город. Палатка была слабой защитой, и одним в лесу оставаться было небезопасно.

– Хорошо, ты прав, переедем.

– Сейчас же звоню Игорю, незачем ждать у моря погоды.

– Я хотела бы сходить к Стрельцовым.

– Заедем вместе с Игорем, – постановил Кирилл.

* * *

Игорь оказался удивительно оперативным.

– Молодцы, что решили в отель переехать. Я уж подумывал вас ко мне пригласить, а то в городе только об убийстве археолога и говорят.

– То, что это Волынский, может окончательно сказать только экспертиза, – возразил ему Кирилл, – хотя, конечно, все указывает, к сожалению, на Сергея.

– Дурдом какой-то! Городок у нас тихий, никакой подобной чертовщины никогда не водилось. А тут паника, натурально, началась. В магазинах, на базаре, на улице все только и говорят про таинственного поджигателя. Даже легенды времен эпидемии чумы вспомнили.

– Что за легенды? – заинтересовалась Кася.

– Да, чушь всякая. Знаешь, у нас своих просветленных хватает, а чем глуше, тем дури больше, – произнес он, помогая Кириллу закидывать рюкзаки в багажник джипа, – кстати, к Стрельцовым заехать не получится, я по дороге сюда старика Стрельцова с девочкой видел. Они на озеро ушли, за сетями. Если хочешь, завтра вас сюда подкину.

– Договорились, – произнесла Кася, устраиваясь на сиденье рядом с водителем, а когда Игорь завел мотор и стал осторожно выбираться на проселочную дорогу, спросила: – А что все-таки за легенда такая?

– Ну, если хочешь, расскажу. Подробностей не знаю, но если вкратце, то в старину чуму в наш город принес какой-то чужестранец. Мол, пришел он в город с какими-то невиданными сокровищами: то ли с сундуком, полным драгоценностей, то ли еще с какой-то хренью, сказать не могу. Но, мол, богатства были от самого дьявола, и от них пошла на город черная смерть, и никому от нее спасения не было. И сила этого наказания была настолько велика, что даже земля вокруг стала проклятой. Поэтому люди и не стали спасать свой город, а бросили все и, кто выжил, ушли. А новый город построили на месте современного Белозерска.

– Но при чем тут поджигатель? – удивилась Кася.

– А при том, что только огонь мог очистить и спасти от этого наказания. Поэтому один из жителей, когда понял, что все из-за сокровища дьявольского этого, то сундук в глубокую яму опустил, а город поджег. Это по одной версии, а по другой – этот чужеземец сам огненным столбом в небо поднялся, а город сжег.

– Да, логика, конечно, немного странная… – протянула Кася.

– Про какую логику ты говоришь! – усмехнулся Игорь. – Нашим сплетницам тезисы с антитезисами и синтезом ни к чему, они и без них распрекрасно тень на плетень наводят. Поэтому, когда археологи приехали место старого города искать, наши бабки всполошились: мол, они не город ищут, а проклятое сокровище, а от него только несчастья будут. Ну а теперь, мол, археолог допрыгался, и на него снизошла кара небесная, – и, посмотрев на несколько обалдевшую от подобных умозаключений Касю, добавил: – Ты сама попросила, вот я и рассказал.

– Да, нарочно не придумаешь, – протянула Кася, – чужеземец, загадочное сокровище, кара небесная. Вспомни, как Переверзев что-то подобное около костра болтал!

– Помню, – подтвердил Кирилл, – не мешало бы нам с тобой на досуге просмотреть мою запись. Хотя видео получилось и не очень четким, но голос слышен очень даже хорошо.

– Ты думаешь, во всем том, что рассказывал Переверзев, есть доля истины?

– Вполне возможно…

Кася недоверчиво хмыкнула.

– Не гляди на все это свысока. Информация на то и информация, чтобы отделять зерна от плевел.

– И каким же образом ты собираешься отделять в этом бреде зерна от плевел? – поинтересовалась Кася.

– Начнем с того, что этой легенде есть вполне логическое объяснение: чужеземцев в XIV веке (в 1352 году), когда до Белозерска добралась эпидемия чумы, если я не ошибаюсь, было предостаточно. И сундуков с сокровищами – тоже. Через город проходил один из важнейших ганзейских торговых путей, и в самом городе был крупный ганзейский двор, ты же сама мне об этом рассказывала. Так что вполне возможно, что купцы и принесли чуму в город. В это время она бушевала и в Новгороде, и в Пскове.

– Может, думали, что укроются, хотя, в принципе, и Новгород, и Псков были оцеплены, но Ганза всегда была государством в государстве, – добавила Кася.

– Возможно, так и случилось: ганзейцы выбрались из Новгорода и думали, что укроются в Белозерске, но принесли с собой чуму, – согласился с ней Кирилл.

– Тогда почему старый Белозерск дотла сгорел? Ведь ни Новгород, ни Псков на новое место не перенесли? – задал резонный вопрос Игорь. – Вы как хотите, но я думаю, что в этой легенде что-то есть…

– Все может быть, – решила не раздражать водителя Кася.

– Странно это все, странно. Только ничто не объясняет, как и почему погиб Сергей, – с неожиданной горечью пробормотал Кирилл, – не убил же его кто-то из ваших просветленных, боясь нового проклятия.

– Кто его знает, – откликнулся Игорь, – городок у нас тихий, очень тихий… А в тихом омуте, сами знаете, всякое водится…

Машина выехала на шоссе и прибавила скорость. А из головы Каси никак не выходила только что услышанная легенда. Надо было бы расспросить Игоря поподробнее, про каких бабок он говорил. Чем дальше думала, тем больше ассоциаций, новых и неожиданных, появлялось в ее голове. Она вспоминала слова Кристофера Ланга: Волынский думал, что стоит на пороге невероятного научного открытия. Сергей был очень талантливым и честолюбивым, она уже это почувствовала. Сравнительно молодой археолог, а уже руководитель международной экспедиции. Может быть, Кирилл был прав, когда удивлялся выбору Белозерска? Ей тогда казалось все вполне нормальным: город древний, с трагической судьбой, стоял на перекрестке торговых путей, почему бы и нет. Но Волынский надеялся на важное открытие. Нахождение же еще одного древнего городища вряд ли могло относиться к числу подобных. Должно было быть нечто другое, более важное, привлекшее столичного археолога. И каким образом Крис Ланг ввязался во все это? Плюс уверенность, что канадец утаивал какую-то важную информацию. И у Каси появилась твердая уверенность, что с этой экспедицией на самом деле не все было чисто.

Она стала восстанавливать в голове последний разговор с Волынским. Говорили о Переверзеве, она это точно помнила. Она возмущалась, удивляясь, как они, серьезные ученые, могут всерьез воспринимать такого мошенника, как Переверзев. Вот тогда Волынский и сказал более чем странную фразу. Она напряглась, и в памяти послушно всплыло: «Степан и сам себе не представляет, чем обладает. Если бы знал, то бросил бы всю эту чушь…» «А что, если Переверзев на самом деле прекрасно представлял, какой информацией располагал?» – задала она себе резонный вопрос. А не с волхвом Святогором ли ходил встречаться Волынский? Во всяком случае, крайне неприятный тролль Переверзев вполне подходил на роль убийцы… Вспомнила и то, как в последний вечер Волынский оборвал Переверзева, и тот практически пригрозил археологу.

Игорь довез их до центральной гостиницы городка, где они без проблем сняли номер. И как только расположились в комнате, Кася сразу же поделилась своими соображениями с Кириллом. Тот выслушал внимательно, не прерывая.

– Версия вполне правдоподобная, дело осталось за мотивом.

– Волынский был уверен, что Переверзев обладает чрезвычайно важной информацией.

– Какой?

– Если бы я знала!

– Я бы мог сказать, что с этого и следовало начать. Но, в конце концов, к нам с тобой эта история никакого отношения не имеет.

– Не уверена, – задумчиво произнесла Кася. Почему-то именно в этот момент у нее возникло странное предчувствие, что на этом новости сегодняшнего дня не закончатся. И продолжение будет иметь к ним самое непосредственное отношение.

– А может, он и на самом деле реально существовал? – перескочила она на другое.

– Кто?

– Чужеземец, – коротко ответила она.

– Какой еще чужеземец? – встревоженно посмотрел на нее Кирилл. Может быть, испугался, что его любимая от всего увиденного сегодня стала заговариваться?

– С сундуками, набитыми сокровищами. Тот, который согласно легенде принес сюда чуму… А если Переверзев, знавший как свои пять пальцев все окрестности Белозерска, нашел какую-то информацию об этих сокровищах?! Я понимаю, звучит немного глупо, но, поразмыслив, почему бы и нет? Откуда-то же взялась эта легенда? Ты сам только что в машине давал ей вполне логическое объяснение с ганзейскими купцами и так далее и тому подобное?

– Это я помню, только не забывай, что старый город сгорел.

– Сгореть-то сгорел, а сокровища наверняка были спрятаны и вполне могли сохраниться, – продолжала упорствовать Кася.

– Йох-хо-хо и бутылка рома! И с одноногим Сильвером в придачу!

– Не издевайся, «Остров сокровищ» здесь ни при чем. Просто тогда становятся понятными и эта экспедиция, и загадки Волынского, и, самое главное, почему его убили…

– А учитывая то, как его убили, может вполне статься, что у сокровища есть хранители, или что оно проклятое… – дополнил Кирилл ее догадки, – а теперь, пожалуйста, давай остановимся на этом. Через два дня мы уезжаем. Меня ждет работа, тебя – ее поиски. Давай постараемся оставаться в нашей реальной жизни…

* * *

Авиньон, 20 апреля 1321 года.

Подземный ход окончился крутой винтовой лестницей. Поднимаясь по ней, Клаас уже был уверен, что его ведут на встречу с одним из папских министров. Поэтому не удивился, когда, покружив по узкому коридору, Бартоломео завел его в небольшие, но роскошные покои. Одного только взгляда на украшенные синей с позолотой росписью стены и изящную мебель было достаточно, чтобы оценить богатство его обитателя.

– Жди здесь, – приказал Бартоломео и скрылся за боковой дверью покоев.

Через пару минут он вернулся в сопровождении невысокого старика с худым подвижным лицом с крупным носом и острым взглядом небольших глаз. Клаас слегка задохнулся от удивления и склонился в глубоком поклоне. Он узнал вошедшего. Перед ним был ни много ни мало Викарий Христа и преемник князя апостолов, а попросту говоря – папа римский Иоанн XXII.

Понтифик кивнул головой, неторопливо устроился в удобном кресле и принялся изучать стоявшего напротив Клааса.

– Ваше Святейшество, это и есть Клаас Эльке, человек, который мне был рекомендован Мартинусом Эккертом, – подобострастно произнес Бартоломео.

– Понятно, – покачал головой папа. – Продолжай, – подбодрил он своего верного слугу.

– Мы уже не раз обращались к нему и каждый раз оставались довольны выполненной работой.

– Да, я наслышан о твоих талантах, – обратился наконец к Клаасу папа, – но дело, которое мы собираемся тебе поручить, достаточно сложное, и нужно быть предельно осторожным.

– Я – осторожен и благоразумен, – просто ответил Клаас.

– Надеюсь, – вновь кивнул головой папа, – тебе известно, кого ты должен найти?

– Нет, в подробности меня пока никто не посвятил.

– Всему свое время, но ты, как я вижу, не любопытен.

– Не любопытен, – подтвердил Клаас и добавил: – И не отличаюсь болтливостью.

– Это я уже заметил, – одобрительно качнул головой понтифик. Судя по всему, ему понравились односложные ответы профессионального шпиона.

Клаас тоже улыбнулся, но только про себя. Он не так прост, чтобы дать обвести себя вокруг пальца. Папа был хитрым лисом, но и Клаас не лыком шит. Историю этого неординарного правителя Клаас прекрасно знал. Началась она в 1314 году, когда кардиналы после смерти Климента V так и не сумели договориться и выбрать нового Верховного правителя Святейшего престола. После неудачных выборов последовали два года размолвок и дрязг, в течение которых бедные католические овцы оставались без Пастыря. И хотя основную массу простых прихожан эта ситуация нисколько не смущала, она изрядно действовала на нервы французской короне. И в один прекрасный момент регент Филипп Длинный не выдержал. Он обманом собрал кардиналов-избирателей и просто-напросто замуровал их в церкви доминиканского ордена в Лионе, заявив при этом, что ни одна живая душа не выйдет из церкви, пока папа не будет избран. Но нужно отдать должное героизму кардиналов, которые даже в таких экстремальных условиях ухитрились проспорить еще больше месяца.

Выход был найден совершенно неожиданно. Наполеон Орсини, один из самых влиятельных кардиналов-избирателей, предложил кандидатуру некоего Жака Дуэза, кардинала Порто. Почему? Жак Дуэз был стареньким, маленького росточка, хрупкого телосложения с бледным лицом и тонким голосом. В общем, все указывало на то, что бедняге недолго осталось пребывать в этом бренном мире. Кандидатура устроила всех.

Каким образом все произошло дальше, история умалчивает. Можно только представить, как кардиналы вздохнули с облегчением, потом старательно сложили дулю в кармане в направление французского деспота, осмелившегося замуровать священную коллегию, и с легким сердцем проголосовали за дряхлого, стоящего на пороге могилы старикашку, надеясь уже через несколько месяцев снова заняться любимым видом спорта: выборами нового папы. Но избиратели промахнулись. Жак Дуэз, ставший папой Иоанном XXII, вполне успешно простоял на этом самом пороге 18 лет, дожив до девяностолетнего возраста и пережив большую часть избирателей-кардиналов. Рекорд по тем временам! Несмотря на хрупкое телосложение, понтифик отличался крепким здоровьем и плюс ко всему был поклонником правильного образа жизни. Тоже редкое качество для временных арендаторов Святого престола!

– Итак, ты готов отправиться на поиски сейчас же или тебе необходимо попрощаться с близкими? – тем временем продолжил расспрашивать агента Иоанн XXII, быстро переглянувшись с Бартоломео Трэве.

Клаас Эльке усмехнулся про себя. Его явно принимали за полного идиота! Только что объяснить полную секретность, а потом спросить, собирается ли он с кем-нибудь прощаться. Такая проверка на вшивость подходила для малолетнего ребенка.

– Нет, Ваше Святейшество, я отправлюсь сейчас же.

– Хорошо, – в первый раз улыбнулся Иоанн, – кардинал снабдит вас необходимыми документами с моей печатью. Все границы будут для вас открыты. Любой правитель будет оказывать вам полное содействие, не говоря уже о монастырях, где вы всегда найдете еду, кров и, если нужно, необходимые средства и помощников.

Трэве встал рядом с дверью. Аудиенция была закончена. Клаас поклонился и вышел вслед за кардиналом.

Через пару часов, когда все формальности были окончены и Клаас покинул Авиньон, Трэве вернулся в покои папы. Иоанн XXII сидел перед раскрытым окном и с отрешенностью наблюдал за царившей на площади перед дворцом суетой. Трэве почтительно ждал. Он прекрасно изучил своего правителя. Под маской отрешенности и незаинтересованности скрывался острый и беспощадный ум.

– Ну что, твой шпион отправился на поиски?

– Да, Ваше Святейшество.

– Ты ему доверяешь?

– Нет, – холодно ответил Трэве.

– Но ты выбрал именно его, – заметил понтифик. Голос его был слабым и еле слышным. Но мягкость этого голоса нисколько не обманывала Трэве. Уже более пяти лет хилый старик жестко проводил свою линию, правя католическим миром железной рукой в шелковой перчатке, без страха бросая вызов императору, королям и всесильным монашеским орденам.

– Он – самый способный и хитрый. Все, кто обращался к услугам Эльке, дают ему самые лучшие рекомендации, – как можно убедительнее произнес Трэве.

– Но ты прекрасно знаешь, что это не просто охота за еретиком. – В мягком голосе Иоанна XXII послышалось напряжение.

– Он найдет Гийома, а об остальном я позабочусь сам. Для Эльке – он просто ищет еретика, которого должны отправить на костер. Вознаграждение более чем интересное. Я этого шпиона изучил хорошо, с ним никогда не было проблем.

– У него есть семья?

– Нет, я навел справки. Эльке – одиночка, родители давно умерли, из их многочисленного потомства выжило только двое: Клаас и его брат Ян, но они давно не поддерживают никаких отношений.

– То есть исчезновения Клааса Эльке никто не заметит, – задумчиво произнес папа.

– Никто, – спокойно подтвердил Трэве, – его домоправительница привыкла к частым и долгим отлучкам своего постояльца, поэтому он всегда платит за год вперед. И если он не вернется из одной из них, никого это не обеспокоит…

Папа продолжал молчать. Трэве терпеливо стоял рядом.

– И тот, другой, наконец, отправится на костер… – пробормотал правитель Святого Престола, – ты думаешь, это она дает ему силу? Святая Сила в руках нечестивцев! Мы должны остановить их, и не важно, какую цену нужно заплатить!

Трэве только кивнул головой. Он знал, что папа имел в виду. Дни для церкви настали нелегкие. У всех из памяти еще не выветрилось проклятие Великого магистра Тамплиеров. С тех пор тысяча несчастий обрушилась на французское королевство. Один за другим погибли папа Климент V, всесильный министр Филиппа Красивого Ногаре и сам король Франции. За Филиппом Красивым в царство теней почти сразу же последовали его сын, Людовик X, и внук Иоанн I Посмертный, проживший на этом свете всего 5 дней. Филипп V Длинный вступил на престол, и все было вздохнули. Но несчастья не оставляли измученную страну. На Францию обрушились голод и болезни. Кроме того, реформы Филиппа V Длинного требовали все больше и больше средств. Обложенные податями и налогами, доведенные до крайнего отчаяния людишки начали поднимать головы. То там, то сям вспыхивали восстания. На площадях вещали бродячие проповедники, провозглашая пришествие антихриста, обличая зажравшихся священников и обвиняя самого папу в сговоре с сатаной. Святая Инквизиция свирепствовала, тюрьмы и пыточные были заполнены, костры, на которых сжигали еретиков, пылали на площадях. Но ничто уже не могло испугать отчаявшихся. Разброд, царивший в стране, дополнился разбродом в головах и сердцах католической паствы.

– Положимся на Господа, – наконец, разорвал молчание слабый голос Иоанна, – положимся на Его волю. Не может Он оставить созданное им в хаосе. Память Неба должна найти свое истинное пристанище и даровать силу Его истинным слугам…

* * *

– Странное у нас получилось путешествие, – произнес Кирилл, – думал привезти тебя в патриархальную тишь да благодать, и на тебе!

– Покой нам только снится! – улыбнулась Кася и лукаво добавила: – Может, судьба у нас такая?

– Это ты к тому, что и на Марсе тоже жизни нет? Ну ладно, шутки шутками, но на самом деле история неприятная.

– Да ладно тебе! Если бы не это, Белозерск – действительно чудесное место.

– Уф, ты мне облегчила жизнь! А я боялся, что ты меня попрекать начнешь. Ты же изначально хотела в Севенны!

– А кто нам гарантирует, что в Севеннах мы не нарвались бы на какую-нибудь историю? – махнула рукой Кася.

– Действительно, никакой гарантии, – улыбнулся Кирилл.

– Кася, Кирилл, – окликнул их знакомый голос.

Они оглянулись. На пороге гостиничного ресторана стоял Игорь. Тот перекинулся парой слов с официанткой и двинулся к ним. Вид у него был встревоженный.

– Что-то случилось с Олесей? – почему-то сразу напряглась Кася.

– И да, и нет, – несколько ошарашенно ответил Игорь, присаживаясь за их стол.

– Да говори же наконец!

– Этим утром нашли мертвого Переверзева…

Кирилл и Кася молчали, потрясенно ожидая продолжения.

– Его утопили…

– Что?

– Так думает следствие, – пояснил Игорь.

– Откуда ты знаешь, как думает следствие? – спросил Кирилл. А у Каси непонятно почему защемило сердце. Она с нарастающей тревогой ожидала продолжения.

– Бориса Стрельцова сегодня арестовали. Он – главный подозреваемый в убийстве обоих…

– Волынского и Переверзева?! – воскликнула Кася. – Это же бред!

– У них есть улики.

– Улики против Бориса! Полный абсурд! – возмутилась Кася.

– Не совсем, во всяком случае для них, у него был мотив желать, чтобы оба исчезли…

Глава 4 Либо пан, либо пропал

К Стрельцовым Игорь, Кася и Кирилл ехали молча. Каждый обдумывал ситуацию. Потом внезапно заговорили все разом:

– У них есть какие-то улики против Бориса? – спросил Кирилл.

– Ничего точно я не знаю. Мне позвонила хорошая знакомая Стрельцовых Татьяна Петухова. Она живет в Глушково, недалеко от хутора Стрельцовых. Сказала, что Бориса забрали и что Олеся пока у нее. Единственное, что мне удалось понять, что Переверзева утопили, запутав в сетях. А сети принадлежат Стрельцову.

– Что за ахинея! – возмутилась Кася. – Во-первых, если Переверзев запутался в сетях, это могло быть несчастным случаем. А во-вторых, кто угодно мог взять сети. Борис на берегу их развешивал для сушки – бери, не хочу.

– Так-то это так, но полицейские хватаются за что угодно. На них тоже все нажимают. Из Москвы, говорят, из министерства звонили: как проходит расследование и т. д. Им, сами знаете, вынь результаты да положь…

– Вот они и вынули… из задницы! – саркастически заметила Кася.

– Не горячись, – посоветовал ей Кирилл, – скорее всего, у следователя есть улики и посерьезнее. Он – далеко не дурак.

– Шумилин-то? – отозвался Игорь, выруливая на проселочную дорогу, – в этом ты не ошибся, сообразительный малый. Хоть молодой, но уже пару громких дел в нашем районе раскрыл. Причем из самых тухлых, за которые никто браться не хотел.

– Откуда у тебя такие сведения? – поинтересовался Кирилл.

– Районный прокурор пару пейзажей для своей дачи заказывал. Ну, как и полагается, выпили, поговорили. Он мне такое понарассказывал. Но о Шумилине вашем с уважением отзывался. Ну, вот и приехали.

С этими словами Игорь остановился рядом с небольшим, но удивительно нарядным деревянным домом с ярко-желтыми наличниками. Навстречу им выскочила кругленькая женщина средних лет с миловидным лицом.

– Здрасьте, я Татьяна Петухова, – представилась она, – я уже вас заждалась. Проходите…

Первой, кого увидела Кася внутри, была Олеся. Девочка сидела неподвижно, уставившись в только одной ей видимую точку на противоположной стене. Татьяна же тараторила без остановки, словно пыталась разговором заполнить напряженную тишину.

– Я у них была, когда за Андреичем пришли. Я часто к ним заглядывала, особенно после того, как с Юлей все это случилось… Дед и дите все-таки, вот горе-то! А тут еще одна напасть на них, вот ведь судьба-злодейка не успокоится никак! – Лицо женщины искривилось в слезной гримасе, но она тут же взяла себя в руки, боязливо поглядывая на застывшую Олесю.

– Они объяснили, почему забрали Бориса? – стала допытываться Кася.

– Объяснить? Объяснили, чего уж тут. У них объяснения, сами знаете, быстрые, – неодобрительно поджала губы женщина. – Следователь, молодой такой, сказал, мол, тут искать нечего и далеко ходить незачем. Что, мол, Андреич археолога этого убил и Переверзева утопил как свидетеля, – объясняла женщина, осторожно оглянувшись на Олесю. Было видно, что словоохотливая Татьяна с трудом удерживается. Она бы рада была поведать больше, но страх ранить девочку был сильнее.

– Как звали следователя?

– Фамилию помню точно: Шумилин, а вот имя-отчество… – Татьяна задумалась.

– Его зовут Владимир Юрьевич Шумилин, – неожиданно четко и ясно произнесла Олеся, – он так представился. Он сказал, что дедушка подозревается в двух убийствах…

Выдав это на одном дыхании, девочка разрыдалась. Татьяна подскочила к ней:

– Ой, моя милая, наконец-то, поплачь, поплачь, моя хорошая. А то ведь ни словечка, ни слезинки, как каменная сидела! Я уже совсем перепугалась! А лучше поплачь, моя милая, поплачь.

Девочка уткнулась головой в грудь Татьяны, та ее обняла и стала убаюкивать. Кася подошла и ласково провела по волосам Олеси.

– Олесенька, ты меня слышишь, не отчаивайся! Все уладится, они разберутся и поймут, что твой дедушка ни в чем не виноват. Ты, главное, не отчаивайся, – и потом, сама не зная, почему, добавила: – Хочешь, я останусь с тобой пока.

– Ты останешься? – внезапно перестала плакать Олеся.

– Останусь, – подтвердила Кася, стараясь избегать вопросительного взгляда Кирилла.

– И ты мне поможешь! – уже не вопросительным, а утверждающим тоном произнесла Олеся.

– Помогу, – пообещала она.

Уже в машине на обратном пути Кирилл дал волю своему гневу:

– Зачем ты ей пообещала?

– Мы не можем все это так оставить, – спокойно и твердо произнесла Кася, – ты как себе это представляешь? Сейчас соберем чемоданы и уедем, а Олесе пошлем плюшевого медвежонка с ленточкой через плечо и пожеланиями удачи?!

Кирилл промолчал.

– Тебе же и самому будет не по себе, если мы так сделаем, – продолжала она.

– Тебя опять потянуло на приключения! – констатировал он.

– Я приключений не ищу!

– В этом ты права, только я подозреваю, что они тебя ищут!

На этот раз промолчала она.

– Ты хочешь, чтобы я остался? – спросил он.

– Ты же не можешь, – улыбнулась Кася, – а потом сам мне рассказывал, что через четыре дня ты должен быть в Нью-Йорке в этой адвокатской конторе, как она называется.

– «Спенсер и Партнеры», – напомнил ей Кирилл. – Если я отложу мою поездку на неделю, никто от этого не умрет, тем более «Спенсер и Партнеры». Ну, узнают их конкуренты кое-какую стратегическую информацию, но от этого адвокатская контора даже не похудеет.

– Нет, твоя репутация от этого пострадает!

– Моя репутация ни от чего не пострадает! – самоуверенно заявил Кирилл.

– Ну, а если за неделю мы никуда не продвинемся, то тебе все равно придется уезжать, – возразила она, – откладывать смысла нет.

– Хорошо, я уеду, а ты чем будешь заниматься? Насколько я тебя знаю, ждать у моря погоды – не в твоем характере.

– Как, впрочем, и не в твоем, – парировала Кася.

– Не уходи от ответа.

– Я и не ухожу, – заметила она, – просто пока у меня нет никакого плана действий.

– Так-таки и никакого…

По виду Кирилла было заметно, что убедить его в чем бы то ни было будет трудно. Кася вздохнула и решила играть в открытую:

– Хорошо, твоя взяла… Я хочу встретиться со следователем, понять, в чем обвиняют Стрельцова…

– И доказать, что он не убивал, – саркастически продолжил Кирилл, – детектив в томате!

– А мне все равно, в томате я или под майонезом, но сидеть сложа руки не собираюсь! Если что-то смогу выяснить, то выясню!

– Ты помнишь, чем кончилось твое последнее расследование?

Кася поморщилась. Эти воспоминания были какими угодно, но только не приятными.

– Помню, но я буду осторожна. Потом, для всех я осталась из-за Олеси, а вовсе не потому, что собираюсь поиграть в детектива-любителя.

– Ладно, – махнул рукой Кирилл, – останавливать тебя? Себе дороже. Поэтому давай лучше поговорим о деле.

– Давай, – обрадовалась неожиданной сговорчивости друга Кася и добавила с надеждой: – У тебя есть какие-то идеи?

– Ничего особенного, так, какое-то предчувствие, – начал он осторожно, – что Стрельцовы все-таки имеют отношение ко всем этим убийствам.

– Выражайся яснее, – потребовала Кася.

– У меня из головы не выходит триптих Юлии Стрельцовой.

– Подожди, подожди, – напряглась Кася, – какое отношение триптих может иметь к смерти Волынского и Переверзева?

– Я не могу сказать точно. Это на уровне ощущений. Со мной так бывает, когда я вижу комбинацию цифр и она у меня вызывает определенные ассоциации, – и, виновато улыбнувшись, признался: – Это невозможно объяснить, как невозможно объяснить вдохновение и много других странных вещей.

– И не пытайся, это не важно. Но если ты так думаешь, я обращу особое внимание на триптих. Может быть, Юля оставила какое-то объяснение к нему, какую-то легенду. Что-то же ее подвигло на это?

– Попробуй, поищи в этом направлении…

– Я рада, что ты не против, чтобы я осталась. – В словах Каси чувствовалось явное облегчение.

– Нет, не против, правда у меня есть два условия.

– Какие? – поинтересовалась она, думая при этом, что в принципе разрешения Кирилла ей никогда и ни на что не требовалось. Но, с другой стороны, ей было приятно. Их отношения перешли на новую ступеньку, которая ей нравилась больше.

– Ты будешь держать меня в курсе всего и разрешишь помогать тебе.

– Хорошо. – Она нежно обняла его. – Ну, а второе условие?

– Этот вечер мы проведем только вдвоем и на ночь забудем об Олесе, ее деде, Волынском, Крисе и всех других. Договорились?

– Договорились, – улыбнулась Кася, и сердце сжалось щемящей радостью, которую слишком часто путаешь с грустью. Они сидели рядом на гостиничной кровати и молчали. Просто им уже не нужно было говорить. Каждый чувствовал, что другой был рядом. И это скоро кончится, но только на время. Потом у них будет всякое, но этот вечер, когда они впервые почувствовали, насколько нужны друг другу, уже не повторится. Поэтому суеверно молчали, словно боясь разрушить что-то хрупкое, новое, с трудом формирующееся.

* * *

Монастырь Фонфруад, Лангедок,

15 августа 1321 года

Клаас проскакал все утро и только к полудню из-за поворота показались крыши монастыря Фонфруад. Он отпустил поводья и спешился. Перед въездом в монастырь следовало прийти в себя и еще раз продумать, как он должен себя вести. Трэве предупредил, что обратиться к епископу он может только в самом крайнем случае. И по самому виду кардинала было заметно, что епископа Жака Фурнье он не особенно жалует. Клаас сразу подумал о соперничестве двух приближенных папы и понял, что заслужит особую благодарность Трэве, если справится один. Но задача оказалась гораздо сложнее, нежели он себе представлял. Он прочесал всю Каталонию, где, по сведениям Трэве, находился Белибаст, но никаких следов не нашел. Инквизиция свирепствовала, и еретики стали особенно осторожными. Подумав, что, может быть, Белибаст перебрался в соседнюю с Каталонией Наварру, отправился туда. Бесполезно. После трех месяцев бесплодных поисков решил, наконец, что следует обратиться к Жаку Фурнье. В конце концов, соперничество двух мужчин его никоим образом не касалось. И плюс ко всему Фурнье, будучи епископом пограничных с Каталонией земель, повсюду имел своих людей. Продумав еще раз предстоящий разговор с епископом, вернулся в седло и подстегнул коня. Мешкать теперь не следовало.

Еще пару километров Клаас проехал по сухой и каменистой дороге, которая змеилась между невысокими каменными изгородями и уже желтеющими полями. Когда он приблизился к монастырю, то удивился необычайному оживлению, царившему снаружи и внутри. Уже издалека слышны были стук молотков, визг подъемников и ровный свист раздирающих сухое дерево пил. Куда ни кинешь взгляд, повсюду шли работы по обновлению монастыря. Каменщики с подмастерьями обтесывали и поднимали камни для новой крепостной стены. Тут же кровельщики укладывали на разобранную крышу новую черепицу. Клаас спешился, отдал поводья выскочившему ему навстречу молодому послушнику и попросил отвести его к настоятелю. Настоятель, аббат Ренье, был уже предупрежден о его визите и не заставил себя ждать. Встреча их была краткой. Клаас показал печать папы, передал письмо Трэве. Круглый, с добродушным улыбчивым лицом настоятель выслушал, пробежал глазами письмо и спросил.

– Итак, если я правильно понял, вы хотите встретиться с его преосвященством епископом Жаком Фурнье?

– Кардинал Трэве порекомендовал обратиться именно к нему, – пояснил Эльке.

– Вы попали в удачный момент, сын мой, – улыбнулся аббат, – епископ приедет к нам в монастырь сегодня вечером, и я устрою вашу встречу. А сейчас располагайтесь и отдохните с дороги. Брат Жером покажет вам келью для гостей и отведет в кухню.

Уже вечером, полуприкрыв глаза, Клаас слушал вечернюю молитву монахов монастыря Фонфруад. Доверенное лицо папы епископ Памье и Мирепуа Жак Фурнье назначил ему встречу в личных апартаментах настоятеля монастыря. Место было выбрано не случайно. Беседа носила строго конфиденциальный характер. Жак Фурнье в прошлом был аббатом монастыря и сохранил значительное влияние. Пригласить шпиона в епископский дворец он не мог, слишком много любопытных глаз и навостренных ушей.

Наконец, монахи закончили песнопения и длинной вереницей вышли из собора, Клаас последовал за ними. На выходе его уже ждал брат Жером.

– Его преосвященство ждет вас.

Клаас кивнул и без слов последовал за своим проводником. Монах привычно попетлял по коридорам аббатства. Наконец, он остановился перед дверью покоев аббата, открыл дверь и заглянул внутрь.

– Пусть войдет, – раздался изнутри глухой голос.

Клаас вошел и глубоко поклонился. Перед ним на стуле с высокой спинкой сидел Жак Фурнье.

– Итак, сюда тебя привели поиски Гийома Белибаста.

– Да, ваше преосвященство. – Клаас всегда довольствовался краткими ответами: много говорит только тот, кому нечего скрывать. А к Эльке это не относилось.

– Тогда почему ты обратился ко мне?

– Ваше преосвященство, мне сказали, что я всецело могу рассчитывать на вашу поддержку.

– Да, сын мой, целиком и полностью, – подтвердил Жак Фурнье, внимательно разглядывая папского шпиона. В отличие от осторожного Трэве, Фурнье держался высокомерно. Он напомнил Клаасу хищную птицу, высматривающую очередную жертву. Даже внешне Фурнье походил на ястреба: крючковатый нос, круглые черные глаза и длинные пальцы с острыми желтоватыми ногтями. «Этого надо опасаться вдвойне!» – подумал про себя Клаас и склонился в поклоне:

– Как я могу его найти?

– Значит, ты сам, сын мой, не справился, – с некоторым ехидством произнес епископ, – или, может, его преосвященство кардинал Трэве не снабдил тебя всей необходимой информацией?!

Вопрос был скорее риторическим, но Клаас решил парировать. Показывать собственную слабость такому хищнику, как Фурнье, не следовало:

– Нет, еретики не доверяют никому, и пока никакой нити, ведущей к ним, найти мне не удалось. Известные нам сочувствующие катарам в тюрьме, а прах последних совершенных[1] вы успешно развеяли по ветру, ваше преосвященство.

Фурнье сделал вид, что не понял намека Эльке. Он прекрасно знал собственную репутацию. В окружении Святого престола у него было гораздо больше недругов, нежели друзей. И многие уже открыто начали возмущаться тем, что епископ принимает самую активную роль в действии трибуналов инквизиции, сам ведет допросы и руководит пытками. Конечно, Венский церковный собор в 1312 году разрешил епископам участвовать в работе инквизиции. Но пока очень немногие его собратья воспользовались этим разрешением, предпочитая оставлять неблаговидное занятие разбираться с нечестивцами доминиканскому ордену. Как-то не пристало епископам, наместникам Христа на земле, марать руки кровью.

Однако Жак Фурнье прекрасно понял характер и планы нового папы и намеревался стать его ближайшим соратником. Иоанн XXII был прагматиком и тонким политиком, а политику чистыми руками, как известно, не делают. Поэтому папа нуждался в таких людях, как Жак Фурнье, – честолюбивых, готовых на все и не обремененных большим количеством моральных принципов. Его Святейшеству уже хватало францисканцев с их приверженностью бедному Христу и нищей церкви, постоянно напоминающих Святому престолу о погрязшем в распутстве и невежестве духовенстве. Говорить папе о морали было кому, а вот помогать в делах не самых привлекательных, но на которых покоилось благополучие церкви, таких было раз два и обчелся. Поэтому Жак Фурнье правильно рассчитывал, что его рвение в борьбе с еретиками будет и замечено, и оценено по достоинству.

– Я прошел всю Каталонию и Наварру, где, согласно сведениям Трэве, скрывается Белибаст, но никаких следов, абсолютно никаких, – продолжил Клаас.

– Теперь ты вынужден обратиться ко мне, – констатировал Фурнье, – учитывая, что Бартоломео должен был тебе приказать просить моей помощи только в самых крайних случаях! Ибо его преосвященство думает исключительно о спокойствии своего верного и преданного друга и нисколько не желает тревожить меня такими мелочами.

Фурнье даже не старался скрывать своего торжества. Епископ предвкушал унижение соперника-доминиканца. Трэве сделал все, чтобы обойти его, но не тут-то было. «Что же, мой дорогой, хорошо смеется тот, кто смеется последним!» Эльке же спокойно ждал, когда ликующий епископ насладится собственным реваншем и, наконец, соизволит дать в его руки заветную нить.

– На еретика вы выйдете, это я вам обещаю. Один из моих людей, сын сожженной на костре еретички, решил отомстить за мать и заодно заработать. Чувства и разум часто действуют вместе, сын мой, так устроен мир… Так вот, Арно убедил Белибаста вернуться в Лангедок, и они уже в дороге. Теперь слушай меня внимательно, я тебе объясню, как ты узнаешь Белибаста…

Клаас наклонился к епископу и тот, специально понизив голос, объяснил все, что должен был исполнить Эльке.

– Теперь ты знаешь все, что нужно. В твоем распоряжении будет неделя, за которую ты должен войти в его полное доверие, и еще ты должен очень внимательно слушать все, что он тебе расскажет…

* * *

Кирилл уехал на следующее утро. Кася, проводив друга, села за небольшой письменный стол, имеющийся в их номере, и задумалась. В голове снова был полный сумбур. Она походила по номеру, пытаясь выработать хоть какой-то план действий. План вырабатываться никак не желал. Поэтому Кася схватилась за первое, что пришло в голову, – отправилась на встречу со следователем, занимавшимся делом Волынского. В конце концов, он сам сказал ей, что она может прийти, если у нее появится новая информация. И она могла считать, что новая информация у нее появилась.

Следователь Владимир Юрьевич Шумилин любил свое дело и ненавидел современные детективные романы. Дело в том, что в следователи он пошел по убеждению. Хоть в учебе и не блистал, но вполне мог претендовать на место более хлебное и интересное. Предлагал же дядя Савелий замолвить словечко и устроить Володю судьей! Но с детства маленький Володя мечтал обо одном: стать следователем и ни о чем другом слышать не желал. И вот его профессию, сложную и ответственную, в которую он вкладывал душу, каждый день превращала в балаган орда более или менее модных писательниц. Были же в свое время Шерлок Холмс, комиссар Мегрэ, даже Эркюль Пуаро – мужчины серьезные, основательные, взять того же Холмса. Дедуктивный метод, только дух захватывает! От современных романов дух не захватывало, а хотелось исключительно выть на луну. Спокойных и уверенных в своих логических выводах героев сменили вздорные и самонадеянные представительницы женского пола. Поэтому, когда на пороге небольшого кабинета, который ему приходилось делить со своим помощниками Славой Рябечковым и Андреем Федотовым, появилась высокая черноволосая девушка в джинсах и представилась Касей Кузнецовой, он только поморщился. Девушку он видел на месте преступления, она переводила показания канадского археолога Ланга. Дальше – больше: Кузнецова самоуверенным тоном заявила, что может сообщить ему дополнительные детали относительно убийства Переверзева и Волынского. Владимир Юрьевич раздражения своего скрывать не стал. Еще одна доморощенная детективша выискалась!

– Чем же вы нам собираетесь помочь? – саркастическим тоном поинтересовался он.

– Я знала Волынского и Переверзева, – как можно спокойнее ответила Кася.

– Насколько давно вы их знали?

– Немногим больше недели, – честно призналась Кася.

– Вокруг бродят десятки свидетелей, которые знали обоих годами, – напомнил ей следователь, и его лицо с острыми чертами скривилось от неудовольствия.

– И они вам рассказали, что искал Волынский? – парировала Кася, рассматривая следователя и прикидывая его возраст. Он казался юным, но на самом деле просто выглядел моложе своих лет. «Ему хорошо за тридцать». Возраст выдавали сеточка морщин вокруг глаз и темные тени под глазами. Но в целом он ей понравился, особенно прямой взгляд серых глаз, он вызывал чувство доверия, а это было для нее главным.

– Насколько мне известно, предметом поисков экспедиции, руководителем которой являлся Волынский, было городище старого Белозерска, – вздохнув, пожал плечами Шумилин, всем своим видом показывая, что барышня только отнимает у него драгоценное время.

– И вовсе не загадочное сокровище?! – задала вопрос не обращавшая ровно никакого внимания на его вежливые потуги барышня.

– Это всего лишь легенда, – возразил начавший терять терпение следователь.

– Для вас, да и для меня. Но Волынский был уверен, что стоит на пороге выдающегося научного открытия. Не думаю, что подобное выражение подходит к обнаружению остатков небольшого укрепленного городка начала четырнадцатого века.

Шумилин задумался. В конце концов, любая информация на данной стадии ему не помешает.

– То есть, по-вашему, он искал проклятое сокровище чужеземца?

– Так значит, вам известна легенда? – вопросом на вопрос ответила Кася. – Я не говорила ни про проклятое, ни про чужеземца.

– Слышал, в общих чертах, – нехотя ответил следователь.

– И убийство похоже на ритуальное, не правда ли? Недаром же Волынского распяли!

– Откуда вам это известно? – насторожился следователь, – кто вам рассказал о результатах экспертизы?

– Никто, просто мы заметили остатки перекладины на том самом дереве… – Она запнулась. Ей внезапно расхотелось вспоминать детали.

– Вы наблюдательны, – признал он, – что еще вы можете сообщить полезного следствию?

– Переверзев и Волынский в последний вечер, когда я их видела, поссорились. А в ночь смерти Волынский, скорее всего, отправился на встречу с Переверзевым.

– Это интересно, но эту ситуацию мне уже описали участники экспедиции. Проблема только в том, что Переверзев, как и Волынский, был убит, – напомнил Касе Шумилин.

– Я не верю, что Стрельцов причастен к смерти Волынского.

– У него был мотив.

– Да не было у него никакого мотива! Вы были у Стрельцовых!? Вы видели картины Юли?!

– Видел, – с неожиданным чувством сказал Шумилин, – они по-настоящему потрясающие!

Кася удивленно посмотрела на следователя. Подобной эмоциональности она не ожидала. Поэтому решила ковать железо пока горячо и ринулась напролом:

– Вам не кажется, что и в смерти Юли, и в смерти Волынского и Переверзева больше вопросов, нежели ответов?

– Относительно дела Юлии Стрельцовой – все подробности мне не известны. Делом занимался мой коллега. Он человек опытный и добросовестный. И если он пришел к этим выводам, значит, и я мог прийти к таким же.

– Каким бы опытным он ни был, а пошел он по самому простому пути.

– Сейчас вы скажете, что я тоже выбрал самую легкую дорогу, – сморщился Шумилин, он уже сожалел, что завел разговор с любопытной барышней.

Кася одернула сама себя: «Вот идиотка! Опять занесло!» Сейчас он просто-напросто откажется с ней разговаривать, и ничего полезного узнать не удастся.

– Я не могу так сказать, я же не знаю, почему вы обвиняете Стрельцова. Значит, у вас есть против него весомые улики.

– Улик против него достаточно, – обтекаемо ответил следователь.

– Значит, не только сети! – сокрушенно пробормотала Кася.

– Слушайте, уважаемая свидетельница, вы, насколько я знаю, не являетесь адвокатом Стрельцова и не представляете интересы его защиты.

– А кто его адвокат? – вспомнила о самом важном Кася.

Шумилин слегка опешил:

– Не знаю, вроде бы пока его интересы никто не представляет, – пожал плечами Шумилин и с преувеличенно деловым видом уткнулся в бумаги.

Кася поняла, что на данный момент самым мудрым решением будет исчезнуть из поля зрения следователя. Тем более в ее голове зашевелились кое-какие робкие идеи. Все это следовало проверить. Да и потом, если она сейчас слишком надоест Шумилину, на будущем сотрудничестве с ним придется поставить жирный крест.

– Хорошо, – послушно кивнула головой Кася и ретировалась.

Шумилин проводил ее взглядом и, вздохнув, обратился к материалам лежавшего на столе дела. Оно ему не нравилось. Конечно, старика Стрельцова арестовали, но что-то очень уж все было просто! И вовсе не потому, что Шумилин не любил простоту. «Ерунда какая-то, черт знает что!» – чертыхнулся он про себя. Только искателей сокровища ему и не хватало! Про проклятый сундук иноземца, принесший чуму в город, он уже слышал. Каких только легенд не было в Белозерске! За десять столетий истории еще и не такое появится. Но чтобы кто-нибудь воспринимал это всерьез?! Такого представить себе он не мог. А все ли он узнал о Переверзеве? Перечитал внимательно материалы дела. Переключился на компьютерный экран, проглядел еще раз отсканированные документы и фотографии. У него возникло неприятное ощущение, что он упустил какую-то деталь, маленькую, но важную. Конечно, он был человеком рациональным, но интуицией пренебрегать не следовало. Особенно в таком запутанном деле. Он поразмышлял и принял решение.

– Слушай, Андрей, съездим-ка еще раз к Переверзеву. Возьмем с собой Рябечкова и Васильева и прочешем еще раз дом.

– Да обыскивали же уже, Владимир Юрьевич, – недовольно отозвался Андрей Федотов и тоскливо посмотрел в окно. Дождь лил с утра не переставая, и в такую погоду меньше всего хотелось сниматься с насиженного места.

– Давай, давай, собирайся! – не обращая внимания на ворчливый тон подчиненного, поднялся с места Шумилин и направился к двери.

* * *

Фуа, Наварра, 20 августа 1321 года.

Клаас расположился недалеко от въезда в Фуа. Прибыл он сюда не зря. Сентябрьская ярмарка славилась не только в округе, но была известна далеко за пределами Наварры, Каталонии и Лангедока. А в этом году она обещала быть особенно многолюдной. Именно это нужно было Клаасу. Именно сюда должен был привести Белибаста Арно Сикре. И именно здесь тот должен был выйти на связь со своими последователями из числа прибывших на ярмарку торговцев. Несмотря на тайну, окружающую деятельность катаров, еретики активно искали новых сочувствующих. Катары еще не потеряли полностью надежду возродить свою церковь. И по всем расчетам Клааса, Белибаст был должен, просто обязан появиться на ярмарке.

Тем более только недавно в Памье и Каркассоне инквизиторы вышли на активное катарское подполье и приговорили к сожжению пятерых еретиков, около сорока наиболее активных сочувствующих лишили всех привилегий, имущества и отправили в тюрьму, остальных осудили на публичное покаяние и штраф в пользу церкви и казны. Один из сожженных был учеником Белибаста, он в полубессознательном состоянии призывал своего учителя прийти ему на помощь и укрепить его дух.

Клаас прибыл до открытия ярмарки и наблюдал за подготовкой уже третий день. Первые караваны прибыли еще неделю назад. Чем дальше, тем больше торговцев прибывали и по реке, и по дороге. Городской староста уже с ног сбился, принимая все новых и новых участников и отводя им более или менее приличные места. На нем лежали основные заботы по подготовке ярмарки. Для города и для близлежащего монастыря ярмарка была самым главным ежегодным событием. А в это тяжелое время тем более. На заплаченные торговцами пошлины нужно было отремонтировать изрядно обветшавшие крепостные стены, обновить грозящую обвалиться монастырскую крышу и подновить полностью разбитые дороги. Поэтому организаторы старались вовсю. Наспех сколачивали бараки для товаров и распределяли более или менее выгодные места. Между тяжело нагруженными возами всех мастей услужливо сновали поденщики, носильщики предлагали свои услуги, подхватывая тюки с товарами, подкатывая бочки с вином и маслом. Тут же суетились продавцы всяческой снеди, предлагая подкрепиться и торговцам, и стражникам, и работникам.

Клаас незаметно оглядывался, по давней своей привычке пытаясь определить, кто есть кто на этой ярмарке. Его внимание привлек византийский купец, лицо которого показалось Клаасу отдаленно знакомым. Грек наблюдал за окружающей его суетой, полуприкрыв глаза, но Клаас был уверен, что самая ничтожная деталь не ускользала от его внимательного взгляда. В нем чувствовался чрезвычайно опытный и уверенный в себе торговец. Невысокий, но крепкий, широкий в кости грек напоминал небольшой дуб, основательно вросший ногами в землю, да так, что с места не сдвинешь. Работники вытаскивали тюки с тканями, мешки с пряностями. Одет он был не броско. Не было на нем расшитых золотом одежд, но кафтан был из великолепного сукна, рубашка – из самого дорогого шелка. Все было сшито лучшими мастерами и должно было обойтись дороже, чем самые яркие наряды генуэзских и ганзейских купцов. Только где он мог его видеть?

Дальше его внимание привлек продавец ремней и перчаток, неторопливо перекладывающий свой товар на небольшом прилавке. Было видно, что он прибыл гораздо раньше других и уже давно приготовил свой прилавок. «Теперь у него останется достаточно времени, что наблюдать за остальными», – улыбнулся про себя Клаас. Так получилось, что продавца перчаток он знал. Доменико Монти был приближенным правителя Милана Марко Висконти, союзника извечного врага папы Иоанна XXII Людвига Баварского. Что заставило Доменико покинуть Милан? Торговля перчатками и ремнями была лишь прикрытием, но что он искал на самом деле?

Как только Клаас узнал Доменико, он вспомнил и имя византийца: Фома Стобей, и подробности первой встречи с ним. Встретил он его в Бонне, куда последний прибыл с особым поручением константинопольского патриарха. И тогда еще Эккерт предупредил Клааса, что Фома на самом деле один их самых опытных шпионов византийского императора. Итак, под видом богатого купца скрывалось доверенное лицо византийского патриарха, а под видом безобидного продавца перчаток – человек Марко Висконти или самого императора Людвига Баварского. Клаас задумался. Ярмарка была, конечно, известной. Но ни Фуа, ни близлежащее Памье к стратегическим пунктам относиться никак не могли, а Тулуза была далековато. Что могло привлечь двух опытных шпионов в столь отдаленное от их обычных интересов место? И тут же поправил себя: не двух, а трех. Он забыл про себя. А что, если их целью тоже являлся Гийом Белибаст? Только не много ли чести пусть для особенного, но все-таки еретика? У Гийома не было ни армии, ни сферы влияния, ни территорий, ни стоящего за его спиной ордена, ничего…

Ярмарка всегда была местом встреч самых разных людей, но эта привлекла слишком уж много странного народа. Что-то затевалось, только что? Не умом, а чутьем опытного шпиона Клаас понял, что что-то тут не так. Всю ли правду ему открыли папские слуги? Он вспомнил ускользающий взгляд Трэве и хищную улыбку Фурнье. Оставалось одно: быть настороже и не доверять никому…

– Сколько лет, сколько зим, мессир Эльке, если я не ошибаюсь, – тем временем раздалось над ухом Клааса приветствие.

Трубадур Анри де Флоренсак стоял рядом и широко улыбался. По своей привычке одет он был роскошно и по самой последней моде: богато расшитый золотом пурпурный бархатный камзол, из-под которого выглядывала голубая шелковая туника, ноги обтягивали изящные шелковые чулки лилового цвета и заканчивалось это все великолепие золотистыми остроносыми туфлями с высоко загнутыми носами.

– Мессир Флоренсак, мое почтение, – не отстал от трубадура в любезности Клаас.

– Каким ветром занесло в наши края доверенное лицо его преосвященства епископа Эккерта? Или нет, скорее всего, я ошибаюсь, и ваши услуги понадобились кому-то повыше нашего милейшего Мартинуса.

– В ваши края?! – изобразил полное непонимание Эльке и многозначительно добавил: – Насколько мне помнится, Наварра пока не вошла во владения Аквитании, и вы тут такой же гость, мой уважаемый друг, как и я…

Анри де Флоренсак был действительно одним из самых известных трубадуров. Но слагание виршей и нежное пение было не единственным талантом трубадура. Под маской светского красавца и покорителя женских сердец скрывался расчетливый и дальновидный придворный, незаурядный интриган и законченный авантюрист. Флоренсак, благодаря своему острому уму и незаурядным организаторским способностям, стоял во главе немалого количества заговоров, изрядно потревоживших коронованных особ Европы и стоивших жизни нескольким конкурентам поэта.

– Вы всегда были тонкой штучкой, Клаас, но я думаю, как старые друзья мы можем поговорить и, как знать, быть полезными друг другу, – тем временем продолжал Анри.

Клаас кивнул с еще более широкой улыбкой. Их последняя «дружеская встреча» закончилась поединком и взаимной отправкой наемных убийц. Впрочем, все это были мелочи, самые заурядные происшествия в их карьерах.

– Всегда к вашим услугам, мессир Флоренсак!

– Ну, раз вы к моим услугам, любезный, не отойти ли нам в сторону, подальше от любопытных ушей и не менее любопытных глаз.

Когда они отошли на приличное расстояние от бурлящей толпы, Анри развернулся и совершенно другим тоном спросил:

– Вы тоже ищете Белибаста?

– Из чего я могу сделать вывод, что я не один его ищу.

– Нет, не один, я думаю, вы узнали не менее двух наших общих знакомых?

Вопрос был скорее риторическим, поэтому Клаас только кивнул головой в ответ.

– Зачем вам нужен Белибаст?

Было видно, что Анри решил играть в открытую.

– По всей видимости, чтобы отправить его на костер, – пожал плечами Клаас.

– Кто ваш заказчик? Святая Инквизиция?

Клаас предпочел кивнуть головой. То, что Флоренсак не стал метить выше, его вполне устраивало, и он не собирался его разочаровывать.

– Что вы скажете, если мой покровитель заплатит вам вдвое, нет, втрое больше за катара?

– Я дорожу своей репутацией. Да и потом, Анри, вы сами знаете, что в нашей игре тот, кто играет в двойную игру, рискует гораздо быстрее потерять собственную голову, – доброжелательно произнес Клаас, – и мне как-то не хочется быть в свою очередь поджаренным.

– Жаль, очень жаль… Мне казалось, что мы можем поговорить, – с некоторой меланхолией в голосе протянул трубадур.

– Мы и так говорим, Анри, – многозначительно сказал Клаас.

– Тогда хотя бы обменяться информацией! – с надеждой проговорил трубадур.

Клаас задумался. Это было дельным предложением. В конце концов, он ничем не рисковал, рассказав трубадуру то немногое, что знал. Зато Флоренсак наверняка знал гораздо больше, и получалось, что этот обмен был выгоднее для Клааса, нежели для его соперника по поиску.

– Хорошо, – произнес Клаас, – по моим сведениям, еретик должен прибыть в город не позднее сегодняшнего вечера. Я знаю, что он среднего роста, шатен, бороду бреет, глаза – светло-серые, нос – прямой. Особые приметы: отсутствующая мочка левого уха, но он умело это скрывает. Может быть одет крестьянином, странствующим торговцем, ткачом, поденщиком или, почему бы и нет, монахом. В этом есть особая прелесть, не правда ли? Теперь ваш черед, мессир. Ответьте мне на один вопрос: почему все его ищут? Почему обычный еретик представляет такой интерес в глазах стольких правителей?

– Значит, инквизиторы вам рассказали только часть правды, – протянул Анри. – Ну что ж, отплачу услугой за услугу. Гийом Белибаст – это кто угодно, но только не простой еретик. Он – последняя надежда и доверенное лицо погибших катарских патриархов, и именно он – хранитель сокровища…

– Сокровища? – вскинулся Клаас. – Какого сокровища?

– Этого, мой друг, я вам не скажу, но знайте, что сокровище стоит не одной человеческой жизни. И какое там – несколько правителей, целые народы будут готовы на все, лишь бы овладеть им…

Клаас бродил по городу до самых сумерек. Ему необходимо было все взвесить и поразмыслить над всем увиденным и услышанным. Так и не придя ни к какому выводу, он отправился в комнатку над лавкой ремесленника-ткача Франсиса Ожье, которая служила ему временным пристанищем. Это жилище он выбрал не случайно. По сведениям Фурнье, ткач был одним из сочувствующих катарам и знал, где остановился Белибаст. Но пока войти в доверие к ткачу Эльке не удалось.

Глава 5 Раем не прельщай, адом не стращай

Выйдя от Шумилина, Кася первым делом набрала номер Игоря.

– Ну что, побывала у следователя? – с места в карьер спросил тот.

– Побывала, – ответила слегка удивившаяся осведомленности художника Кася, – а ты откуда знаешь?

– Везде свои люди имеются, – многозначительно произнес тот, – секретов не выдаю.

– Может, и о содержании нашего разговора тебе известно?

– На это я не претендую, но могу догадаться, что Шумилин вынужден был выслушивать местный фольклор, – не без ехидства заметил Игорь.

– В десятку…

– Телепатия, что поделаешь! Дурная наследственность! – притворно засокрушался Игорь. – Ну ладно, а если серьезно, то к Олесе когда съездим?

– Ближе к вечеру можно, я еще хочу с одним человеком встретиться.

– С мужчиной?

– Игорь! Тебя что, за мной следить приставили?!

– За друга переживаю, – веселым голосом ответил тот.

– Ты за себя переживай!

– Шучу, не обижайся. Как будешь готова, отправь эсэмэску, ОК?

– Договорились…

Затем Кася позвонила Крису.

– Привет, ты не уехала? – удивился он.

– Нет, я не могу оставить Олесю в такой ситуации. Тебе известно, что ее дед подозревается в убийстве Переверзева и заодно Волынского?

– Да, известно.

– Что ты об этом думаешь?

– Ничего, – спокойно ответил он и добавил, – я не следователь.

– То есть ты веришь в эту версию?

Крис вздохнул:

– Слушай, давай встретимся и поговорим обо всем. Мне кажется, это не телефонный разговор. Я все равно еду в город.

Обещание он свое сдержал и действительно друг напротив друга за столиком кафе говорить оказалось легче.

– Я, как и ты, считаю, что Стрельцов невиновен, во всяком случае, в смерти Волынского, – произнес он, внимательно наблюдая за реакцией своей собеседницы.

– Хоть один на моей стороне, – с облегчением улыбнулась Кася. – Борис не мог убить, я в это не верю!

– Я не говорил, что Борис не может быть убийцей, – поправил ее Крис, и от взгляда этих холодных голубых глаз ей в который раз стало не по себе, – просто я уверен, что он не мог убить обоих.

– Откуда такая уверенность? – спросила Кася, не скрывая собственного разочарования.

– Волынского и Переверзева не мог убить один и тот же человек! – Кристофер словно говорил сам с собой.

– Почему?

– Что – почему?

– Почему это убийство не могло быть делом рук одного и того же человека?

– Это не логично!

Она хотела было возразить, что убийства не всегда бывают логичными, но воздержалась. В данной ситуации важнее было выслушивать мнение других, нежели излагать собственное. В конце концов, свое мнение ей было известно и ничем в поисках помочь не могло. Поэтому она просто попросила:

– Объясни поподробнее!

– Попробую, но заметь, что это только мои догадки. Все пока весьма невнятно, но присутствует ощущение, что Волынского убил один, а Переверзева – другой. Одно убийство – странное, впечатляющее, ужасающее, другое – больше похоже на обыкновенный несчастный случай. Одно – продуманное: сцена, место действия, жертва, словно кто-то задумал дьявольскую инсценировку, другое – совершенное, скорее всего, впопыхах.

– Поэтому ты и думаешь, что оно не могло быть делом рук одного и того же человека?

– Да.

– У меня возникло впечатление, что ты почти уверен, что знаешь, кто убил Волынского.

– Думаю, что да.

– Переверзев?

– Скорее всего, во всяком случае, в окружении Сергея подобные фантазии были только у него.

– Не слишком ли просто?

– Не слишком, учитывая, что Переверзев отправился к праотцам почти сразу же вслед за Волынским. Есть кто-то третий, а может, и четвертый, и их имена нам неизвестны. И потом не забывай, что даже в случае с Переверзевым отсутствует мотив.

– Таинственное сокровище? – хмыкнула Кася, – открытие мирового значения?

– Все может быть… – уклонился от прямого ответа Крис.

Тем временем в голове Каси забрезжила идея:

– Слушай, а если нам удастся убедить следователя в твоей версии, обвинения против Бориса станут более шаткими! И Шумилин будет искать в других направлениях.

– Мне кажется, что ты ошибаешься, – поправил ее Крис.

– В чем?

– Следователь прорабатывает несколько гипотез.

– Ты в этом уверен?

– Насколько я разбираюсь в людях – да.

– В любом случае Переверзев был странным типом.

– Это ты о его увлечении волхвованием?

– О нем самом и прочей чепухе, которую он нес, – махнула рукой Кася.

– Ты явно недооцениваешь Степана. Конечно, он был во многом шарлатаном, но основами магии все-таки владел.

– Не начинай, пожалуйста! – взмолилась Кася.

– Он и на самом деле занимался, не без некоторого успеха, практической магией, – как о чем-то само собой разумеющемся начал рассказывать Крис. – То есть умел направлять свою силу и концентрировать ее на предметах. Претендовал на то, что умеет общаться с духами воды и леса. Но дальше передвижения предметов по гладкому столу не пошел… – с оттенком некоторого презрения произнес археолог, – но в своем невежестве замахнулся на изменение материи. Одно дело – применять силу воли как физическую силу, и совсем другое – изменять материю. Поэтому я и сказал, что он был очень самонадеянным человеком.

При этом о магии Кристофер говорил как о чем-то совершенно обычном, как об обработке дерева, например. Заметив ошарашенный вид своей собеседницы, он рассмеялся:

– Что в этом удивительного? Ты забываешь, что в первую очередь я – историк и археолог. Когда-то магию определяли как применение человеческой воли к силам природы, а современная физика составляла всего лишь часть магии. Посвященный постепенно учился понимать механику, овладевать магнетическими силами, энергией тепла, светом, электричеством, наконец.

– Да, и последним волшебником и первым ученым был Исаак Ньютон, – в тон ему ответила Кася, – это я уже слышала.

– Знаю, что слышала, – с непонятным подтекстом произнес Кристофер.

Но у Каси не было ни времени, ни желания обращать внимание на все эти намеки.

– Я думаю, что Степан просто доигрался с силами, о которых имел представление весьма поверхностное, а потом…

Крис остановился.

– Что потом? – напряглась Кася. Канадец явно что-то не договаривал, и ей это нравилось все меньше и меньше.

– Не думай, что я стараюсь утаить какую-то важную информацию, – словно прочитав ее мысли продолжил Крис, – просто ищу слова, я не специалист по магии и эзотерическим наукам.

Он снова замолчал. Кася ждала.

– Степан был очень самонадеянным, а в обращении с такими силами нужно смирение… Он же искренне поверил в то, что волхвование ему передалось по наследству, претендовал на то, что может общаться с духами воды и леса, и рассказывал на полном серьезе всякие предания вроде того, что перед солнечным восходом на Духов день земля открывает свои тайны. И что в эту ночь надо ходить «слушать клады», то есть слушать, что земля тебе скажет, и тогда тебе откроется тайна и так далее и тому подобное. Даже нам с Волынским предложил участвовать в этом. Мол, сама земля откроет нам расположение старого города, и никаких поисков и расчетов не понадобится.

– И что, ты пошел с ним?

– Я-то – нет! – словно удивился ее вопросу Крис. – Про Духов день и Ивана Купалу я с детства сказок наслушался. Через костер попрыгать могу, в небо огоньки отправить, как в Польше, – почему бы и нет, но ночью по сырым буеракам слоняться, это, простите, не по мне.

– Ну а Волынский?

– Волынский – сложно сказать, Сергей иначе относился ко всему этому. Ему всегда нравилась мистика… – И по лицу Кристофера пробежала тень. Было видно, что ему трудно говорить об этом.

Кася замолчала, переваривая полученную информацию. Потом медленно, подбирая слова, продолжила:

– Если следовать логике, получается, что как раз смерть Волынского и есть несчастный случай, а вот Переверзева убили по-настоящему.

– Я не это хотел сказать, – несколько напряженно произнес Крис, – на самом деле все может оказаться гораздо сложнее.

– Может, – согласилась Кася, – но все равно эта версия заслуживает внимания.

– И как ты собираешься представлять этот вариант следователю?

– Пока не знаю, – честно призналась Кася.

– Согласись, все выглядит несколько странно. Любой другой подумает, что у нас съехала крыша: Волынский погиб в результате неудачного магического эксперимента!

Кася вздохнула – Ланг был прав. Шумилин в лучшем случае выпроводит ее восвояси, в худшем – вызовет «Скорую помощь».

– Поэтому тебе решать, рассказывать или нет, – произнес, поднимаясь из-за стола, Кристофер.

После его ухода Кася продолжала размышлять на заданную тему. Конечно, его версия выглядела правдоподобно, но только для нее. «И если я пойду об этом рассказывать Шумилину, он окончательно откажется с нами разговаривать», – промелькнула мысль. В конце концов, про свои догадки Крис Шумилину поведать не мог. И это уже было положительным моментом: выбор информации для Шумилина зависел от нее, и ее эта ситуация устраивала.

Вообще-то про Переверзева ей следовало узнать как можно больше. Судя по разговорам соседок Татьяны, коренным жителем деревни он не был. Поселился Степан в Глушаково лет десять – пятнадцать назад. В девяностых годах многие городские жители подались в деревню. Одним казалось, что прожить своим хозяйством легче, другие мечтали вернуться к корням, у третьих не было выхода. К какому типу относился Переверзев? Разговаривала она со Степаном три раза. Попробовала восстановить в памяти их разговоры. Если отнестись ко всему, что наплел волхв Святогор без предвзятости и сопоставить с тем, что рассказал Крис, получалось следующее: судя по всему, раньше он жил в большом городе и был сугубо городским жителем, наверняка получил какое-то образование, скорее всего техническое. Но всегда искренне увлекался историей, хотя систематических знаний никогда не имел. Иначе бы не плел весь этот бред про Персеваля-Переслава с такой абсолютной уверенностью в собственной правоте. Следовало проверить, имел ли он какое-либо отношение к современным язычникам-«родноверам»? В девяностые «родноверческие общины» появлялись повсюду, словно грибы после дождя. Духовный разброд, начавшийся в стране развалившегося социализма, подтолкнул многих искать свой путь и новую опору. Кто обратился к традиционному православию, кого потянуло в секты, а часть вспомнила о славянском язычестве и стала усиленно возрождать ушедшие много веков назад дохристианские обряды и верования. Именно неоязычники любили величать себя волхвами. С этой точки зрения все сходилось. А если учитывать, что огонь для язычников имел особую, очищающую роль, можно было предположить, что Волынский и погиб во время одного из таких обрядов очищения.

Она вздохнула. Еще один поклонник «практической магии»! Как-то ей попалась в руки книга, своеобразный учебник практической магии Папюса. Принадлежал он ее студенческой любви на все времена Николя. Правда, несмотря на явный интерес к ее обладателю, дальше десятой страницы она не продвинулась, заскучала. И вполне искренне поинтересовалась у Николя, каким образом во все это можно серьезно верить. Но бедняга, совершенно не обратив внимания на сарказм подружки, начал вдохновенную речь. Во-первых, он говорил о том, что вся история мира свидетельствует: все, что мы называем сегодня мудростью, завтра может оказаться совершенным абсурдом, и наоборот. Потом учил, что она должна вслушаться в себя, понять и почувствовать энергию внутри, научиться направлять и, самое главное, научиться видеть за горизонтом и так далее и тому подобное. Но ожидаемого эффекта его творческий подъем не оказал. Все получилось с точностью до наоборот. Касю разобрал совершенно неприличный в данной ситуации истерический смех. Потом она, правда, извинилась, но что-либо менять было уже поздно.

Его интерес к магии положил начало конца их отношениям. Хотя Николя ей нравился по-настоящему. Так получилось, что в ее группе на факультете классической словесности Сорбонны было большое количество ребят с крайне левыми убеждениями. Они целый день произносили такое количество марксистско-ленинской галиматьи, что в первый день своего появления на факультете Кася решила было, что это розыгрыш, и начала искать скрытую камеру. Но и на следующий день марксистско-ленинский запал ее однокурсников не иссяк. Кася поняла, что с этим придется жить. Впрочем, к Касе ультралевые относились с большой симпатией. Все-таки она была родом из страны сначала победившего, а потом благополучно провалившегося куда-то в тартарары коммунизма. Они предложили ей даже записаться в какой-то синдикат и прийти на очередную демонстрацию по поводу… Повод она не помнила. От участия в синдикате она вежливо отказалась, но на акцию из солидарности явилась и даже походила с каким-то плакатом. Со временем от нее отстали. Все было бы ничего, но проблема была в том, что крайне левые по какой-то причине или до сих пор не открыли, или прочно забыли о существовании шампуня и стирального порошка. Николя на этом фоне выгодно выделялся. Он был элегантен, чепухи не нес, был искренне увлечен историей и филологией. И она в первый раз влюбилась по-настоящему. И даже, что на нее было совершенно не похоже, начала активно строить планы на будущее. В результате из-за этой самой практической магии планы рухнули, словно их и не бывало. После Касиного истерического смеха Николя собрал свои вещи и растворился в неизвестности. И даже на факультете обходил ее, как зачумленную.

Кася вышла из кафе и на улице остановилась. Надо было позвонить Игорю и съездить навестить Олесю. Она вспомнила сиявшие надеждой глаза девочки. Особенных результатов она не добилась и уже начала искренне сомневаться, что способна помочь девочке. Играть в доморощенного детектива ей не доставляло никакого удовольствия. Это только Кириллу казалось, что она ищет приключений. Проблема состояла в том, что они сами находили ее в самых неожиданных местах. Кася отправила сообщение Игорю и стала ждать. Мысли сами собой переключились на Олесю и ее мать. Внезапно у нее возникла странная уверенность, что вся эта история началась гораздо раньше. На самом деле первыми погибли вовсе не Волынский и Переверзев, а Юля Стрельцова. И все как-то было завязано на этих удивительных и необычных картинах, от которых хотелось и плакать, и смеяться, когда нечто неведомое наполняло душу и мешало дышать, словно сердце разрасталось и сдавливало легкие.

* * *

Окрестности Фуа, Наварра,

21 августа 1321 года.

– Я ожидал от тебя большего. – Голос Трэве был абсолютно бесстрастным, и только хорошо знавший его человек мог расслышать нотки явного раздражения.

– Чего, ваше преосвященство?! – с вызовом ответил Клаас, он прекрасно умел разговаривать со своими работодателями, – чтобы я нашел иголку в стоге сена? Тем более, если я не ошибаюсь, часть информации была от меня скрыта.

– Которая же? – На этот раз нотки угрозы в голосе кардинала были явными.

– Вам нужен Гийом или нечто другое?

Кардинал бросил на Клааса изучающий и несколько удивленный взгляд, словно видел его впервые. Он явно недооценил этого человека Эккерта. Но откуда у него могла взяться информация? Жак Фурнье? Что могло быть известно епископу? Трэве прекрасно знал, что Авиньонский дворец папы был напичкан шпионами. Но он и понтифик всегда были исключительно осторожны. В этом он был уверен. Откуда могла просочиться информация? Он задумался. Была и другая возможность, которую сбрасывать со счетов не следовало, и это ему явно не понравилось: Фурнье сам искал хранимое Белибастом. И епископ был способен на все. Это Трэве давно почувствовал, найдя в лице честолюбивого Фурнье одного из самых опасных противников. Если Фурнье удастся то, что не удалось ему, Бартоломео, то дни его сочтены.

Никто не знал, кроме, конечно, самого Трэве, сколько понадобилось интриг, заговоров, лицемерия и лжи, чтобы стать доверенным лицом папы. Сколько амбициозных и талантливых мечтали об этой должности, но все промахнулись. Все, кроме него, попали в многочисленные ловушки, не избежали подводных течений, канули, не оставив следа. Но он выиграл, и сейчас кардинал в очередной раз должен был принять правильное решение. Он слишком долго терпел Жака Фурнье, и по окончании этого дела епископ исчезнет. Оставалось найти способ, но это было второстепенным вопросом.

Однако если Фурнье и был осведомлен, то вряд ли он бы стал посвящать в тайну такую мелкую сошку, как Клаас. Заподозрить епископа в подобной глупости было полной бессмыслицей. Значит, Клаас узнал некоторые подробности от третьего лица. Это дальновидному кардиналу понравилось еще меньше.

– Что ты имеешь в виду, говоря о другом?

– Я нахожу, что Белибаста ищут слишком многие. Не много ли чести для простого еретика?

– Кого ты имеешь в виду?

– Сегодня я узнал нескольких людей, с которыми мне приходилось встречаться по роду моей службы…

Кардинал понял с полуслова:

– Кого ты встретил?

– Ну, например, я узнал пару интересных личностей: Доменико Монти и Фому Стобея, – произнес Клаас, решив не упоминать про Анри де Флоренсака. Трубадур мог ему еще пригодиться.

– Монти, человек нашего милейшего Марка Висконти. – Кардиналу это имя говорило о многом, а за Висконти зачастую скрывался извечный враг папы император Людвиг Баварский. – Итак, Монти здесь. Ну, а второй, это кто?

– Доверенное лицо византийского патриарха.

– Понятно, – произнес кардинал таким тоном, то Клаасу стало ясно, что сегодня вечером и Доменико, и Фоме вряд ли удастся выбраться из города живыми.

– Но вы не ответили на мой вопрос, ваше преосвященство, – продолжал настаивать Эльке.

– Хорошо, я отвечу. У нас есть причины полагать, что в руках Белибаста находится одна святыня, которая должна принадлежать церкви. Поэтому нам необходимо его заполучить живым. Тебя не устраивает вознаграждение? – с оттенком угрозы в голосе поинтересовался Трэве.

– Нет, ваше преосвященство, меня все устраивает, – решил больше не провоцировать заказчика Клаас.

– Тогда обсудим детали, и расскажешь мне, что тебе удалось узнать от Фурнье.

Эльке подробно изложил все, что ему удалось узнать. Кардинал выслушал внимательно.

– Отлично, Фурнье все подготовил как надо. Тогда теперь наш черед вступать в игру. Для начала ты должен войти в доверие Белибаста. И не забывай пошире раскрывать глаза и внимательно слушать. Ничто, происходящее в еретическом подполье, не должно от тебя ускользнуть.

Примерно то же самое говорил ему и епископ. «Надеетесь, что я вам все преподнесу на серебряном блюдечке?» – подумал про себя Клаас, но выражения лица не изменил. И Трэве, и Фурнье были исключительно опасны. Эльке был уже наслышан о многом: как быстро попадали в немилость, а то и попросту исчезали с лица земли их политические, и не только, противники, да что отдельные люди – целые монастыри и города вынуждены были платить за неповиновение или за минутный каприз. Но теперь ситуация изменилась. «Нашла коса на камень! – злорадно подумал Клаас. – Вот голубчики друг друга и прикончат!» Хотя тут же одернул себя – радоваться было рано. Все-таки между молотом и наковальней был именно он!

– Но как я смогу завоевать их доверие? – спросил он Трэве.

– Не беспокойся, об этом я уже подумал. Ты пришел искать Белибаста по поручению Паоло Столы. Это один из ломбардских совершенных. Стола на данный момент находится в нашей темнице, но здесь никто об аресте Паоло не знает. Мы это держим в секрете. Да и для катаров стало почти невозможно поддерживать связь друг с другом. Так что вкрасться к еретикам в доверие тебе не доставит никакого труда…

* * *

Поездка к дому Переверзева заняла полчаса. Правда, не доезжая до дома, пришлось выбраться из машины и остаток пути проделать пешком. Федотов с Рябечковым начали было даже возмущаться. Но Шумилин быстро успокоил своих подчиненных. В конце концов, если им не нравится работать под его началом, могут перейти на другое место. Только никакой гарантии, что работа в другом отделе окажется поездкой на курорт. Впрочем, и Федотов, и Рябечков это знали, поэтому ворчали скорее для проформы.

Обыск на этот раз проводили основательно. Вывернули платяной шкаф, буфет, обшарили подпол, сарай, даже в печку забрались. Ничего особенного не нашли, если не считать странных белых и черных балахонов. Жил Переверзев бобылем, никаких дорогих вещей, только огромный телевизор «Сони» и новенький компьютер несколько удивляли. Были ведь подобного качества и гораздо дешевле. Ничего не зарабатывавший Переверзев никак не походил на человека, не считавшего деньги.

«Ничего не зарабатывавший!» – промелькнуло в голове следователя. А на что он жил? Идиот, не мог задать раньше этот самый простой вопрос! То, что Переверзев называл себя краеведом, он знал. Участвовал в каких-то конференциях. Выпустил пару книжек по истории края. Но шиш на это проживешь. Натурального хозяйства тоже никакого не наблюдалось. Итак, ответа на этот вопрос не было.

«Платили ли ему археологи и прочая научная братия?» – впервые задал себе вопрос Шумилин. Надо было бы побольше узнать и расспросить поподробнее всех участников экспедиции, особенно канадца. Нужен был переводчик. А почему бы не прибегнуть снова к помощи этой девицы? Тем более, по всей видимости, она решила остаться и дальше надоедать ему своими рассуждениями.

– Владимир Юрьевич! – позвал его унылым голосом Андрей, – ничего интересного. Мы уже все осмотрели.

– И сарай?

– Конечно, хлама много, да только все самое обычное. Зацепиться не за что.

Шумилин оглядел комнату. Подошел к вытряхнутым из книжных полок книгам. Взял наугад одну, раскрыл. Похоже, Переверзев серьезно увлекался язычеством. Взгляд его упал на пол, рядом с книжным шкафом. Он присмотрелся и позвал Федотова:

– Андрей, посмотри на эти доски, тебе не кажется, что они поновее и не того размера?

– Точно! – подтвердил его помощник.

Раскрытием нескольких безнадежных преступлений Виктор Шумилин завоевал уже себе репутацию местного Шерлока Холмса, и Андрей искренне считал себя доктором Ватсоном и гордился работой с лучшим следователем района.

Он стал терпеливо простукивать:

– Наверняка тайник, да только как открывается? – пробормотал он.

– Николаич, – позвал шофера Шумилин, – у нас в машине лом или гвоздодер есть?

– Найдется, – подтвердил тот.

– Неси сюда.

Николаич ждать себя не заставил.

Андрей был несколько разочарован. Он надеялся найти какой-нибудь искусно устроенный механизм, а потом рассказывать Люське о своих успехах в качестве помощника следователя. А способ Шумилина хотя и не блистал изяществом, но был достаточно эффективен. Уже через пару минут Николаич разворотил пол, приговаривая:

– А шо, так всегда, что одна сволочь сделала, другая завсегда разворотить сумеет!

Под развороченным полом открылась большая ниша. Шумилин заглянул внутрь и присвистнул от изумления…

Глава 6 Тревожно зовущая музыка ожидания

– Может, тебе не хочется сегодня туда возвращаться? – спросила Кася на всякий случай у Олеси. Она приняла решение провести эту ночь с Олесей в доме Стрельцовых. Почему? У нее возникла твердая уверенность, что вся эта история началась именно здесь. И искать первые ответы на вопросы она должна именно там.

– Да нет, мне так даже легче. Да и беспокоюсь я за Стельку, Обормота и Маргариту! Тане некогда за ними присматривать, а мы вдвоем все и сделаем.

– Хорошо, – с облегчением проговорила Кася, – я рада.

– Да и тебе надо получше мамины картины рассмотреть! – выдала Олеся неожиданное.

– Да, но как ты об этом догадалась? – удивилась Кася.

Олеся молчала. Кася села напротив девочки и, прямо заглянув ей в глаза, спросила:

– Олеся, это очень важно. Почему ты заговорила о картинах твоей мамы?

– Они все их хотели.

– Кто они?

– Степан, археологи, Яков Александрович, мамин учитель, много разных людей, – пожав плечами, перечислила девочка.

– Кто такой Яков Александрович?

– Мамин отец.

– Твой дедушка.

– Он мне не дедушка, – сказала, как отрезала, Олеся, – у меня есть только дедушка Боря.

Кася не стала настаивать:

– Ну, а мамин учитель, ты его знаешь?

– Видела один раз.

– Он из Белозерска?

– Нет, он из Питера приезжал, а потом письма писал.

– Ты говоришь: «много разных людей», кто они – тебе известно?

– Нет, мама с папой говорили.

– А письма этого учителя сохранились?

– Да, – кивнула головой Олеся и застенчиво добавила, – я их часто читаю, он говорил, что моя мама – гений.

Девочка произнесла это, и слезы крупными горошинами потекли по щекам.

– Слушай, Олеся, давай, собирайся, – обняла девочку за плечи Кася, – пока не стемнело надо добраться до твоего дома.

* * *

Человек внимательно наблюдал за двумя девушками, вышедшими из дома. Ни взрослая, ни маленькая осмотрительностью не отличались. Это его устраивало. Он мог следить за обеими. Его особенно интересовала младшая. Что ей было известно? Иногда ему хотелось выследить девчонку и устроить ей небольшой допрос. А если заупрямится, то у него были способы воздействия. Вот ведь маленькая дрянь! Наверняка, ее чертовка мать что-то ей рассказала! Иначе и быть не могло. Он все чаще и чаще впадал в отчаяние. Цель, заветная, желанная, с каждым днем удалялась от него все дальше и дальше. Каким же он был идиотом! Думал, что этот археолог нашел разгадку! Не тут-то было. Этот червяк, оказалось, даже и близко не подошел к разгадке. А ведь он дал в его руки весь материал. Переверзев тоже – дрянь. Вокруг были только ничтожные, ничего не стоящие людишки. И он, Наследник Огня, должен был жить в их окружении, слушать ерунду, которую они несут, улыбаться, говорить глупости, делать вид, что они ему интересны и приятны. Нет, все это должно было закончиться!

Человек сжал кулаки, да так, что ногти впились в ладони. Но боли он не почувствовал. Его тело было всего лишь временной темницей, с которой он скоро расстанется. Перед ним, наконец, откроются высшие врата. Но сначала он должен подготовиться ко всему предстоящему. Ничто не должно застать его врасплох. Он должен быть готов. И, видит Создатель, он был готов, но ничтожная, мелкая деталь вклинилась в последний момент и нарушила безупречный ход запущенного им механизма. Но кого он мог винить в этом? Безжалостную судьбу? Сколько раз в жизни цель ускользала от него в последний момент, когда все, казалось, достигнуто, когда вершина в трех шагах. И снова, и снова его уносило вниз. Нет, на этот раз он не даст себя обмануть. На этот раз он готов отдать все и не останавливаться ни перед чем. Не важно, чего это будет ему стоить. Он был один на один со своим Создателем. И на этот раз все должно было получиться. «Этот мир – только иллюзия, – повторял он про себя словно молитву, – и именно мне предназначено вырваться из него. И не важно, какую цену платить, ничто не важно! Все только обман, неверный удаляющийся призрак!»

Вся его жизнь была миражом. Только понял он это слишком поздно. Иначе бы не прожил все эти годы зря. Ничего, главное, что он пришел к этому. Рано или поздно, все равно, главное – познать простую истину.

«Солнце померкнет, и свет перестанет быть светом. Упадут звезды и содрогнется земля, разольется море и задрожит небо. Тогда появится знак Сына Человеческого и откроется четвертая дверь… И тогда Сын Человеческий пошлет своих ангелов и четыре ветра, что дуют с вершины небесной до самых земных пределов, отыскать и собрать избранных… носящих в себе частицу неба…» И он был Избранным.

* * *

Шумилин вернулся в отделение слегка ошалевшим. То, что он увидел у Переверзева, было совершенно неожиданным. Дело было гораздо сложнее. У его помощников, наоборот, глаза разгорелись от возбуждения. Особенно ликовал Федотов.

– Слушай, только недавно видел это все в фильме про сатанистов, а тут наяву и где? В подполе деревенского дома у нас под боком! Люське расскажу – она упадет.

– Никуда твоя Люська не упадет! – сурово одернул своего подчиненного Шумилин, – и чтобы обо всем, что мы увидели, молчок. Сначала разберемся что к чему, а иначе журналисты все следы затопчут, и так после смерти Волынского нам проходу не дают.

– Еще бы – сожжение на кресте! – подхватил Рябечков.

– Слава, еще слово, и будешь в приемной тампоны ставить, понял! – успокоил и второго помощника Шумилин.

– Понял, – спохватился тот.

– Вы вместо того, чтобы ерунду нести, соберите мне все сведения о Переверзеве: где родился, учился, с кем дружил, встречался, выпивал, есть ли женщина какая-то в его жизни.

– Или мужчина! – добавил ехидно Федотов.

– Или мужчина, – вполне серьезно подтвердил Шумилин, – потом компьютер на анализ отдайте. Все файлы просмотрите и в мой загоните. Мне нужна вся информация, абсолютно вся!

– Все будет сделано, Владимир Юрьевич, – постарались показаться исполнительными помощники.

Шумилин же, побродив по кабинету, решил, что ему не мешало бы обратиться к специалисту. Но кто мог его просветить относительно всего, что он нашел у Переверзева? Никакой идеи в его голову не приходило. Кажется, эта Кузнецова говорила ему об увлечении Переверзева магией. Насколько случайно она и ее друг оказались здесь? Следовало расспросить этого Игоря, местного художника. Во всяком случае, сладкую парочку привез в город именно он. И почему мадемуазель Кузнецова настаивала на том, что вся эта история имеет отношение к смерти Юлии Стрельцовой? Вспомнил будоражащие воображение картины молодой художницы. Нет, следовало бы разобраться со всем этим повнимательнее. На столе лежало принесенное из архивов дело Стрельцовой. Он уже поговорил с коллегой Григорием Петровичем, который вел расследование. У того до сих пор остался осадок. Молодой Стрельцов в убийстве жены так и не признался. Но все факты были против него. Как ни странно, но эта Касина уверенность в том, что три дела связаны между собой, зародила в его душе сомнения. Вернее, не столько в душе, сколько в разуме. Даже его коллега говорил, что в этом деле было больше теней, нежели света. Все до конца было не выяснено. Константину дали всего пятнадцать лет, потому что ни судья, ни присяжные до конца уверены не были.

Следователь поморщился. К фактам он относился с уважением. Однако не всегда смело делал выводы. Вот и на этот раз, внимательно прочитав материалы следствия по делу Юли Стрельцовой, заметил, что во многом все эти факты опирались на показания одного человека: Степана Переверзева. Но после всего увиденного в доме Степана относиться к нему, как к вполне обычному и заурядному свидетелю, он уже не мог. Хотя, с другой стороны, тогда у Бориса Стрельцова были все основания желать исчезновения последнего.

Бориса он уже вызывал на допрос несколько раз. Но ничего нового узнать не удалось. Пожилой мужчина упорствовал, настаивая на одном: к смерти Переверзева он не имеет никакого отношения. Шумилин вспомнил их последний разговор. Невыский, кряжистый, с мрачным лицом Стрельцов сидел напротив и не отводил от него прямого взгляда серых глаз.

– Вы продолжаете упорствовать, Стрельцов.

– Я не упорствую, – глухо возразил обвиняемый.

– Вы понимаете, что чистосердечное раскаяние может значительно уменьшить срок?

– Не собираюсь чистосердечно раскаиваться в том, чего не совершал, – с вызовом возражал Стрельцов.

– Вы осложняете свое положение, Борис.

– Мое – нет, ваше – может быть, – упорствовал мужчина.

Самое сложное было в том, что Стрельцов не просто упорствовал, но и отказывался оправдываться, просить снисхождения, давать в руки следствия какие-то дополнительные факты. Никакого диалога между ними не получалось. Шумилин поморщился. Встал, походил по кабинету. Внезапно в его голову пришла одна мысль. Он прокрутил ее еще и еще раз. Она ему понравилась. Почему бы и нет! Следовало поподробнее расспросить отца Юлии, бывшего директора школы Якова Александровича Вензалинова. Он слыл в Белозерске эрудитом и в свое время активно читал лекции в местном отделении общества «Знание». И, если память Владимира Юрьевича не подводила, еще школьником он видел название его лекции: «Чудеса: возможны ли они сейчас, или как стать настоящим волшебником». Следовательно, о магии Вензалинов знал не понаслышке и мог просветить его, Шумилина. А заодно и рассказать о взаимоотношениях собственной дочери с семьей Стрельцовых. Шумилин вздохнул с облегчением и набрал номер нужного телефона.

* * *

«Юля, здравствуй!

Не представляешь себе, как я безумно обрадовался твоему письму! Для нас, и особенно, честно признаться, для меня твой неожиданный отъезд стал настоящим огорчением. Не побоюсь сказать, что ты была моей самой талантливой ученицей, и я совершенно не понял и до последнего момента не мог принять твоего решения. Но когда я увидел фотографии картин, у меня словно наступило прозрение. Они не просто удивительны, они – потрясающи!!! Твой талант окреп и засверкал, словно ограненный бриллиант! И я, твой учитель, склоняю голову перед собственной ученицей. Да и какая ты ученица, ты – настоящий мастер, Юля, подлинный мастер, Художник с большой буквы. Тот, который чувствует и натуру, и жизнь остро и глубоко и, самое главное, может передать. Когда я получил по электронной почте твой файл и открыл, у меня просто перехватило дыхание! Или, точнее, мне просто не нужно было дышать. У меня не хватает слов, чтобы выразить восхищение завораживающей пластикой фигур, глубиной смысла и одухотворенной красотой персонажей!!! До сих пор мурашки по коже бегут, когда я смотрю на твой триптих!

Я показал твои картины друзьям и коллегам, и их мнение единодушно: это совершенно потрясающе и очень, очень оригинально! Не буду скрывать, что сразу же поступило несколько заманчивых коммерческих предложений. Но я прекрасно понял, что триптих не продается и не выставляется, однако ты готова предложить галереям вариации на него: «Индрика-зверя», «Мадонну» и «Святой огонь»».

Кася перечитала письмо еще раз. Оно было подписано неким Леонидом Александровичем Муромским и отправлено два года назад. Конверта не было, но этот человек называл себя Юлиным учителем. Напрашивался единственный вывод: Муромский преподавал в Строгановском. Письмо Кася взяла на заметку и решила, что обязательно заедет в Петербург. У нее было странное впечатление, что с этого письма все и началось.

– Значит, твоя мама продавала картины? – спросила она у Олеси.

– Да, я слышала, что сначала она отправила одну в Петербург, потом папа туда отвез еще одну. Потом они пристроили эту веранду. Мама с папой говорили, что на следующий год мы поедем во Францию.

– Почему во Францию?

– Мама говорила, что для нее это очень важно. А вот тут – все бумаги. – Олеся вытащила металлическую коробку.

В ней были паспорта, два корешка на получение заграничного паспорта, датированные маем, квитанции двух почтовых переводов на значительные суммы. Юлино творчество, похоже, на самом деле, начало находить своих поклонников. У Каси защемило сердце. Олеся внимательно наблюдала за ней. Глаза девочки были глубокими и удивительно понимающими, словно душа ее взрослой подруги была для нее открытой книгой.

– Теперь ты мне веришь, что папа не мог убить маму?

– Я никогда в этом не сомневалась, – с уверенностью ответила Кася.

Необходимо было показать все это Шумилину. В ее борьбе необходимы были союзники. Пока она могла рассчитывать только на Игоря и, возможно, на Криса. Ей уже удалось заронить сомнение в душу следователя. В этом она была уверена, но теперь нужно было несколько большее – от сомнений Шумилин должен был перейти к действиям. Он один мог это сделать. У Каси таких возможностей не было. Нет, все происшедшее было совершенно не логично. У семьи Стрельцовых были радужные и интересные планы. И Юля вовсе не закопала свой талант в землю, как принято было думать. Наоборот, именно здесь ее талант смог развиться и проявиться с особым блеском. Она нашла свое место, где ей было хорошо, где ее окружали любящие люди. И именно здесь у нее лучше всего получалось творить. Нет, все было абсолютно нелогично!!! Юля совершенно не была потерянной женщиной, начавшей скучать в глуши, которой не хватало общения с себе подобными. У нее было все, что нужно. А что, если вовсе не она тянулась к археологам, а археологи тянулись к ней, потрясенные ее талантом? Или, может быть, их интересовало нечто другое? Почему Юля была особенно привязана к этому триптиху? Чем он был для нее? Явно это были не просто любимые картины. Что-то в них было особенное. Словно какое-то послание, которое Кася никак не могла понять. «И почему Волынский настаивал на обратном?» – впервые спросила она себя. Увидев жизнь этой семьи словно изнутри, она была уверена, что ей еще предстоит отделить все зерна от плевел. И видит Бог, что плевел лжи во всех россказнях, окружавших историю Стрельцовых, было гораздо больше, нежели зерен истины.

Кася взяла следующее письмо Муромского.

«Дорогая Юля, твоим триптихом заинтересовался мой хороший знакомый, владелец модной галереи в Лондоне Питер Стоунбрук. Он просит о возможности просто выставить картину в его галерее, даже если ты не хочешь ее продавать. Но думаю, для твоего имени это будет очень удачной рекламой. Тем более легенды о катарах до сих пор волнуют воображение. И да, кстати, извини, но я не смог отказать себе в удовольствии и рассказал твоему и моему «большому другу», нашему декану Маргарите Степановне, что ты назвала в честь нее свою… козу!!!»

Кася расхохоталась, мысленно представив гнев почтенной дамы. Олеся встревоженно взглянула на старшую подругу.

– Не беспокойся, я просто узнала, почему вашу козу зовут Маргаритой Степановной, – успокоила девочку Кася.

Но в этом письме было кое-что важное. Теперь она знала: темой картин были легенды о катарах. Более чем странный выбор для молодой художницы из небольшого и хорошо запрятанного на просторах России Белозерска. Вот откуда взялись все эти странные мотивы… Такого она не ожидала.

Вечером, ближе к полуночи, как всегда вышел на связь Кирилл. Он выслушал внимательно ее рассказ. Правда, Кася не упомянула то, что сегодня они с Олесей остались ночевать в доме Стрельцовых. Возвращаться к Петуховым было уже поздно, поэтому, задвинув все засовы, закрыв все ставни и загнав Стельку для верности внутрь, Кася с Олесей решили остаться.

– Я, честно говоря, и сам подумал о катарах.

– Мне нужна информация. Найди все, что можешь, и сбрось на мой мобильник.

– Хорошо, сейчас же займусь этим.

– Ты свободен?

– Освобожусь, не переживай. В любом случае я сказал, что в офисе не появлюсь раньше двенадцати. Так что времени у меня еще достаточно. А теперь, моя дорогая, утро вечера мудренее. Оставь эту работу мне, а сама отправляйся спать.

– Да я вроде не хочу, – сказала Кася и зевнула.

– Как ты не хочешь, я даже по телефону слышу…

Кася, побродив еще по дому минут десять, решила, что и на самом деле – утро вечера мудренее. В любом случае ничего умного в ее голову не приходило. В этот момент она услышала неясный шум за стеной, словно кто-то осторожно обходил дом. Стелька навострила уши и тихонько гавкнула, посмотрев на Касю. Та ринулась в мастерскую и только успела увидеть, как за стеклом метнулась в ночь чья-то неясная тень…

* * *

Фуа, Наварра, 22 августа 1321 года.

Монах-францисканец поднял закрывающий глаза капюшон и внимательно посмотрел на Клааса. Взгляд небольших черных глаз был доброжелательным, хотя и чувствовалось, что их обладатель не доверяет до конца своему собеседнику.

– Меня предупредили о твоем визите, сын мой. Итак, тебя послал…

– Паоло, – склонившись в поклоне, произнес Клаас.

– Он жив, мой дорогой Паоло, как я рад получить от него весточку! Я почти не надеялся услышать про него! – Глаза монаха увлажнились.

Клаасу не было стыдно за свой обман. Он лишь обрадовался, что предположения Трэве оказались верными и Белибаст удивительно легко клюнул на такую простую наживку.

– Да, он мне сказал, что только рядом с вами я найду то, что ищу.

Клаас старался говорить проникновенно и без лишней пафосности.

– Ты уверен, что я могу показать истинный путь?! – в раздумье произнес Белибаст. – Идем, ты расскажешь мне о Паоло.

Клаас, порадовавшись подробной информации, которой снабдил его Трэве, начал свой рассказ. Так они дошли до убежища Белибаста. Как и предполагал Трэве, Гийома приютил у себя один из местных ремесленников-ткачей. Белибаст провел Клааса в небольшую комнатку под крышей сарая. Всю обстановку составлял лежак, набитый соломой, и стол с двумя табуретами в центре. Клаас осмотрелся, насколько это было возможно при колеблющемся пламени единственной свечи. Однако, несмотря на скромность, из комнатушки было три выхода. Первый вел вниз, в сарай, второй – в соседний с сараем хлев, а третий – на крыши соседних домов, по которым вполне можно было пробраться на другой конец города и легко ускользнуть от погони. Преследуемые инквизицией катары так легко в руки не давались. Клаас улыбнулся про себя. Ему даже в определенный момент стало жалко симпатичного еретика. Но он не дал себе расслабиться.

– Ты голоден?

– Немного, – с наигранным смущением признался Клаас. Не мог же он сказать, что два часа назад купил у разносчика сочный мясной пирог и добавил к нему солидную кружку пива.

– Садись, разделишь мой ужин.

Клаас не заставил себя упрашивать. В конце концов, было бы странно, если бы человек, за которого он себя выдавал, мог себе позволить каждый день даже самую скромную пищу.

– Ты хочешь быть посвященным в тайну, но готов ли ты к ней? – тем временем спросил Гийом.

– Не знаю, но Паоло мне сказал, что вам решать.

– Хорошо, а теперь давай поедим, да у меня есть только хлеб и немного сыра.

– Спасибо, буду рад.

– Почему ты встал на этот путь? Что тебя привело к нам? – задал тем временем следующий вопрос Белибаст.

– В один момент я почувствовал себя путником на неизвестной ему дороге. Мне стало страшно, и я впервые стал задавать себе вопросы: почему я здесь, что я ищу, куда иду, но никто не мог ответить. Я потерял покой и сон, когда обратился к нашему падре, он мне сказал, что я должен всего лишь следовать уже начертанным рукой Господа путем. Но покой в мою душу не возвращался, и однажды я встретил Паоло…

– Ты хорошо говоришь, – покачал головой Гийом, – ты хочешь утолить свою жажду, но к тому ли источнику ты пришел?

– Я уверен, что к тому! – с неожиданной уверенностью произнес Клаас, которому внезапно стало казаться сущей правдой все только что выдуманное и рассказанное.

И самое странное, он действительно поверил в этот момент, что нашел единственный на свете источник, способный утолить его жажду. Все, что говорил Гийом, было простым и понятным. Он вспомнил часы, проведенные во время скучных и серых проповедей, когда единственным ярким впечатлением были расписываемые картины ада. С Гийомом все представлялось проще и интереснее.

– Мир вокруг нас – не истинный мир, – говорил Гийом. – Когда вы страдаете, когда ваше тело разрывает боль, когда ваши дети приходят в мир, корчась от боли, когда в один миг судьба может отнять все, созданное за целую жизнь, вы не будете утверждать, что этот мир совершенен и добр!

На глазах Эльке показались слезы. Словно Гийом видел его собственную жизнь и чувствовал, что он чувствовал. Слова проникали в самое нутро и оставались где-то глубоко в сердце. Иногда ему казалось, что он уже не испытанный жизнью старый волк, а молодой мальчишка, открывающий каждое утро глаза с надеждой, что новый день будет лучше предыдущего. Но теперь он твердо знал, что новый день приносит всего лишь новые испытания. Если бы он встретил Гийома раньше, то, может быть, и не цеплялся бы с отчаянием за столь тяжелую и безрадостную жизнь.

– Бог не мстителен и не ревнив. Он любит вас, и не его вина в том, что сатана соблазнил некоторых из ангелов и обманом заманил светлые души в тела из грязи. Но Бог не забыл о падших. Он послал им слово и любви и надежды. Ты задавал себе вопрос, почему люди верят?

– Боятся возмездия и ада?

– И они не знают, что они уже в аду. Ад – здесь, на земле!

И Клаас верил ему, вспоминая измученную нищетой мать, умершую при очередных, никто уже не помнил, каких по счету, родах, состарившегося раньше времени, сгорбленного отца, хватающегося за любую работу, умиравших один за другим братьев и сестер. В голове всплывали сцены, одна ужаснее другой, и самое главное, пережитое возвращалось тяжелым зловонием заполненных нечистотами улиц, на которых он рос, пробирающими до костей холодом и сыростью, давно урчащим от голода пустым желудком, мучающими маленькое тело ссадинами и рубцами… Клаас поморщился, усилием воли отгоняя непрошеные видения.

– Ты боишься смерти, почему? – неожиданно спросил Гийом.

– Странный вопрос, – изумился Эльке и впервые подумал: «Почему?»

Гийом терпеливо ждал. Клаас молчал и пытался понять, осмыслить свой страх смерти. Он привык считать, что это нормально. Но что на самом деле удерживало его в жизни? Иногда он думал, что просто-напросто устал бороться. Раньше жить ему было интереснее. Интриги, вино, женщины волновали больше. Но с возрастом он пресытился. Ему стало горько, как в тот момент, когда он впервые услышал известного гасконского трубадура. Тот пел нежную песню о любви, радости встречи, страдании разлуки. Он воспевал красоту любимой, ее нежность, наслаждение просто быть с ней рядом. Тогда Клаас попытался вспомнить, чувствовал ли он когда-либо подобное. Нет, никогда… Всю его жизнь и душу заняла одна страсть: выжить вопреки всему!

– Ты не можешь ответить, – констатировал Гийом, – мы любим одну сказку о пастухе-чародее. И чтобы ты лучше понял мою мысль, я тебе расскажу ее, слушай внимательно… Жил когда-то пастух. Но был он не простым пастухом, а пастухом-волшебником. У него было много баранов. Но каждый день перед заходом солнца вместо того, чтобы собираться в стадо, бараны разбегались. Мучился с ними пастух-чародей, мучился, и, наконец, решил понять, почему они разбегаются. Оказалось, что бараны боялись, что в один не очень прекрасный день их зарежут. Поэтому и спасались, каждый как мог. Стал думать пастух, как с этим справиться. Но ведь он был не простым пастухом, а волшебником. Поэтому он собрал баранов и объяснил им, что смерти бояться не надо, ибо душа их бессмертна, а когда они умрут, то одни станут орлами, другие – львами, третьи – людьми, а некоторые – даже чародеями. И что в любом случае их участь будет более завидна, нежели участь баранов. С тех пор все стадо всегда оставалось в сборе.

– Но я не баран, а человек, – возразил Клаас, – и получается, мне есть, что терять.

– Если ты человек, значит, душа твоя уже вступила на путь спасения, и главное теперь – продолжать идти по нему! – возразил Гийом.

– Откуда ты знаешь, что моя душа вступила на путь спасения?

– Иначе ты не был бы человеком… – пожал плечами Гийом, – все на самом деле просто. Если бы ты был бараном, то спасение твое было бы далеко. Но ты человек, ты волен выбирать свою судьбу, и ты можешь по-настоящему вырваться из оков порочного и призрачного мира страдания.

Вдруг эта простая идея о том, что мир на самом деле – просто обман, наполнила душу Клааса уверенностью, что ничего он не упустил, не потерял. Потому что невозможно потерять то, чего на самом деле нет. И вся земная жизнь всего лишь ожидание.

* * *

– Мне к Шумилину, он мне только что позвонил и сказал явиться! – донеслось до следователя из коридора. Вслед за этими словами в кабинет ворвалась Кася.

– Здравствуйте, Владимир Юрьевич!

– Застенчивость, похоже, к числу ваших хороших качеств не относится, – заметил вместо приветствия несколько раздраженный Шумилин, – и звонков на ваш номер я что-то не припомню.

– Иначе через вашу пограничную заставу не пробиться, – объяснила Кася.

– Ну, пробиться – вы пробились, теперь объясните цель вашего визита. И я надеюсь, что она достаточно серьезная.

– Достаточно, – пообещала Кася и положила перед ним письма и копии корешков на получение паспортов.

Шумилин проглядел все внимательно и поднял вопросительный взгляд на посетительницу:

– Ну и что это доказывает?

– То, что Юля вовсе не скучала в глуши и вряд ли искала развлечений с археологами. А ведь, согласно вашей официальной версии, Константин Стрельцов убил свою жену из ревности. Или я не права?

– Правы, – согласился следователь, – а дальше что?

– Как – что? – возмутилась Кася. – Все основано на этой самой ревности. А если ее не было и семья Стрельцовых была совершенно счастливой, нормальной семьей? Юлин талант раскрылся именно благодаря условиям, которыми ее окружили отец и сын Стрельцовы, тогда и мотива у убийства не было.

– Тогда как быть с показаниями свидетелей? – возразил следователь.

– А их было много?

– Основных два: Переверзев и Волынский.

– Странное совпадение, не правда ли?

– Возможно, – согласился с ней Шумилин и после небольшой паузы добавил: – А что вам известно о Переверзеве? Странный персонаж, не правда ли?

– Это вы к тому, что он выдавал себя за волхва и морочил простодушным слушателям головы?

– То есть ваших защитивших докторские диссертации и написавших пару десятков книг профессоров-археологов вы тоже считаете доверчивыми простачками?

– Не думаю. Волынский, на мой взгляд, использовал Переверзева в каких-то своих целях.

– Каких? – напрягся Шумилин.

– Надеялся, что Переверзев даст в его руки ценную информацию.

Кася заметила, что сейчас ее слова падали на более благодатную почву. Вопрос, что случилось в голове следователя за это время, задавать себе она не стала – времени не было. Надо было использовать возможность и не медлить. Поэтому она бросилась в бой очертя голову.

– Как вы отнесетесь к тому, что я вам изложу точку зрения главного специалиста экспедиции Кристофера Ланга.

– А, этого мирового светила? Выкладывайте, – позволил следователь.

– Конечно, к ней нужно отнестись со всеми предосторожностями.

– Я ко всем версиям отношусь осмотрительно, – подбодрил ее Владимир Юрьевич.

– Дело в том, что Переверзев всерьез считал себя магом…

Подбодренная явным интересом Шумилина, Кася выложила версию Кристофера.

– Итак, ваш Ланг считает, что Переверзев доигрался, и очередной его магический эксперимент с Волынским в качестве добровольной подопытной крысы закончился весьма печально… – задумчиво произнес он.

– Именно так.

– И вы мне предлагаете озвучить данную версию, – вздохнул следователь, представляя себе насмешки коллег.

– Это ваш выбор, но, согласитесь, она объясняет некоторые факты и в первую очередь то, что убийство Волынского было похоже на ритуальное.

– После которого здесь регулярно пасутся журналисты не только из области, но уже даже из Петербурга! Остались только москвичи, а потом глядишь – и иностранные подвалят, – саркастически прокомментировал Владимир Юрьевич.

– Я вам не все рассказала.

– И что же вы от меня утаили?

– Сегодня ночью мы с Олесей ночевали вдвоем в их доме. И ночью кто-то бродил вокруг. Скорее всего, пытался пробраться на террасу.

– Думаете, воры? – нахмурился Шумилин.

– Не знаю, да только у Стрельцовых особых богатств не наблюдается. Только Юлины картины, – пожала плечами Кася.

– Тогда пока перенесите их в надежное место, а девочку одну не оставляйте, – почти отдал приказание он.

– Я снова отвела Олесю к Петуховым, взяв с нее обещание, что она одна домой возвращаться не будет. Вы подумаете о том, что я вам рассказала?

– Подумаю, – пообещал Шумилин, – и мой вам совет: будьте осторожнее…

* * *

Фуа, Наварра, 22 августа 1321 года.

Слегка ошарашенный всем услышанным сегодня, Клаас медленно возвращался к себе. Сами собой глаза поднялись к удивительно звездному небу. «Вся земная жизнь – всего лишь ожидание», – повторил он про себя. И простая, совершенно детская радость заиграла неведомой музыкой в его душе. Он вспомнил, как ребенком смотрел на небо и удивлялся его прозрачности и чистоте. Это было единственным светлым моментом, оставшимся в его детских воспоминаниях. Неужели все, что говорил Гийом, правда?

– Эй ты, подойди, – окликнул его незнакомый голос из темноты.

Эльке насторожился, каждую секунду готовый или защищаться, или броситься прочь.

– Не бойся, меня послал наш общий знакомый, я – безоружен, – прошептал незнакомец и выступил из темноты. Перед Клаасом стоял знакомый монах Жером из монастыря Фонтфруад.

– Епископ хочет встретиться с тобой.

– Когда?

– Прямо сейчас…

Клаас без слов последовал за монахом. Епископ ждал его в ничем не примечательном двухэтажном доме на окраине нижнего города.

– Итак, тебе удалось втереться в доверие к Белибасту? – не стал ходить вокруг да около епископ.

– Думаю, что да.

– О чем вы говорили?

– О Боге, о мире, о будущем… – Клаасу сложно было сформулировать все, что он услышал от Гийома.

– Ты говорил с еретиком о Боге, занятно! – усмехнулся Фурнье.

– Они тоже верят в Христа и в Создателя.

– Только для них он не Сын Божий и никогда не был распят, и в таком случае все, о чем говорит церковь, – только пустой звук.

– Ни вы, ни тем более я на распятии Христа не присутствовали, – заметил Клаас.

– Осторожно, мой дорогой, так можно слишком далеко зайти! – Голос Фурнье стал угрожающим.

– Ваше преосвященство, я не слишком силен, чтобы обсуждать с кем бы то ни было церковные догмы. Мне поручили работу, и я должен довести ее до конца. И это все, что меня интересует, – спокойно парировал Клаас.

– Значит, ты собираешься выполнить свою работу и передать еретика в руки Трэве?

– Вы все правильно поняли, ваше преосвященство.

– И тебя совершенно не интересует то, что я могу тебе предложить?

Клаас заколебался. Настал решающий момент, ему необходимо было выбрать себе врага. И Трэве, и Фурнье были опасны. Самым сложным было решить, кто из них опаснее. Необходимо было потянуть время. Во всяком случае, другого выхода у него не оставалось.

– Я думаю, что ничего не изменится, если я выслушаю его, – осторожно начал он.

– Ты – ловкий малый, Клаас Эльке. Да только на хитрости и осторожности выедешь не всегда.

– Увы, это мне известно, – поклонился Клаас.

Епископ задумался, явно взвешивая, стоит или не стоит заключать сделку с шпионом Трэве.

– Хорошо, ты прекрасно понял, что мне еретик нужен живым и до того, как до него доберутся люди Трэве. И мне нужна вся информация – все, что ты видел и слышал.

– Но я не могу предать моего нанимателя, – заметил Клаас.

– Твой наниматель – папа Иоанн, а я такой же его слуга, как и Трэве. Так что заказчика твоего ты не предашь, не правда ли?

– В этом есть доля истины, – медленно ответил Эльке, слегка удивленный подобной словесной эквилибристикой.

– Выбор за тобой, Эльке. Я понимаю, что тебе нелегко. Поэтому хочу облегчить твою задачу. Следуй за мной.

Фурнье стал быстро спускаться по крутой каменной лестнице, которая вела в подвал дома и закончилась перед обитой железом дверью. Их уже ждали. На последней ступени стоял огромный, заросший щетиной мужчина. Он с интересом рассматривал гостя.

– Вы пришли вовремя и ваш гость тоже, – с непонятным подтекстом произнес он.

– Что пленники?

– Первый жив, пока… Второй ожидает своей очереди, – хищно улыбнулся ожидавший их незнакомец и посторонился, пропуская епископа и Клааса в подвал…

* * *

Только вечером у Каси появилось время прочитать информацию, отправленную на ее мобильник. Кирилл обещание сдержал и в сжатом виде изложил основное.

Кто они, катары? Единственные христиане, против которых был организован крестовый поход, если, конечно, не считать разграбления Константинополя крестоносцами. И если во втором случае крестоносцы пограбили и отправились восвояси, то в первом десятки лет на земле Окситании пылали костры инквизиции. Что же такого страшного натворили катары, чем так напугали Римскую церковь?

С XII века по всей Европе и особенно в Окситании и Наварре по обе стороны Пиренеев стало все больше новых проповедников. Одетые в простые черные рясы и подпоясанные конопляными веревками, они брели пешком с посохами паломников в руке. И в каждый город, крепость и деревню на своем пути они несли свет новой веры, новой надежды. Народ называл их Совершенными, или просто Добрыми Людьми. Слишком уж они отличались от привычных священников и монахов, для которых мздоимство, распутство, бесчестие и неграмотность стали почти правилом. Поэтому Добрые Люди, у которых слова не расходились с делом, привлекали к себе все новых и новых поклонников.

Объяснения Добрых Людей казались более правдивыми и давали надежду. Для них все окружающее земного человека находилось во власти зла, потому что мир, в котором правит смерть, не мог быть создан Добрым Богом. Поэтому мир и стал для них творением Злого Демиурга, сатаны, которого они называли «Великим гордецом». И самое главное, только души подготовленных могли избегнуть дурного круговорота и избавиться от необходимости бесконечно возвращаться в созданные из земной грязи тела.

«Душа, заключенная в темницу тела…» – задумалась Кася. Это она уже слышала, и не раз. «Почему посвященные всех времен и народов обладали такой неприязнью к окружающему миру?» – задала она себе вопрос. Достаточно было вспомнить орфиков с их легендой о Дионисе. Она помнила этот миф о любви Зевса и Персефоны, о рождении Диониса и о зависти и болезненной ревности Геры. Зевс хотел сделать своего сына Владыкой Вселенной. Но ослеплённая ревностью Гера отдала Диониса на растерзание титанам. Кася и сейчас видела перед собой вдохновенное лицо преподавателя мифологии, в подробностях описывающего пиршество титанов, где главным блюдом было сваренное и пожаренное тело Диониса. Афина, богиня мудрости, сумела спасти сердце Диониса. Несколько секунд понадобилось Зевсу, чтобы воскресить сына, и несколько секунд, чтобы отомстить титанам. И из пепла сожжённых молнией титанов Громовержец создал человеческую расу. Так и получилось, что тело людей – наследство титанов, рождённых землёй, обречено на смерть, но душа, разум сохранили божественную искру Диониса, перешедшую к титанам из тела бога.

Люди, сотворенные из пепла титанов, но сохранившие божественную искру Диониса. Что люди могли противопоставить этому? Трансформацию грубой силы в силу любви и души. Поэтому и должен был человек расстаться со своей частью, доставшейся от титанов. И как и орфики, и пифагорейцы, и манихейцы, катары любили белый цвет. Почему? Поклонялись белой стороне мира, отказываясь и не признавая черную? Или просто цветную?

Все было не так просто. Катары на самом деле никогда не отказывались от христианства. Самой главной молитвой была для них «Отче наш». С католиками они спорили, но мирно уживались до крестового похода против них. Они заявляли о приверженности идеалам раннего христианства. И за свои идеалы они с улыбкой счастья горели на кострах. Но самым главным их преступлением была полная уверенность в том, что Римская церковь потеряла право именоваться христианской, а стала «синагогой сатаны». Не это ли подвигло папу так сурово расправиться с ними?

Что еще? Римская церковь обвиняла катаров в распутстве и нежелании продолжать род человеческий. Катары действительно поощряли свободные союзы, основанные на любви и взаимопонимании, призывали к контрацепции, настаивали на равенстве мужчин и женщин. Удивительно современно? Более того, их полное отрицание Ветхого Завета приводило и к отрицанию первородного греха и виновности Евы. А следовательно, и женщины должны были иметь равные права с мужчинами и могли занимать высокие должности в церковной иерархии катаров.

Хотя поощрение сексуальной свободы было вовсе не отражением прогрессивного мышления, если так разобраться. Просто у катаров была своя логика. Дух человека – творение доброго Бога, и он соткан из света. Тело – темница души, ибо пребывает оно во власти злого Демиурга, материального мира. Поэтому любое рождение – это заключение светлой души в тюрьму материи. Поэтому ни брак, ни зачатие – не таинство, а грех. Это и позволило противникам катаров утверждать, что, если бы это мировоззрение победило, человечество прекратило бы свое существование.

Впрочем, катарские проповедники в реальности нисколько не выступали ни против семей, ни против детей простых мирян. Учение о переселении душ этому способствовало, так как, если бы перестали рождаться дети, то и падшие души не смогли бы найти новое пристанище и лишиться раз и навсегда надежды вырваться в Высший мир.

Вообще, полный ревности и мести Бог Ветхого Завета совершенно не устраивал катаров. Для них Библейский Бог был всего лишь карикатурой на настоящего, доброго и светлого Бога Евангелия. Они верили, что Иисус являлся сыном Божьим, но не верили, что он мог воплотиться в человеческое тело, нечистое и обреченное на погибель. Поэтому они объясняли, что все было «понарошку». Жизнь и смерть Христа – символы. Излюбленное Евангелие катаров: Евангелие от Иоанна, «любимого ученика Христа», возвестившего после прихода Отца и Сына третье пришествие – пришествие Святого Духа, окончательное исчезновение тленного мира материи и победы нетленного и вечного мира Света.

Расцвет катаризма кончился, когда в 1209 году папа Иннокентий III организовал крестовый поход против катаров, получивший название альбигойского. Небогатые северные бароны и прочая братия со всей Европы, промышлявшая грабежом, с охотой откликнулись на папский призыв. Тем более Север давно облизывался на более богатый и процветающий Юг. Под видом возвращения в лоно истинной церкви сборная армия атаковала земли Тулузского графства и виконства Транкавель. Борьба с переменным успехом продолжалась несколько десятков лет. Горели города и огромные массовые костры, на которых сжигали еретиков, не желавших отказываться от своей веры. Но даже после гибели последнего монашеского катарского дома в замке Монсегюр в 1244 году остаткам катарского подполья удалось просуществовать еще в течение нескольких поколений вплоть до 1321 года. В этом году на костер взошел последний известный катарский Совершенный – Гийом Белибаст.

Кася задумалась. Какое все это могло иметь отношение к Юле? Почему молодая художница заинтересовалась этим старым еретическим учением и что ее привлекло в катарах? Следовало бы поговорить с Крисом. Что ему известно? Все запутывалось еще больше. Гибель Юли, суд на Костей и обвинение в убийстве собственной жены, чудовищная смерть Волынского, убийство Переверзева и странная уверенность Кирилла, что все это связано с триптихом молодой художницы. Она чувствовала себя ученицей, занятой решением уравнения, в которое каждую минуту добавлялись новые неизвестные. Необходимо было действовать, только какое направление выбрать? Шумилину пока она сообщила все, что знала. Возвращаться к нему и переливать из пустого в порожнее смысла не имело. Она еще поразмышляла. В конце концов, кое-чего Кася все-таки добилась: она явно сумела заронить сомнение в душу следователя. Следовательно, если она добудет новую информацию, Владимир Юрьевич отмахиваться от нее не станет. А именно это и было ей нужно. Без союзников ей не обойтись. Дело оставалось за малым: найти эту информацию. Если Кирилл прав и все началось с этих картин, то в первую очередь ей следовало бы узнать побольше о Юлии Стрельцовой, в девичестве Вензалиновой. И одним из немногих людей, способных просветить ее на этот счет, был отец Юли, Яков Александрович Вензалинов. Завтра же она с ним встретится. Тем более и реальный повод для этого у нее уже был: ближайшее будущее Олеси.

Глава 7 Никто не любит увядшие цветы

Фуа, Наварра, 22 августа 1321 года.

Клаас ступил за порог, и перед ним открылась картина, от которой в жилах стыла кровь. Неожиданно большое подземелье было освещено несколькими масляными лампами. Их неверный, дрожащий свет вырывал из темноты покрытые темной плесенью стены и пол, каменная крошка которого плотно перемешалась с чем-то темным и маслянистым. Клаас не сразу понял, что это была засохшая кровь. На приподнятом камне лежал связанный по рукам и ногам человек и корчился от боли. Кричать он не мог, его рот был плотно заткнут грязной тряпкой. Только сдавленные стоны разрывали тишину. Рядом полусидел-полулежал второй. В глазах его застыли ужас и обреченность. Он ждал своей очереди.

Внимательно посмотрев на первого пленника, Клаас понял, какую чудовищную пытку применяет его истязатель. Он уже слышал об этом нововведении. Инквизиторы отказались от цепей, стали привязывать еретиков кожаными ремнями. Ждали, пока жертва разотрет руки и ноги в кровь, потом снимали ремни, замачивали их в уксусе. Затем мучителям оставалось только заново привязать ими пленника. Пропитанные кислотой ремни медленно разъедали израненную кожу, мускулы и жилы. Невыносимые терзания зачастую сводили жертву с ума. Невероятным усилием воли Эльке отвел глаза от извивавшегося в бессильных попытках прекратить свои страдания бедняги. Не ошибались те, кто говорил, что Фурнье был земным воплощением дьявола. Клаас вспомнил слова Белибаста. Катарский проповедник был прав. Этот мир не мог быть творением Бога. Такое мог создать только Князь Тьмы, повелитель кошмаров и ужаса, обрекший последовавшие за ним души на вечное страдание. И епископ был его верным служителем.

– Антуан – настоящий артист, – похвалил своего пыточных дел мастера Фурнье, – просто и эффективно. Ни разу не было, чтобы еретик попал в его руки и не раскаялся в своих грехах.

– Это – еретики?

– Не совсем, – глядя на Клааса прямым, изучающим взглядом ответил Фурнье.

– Тогда в чем их вина?

– В том, что они собирались убить посланника Его Святейшества, папы Иоанна XXII.

– Посланника папы? – Клаас вопросительно посмотрел на Фурнье, смутная догадка забрезжила в его мозгу.

– Мы невиновны, мессир, отпустите нас! Клянусь всем святым, что мы невиновны, это ошибка! – закричал прерывающимся от ужаса голосом второй пленник.

– Ошибка, говоришь, Жан, так ведь тебя зовут? – медленно произнес Фурнье. – Значит, твой приятель ошибался!

– Он уже не понимал, что говорил, – неуверенным голосом произнес тот, кого назвали Жаном, всхлипывая.

– Не понимал, – почти одобрительно сказал Фурнье, – ну что ж, иногда так бывает, что люди рассказывают неизвестно что, не правда ли, Антуан?

Тот усмехнулся и придвинулся к своей жертве. Сидящий мужчина скрючился, словно пытаясь укрыться от надвигающейся опасности.

– Вы правы, ему надо немного поразмыслить, мессир, а мы можем ему помочь. Наш долг – помогать ближнему!

С этими словами палач отошел от пленника и направился к пыточному столу, на котором были разложены инструменты. Антуан любовно провел по ним рукой и задумался на миг. Он напоминал художника, выбирающего краски и кисти для будущего шедевра. Наконец, слегка задумавшись, он улыбнулся. От этой улыбки пленник застонал от ужаса. Клаас почувствовал, как по спине заструился холодный пот. Фурнье наблюдал за всем отрешенно. Этот ад на земле стал повседневностью для епископа. Палач подошел к Жану, наклонился и проверил, насколько прочно он привязан. Потом взял свечу, резким рывком повернул голову своей жертвы в сторону и наклонил свечу. Жан застонал, но этот стон быстро сменился отчаянным воплем, когда горячий воск тонкой струйкой полился в ушное отверстие. Несчастный задергался, но его движения только усиливали боль.

– Прекратите! – не выдержал Клаас.

– Для шпиона у тебя слишком деликатная натура! – поджал губы Фурнье, но сделал палачу знак остановиться.

– Возможно, – парировал Эльке, – но я не вижу никакой связи между пытками этих несчастных и нашим разговором.

– Если ты не видишь связи, то это вовсе не значит, что ее не существует.

– Оставим эту бесполезную риторику, ваше преосвященство!

Клаас чувствовал, что он ни в коем случае не должен показывать ни собственного страха, ни собственной слабости. У него возникло твердое убеждение, что этот спектакль был устроен с единственной целью: запугать его.

– Не настолько она бесполезная, как тебе кажется, – улыбнулся Фурнье.

– Тогда докажите мне ее необходимость! – с вызовом произнес Клаас.

Епископ подошел к извивающемуся в бессильных попытках освободиться второму пленнику. Схватил его за волосы и слегка приподнял:

– Посмотри на него внимательно. Перед тобой всего лишь навсего твоя собственная смерть.

– Моя смерть?! – воскликнул Эльке.

– Эти люди были посланы твоим приятелем, кардиналом Трэве, чтобы убить тебя…

* * *

Вензалинов жил на окраине Белозерска в двухэтажном, старинной постройки деревянном доме с удивительной красоты кружевными наличниками. На ее звонок хозяин дома отозвался не сразу. Только через пять минут, когда уже собиралась уходить, Кася услышала торопливые шаги, и обитая коричневым дерматином железная дверь распахнулась.

– Вы к кому? – удивленно спросил бывший директор школы, непонимающе таращась на незваную гостью.

– К вам, Яков Александрович, – как можно увереннее ответила Кася.

– Мне кажется, мы не знакомы, или я ошибаюсь? – приподнял брови Вензалинов.

– Нет, не ошибаетесь, Яков Александрович, – подтвердила Кася и, не давая ему вставить слова, продолжила: – Я представляю интересы вашей внучки, Олеси Стрельцовой. Я не знаю, в курсе вы или нет, но Олеся на данный момент осталась совершенно одна, и я подумала, что необходимо поставить вас в известность…

Кася продолжала объяснять цель своего прихода, исподтишка рассматривая открывшего ей человека. Первое впечатление было самым банальным. Средних лет мужчина с изрядно поредевшими волосами, тонкой сеточкой морщин, ореховыми глазами и бледным лицом затворника. Он слушал ее с явным неудовольствием, но природная сдержанность или воспитание не позволяли ему, по всей видимости, сразу выставить ее за дверь. На ее сообщение о бедственном положении Олеси мужчина никак не отреагировал.

– Я могу пройти? – не давая ему опомниться, произнесла Кася.

Она решила действовать напористо. Поняв, что так просто от настойчивой гостьи не отделаться, Вензалинов с видимой неохотой пригласил ее к себе. Кася прошла вслед за хозяином по узкому коридору и оказалась в сумрачной гостиной. Большая, метров сорок, комната была обставлена просто: несколько высоких забитых книгами шкафов, старинный круглый стол с несколькими стульями и изрядно потрепанная мягкая мебель. Только украшенный голубыми изразцами старинный камин выделялся на фоне этой более чем скромной обстановки.

Пока она оглядывалась, Вензалинов вздохнул и без всяких обиняков сказал:

– Итак, насколько я понял, вы пришли хлопотать за Олесю. – Она попыталась было продолжить свою речь, но он ее остановил одним властным движением руки: – Я все прекрасно понял, можете не продолжать, барышня, только мне не ясно, какое отношение вся эта история имеет ко мне?

Кася остолбенела.

– Как – какое отношение?! – только и выговорила она.

– Вот так, – совершенно равнодушным голосом продолжил хозяин дома, – девочка осталась одна, но, насколько мне известно, существуют различные органы опеки, детские дома, интернаты, приемные семьи, наконец. Я-то тут при чем?

– Вы же ее дедушка!

– Согласно документам – да, но только согласно документам, – возразил ей Вензалинов, – в остальном мы совершенно чужие люди. Кроме того, я на пенсии, ресурсы мои ограничены, поэтому я абсолютно не вижу, каким образом могу помочь моей так называемой внучке.

Он говорил без всякой злобы, словно объяснял непонятливому ученику простую и всем известную истину.

– Так получилось, что я в курсе того, что случилось, – сменила тон на более проникновенный решившая пойти ва-банк Кася, – но никакой вины Олеси в вашем конфликте с дочерью нет!

– Конфликте с дочерью, – вздохнул Вензалинов, – что вы знаете об этом? Если бы я был менее воспитанным, я бы поинтересовался, какое право вы имеете говорить на эту тему? Но, впрочем, вы думаете, что защищаете добро, свои принципы и прочую чепуху, поэтому оставим этот разговор… Юля, к сожалению, предпочла закопать свой талант на хуторе Стрельцовых, и так как она была совершеннолетней, никакой возможности остановить это безумие у меня не было. Поэтому говорить о моих отношениях с дочерью, как о простом конфликте, смысла не имеет. Мы просто стали чужими людьми…

– Я видела Юлины картины, они потрясающие! – Кася перевела разговор на другую тему.

– Моя дочь была удивительно талантлива, даже нет, не просто талантлива, гениальна! – Впервые в бесстрастном голосе Вензалинова послышались человеческие нотки.

Кася, поняв, что наконец пробила брешь в бронезащите хозяина дома, подхватила:

– Я читала письма ее учителя из Строгановского, он тоже считал, что она гениальна. Вы хотели бы познакомиться с ними? У меня копии в планшете.

– Не откажусь, – уже вполне заинтересованно заявил Яков Александрович.

Кася нашла нужный документ и, достаточно увеличив, протянула I Pad хозяину дома. Тот внимательно прочитал:

– Значит, Юлины картины заинтересовали даже владельца лондонской галереи, – задумчиво произнес он.

– Похоже, что да.

– Где они сейчас?

– Картины?

– Конечно, – подтвердил бывший директор школы.

– В надежном месте, – уклончиво ответила Кася.

– Насколько я осведомлен, я имею право претендовать на наследство Юли как ее ближайший родственник.

Кася слегка опешила. Она не рассматривала ситуацию с такой точки зрения.

– Наследницей является Олеся, – как можно тверже заявила она.

– В таком случае я подумаю о том, чтобы стать опекуном внучки. Насколько я понимаю, вы пришли именно за этим, – с оттенком издевки произнес он.

Касе ничего не оставалось, как только признать свое поражение. Вензалинова интересовали картины, а не собственная внучка. Впрочем, чтобы завладеть ими, он был готов согласиться и на участие в судьбе внучки. Кася представила себе реакцию Олеси, и у нее засосало под ложечкой. Но так просто сдаваться она не собиралась.

– Конечно, – решила схитрить она, – больше всего меня интересует будущее Олеси.

– И было бы несправедливо оставлять ребенка с совершенно чужими людьми, этими Петуховыми.

Осведомленность Вензалинова удивила Касю. Насколько она помнила, про семью, приютившую Олесю, она ничего не говорила. Значит, бывший директор школы был гораздо осведомленнее, чем старался казаться.

Тем временем явно расположившийся к своей гостье Вензалинов неожиданно предложил:

– А не выпить ли нам чаю?

– Давайте, – согласилась Кася.

За чаем Вензалинов разговорился:

– Если бы вы знали, милая девушка, сколько труда и надежд я вложил в мою дочь, вы бы поняли все разочарование, горечь и боль, которую она мне причинила!

Итак, она уже стала «милой девушкой», отметила про себя Кася. Бывшему директору школы действительно позарез понадобились картины. Как еще объяснить подобную перемену отношения? Похоже, что он решил выручить за картины кругленькую сумму. Вензалинов стал ей по-настоящему противен. Теперь она лучше понимала неприязнь Олеси и побег Юли из родительского дома. От такого папаши она сама бы на край света сбежала!

– Но, что поделаешь, я ее простил, отцовская любовь, хотя любой на моем месте проклял бы! – Взгляд его ореховых глаз посуровел, и лицо окаменело.

«За что он так ненавидит собственную дочь?» – пронеслось в Касиной голове, и ей почему-то стало не по себе.

– Бедная моя доченька! – тем временем сменил регистр Яков Александрович, – для меня ее потеря была величайшей утратой! Но что поделаешь, так уж у них, у Ельцовых, на роду написано. Я не верил, но приходится мириться с родовым проклятием.

«Час от часу не легче!» – ругнулась про себя Кася. Единственное, что пришло в голову: а в своем ли уме ее собеседник? Она уже начала уставать от всей этой чепухи про заклятое сокровище, сгоревший синим пламенем старый город, а теперь про проклятое семейство. Если так и дальше пойдет, то скоро экзорцистов вызывать придется! Но вслух она заинтересованно произнесла:

– Неужели, а мне никто об этом не рассказывал!

– Так и никто? – удивился Вензалинов.

– Никто, – подтвердила она.

– Пойдемте со мной. – И он проводил ее в соседнюю с гостиной комнату, в которой две стены от пола до потолка занимали картины. С непривычки у нее зарябило в глазах. Но постепенно она привыкла и уже с изумлением рассматривала картины. По ним можно было проследить, как взрослела Юля, как неуверенные наброски, ученические эскизы сменились полноценными картинами, в которых сразу чувствовалась рука мастера. Только темы картин были более привычными: натюрморты, портреты близких, городские пейзажи, зарисовки природы. Хотя стиль был уже оригинальным, в нем остались легкость и яркость с каким-то особым налетом меланхолии. Кася даже объяснить все это не могла, она просто чувствовала трогающую сердце грусть. Странно, подумала она про себя, но этой печали она не видела в картинах на стенах деревенского дома Стрельцовых. В них был взрыв ярости, накал трагедии, ожидание какого-то безумного счастья, но не было безнадежности.

Полная странных чувств, она обернулась к противоположной стене. Между книжными шкафами и вперемешку с гравюрами, изображающими пляску смерти, расположилось несколько икон без традиционных окладов. Соседство было несколько неожиданным.

– А это тоже она? – обернулась Кася к Вензалинову, указывая на иконы.

– Вот эти две принадлежат кисти Юли, а остальные четыре были написаны ее дедом, отцом моей жены, Ефимом Ельцовым. Вы знаете, ведь моя жена была родом из семьи потомственных иконописцев.

– Иконописцев?! – удивилась Кася. – Вот откуда эти странные мотивы и необычная для современной живописи техника письма.

– Вот именно. В свое время они славились своим мастерством.

– И гравюры пляски смерти – это тоже они?

– Нет, это мое личное увлечение. – Прочитав в Касиных глазах недоумение, отец Юли добавил: – Вам это кажется странным, не правда ли?

– Это нормальная реакция, согласитесь.

– Нет, не соглашусь. Для вас смерть – это нечто страшное, конец, а для меня – всего лишь начало.

– Освобождение души от власти материи? – произнесла Кася медленно. – Это вы заинтересовали вашу дочь учением катаров?

– А вы в курсе? – напрягся Вензалинов.

– Того, что триптих посвящен эпопее катаров, конечно. Об этом в своих письмах говорит Муромский, – пояснила она.

– А, понятно, – с видимым облегчением произнес бывший директор школы и пустился в объяснения. – Когда-то мне понравилась идея, что вся эта материя, слабая плоть, пожирающая нас природа, весь этот мир – от дьявола. Тогда многое становится понятным и объяснимым. Ведь иначе как понять все уродство, все безобразие мира?

– Дьявол не мог создать ничего хорошего, он просто создал бледное подобие Божественного творения, – вздохнула Кася, – это я уже читала…

– Вот-вот, враг рода человеческого ничего постоянного, добротного создать не смог, поэтому все окружающее нас – химера. Поэтому, согласитесь, катары, богомилы и другие правы, когда говорят, что даже Христос никак не мог родиться, как рождаются все дети, и Рождество – всего лишь маскарад. Он всего лишь сошел с неба в город Капернаум в 15-й год правления Тиберия…

– И семейное проклятие связано каким-то образом с занятиями иконописью?

– И да, и нет, но оно связано с первым иконописцем в роду Ельцовых – Фомой и эпидемией чумы… – В этот момент взгляд Вензалинова упал на большие настенные часы, и он торопливо добавил: – Но, впрочем, это всего лишь старинная легенда, и в данный момент ни времени, ни желания о ней говорить у меня нет…

Кася поняла, что надо уходить. Хозяин дома явно кого-то ждал. Она поблагодарила и ретировалась. Но, выйдя из дома, незаметно оглянулась. Занавеска на одном из окон Вензалинова дрогнула. Он явно наблюдал за ней. Поэтому, не долго думая, она завернула за угол соседнего дома и остановилась. Ей очень уж хотелось посмотреть на гостя Якова Александровича. Место для наблюдения она выбрала идеальное: ее не было видно ни из окон квартиры, ни с дороги, ведущей к дому. Ожидание оказалось недолгим. Уже через десять минут мимо нее уверенным шагом хорошо знающего окрестности человека прошел Кристофер Ланг. Кася замерла и постаралась слиться со стеной. Но Крис явно торопился и ничего подозрительного не заметил. Она с облегчением вздохнула и только потом задала себе вопрос: «А что, собственно, забыл археолог у Вензалинова?» Ответа на этот вопрос у нее не было…

* * *

«День сюрпризов», – думала Кася, пробираясь задворками к основной магистрали. Из предосторожности она возвращалась окольными путями. В конце концов, откуда знать, может, Вензалинов продолжал наблюдать за дорогой? У нее сложилось мнение, что отец Юли знает гораздо больше, чем говорит, поэтому диалог с ним надо было продолжить вопреки всему. Пока она узнала от него слишком мало. А если он подумает, что она за ним следит, то вообще откажется от дальнейшего общения. На такой риск пойти она не могла. Разговор с Вензалиновым оказался гораздо менее продуктивным, чем она ожидала. Оказавшись недалеко от гостиницы, Кася набрала номер Кирилла.

– Тебе пригодился материал, который я прислал?

– Спасибо большое, ты мне очень помог!

– Это навело тебя на какие-то мысли?

– Пока не знаю, но думаю, ты прав: искать надо в этом направлении. Я теперь просто уверена, что все каким-то образом связано с этими картинами. Сегодня я получила этому подтверждение.

Кася кратко описала свой визит к Вензалинову.

– Ты говоришь, что единственное, что заинтересовало старика, это дальнейшая судьба картин? Знаешь, пришло время справиться у экспертов об их настоящей ценности. Я сейчас найду координаты этого Юлиного учителя и узнаю номер его мобильника. Тебе останется только позвонить.

– А как я объясню, каким образом у меня оказался его номер? Кстати, Вензалинов похож на кого угодно, но только не на старика. Ему от силы лет пятьдесят пять – шестьдесят. И на пенсию он, похоже, вышел раньше положенного срока, может, работал на Крайнем Севере…

– Это в принципе объяснимо – Юле Стрельцовой было около тридцати. Что касается звонка Муромскому, то он тебя и спрашивать не будет. С таким количеством друзей и связей, как у него, задумываться на тему, где ты взяла его номер, он не станет. Ты, главное, сразу начни говорить о Юле и ее картинах. И про то, откуда у тебя его номер, он сразу и забудет.

– Хорошо, попробую, и, кстати, Юлю историей катаров заинтересовал, по всей видимости, отец. И еще одно: Вензалинов меня выставил за дверь, потому что явно ожидал кого-то.

– Зная тебя, думаю, что ты подождала его визитера в укромном месте.

– Правильно, – усмехнулась Кася.

– Еще бы, опыт – сын ошибок трудных! – с притворным вздохом произнес Кирилл. – Ну, говори, кто этот загадочный посетитель.

– Крис!

– Час от часу не легче! Они на каком языке, интересно, общались, – жестов?

– Яков Александрович был учителем английского языка.

– Понятно… – протянул Кирилл.

– А вот о чем они говорили, – это другой вопрос.

– А ты спроси Криса, знает ли он Вензалинова, а дальше действуй по обстоятельствам. Это у тебя обычно отлично получается!

После разговора с Кириллом Кася посмотрела на часы. Было около двух часов дня. Она решила сначала перекусить. После еды, покрутившись с полчаса по городу и поразмышляв относительно своих следующих действий, она набрала номер Криса:

– У тебя есть что-то новенькое? – с места в карьер поинтересовался тот, не тратя времени на приличия.

– Есть, – подтвердила девушка.

– Ты сегодня заедешь к Олесе?

– Да.

– Можешь завернуть к нам?

– Конечно, – пообещала Кася, – если Игорь согласится. А ты, случайно, в город не едешь?

– А что я там забыл? – вполне искренне удивился тот. Если бы Кася полтора часа назад собственными глазами не видела Криса, направляющегося к Вензалинову, она бы приняла этот ответ за чистую правду.

– Хорошо, тогда я к вам заверну, а от вас до деревни не так далеко.

– Договорились…

В лагере археологов ее удивила непривычная тишина. Трагическая смерть Волынского продолжала висеть черной тенью над лагерем. Лица людей были напряженными, каждый старался показать, что занимается какими-то важными делами, но обычной веселой суеты как не бывало. «Да они подозревают друг друга!» – промелькнуло в Касиной голове. Как она не подумала об этом?! Конечно, Борис Стрельцов был арестован, но обвинение ему пока не предъявили. И археологи справедливо сомневались в его виновности…

– Как атмосфера, Крис?

– Сама видишь – хуже придумать сложно! – с горечью отозвался тот.

– Вижу.

– Ну, что у тебя новенького?

Кася коротко рассказала о найденных письмах Юлиного учителя, разговоре с Шумилиным и посещении Вензалинова, внимательно наблюдая за реакцией Криса. Тот слушал внимательно, но никакого особого блеска в его глазах, пока она говорила о Вензалинове, она не заметила.

– А ты, кстати, знаком с ним?

– С кем? С Юлиным отцом? Видел пару раз, – пожал тот плечами.

– Странный персонаж, не правда ли? – сделала она пробный шаг.

– Неординарный, – согласился тот.

– Кстати, это он рассказал Юле о катарской ереси, иначе откуда бы в ее картинах взялись такие странные мотивы? Все эти идеи о двойственности мира и прочее…

– Они у тебя не вызывают симпатии, катары, насколько я заметил?

– Об этом я не задумывалась, – честно призналась его собеседница.

– Тогда вопрос на засыпку: что такое ересь?

Кася осторожно, пытаясь не попасть впросак, ответила:

– В обычной речи – нечто вздорное, неумное, ерунда, одним словом. А в религиозном смысле – что-то, не вписывающееся в официальный канон.

– Вот именно, в официальный канон, а поэтому и глупое, идиотское!

– Я не это хотела сказать, – попыталась было защититься Кася, в общем и целом не пылавшая горячей любовью к церковной догматике.

Но Криса было уже не остановить.

– В таком случае получается, церковные каноны – идеально правильные и никаких противоречий в них не наблюдается.

Кася хмыкнула, вспомнив свое первое посещение урока закона божьего или катехизиса в одной из частных католических школ, в которую ее занесло в возрасте двенадцати лет. Уроки эти обязательными не были, но Касина лучшая подружка Жюстина не пропускала ни одного и уговорила Касю попробовать. Это было ее первое знакомство с церковной догмой. Конечно, она и раньше читала популярное изложение Библии. Однако никакой разницы между библейскими историями и, например, греческими и египетскими мифами она не видела и поразилась, что кто-то может вполне серьезно рассказывать о Ноевом ковчеге как о реально случившейся истории. Никогда не лезшая за словом в карман, Кася заявила, что, конечно, если пальма первенства и принадлежит Богу, создавшему мир за семь дней, то второе место можно присудить Ною, ухитрившемуся засунуть в свое суденышко пару миллионов известных науке животных. А если учитывать, что каждой твари было по паре, то можно представить себе этакий небольшой плавающий континент. Учительница катехизиса, мадам Бертран, на замечание Каси отреагировала спокойно, пояснила, что все нужно понимать в смысле символическом, а не прямом и так далее и тому подобное. Но в перерыве подозвала к себе девочку и вежливо дала понять, что уроки закона божьего совершенно не нуждаются в ее, Касином, присутствии. Кася намек поняла, и на этом ее знакомство с катехизисом закончилось.

Крис ее хмыканье понял правильно:

– То есть в истинности традиционных канонов ты, как и я, сомневаешься.

– Вся проблема в том, что я сомневаюсь в истинности любых канонов, а не только официальных, – честно призналась в собственном скептицизме Кася.

– Хорошо, вернемся к нашей ереси. Вообще-то само слово «ересь» происходит от греческого слова «эресис», что обозначает просто-напросто выбор. И еретиками были обычные верующие, ищущие правду в расхожих, не всегда правдоподобных истинах, которые предлагалось заучивать наизусть и глупых вопросов не задавать. Ты думаешь, средневековый человек был глупее нас и сомнения ему в голову не приходили? У него был собственный жизненный опыт, в который традиционные догмы вписывались не всегда.

– Честно говоря, – с некоторым сарказмом заметила Кася, – скорее всего, верующие в основной своей массе таких глубоких вопросов не задавали. Они просто считали себя принадлежавшими к обеим церквям, полагая, что две с большей вероятностью спасут душу, нежели одна. Мне как-то трудно представить ремесленников, мелких лавочников и крестьян, погруженных в метафизику и без передышки ищущих ответы на экзистенциальные вопросы бытия.

– А мне кажется истинной точка зрения катаров. По их мнению, ортодоксальное христианство извратило в собственных интересах подлинное учение, сделав из Христа Сына Божьего во плоти. И, соответственно, сделало церковь наместницей божьей, призванной управлять миром. Ты думаешь, все были с этим согласны? Учитывая, кроме того, крайнее невежество, сребролюбие и прочие пороки священников и монахов…

– Вряд ли, – дала уговорить себя Кася, ожидая продолжения.

– Обратись к началу христианства, к тому знаменитому Никейскому собору, созванному императором Константином в 325 году.

Кася наморщила лоб, пытаясь вспомнить, что такого особенного произошло на этом самом соборе, но ничего путного в голову ей не пришло. Заметив ее потуги, Ланг пустился в объяснения.

– Тогда мне придется рассказать тебе, что привело к созыву этого собора. Идея единобожия давно привлекала Константина. Правда, в это время в Риме параллельно развивались две монотеистические религии: всем известное христианство и прочно забытый митраизм. Однако вначале император пытался обратиться к митраизму. Но жрецы отказали Константину в посвящение в мистерию Митры, так как грех братоубийства не мог быть искуплен. Тогда Константин обратился к менее щепетильным христианам. Однако христианство в ту эпоху было разрозненным, каждый проповедовал свою истину и был абсолютно не согласен с соседом. Вот в голову Константина и пришла эта гениальная идея: объединить христиан единой теорией, иначе бардака было бы не избежать.

– То есть если бы жрецы Митры были меньшими чистоплюями, Европа была бы митраистской? – хмыкнула Кася.

– Что-то в этом роде, но я, как профессиональный историк, к любым попыткам альтернативной истории отношусь скептически. Предпочитаю разбираться с тем, что и как произошло, вместо того, чтобы строить всяческие предположения. К тому же подобные теории обладают тем же запасом прочности, что и замки из песка.

– Это я уже слышала, – пробормотала Кася, – ну, что с этим собором?

– Константин решил собрать всех известных христианских епископов в 325 году. Собор в этом отношении удался: на него приехало около двух тысяч сорока восьми епископов, однако в результате последовать за выработанной помощниками Константина теорией о божественном происхождении Иисуса Христа, непорочном зачатии и идеей Святой Троицы согласились только две-три сотни. Остальные разъехались, возмущенные подобной идеологической эквилибристикой. Но Константина это не смутило. Иисус обязан был стать Сыном Божиим, на кону стояла идея божественного происхождения императорской власти, а следовательно – устойчивость империи и его собственной власти. И потом еще долго-долго значительная часть христиан не соглашалась с идеей богочеловека Христа.

– Поэтому ты считаешь, что точка зрения катаров более верная. Христос никогда не был человеком и поэтому не мог быть распят.

– А ты как думаешь? Да и не забывай слова Шекспира: «Еретик – не тот, кто горит на костре, а тот, кто зажигает костер!..»

Час от часу для Каси был не легче. Сначала Вензалинов, теперь Крис. Не день, а курс истории религий. Она вышла из лагеря, достала мобильник, набрала в поисковике митраизм, прочитала внимательно, потом так же быстро пробежала глазами историю Константина и Никейского собора. Крис был прав. Мессия Иисус, скорее всего, был сыном Иосифа и Марии и наследником Давида, а значит – царем Израиля. Более позднее изобретение Константина устраивало в первую очередь самого Константина и больше напоминало историю другого сына божьего – Митры. Учитывая, что Константину отказали в посвящении Митры, то он, как Ленин, пошел другим путем и изобрел собственного Митру. Действительно, история Христа подозрительно напоминала историю Митры. Рождение от девственницы, поклонение волхвов, их подарки: золото, мирра и ладан, создание святого причастия, проповедь, чудеса, смерть и воскрешение, и, наконец, второе пришествие и конец света – все это было заимствовано у митраистов. «За плагиат в то время наказаний не предусматривалось, да и как накажешь императора», – покачала головой Кася. Потом митраизм и христианство боролись за первенство еще в течение двух столетий, пока императрица Феодора в 548 году не наложила окончательно запрет на последователей Митры. В благодарность христиане сделали Феодору святой.

Честно говоря, версия Константина Касе нравилась гораздо больше. Конечно, этот император был в общем и целом человеком малосимпатичным, но, в конце концов, к этому его положение обязывало. А идея был гениальной. В самом деле, он в какой-то степени сумел подхватить и развить угасавшее в то время пламя митраизма, дать надежду и оправдание такой нелегкой земной жизни. Катары были, конечно, гораздо симпатичнее римской курии, но осуждение всего земного ей не нравилось.

Для них Христос никогда не рождался, а значит – не жил, не страдал и не умирал. Он просто сошел с неба в пятнадцатый год правления Тиберия. Потому что не надо плоти, не надо жизни, не надо природы, истории, ничего не надо. Наш дух просто заблудился на время в этом страшном материальном мире, и надо вернуть его обратно, в чертоги Отца Небесного. И вот этот Христос с призрачной плотью, призрачным страданием и пришел в мир с единственной целью: открыть людям, что в этом мире вообще не стоит жить.

«Могла ли она принять это?» – задала впервые себе вопрос Кася. Сразу так и не ответишь! Она как-то больше привыкла к призыву к совершенствованию мира и себя в мире, а вовсе не к призыву бегства из этого мира. И никак она не могла согласиться, что в этом мире все плохо и ужасно, что он состоит только из грязи. Она никогда так не чувствовала и не думала, и никто не мог заставить ее изменить свое мнение.

Кася не знала, могла ли она поверить в призрачного Христа катаров. Или ей был ближе тот, другой, живой, который может понять, что ты чувствуешь?

Принимала ли она человека таким, какой он есть: с его слабостями, пороками, злыми мыслями и добрыми делами, разрывающегося между злом и добром, любовью и ненавистью, великодушием и ревностью, заполненного до самой макушки противоречиями? Конечно, проще было объявить все это проделками дьявола – и никаких проблем. Никакого тебе выбора, свободы воли, никаких колебаний, сомнений, все ясно и понятно раз и навсегда. Но Касино сознание абсолютно отказывалось принять подобную картину мира, все ее существо восставало против.

Хотя Крис тоже был по-своему прав. «Еретик – не тот, кто горит на костре, а тот, кто зажигает костер!..» Эти слова еще долго вертелись в голове Каси. Она шла, не торопясь. Было еще достаточно светло. Она завернула к дому Стрельцовых, внезапно за деревьями увидела знакомую фигуру – Игорь. «Вроде бы он не собирался оставаться?!» – мелькнула в голове мысль. Кася хотела было окликнуть его, но почему-то остановилась. Может быть, потому, что Игорь обернулся, и ее поразило его лицо. Она никогда его таким не видела: каждая черта выражала такую горечь и боль, что ей стало не по себе. Слова комом застряли в горле.

Но Игорь ее не заметил. Он отошел от дома и углубился в лес. Куда он направлялся? Скорее всего, к озеру, решила она. Стараясь не производить никакого шума, Кася тихонько последовала за ним, но быстро отстала. Она ругала себя за то, что совершенно не умеет ходить по лесу, хотя Кирилл ее учил. Сам он передвигался тихо, как опытный охотник, она же производила шума не меньше, чем стая среднегабаритных слонов, поэтому долго следить за Игорем не смогла. Мужчина уже пару раз оглянулся, поэтому она замерла, спрятавшись за раскидистой елью, и решила подождать и двинуться следом только тогда, когда их будет разделять приличное расстояние. Но когда Кася вышла к берегу озера, Игорь исчез. Она растерянно обернулась: куда он мог подеваться? Никого не было видно – он явно свернул куда-то в сторону.

Кася растерянно побродила по берегу. Кажется, именно здесь нашли Переверзева. Ей стало слегка не по себе. Тем более она не могла отделаться от странного впечатления, что за ней кто-то пристально и неотступно наблюдает. Внезапно она услышала за спиной тихий шорох – хотела было обернуться, но в этот момент почувствовала острую боль. Голова разорвалась на тысячи маленьких осколков, и кромешная тьма окутала Касю своим непроницаемым покрывалом.

Глава 8 Нормальные герои всегда идут в обход

Фуа, Наварра, 24 августа 1321 года.

– Сегодня ты впервые вступишь на дорогу, ведущую домой, Клаас Эльке. – Мягкий голос Гийома окутывал, убаюкивал. – Ты начинаешь новое путешествие, и оно приведет тебя туда, куда всегда стремилась твоя душа, оно приведет тебя в твой настоящий дом, не призрачный, в котором ты родился и живешь, и который ты привык считать единственным существующим…

– Я вернусь домой… – прошептал Клаас.

– Ты не думай, Бог не забыл, не оставил нас. Он дал нам веру и указал дорогу к спасению. Главное – не забыть, что есть настоящий мир, который ждет нас, где повсюду, словно придорожный песок, рассыпаны сапфиры, а золотой песок заменяет песок речной, где трава – изумруд, и повсюду, куда ни кинь взгляд, все сияет. И там тебя встречают ангелы, нетленные, вечные. И туда нет входа ни боли, ни страданиям, ни смерти. Это наш настоящий дом. И сейчас начинается твой путь домой, Клаас…

Клаас слушал, и вера, огромная, радостная, наполнила его сердце. Впервые он почувствовал, что для него уже не важно, будет ли он жить или умрет, больно ему или сладостно. Все ощущения исчезли, оставив только одно: ни с чем ни сравнимое ощущение счастья.

– Ты веришь мне? – раздался над ним неожиданно мощный голос Гийома. – Ты готов? Ты не боишься?

Нет, Клаас больше ничего не боялся… Чудесный, сказочный мир открылся его глазам, и он уже парил над окружающим. Старые, покрытые плесенью и лишайником стены исчезли, и мир словно повернулся к нему новой, неожиданной стороной. Воздух вокруг был удивительно прозрачен, пение невидимых птиц ласкало слух, нежный ветерок обвевал, словно парусом надувая его душу. Все вокруг излучало радость и спокойствие. Счастье, неведомое, незнакомое, овладело всем его существом. И впервые в своей жизни Клаас запел…

Он выходил из забытья медленно. Сознание возвращалось урывками, и иногда им овладевало совершенно мучительное чувство. Он не знал, что это такое. В одном был уверен: ему не хотелось возвращаться.

– Ты проспал целый день и ночь, и еще день, – спокойно перечислил Гийом, когда Клаас открыл глаза.

– Два дня?! – воскликнул Клаас и в волнении вскочил на ноги, – два дня! Не может быть!

– Может, – просто объяснил Гийом, – потрясение было слишком сильным, но ты вернулся.

– Два дня! – в отчаянии повторял Клаас, – но тогда все пропало! Вы не понимаете, Гийом, я должен, обязан был сказать раньше, но я не смог! Я проспал два дня! Я всего лишь слабоумный глупец, идиот!

– Что пропало? – встревоженно переспросил Гийом, внимательно всматриваясь в своего новообретенного ученика.

– Я должен был встретиться с людьми Жака Фурнье в таверне. Я думал обмануть их, обвести вокруг пальца, но сейчас они рыскают по всей округе в поисках нас.

– Жак Фурнье! Почему ты должен был встретиться с людьми епископа?

Глаза Белибаста смотрели настороженно, он весь подобрался, словно готовясь к прыжку.

Клаас бросился на колени и, захлебываясь от рыданий, рассказал всю свою историю. Белибаст слушал молча, не перебивая, глаза его потемнели от гнева. Клаас закончил свое повествование и опустил голову:

– Теперь вы знаете все, Гийом!

Белибаст отрешенно молчал, он, казалось, забыл, где находится, и погрузился в размышления. Клаасу больше нечего было сказать в свое оправдание, и он обреченно ждал приговора. Через несколько минут Белибаст поднял просветлевший взгляд:

– Значит, так начертано. Мы не можем ничего исправить.

– Нет, можем, Гийом, следуйте за мной. Я отдам свою жизнь, но вас спасу.

– Нет, подожди и выслушай меня внимательно. Понял ли ты мой урок?

– Я никогда в жизни не отступлю от всего того, что я услышал и увидел! Я хочу вернуться, по-настоящему хочу вернуться домой, Гийом, и я готов ко всему: пройти через страдания, пытки, пусть меня сожгут, четвертуют, мне все равно, что будет с моим телом, но я хочу вернуться!

– Я верю тебе, ты не отступишь от начертанного пути, ты будешь всегда помнить о своей истинной натуре, о частице Бога в тебе. Подожди.

Совершенный подошел к окну, наклонился и вытащил небольшой прямоугольный предмет из хорошо замаскированной ниши. Когда он поднес его к свету свечи, Клаас увидел в его руках небольшую шкатулку из почерневшего от времени металла.

– Я тебе не все рассказал, Клаас. Но сейчас другого выхода у меня нет. Я должен, обязан открыть тебе тайну. Я тебе говорил, что Создатель не бросил нас на произвол судьбы, и, чтобы мы помнили о нашей божественной природе и в конце концов нашли дорогу к нему, на земле были рассыпаны частицы неба.

С этими словами он открыл шкатулку. На дне лежал прозрачный кристалл неправильной формы. На первый взгляд он напоминал кусок горного хрусталя. Гийом взял кристалл в руки, и тот неожиданно засветился невероятным голубым светом.

– Одну из таких частиц неба ты видишь перед собой. Возьми его в руки!

Клаас, как завороженный, осторожно прикоснулся к сиявшему камню.

– Раскрой ладонь, – приказал ему Гийом.

Клаас повиновался, и Совершенный положил ему на ладонь светящийся кристалл. Но камень неожиданно поблек. Клаас почувствовал, как его обожгло холодом, в голове помутилось, и он задрожал.

– Не отказывайся от него, – раздался над ухом повелевающий голос Белибаста.

Клаас продолжал трястись, но неимоверным усилием воли держал кристалл на раскрытой ладони. Странные видения проносились перед его внутренним взором, сердце трепетало, холодный пот струился по спине. Но он, словно зачарованный, смотрел на камень. И в один миг все переменилось. Кристалл просветлел и стал наполняться светло-зеленым светом, но из прозрачного он стал дымчатым. И в этот же момент совершенно неожиданное тепло стало разливаться по всему телу Клааса, и ликующая радость захватила все его существо.

– Теперь ты знаешь, что ты должен беречь, – мягко проговорил Гийом, в его голосе слышалось явное облегчение. – Как я счастлив, что Господь наставил меня и, наконец, я могу доверить мою ношу! Если ты спасешь нашу «Память Неба», ты спасешь нас. Даже если от нас ничего не останется, «Память Неба» поможет нам возродиться и вновь нести слова Правды и Надежды в людские сердца.

– Но я могу еще вас спасти! Посланники Фурнье пока не нашли нас, я не дал им все координаты вашего убежища.

– Нет, ты не будешь меня спасать, – твердо ответил Гийом, – я должен исполнить мой долг. Ты встретишься с ними и сделаешь все, чтобы они верили тебе. Есть вещи важнее моей жизни. Ты думаешь, что они искали меня?

Клаас покачал головой. Он уже понял, что искали все эти люди в окрестностях замка Фуа.

– Вот видишь, ты все понял! Одним еретиком больше взойдет на костер, одним меньше, Иоанну все равно. Он ищет «Память Неба», и она ему не достанется. Я даже не буду требовать от тебя клятвы, я просто знаю, что ты сделаешь все, как нужно. Но тебе необходимо время. И это время я тебе дам. А сейчас выслушай меня внимательно и сделай все так, как я тебе скажу…

* * *

Первым, что услышала Кася, были голоса.

– Виктор Степанович, ну что она? – встревоженно спрашивала Олеся.

– Как что? Жить будет и, надеюсь, долго, нам тут только лишнего трупа не хватало! – прогудел над ее головой добродушный мужской голос.

– Да что она на этом озере забыла! Господи, спаси и помилуй, – причитала Татьяна, – если бы мы с Митричем за сетями не пришли, не выжила бы.

Кася с трудом открыла глаза и поморщилась. Голову саднило, горло и легкие жгло, руки и ноги были налиты странной тяжестью. Даже языком пошевелить было трудно:

– На меня кто-то напал сзади, – еле слышно пробормотала она.

– И так метко ударил по голове, что вы тут же потеряли сознание, а потом этот кто-то попытался вас утопить. Но вы в рубашке родились, уважаемая. Татьяна, вы заметили кого-нибудь?

– Да никого они не заметили, блин, если бы заметили, я бы этого подлеца собственными руками в сетях запутал и утопил! Только на этот раз никто бы спасать его не явился! – раздался рядом такой знакомый голос Игоря. – Подумать только, совсем рядом бродит маньяк, а наша полиция спит и сны розовые видит.

Кася вздрогнула, Игорь был здесь, рядом с ней. Она попыталась было пошевелиться, но руки и ноги словно кто-то привязал. Она застонала от собственной беспомощности.

– Никто розовые сны не видит, – тем временем сурово оборвал Игоря незнакомый голос, – хватит сказки рассказывать, Суровцев! Вместо того чтобы курить и истерику устраивать, помогли бы лучше девушке, она, может быть, пить хочет.

Татьяна ойкнула и ринулась на кухню за водой. Сделав несколько глотков, Кася почувствовала себя немного лучше. В горле жгло меньше. Взгляд тоже немного прояснился, и, наконец, она стала ясно видеть собравшихся вокруг нее людей. Невысокий полный мужчина в белом халате и был, по всей видимости, тем самым Виктором Степановичем, который ей обещал долгую жизнь. В ногах сидела Олеся. Глаза девочки были красными и опухшими. Стоявшая рядом Татьяна глядела на спасенную с улыбкой облегчения. Игорь стоял у окна и нервно курил в форточку. Митрич, сосед Петуховых, сидел за столом с початой чекушкой, видать, за спасение Татьяна на радостях поставила. И, наконец, она рассмотрела того, кому принадлежал незнакомый голос. Этого невысокого белесого человека она уже видела пару раз: один раз на месте гибели Волынского, а второй – в кабинете следователя.

– Вы помощник Шумилина? – обратилась она к нему.

– Да, – кивнул тот головой.

– Переверзева так же убили? – спросила она первое, что пришло в голову.

– Да, примерно тот же способ: удар сзади по голове чем-то тяжелым, в сети и в воду. Беспроигрышно… Вам сказочно повезло! Если бы ваши спасители опоздали на пару минут…

У Каси закружилась голова. Увидев побледневшее лицо потерпевшей, Рябечков решил, что продолжать не стоит:

– Как говорится, все хорошо, что хорошо кончается! Вы видели кого-нибудь?

Кинув незаметный взгляд в сторону Игоря, она решила с откровениями пока погодить.

– Нет.

– А что вас привело на берег?

– Хотелось немного подумать и подышать. – Ничего лучшего в ее голову не пришло.

– Ну вот и подышали, и подумали, – с некоторым сарказмом произнес Рябечков, – как в себя окончательно придете, зайдите к нам. Может быть, что-то вспомните.

– Да что вы ее мучаете, дайте человеку в себя прийти! – возмутился Игорь.

– Слушайте, Суровцев, не встревайте! Вы, кстати, как здесь оказались?

– Я привез Касю.

– Привезти-то вы ее привезли, а потом что делали?

– Заехал в деревню, к знакомому, но не застал его, а когда возвращался, увидел бегущую Татьяну. Она мне и рассказала, как они Касю вытащили. Хорошо хоть не растерялись и смогли ее легкие от воды освободить.

– Мы ж на озере живем, – с гордостью ответила Татьяна, – не впервой.

– А как знакомого зовут? – продолжал упорствовать Рябечков.

– Это вы мне рот пытаетесь заткнуть и собственную некомпетентность ложными обвинениями прикрыть! – продолжал возмущаться Игорь.

– Я просто задаю вопросу возможному свидетелю, – хладнокровно парировал Рябечков.

– Хорошо, я отвечу на ваши вопросы: знакомого зовут Виктор Маркушев, я у него часто рыбу покупаю.

– Проверим.

– Проверяйте на здоровье, – ответил Игорь, – только пока вы невиновных проверяете, трех человек уже убили, а Кася чуть не стала четвертой!

– Почему это трех? Двух, – поправил его полицейский.

– Трех: Юлю, археолога и Переверзева!

– Первое убийство со всем этим не связано, – возразил Рябечков.

– Да все связано, что же вы, как слепые! Все вокруг Юли вертится, как вы не понимаете! – с отчаянием произнес Игорь.

– Вы эти ваши версии для нашей местной газеты оставьте, из пустого в порожнее переливать, а мы серьезным делом занимаемся.

Кася внимательно наблюдала за происходящим. Рябечков снова развернулся к ней и с видимым сожалением сказал:

– Жаль, что вы никого так и не увидели, а то бы мы держали нашего голубчика. Ну что ж, оставлю вас в покое, а вам, Суровцев, повесточку как свидетелю пришлем. Придете к нам и свою версию поведаете.

– Подождите, – остановила его Кася.

– Что еще? – недовольно обернулся с порога помощник следователя. Ему, по всей видимости, вся эта ситуация начала уже изрядно действовать на нервы, и он торопился уйти.

– Вы забыли самое главное!

– Да что вы все, сговорились, что ли, меня моей работе учить! – взорвался мужчина. – Не дом, а собрание детективов-любителей, Пуаро под майонезом!

– Вы арестовали Бориса Стрельцова по подозрению в убийстве Волынского и Переверзева.

– Ну и что?

– То есть на меня он покушаться не мог, – терпеливо объясняла Кася.

– И дальше что?

– Вы сами сказали, что способ, которым на меня покушались, идентичен методу, которым убили Переверзева.

Рябечков подошел к ней, в глазах его зажглось понимание. Теперь он ясно видел, куда ведет эта более чем странная потерпевшая. Ей бы в себя приходить и плакать от счастья, что выжила. А она снова за свое! Он уже наблюдал за ней в кабинете шефа. Недаром Шумилин, хоть и ворчал, но уважением к ней все-таки проникся. Значит, мнением этой барышни пренебрегать не следовало.

– Вы хотите сказать, что покушение на вас оправдывает Бориса?

– Да, а что, разве не так?

Но Славу Рябечкова убедить было нелегко. Оригинальная идея пришла в его голову:

– Оправдывает, если, конечно, вы сами все это не придумали и не сыграли передо мной комедию!

Кася задохнулась от возмущения. Но говорить ей не пришлось.

– Да, какую еще комедию! У тебя что, крыша поехала?! – на этот раз в разговор вступила взбешенная Татьяна Петухова, а с ней Рябечков находился явно в разных весовых категориях. – Касеньку убить пытались, мы ее еле спасли, да ты бы видел, сколько из нее воды вылилось! Хорошо, Митрич на теплоходе раньше работал, спасению на водах обучен был, иначе бы мы с тобой не тут разговаривали, а в морге. А ты – комедию! Да я до начальника вашего дойду, до областного! В Вологду не поленюсь съездить! Ему будешь про комедию рассказывать! Ишь, умник выискался!

Кася еле сдержала улыбку. Не ожидавший наступления по всем правилам военной науки, Рябечков растерялся и попятился к выходу.

– Иди, иди, завтра же к Шумилину твоему съезжу. Все подробности расскажу. Как мы ее нашли, сети до сих пор на берегу валяются. Митрич их ножом все порезал, чтобы Касю освободить.

– Хорошо, Татьяна, договорились, – успокаивающе произнес Рябечков и поспешил ретироваться.

После позорного отступления помощника следователя Петухова повернулась к Касе:

– А ведь ты права, моя хорошая! Смотри, Олесенька, не было бы счастья, да несчастье помогло. Так мы твоего дедушку из беды-то и вызволим. Молодец, Кася!

– Молодец?! – возмущенным голосом откликнулся Игорь. – Что собственную голову в петлю засунула?! Вы хоть понимаете, что она следующая в списке?!

Но Кася на эту тираду отреагировала совершенно хладнокровно:

– Успокойся, Игорь, второй раз на те же самые грабли я не наступлю. Врасплох меня теперь застать будет трудно, – проговорила она, стараясь, чтобы ее слова не прозвучали для Игоря предупреждением.

* * *

Окрестности Фуа, Наварра,

29 августа 1321 года.

– Ты прекрасно справился с заданием, сын мой! – Голос кардинала Трэве прозвучал почти по-человечески. – Понтифик чрезвычайно доволен твоей оборотистостью, и в благодарность он увеличил твою награду.

Кардинал протянул шпиону туго набитый кошель. «Рассчитываешь, что денежки вернутся снова в казну!» – подумал Клаас и внутренне усмехнулся. Но вслух с поклоном ответил другое:

– Передайте Его Святейшеству мою благодарность и почтение. Спасибо, ваше преосвященство, вы сдержали свое слово, – поклонился Клаас.

– Скажи мне, вы долго оставались вместе, не так ли? – осторожно продолжил разговор Трэве.

Клаас кивнул.

– Говорил ли он тебе что-либо о некоей «Памяти Неба»?

– Да, ваше преосвященство, говорил.

Даже при неверном свете луны было видно, как задрожал кардинал. Лицо его напряглось, глаза сузились.

– И что же он говорил?

Было видно, что Трэве старается говорить как можно спокойнее. Можно было только удивляться самообладанию кардинала.

– Он поведал мне, что Господь не оставил созданное им на произвол судьбы, и, чтобы мы помнили о нашей божественной природе и в конце концов нашли дорогу к нему, на земле были рассыпаны частицы неба. И «Память Неба» – одна из них.

– Он тебе показывал ее?

– Да, ваше преосвященство, я даже прикасался к ней.

– На что она похожа? – в возбуждении воскликнул Трэве.

– Память Неба не похожа ни на что, впрочем, если вы жили достойно, вы скоро ее увидите. – с этими словами Клаас обнажил свой клинок.

Явно не ожидавший этого, Трэве отшатнулся и беспомощно оглянулся:

– Ждете ваших помощников, кардинал, только они не придут! – издевательски произнес Клаас.

– Ты не посмеешь поднять руку на служителя Господа, ты отправишься прямо в ад, нечестивец! – воскликнул он.

– Но Белибаст был тоже служителем Господа, – возразил ему Клаас, – и я отдал его в ваши руки.

– Как ты смеешь сравнивать это дьявольское отродье и кардинала Римской церкви!

– То есть получается, на мне нет никакого греха, если я отправил на тот свет служителя дьявола? – вкрадчиво спросил Клаас.

– Нет, ты этим только заслужишь прощение в глазах Господа!

– Вот вы и ответили на мой вопрос, ваше преосвященство! Да только не думайте, что этот клинок предназначен для вас. Это всего лишь защита…

Клаас знал, что должно было произойти дальше. На назначенную заранее встречу кардинал явился один. Его преосвященство не сомневался в своих доверенных людях. Ему было неизвестно, что его профессиональных убийц уже нет в живых. Связной Трэве давно уже работал на Фурнье. Информация, доходившая до кардинала, была подготовлена епископом, и участь кардинала была решена. Роль Клааса сводилась лишь к тому, чтобы послужить приманкой для Трэве. Фурнье пообещал, что его убийцы не тронут папского шпиона. Но Эльке не вчера родился, чтобы поверить епископу. Поэтому, когда сзади послышался тихий шорох, он ловко метнулся в сторону. Нападавших было двое. Фурнье ничего не оставлял «на авось». Клаас выругался. Но так просто он им не дастся! Трэве же, так и не успев понять, что случилось, распростерся на земле с кинжалом одного из наемных убийц в сердце. Клаас, ранив одного и оглушив второго, скрылся в темноте. И только оказавшись на приличном расстоянии от наемников и убедившись, что никто не следует за ним, остановился. Ему следовало серьезно поразмыслить.

Конечно, соглашаясь на предложение Фурнье, он прекрасно понимал, что выбирает между повешением и четвертованием. Но был ли у него выход? В смерти Трэве его вины не было, а доказать причастность к убийству кардинала Жака Фурнье – напрасная трата времени. Никто ему не поверит, да он и не собирался рисковать собственной жизнью, восстанавливая справедливость. Главное теперь для него было – исчезнуть. Но как? Переправиться через Пиренеи в Испанию? Клаас почти сразу отверг этот вариант. От одного воспоминания о хищной улыбке Жака Фурнье дрожь пробежала по его телу. Когда епископ догадается, что его обвели вокруг пальца, он спустит на него всех инквизиторских собак. И видит Бог – в Испании их как раз предостаточно. Клаас продолжал напряженно думать. От правильно выбранного решения зависела не только его земная жизнь, но нечто гораздо большее: ему доверили «Память Неба», и он должен был сохранить ее вопреки всему.

«Франц», – мелькнуло в голове, и перед глазами встала костистая и широкая физиономия купца. Торговец был обязан Клаасу жизнью и был из тех редких людей, которые своему слову не изменяют. На Франца Хейдинга он мог положиться. И кто, как не один из самых влиятельных членов Ганзы, мог помочь ему выбраться из западни. А ганзейцы, и это Эльке прекрасно знал, ни папы, ни инквизиции не боялись. Ганзейский союз был куда богаче и могущественнее, и опытным, закаленным в рискованных путешествиях купцам от папских проклятий было ни тепло, ни холодно. Франца он мог застать или в Брюгге, или в Люнебурге, где тот только недавно вложил деньги в соляной промысел и купил большой дом. Поразмыслив, Клаас остановился на Люнебурге. Если Франц и отсутствовал, то его жена, Вильгельмина, была на месте. В любом случае возвращаться в Брюгге было слишком рискованно. Первым делом папские ищейки отправятся искать его именно там. В Люнебурге его никто не знал, и он мог затаиться до поры до времени. А потом Франц подыщет ему новое укромное местечко, в этом Клаас не сомневался.

* * *

На рандеву с Шумилиным Кася по своей привычке опоздала, на что он не преминул посетовать:

– У меня, конечно, других проблем нет, только вас часами ждать!

– Я опоздала всего на полчаса, – поправила его вместо извинения Кася, – да и потом я пока себя чувствую не самым лучшим образом.

– Так, раскаяния мне от вас не дождаться, – констатировал Шумилин, – ну, тогда перейдем к делу. Согласно тому, что вы рассказали Рябечкову, нападавшего разглядеть вы не успели.

– Нет, не успела, – пожала плечами Кася, – на берегу я была одна, в этом я почти уверена. Потом услышала шум сзади, хотела обернуться – и все…

– Что – все?

– Больше ничего не помню.

– Хорошо, ну а какие-то подозрения у вас есть?

– Никаких, если бы были, то обязательно бы рассказала.

– Похоже, от вас больше ничего внятного мы не добьемся, – медленно произнес Шумилин.

– Я рада бы помочь, но… – развела она руками.

– Помните, вы мне говорили об увлечении Переверзева магией?

– Да, вы нашли этому доказательства?

– Нашел, пойдемте со мной.

Он провел ее по длинному коридору и завел в небольшую комнату. На столе были разложены странные предметы.

– Это что, колдовские атрибуты? – ляпнула Кася первое, что пришло в голову. Во всяком случае, вырезанные из дерева фигурки – две козьи ножки, перевернутый крест с подставкой в виде черепа, странный инструмент из меди, чем-то похожий на старинную астролябию, и две засохшие лягушки в колбочках, – вызвали у нее только такую ассоциацию.

– Это только часть найденного в тайнике Переверзева, – пояснил Владимир Юрьевич.

– Значит, он занимался всем этим не в шутку, – пробормотала Кася.

– Серьезнее некуда, содержимое банок я отдал в область на экспертизу. Туда же отправили и компьютер.

– Результаты пришли?

Шумилин вместо ответа только усмехнулся, всем своим видом показывая, что о результатах анализов он ей вряд ли поведает.

– А этот план тоже был в тайнике? – спросила Кася, указывая на запакованный в пластик лист бумаги с планом здания.

– Да, только что он обозначает, нам неизвестно.

– Вы мне можете сделать копию?

– Подумаю, – ответил уклончиво следователь.

Когда они вышли из комнаты, она вспомнила, о чем хотела спросить следователя:

– Но я могу хотя бы узнать, почему вы приходили к Вензалинову?

– Это вы можете, – милостиво согласился Шумилин. – Видите ли, в подростковом возрасте я как-то попал на одну из его лекций в обществе «Знание», было раньше такое. И посвящена она была магии.

– Магии?! Вы не ошибаетесь?

– Нет, поэтому я и отправился к нему, чтобы он меня просветил, к чему относятся все эти предметы.

– И он вас просветил?

– И да, и нет. Сказал, что специалистом по магии никогда не был, посоветовал пару книг и более-менее серьезных интернетовских сайтов, и все.

– Вы разочарованы?

– Я никогда ни в чем не разочаровываюсь, – вполне серьезно ответил Шумилин, – я просто прорабатываю все гипотезы, одну за другой. Ну, на этом, я думаю, наш разговор окончен. Что вы собираетесь делать сейчас?

– Не знаю.

– Я думаю, оставаться здесь для вас небезопасно. И потом, возможно, вы узнаете больше, возвратившись в Москву.

Кася удивленно воззрилась на Шумилина.

– Как это понимать? Вы предлагаете мне работать на вас?

– Работать – значит, платить, этого я себе позволить не могу. Я просто предлагаю вам посодействовать следствию. Это в ваших силах, вы знали Волынского и вполне можете представиться его коллегой. К тому же разобраться со всем этим, насколько я понимаю, в ваших интересах. Я ошибся?

– Нет, не ошиблись, – произнесла Кася, прокручивая в голове новые данные.

– В таком случае действуйте, и будем поддерживать связь. Номер вашего мобильника мне известен, я сегодня же сброшу на него мой номер и мейл. Договорились?

– Договорились, – обрадованно произнесла Кася. Она, наконец, нашла союзника, который мог реально изменить ход событий. Кроме того, Шумилин был прав: без знания прошлого Волынского со всем этим разобраться было бы трудно. В конце концов, оставшись здесь, она могла сыграть единственную полезную роль – роль приманки. Но горячего желания выступить в этом амплуа у нее не наблюдалось.

* * *

– Ты вернешься? – только и спросила Олеся, когда Кася объявила ей о своем отъезде.

– Конечно, вернусь, – пообещала Кася, – но сначала я должна многое выяснить.

– Я понимаю, – кивнула головой Олеся.

– Ты не боишься?

– А чего мне бояться, я – глупый ребенок, – с оттенком презрения к высокомерным, не принимающим ее всерьез взрослым заявила девочка.

– Договорились, – с облегчением произнесла Кася, – но обещай, что будешь осторожна!

– Буду, я же уже пообещала, что буду, – пожала плечами девочка, – у тебя и у дедушки с папой и без меня забот хватает. Поэтому ты делай, что нужно, а я буду вести себя образцово, как на открытом уроке! – важно произнесла она. – А потом мама… – Девочка остановилась, посмотрела тревожно на Касю, словно проверяя, сможет ли она ей довериться.

Но Кася слушала спокойно, ожидая продолжения.

– Мама меня не оставляет, я чувствую, что она всегда рядом. Я знаю это, но никто мне не верит…

– Я верю тебе, – как можно убедительнее произнесла Кася, боясь разрушить в сердце девочки веру, которая помогала той выдерживать настолько тяжелые испытания.

– Нет, ты как все, – не дала обмануть себя Олеся, – но это не важно. Я просто знаю, что мама рядом, и она тебя спасла…

Вместо ответа Кася обняла Олесю, и они так и сидели в молчании, слова им больше не были нужны.

Потом она пошепталась с Татьяной. Ей Кася все-таки рассказала о том, за кем следила в вечер покушения. Петухова только охнула, но поклялась без Касиного разрешения никому ничего не рассказывать. В этом девушка могла на нее положиться. В любом случае никаких доказательств у нее не было. Да и вообще все это могло быть простым совпадением. И уже перед отъездом Кася спросила у Петуховой:

– Кстати, а почему ты в тот вечер, когда меня утопить пытались, отправилась проверять сети со своим соседом?

– Не помню, – честно призналась Татьяна, – да только мне кажется, что Бог меня надоумил, потому как я вовсе не собиралась никуда идти…

Кася только промолчала в ответ, взглянув на Олесю. Девочка загадочно улыбалась, опустив глаза.

Вернувшись со знакомым Петуховых в город, Кася позвонила из номера Кириллу и рассказала о принятом решении.

– Хоть вздохну с облегчением, – ответил тот, – с тех пор, как я уехал, душа не на месте. Что сейчас собираешься делать?

– Сначала в Москву, а потом – не знаю. Мне необходимо встретиться с кем-либо из коллег Волынского по истфаку МГУ и Институту археологии РАН.

– Ты думаешь, объяснение смерти Волынского нужно искать в Москве?

– Не знаю, но у меня больше нет никаких зацепок.

– Ты твердо решила помочь оправдать Стрельцова? – с оттенком безнадежности в голосе произнес Кирилл.

– Да, – подтвердила она.

– Отговаривать тебя, я думаю, бессмысленно.

– Как всегда, ты прав, – попыталась перейти на более шутливый тон Кася.

– Иногда мне собственная правота как раз не доставляет удовольствия. – Тон Кирилла оставался мрачным.

– Кирилл, для меня это важно, пойми!

– Ты еще добавь: если не я, то кто же.

– Это на самом деле так…

– Кстати, о катарах, я думаю, что среди твоих знакомых есть один человек, который лучше других может просветить тебя относительно всех ересей в общем, и катаров в частности.

– Брат Паоло, – воскликнула Кася, – спасибо за идею! Я ему позвоню сейчас же, только проверю, сколько у меня осталось денег на мобильнике.

– Не проверяй, я положил тебе на счет достаточно…

– Ты взял надо мной шефство?

– Что-то вроде того, давай звони доминиканцу, но главное…

– Будь осторожна! – продолжила за него Кася.

– Ты читаешь мои мысли…

Они еще поговорили минут десять, затем с великой неохотой Кирилл попрощался. Его уже ждали в адвокатской конторе, а Касе не терпелось поговорить с Паоло Сарагосой. С этим монахом ордена святого Доминика она познакомилась в Риме. Обстоятельства их встречи приятными назвать было трудно, как, впрочем, и условия, при которых они расстались. Но брат Паоло был ей обязан и в такой простой просьбе отказать не мог. Во всяком случае, она на это надеялась. Поэтому без дальнейших колебаний выбрала его номер из длинного списка контактов и позвонила.

– Кассия! Приятная неожиданность!

– Здравствуйте, Паоло. Надеюсь, что у вас все в порядке?

– Более или менее, как и у всех заурядных людей.

Кася хмыкнула про себя. Кого, кого, а кардиналов римской церкви к числу обычных людей отнести было все-таки трудно! Но вслух произнесла другое:

– Брат Паоло, я хотела бы обратиться к вам с одной просьбой! – У нее как-то язык не поворачивался называть его ваше преосвященство. В свое время он представился ей простым монахом, и по привычке она продолжала обращаться к нему, как к простому монаху. Впрочем, кардинал Сарагоса ее никогда не поправлял.

– Ну о том, что вы позвонили не для того, чтобы справиться о моем самочувствии, я уже догадался! – с иронией произнес доминиканец. – Я вас слушаю.

– Не могли бы вы найти в архивах Ватикана какие-нибудь сведения пребывании катаров в северных русских городах в середине XIV века?

– В середине XIV века? – удивленно произнес брат Паоло. – Насколько память мне не изменяет, последний катарский Совершенный был казнен в 1321 году. Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаетесь, но, может быть, существуют какие-то свидетельства, может быть, кому-то удалось спастись от инквизиции, вырваться. Я и сама точно не знаю, просто вокруг меня происходят странные события, связанные с эпидемией чумы 1352 года и каким-то проклятым сокровищем. И все это каким-то образом связано с катарами, – выпалила она на одном дыхании.

– Не думал, что вы относитесь к поклонникам средневековых ересей?!

– Я к ним и не отношусь, мне просто необходимо разобраться во всей этой истории, потому что от этого зависит судьба дорогих мне людей.

– Похвальное занятие, – промолвил брат Паоло, и было непонятно, то ли он действительно одобряет ее действия, то ли издевается. – Ну а больше вы мне ничего не скажете?

– Почему, я могу рассказать все обстоятельства этого дела.

– Тогда я вас слушаю.

Кася начала говорить, стараясь быть как можно более краткой и точной, чтобы, с одной стороны, не злоупотреблять терпением своего собеседника, а с другой – не забывая о стремительно тающих рублях на своем мобильном счету.

– Хорошо, я все понял. Я вам обязан, Кассия, поэтому сделаю все, что смогу, договорились?

– Договорились! – с облегчением произнесла Кася, твердо уверенная, что без помощи экспертов она этот клубок распутать не сможет. В конце концов, когда не уверен, что способен сделать сам, перепоручи другому!

Только она закончила разговор, мобильник снова завибрировал. Кася посмотрела на высветившийся номер: Крис. После недолгого колебания решила все-таки ответить.

– Привет, я узнал, что ты уезжаешь, хотел попрощаться. Я внизу, в холле. Посидим, поговорим, и я тебя провожу до номера. Одной тебе гулять, я думаю, не стоит.

– И ты в курсе, – констатировала Кася.

– Эта новость весь город обошла, ты что, не заметила, как резко пустеет Белозерск после восьми часов вечера? Все только об этом маньяке, если послушать моих ребят, и говорят.

– Удивительно…

– Что удивительного?

– Что ты в курсе всех местных новостей. Насколько я помню, в лагере, кроме Волынского, никто особенно английским не владел.

– Спускайся, объясню.

Когда Кася появилась, Крис продолжил:

– Я вызвал моего друга и коллегу Дэна Филиппова, он родился в Москве и переехал в Канаду в 14 лет. Он приехал вчера с еще одним нашим общим знакомым из Санкт-Петербургского университета, так что проблем с переводчиками у меня теперь нет.

– Понятно, – пробормотала Кася.

– Почему ты решила уехать, мне казалось, что для тебя важно было разобраться в этой истории?

– Инстинкт самосохранения, наверное, сработал, – пожала она плечами.

– Ну что ж, принимаю эту версию за неимением лучшего, – усмехнулся он.

– Экспедиция тоже подходит к концу? Или я ошибаюсь?

– Нет, мы пока остаемся. Мы еще не все выяснили.

– После всего, что случилось? – вырвалось у Каси.

– После всего, что случилось, – подтвердил Крис, – в конце концов, даже в память о Сергее для нас важно довести дело до конца.

– Найти сокровище катаров? – вырвалось у Каси.

Крис напрягся:

– Мне кажется, никто его не называл сокровищем катаров? Откуда у тебя такая информация?

– Не знаю, просто только что говорила с одним человеком и впервые подумала, что это проклятое сокровище Белозерска каким-то образом связано с катарами.

– Почему бы и нет… – неопределенно ответил Ланг.

– Только что это может быть?

– Ты никогда не слышала, что являлось главным сокровищем катаров, – констатировал Крис, – а ведь тебе это прекрасно известно!

– Мне известно, – задумалась Кася, в голове которой зашевелились какие-то смутные ассоциации.

– Подумай…

– Ну, думаю, думаю, – раздраженно отозвалась Кася.

– Ты ничего не слышала об их святыне, которую называют Граалем катаров?

– Грааль катаров? – выдохнула она.

Час от часу не легче! Думала о заурядном сундуке, набитом золотом и самоцветами, а нарвалась… хуже не придумаешь. Она смутно помнила о чем-то подобном, дорогом сердцам защитников самобытности культуры.

– Наверное, поэтому брат Паоло так странно отреагировал на мою просьбу? – вслух произнесла она.

– Брат… Паоло? – приподнял брови Крис. – Это еще что за персонаж?

– Это мой знакомый доминиканец из Ватикана, я его попросила найти некоторые сведения в их архивах.

– Какие у тебя разнообразные знакомые имеются!

– Мне везет на самые разные встречи, – уклончиво ответила Кася.

– Да уж, – покачал головой Кристофер и словно про себя проговорил: – И ты даже не представляешь, насколько разные…

– Что ты имеешь в виду? – недоуменно переспросила Кася.

– Ничего особенного, – отмахнулся Крис, – не обращай внимания, просто ситуация меня немного забавляет.

– Забавляет? – Кася уже решительно ничего не понимала.

– Ну что же, так даже интереснее, – продолжал нести чепуху Крис.

– Крис, я тебя совершенно не понимаю! Ты уверен, что с тобой все в порядке? Может, тебе надо отдохнуть?

– Да не надо мне отдыхать, – ответил он, и в глазах его зажегся какой-то странный блеск, – тем более сейчас, когда Ватикан вступил в игру…

* * *

В номер Кася вернулась совершенно разбитая и, больше не желая ни о чем думать, провалилась в тяжелый, полный странных видений, сон. Впрочем, она не забыла хорошо закрыть дверь номера и проверить окна. Меньше всего ей хотелось думать о поисках Грааля, хоть и катарского. День начался со звонка Екатерины Дмитриевны, Касиной мамы. В данных обстоятельствах ничего хорошего он не предвещал:

– Кирилл мне сказал, что ты осталась в этом Белозерске, – возмущенным тоном произнесла мать, – ты меня скоро с ума сведешь! Что ты там делаешь одна, на краю света?! Ладно, решила в первобытную романтику поиграть с Кириллом, но теперь он уехал, а ты – совершенно одна!

– Мама, во-первых, я не одна, а во-вторых, Белозерск – не край света, – как можно более мирным голосом возразила Кася.

– Конечно, не край света! – передразнила ее мать, – а центр Белозерского района Вологодской области. Глушь непроходимая!

Екатерина Великая была неисправима. Ни годы жизни в Лондоне, ни десятилетия в Ницце не смогли избавить ее от инстинкта коренной москвички, для которой глушь начиналась где-то километрах в двадцати от Московской кольцевой автомобильной дороги.

– Слушай, мама, давай не будем спорить на географические темы, лучше расскажи, как у тебя дела.

– Бывает хуже, но реже, – мрачно отозвалась ее мать, – а тут еще из-за тебя душа не на месте!

– У меня все в порядке. Кстати, чтобы тебя успокоить: я возвращаюсь в Москву завтра.

– Что-то слишком быстро! – удивилась Екатерина Дмитриевна, чувствуя подвох.

– Мне нужно кое-что узнать в Москве.

– Тогда тебе придется в первую очередь добраться до Парижа.

– До Парижа? – удивленно переспросила Кася. – И что мы там забыли?

– Ничего особенного, если не считать наследства.

– Мама, с тобой все в порядке? – забеспокоилась Кася, прекрасно знавшая, что в этом большом мире в общем и во Франции в частности никаких родственников, способных оставить хоть какое-либо наследство, у них не осталось.

– Со мной – все, а вот Фредерик умер.

– Фредерик… – грустно произнесла Кася, вспомнив чудаковатого маминого приятеля, к которому они иногда ездили на выходные. Правда, с тех пор как она вернулась в Москву, с Фредериком она уже не встречалась.

– Но хуже всего, что он все свое имущество завещал нам с тобой! – расстроенным голосом продолжила Екатерина Великая, – и тебе придется приехать, нотариус требует.

– Почему это тебя так расстраивает, мама? Лишние хлопоты?

– И еще какие: ладно, дом в Орлеане. Там мне все будет напоминать о Фредерике и продать – рука не поднимется, знаешь же, как мы были близки! Плюс к этому – куча развалин, охраняемых как памятники архитектуры Франции.

– Хорошо, мама, не волнуйся, я приеду и распишусь везде, где надо. Кстати, может быть, для меня это тоже выход, мне это поможет разобраться кое в чем.

– В чем? – насторожилась мать.

– Кирилл тебе ничего не рассказал? – удивилась Кася.

Удивляться было чему. Она прекрасно знала, что Екатерина Великая сумела установить с Кириллом удивительно хорошие отношения.

– Слушай, задавать вопросы у меня ни времени, ни настроения не было, – честно призналась Екатерина Дмитриевна.

Этот ответ на данный момент полностью устраивал Касю.

Глава 9 Свет Грааля

9 июня 1352 года,

Белозерск, Северная Русь

Клаас сидел молча и смотрел на тихую гладь озера. Сколько лет прошло с тех пор, как он оказался в этой северной стране? Он задумался, подсчитал: около тридцати. Время шло, медленно, но верно приближая его, Клааса Эльке, к концу. «И началу», – тут же поправил он себя. Тридцать лет прошло с тех пор, как огненным столбом поднялся в небо его учитель Гийом Белибаст. Он не присутствовал на казни, но был уверен в том, что учитель улыбался в лицо своим мучителям. И не потому, что не чувствовал боли. Все, что рассказывали о Совершенных катарах, было сущей нелепицей. Их тело, земное, человеческое тело чувствовало боль. Страдание раздирало их плоть, но оно же освобождало их душу. Поэтому они радовались, зная, что наконец вернутся к своему Создателю.

А он, Клаас Эльке, сможет ли он так же смеяться в свой смертный час, хватит ли у него силы духа и веры радоваться освобождению? Он надеялся. Иначе все было бы зря… Вновь он мыслями вернулся в прошлое. Франц, его надежный, верный друг, выполнил свое обещание. Франц и Вильгельмина укрыли его в Люнебурге. Клаас улыбался, вспоминая теплый и уютный дом. Вильгельмина была настоящим домашним ангелом. Францу необыкновенно повезло с женой. Потом, наконец, Франц нашел выход из его непростой ситуации. Клаас прекрасно помнил этот момент. Франц вернулся тогда домой как обычно, после того, как колокола отзвонили вечерю. Сначала не торопясь поел, а потом, подняв на Клааса взгляд своих светло-серых глаз, просто сказал:

– Сегодня я получил из Брюгге срочную депешу от моего управляющего. У него наводили справки о тебе. Инквизиция узнала о наших связях. Доберутся и сюда. Тебе надо исчезнуть. Я все продумал. Завтра отплывешь с одним из моих кораблей с грузом соли в Новгород.

Клаас уже слышал об этом богатом торговом городе в далеких русских землях.

– Ты считаешь, что там они до меня не доберутся?

– Ты же знаешь, что русские живут по своим законам, и ни католической веры, ни папы римского там ни одна собака не признает. Поэтому и наша Святая Инквизиция до тебя там не дотянется. Хочешь спросить, что ты там будешь делать? Не беспокойся. Я уже все продумал. Будешь жить и работать в нашем Ганзейском торговом дворе. Купцы в помощи знающего и надежного человека всегда нуждаются. Так что не бойся, пропасть не дадим! – хлопнул его Франц по плечу, – капитан моего корабля, Отто, надежный человек, он тебя на корабле спрячет, а как доберетесь до Новгорода, устроит как следует.

Все произошло так, как и планировал Франц. На следующий же день Клаас покинул Люнебург. В Новгород прибыл после четырех суток плавания. Море было неспокойным, когг[2] болтало из стороны в сторону, но Отто был опытным капитаном и привел-таки корабль в надежную гавань. Новгород поразил Клааса. Город сверкал на солнце белоснежными стенами кремля и позолоченными куполами многочисленных церквей. Этот город стал для него надежным пристанищем в течение последующих лет. Купцы были довольны Клаасом. Единственное, они постоянно недоумевали, почему это герр Эльке упрямо отказывается обзавестись семьей и собственным делом. Он прекрасно вел купеческие дела, ганзейцы могли положиться на него, как на самих себя. При этом Клаас довольствовался малым жалованьем, жил скромно, даже служанку не держал. Потом все привыкли к странностям Эльке, и больше никто не задавал особенных вопросов. Так, в стараниях и работе, протекли почти тридцать лет с момента, когда он в последний раз видел Гийома. Но все услышанное прочно засело в памяти Клааса. Теперь он просто терпеливо ждал, когда, наконец, Творец призовет его к себе. Единственной заботой было, кому передать доверенное ему сокровище. Пока ответ на этот вопрос он не нашел. Но он был уверен, что Провидение пошлет ему нужного человека в нужный момент. Его путь был начертан небесами, следовало просто идти своей дорогой.

Тень набежала на лицо Клааса. В последний раз, когда он видел Новгород, город поражал уже не своим великолепием, а клубами черного дыма. Повсюду горели костры, на которых оставшиеся в живых сжигали разлагавшиеся трупы тех, кого не пожалела эпидемия чумы. После тридцати счастливых и беззаботных лет, проведенных в Новгороде, он покинул город с одним из последних караванов Ганзы. Купцы старались уйти из города, в котором царствовала черная смерть. Они остановились в одном из самых дальних торговых домов в Белозерской крепости. Но сегодня Иоганн, купеческий старшина, собрал срочную ассамблею. Он встал перед встревоженными купцами и, четко выделяя каждую букву, произнес:

– Pestis… Чума нас настигла. Только что в крепости обнаружили троих больных. Симптомы подтвердил наш врач.

Голос его ничего не выражал. Ассамблея сидела молча, затаив дыхание. Опытные и бывалые купцы, не раз встречавшиеся лицом к лицу со смертью, замерли. Лица людей, окружавших Клааса, побледнели, но по-прежнему – ни звука. Словно купцы боялись нарушить нависшую тяжелым пологом тишину. Потом, словно по команде, все поднялись и заговорили.

«Нужно закрывать двор и прятать товары!» – говорили одни. «Какие товары! Свою шкуру бы спасти!» – восклицали другие. Все смотрели друг на друга с тревогой, ища в глазах, лице соседа признаки возможной болезни. Черная смерть пробралась все-таки и в Белозерск. А надеялись ведь, что обойдется, что обманули, обогнали коварную болезнь. Еще несколько часов назад им казалось, что они счастливо избежали роковой участи тех, чьи трупы разлагались в общих могилах Пскова и горели на погребальных кострах Новгорода. Но черная смерть была сильнее и хитрее. Знали ведь, что ничего нет страшнее этого мора!

В конце концов, было принято решение: взять только самое ценное и отправляться налегке. Клаас смотрел на поднявшуюся вокруг суету молча.

– Я остаюсь, – только и сказал он запыхавшемуся Иоганну, вернувшемуся за стариком…

* * *

Екатерина Дмитриевна и Кася вышли от нотариуса мэтра Марка Периго слегка ошалевшими.

– Только что была вольна, как птица, – проворчала Екатерина Великая, – и не было печали…

– Мама, я тебе обязательно помогу, дай только разберусь со всей этой историей, – как можно терпеливее объяснила Кася, которая прилетела в Париж только вчера вечером. Оказаться здесь после белозерской робинзонады было для нее легким шоком. Шум и толпы людей большого города раздражали неимоверно. Хотя после Белозерска была Москва, но туда она заехала буквально на три часа. Проверила квартиру, сменила вещи в чемодане, навестила соседку, в ее отсутствие присматривавшую за квартирой, и помчалась в аэропорт.

– Хорошо, в любом случае никакой срочности в том, чтобы я просунула окончательно голову в петлю, нет! – после небольшого молчания несколько менее безнадежным тоном произнесла Екатерина Дмитриевна.

– Мамуль, ну не воспринимай ты это все так трагически! Фредерик наверняка хотел как лучше. Ты же знаешь, что близких у него не было, вот он и решил облагодетельствовать своего близкого друга – тебя.

– Ты уверена, что он думал обо мне, а не о судьбе этого набора средневековых камней?

Мать никак не могла примириться с тем, что в ближайшем времени ей придется всерьез заняться этими самыми развалинами.

– Ладно, ничего не поделаешь. Пойдем, перекусим, вот неплохой итальянский ресторанчик, а то на голодный желудок любая мелочь неразрешимой задачей покажется. – С этими словами Екатерина Дмитриевна увлекла дочь за собой.

– В конце концов, может, продадим все это, – робко предложила Кася, уплетая за обе щеки равиоли с белыми грибами.

– Как это – продадим! Ты думай, что говоришь! – возмущенным тоном воскликнула Екатерина Великая. – Мне их доверили, а я первому встречному за тридцать сребреников продам! У меня что, совести совсем не осталось?!

– Совесть у тебя, мама, осталась, вот только логика испарилась окончательно. Ты же только что плакалась, что на тебя этот хомут повесили?

– Мало ли чего в запальчивости не скажешь, – махнула рукой Екатерина Дмитриевна, – да и потом все вполне логично. Я и говорю о хомуте, потому что от него не избавишься. Если бы речь шла о простом наследстве – немного хлопот и значительная прибыль, – я бы не расстраивалась. А тут так просто ни от чего не освободишься…

– Короче говоря, Фредерик прекрасно знал, что делал, когда сделал тебя и меня наследницами. Кстати, зачем я ему сдалась?

– Меньше пошлины и налога.

– Но, насколько я поняла, он оставил значительную сумму денег именно на эти расходы?

– С лихвой хватит, ну да ладно об этом, давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Давай.

– Ты что сегодня запланировала?

– Я уже говорила: встречу с профессором Морено, крупным специалистом по катаризму.

Кася связалась с профессором еще из Белозерска. Его координаты нашел Кирилл. Жак Морено был свободен сегодня после обеда и согласился встретиться с ней после пятнадцати часов. Все складывалось удачно.

– Куда тебя только не заносит, моя девочка!

– Мама, не начинай.

– Хорошо, остановимся на этом. Тогда я тебе оставляю ключ, мы с Марго вернемся поздно. Она потащит меня на очередную премьеру не помню какого театра.

– Название спектакля ты тоже не помнишь, – рассмеялась Кася.

Мамина парижская подруга, у которой они остановились, была заядлой театралкой и посещала почти все премьеры, которыми изобиловала французская столица. Причем Марго отличалась абсолютной всеядностью, с одинаковым энтузиазмом поглощая классику, новомодные постановки и совершенно неудобоваримый, на Касин взгляд, авангард.

– Как будто я могу думать о чем-нибудь другом, кроме этого наследства, – возразила мать, – а тем более ты Марго знаешь. Поэтому ее лучше оставить в неведении. Если постановка будет отличной – тем лучше, если отвратительной – придется смириться.

И на этот раз Екатерина Великая была права. Расплатившись, они разошлись каждая в свою сторону. Профессор Морено жил в пятом округе, в полутора километрах от ресторана. Кася решила пройтись пешком, тем более погода стояла отличная и, гуляя по этим местам, она вспоминала свои студенческие годы. Факультет классической филологии был совсем недалеко, и она с удовольствием прошла рядом, разглядывая новое поколение студентов, которое, впрочем, как две капли воды походило на ее.

Профессор принял ее в своем небольшом кабинете, от пола до потолка заставленном книгами. Был он высок, подвижен и говорил настолько быстро, что Касе было иногда сложно угнаться за потоком его мыслей. Быстро поздоровавшись, он не стал тратить время на приличия, а сразу же заговорил о картинах Юли. Кася отправила фотографию триптиха заблаговременно по электронной почте, чтобы у Морено было время познакомиться с ним. И сейчас картины красовались на большом экране компьютера.

– Поразительно! – воскликнул профессор, – такое ощущение, что они нас гипнотизируют. А это – Монсегюр? – указал она на странной формы крепость в левом верхнем углу картины.

– Да, – кивнула головой Кася.

– Потрясающе! Я думаю, потомки катаров просто обязаны купить эти картины за любую сумму!

– Я боюсь, что они не продаются.

– Ну, тогда хотя бы снять копию и, в конце концов, поддержать эту удивительную семью! Подумать только: самые проклятые еретики католической церкви – святые мученики. Посмотрите, все каноны соблюдены. Белый фон – символ чистоты, красные отблески – символ крови и мученичества. Все фигуры – двухмерные, никакого рельефа, потому что фигуры святых, Богородицы и Христа всегда двухмерны, они не от мира сего. И все эти плоские духовные фигуры находятся в окружении земного и вполне рельефного пейзажа. И не только… Нет, просто поразительно!

– Не только – что?

– Уже византийские иконописцы использовали обратную перспективу, и это стало каноном. Вы понимаете, о чем я говорю? – обратил он все-таки внимание на несколько сбитую с толку Касю.

– Не очень, – призналась она.

– Тогда объясню вкратце. Иконописцы любой ценой хотели отличиться от предыдущей античной языческой традиции и поэтому линейную перспективу заменили обратной. Как бы попытались не просто показать на картине предмет, а полный образ предмета, каким его видит Создатель. Поэтому стол рисовался всегда с четырьмя ножками, даже если задние были не видны.

На эту деталь Кася раньше совершенно не обращала внимания. Старец на правой картине сидел действительно за столом с четырьмя ножками.

– А теперь посмотрите, на левой картине цвета одеяния молодой женщины тоже говорящие, – с тем же энтузиазмом перескакивал с одного на другое подвижный, как ртуть, Морено.

Кася присмотрелась и, так и не увидев ничего говорящего, обратила вопросительный взгляд на профессора.

– Вспомните, что на большинстве икон Богородица изображена в красной тунике и синем плаще. Синий и красный в данном случае указывают на чистоту и страдания Богородицы. А кстати, радостное выражение на лицах сжигаемых еретиков тоже вполне соответствует иконописной традиции, только русской на этот раз. – Морено лукаво посмотрел на Касю и продолжил: – в русских иконах очень часто упор делался не на трудность подвига и самоотречения, а на радость такого подвижничества. Святой наполнен покоем, легкостью и счастьем, да и не удивительно, ведь он стоит на пороге рая!

Кася едва успевала следить за потоком мыслей специалиста по катарской ереси. Впрочем, она успокаивала себя тем, что диктофон в ее мобильнике включен, поэтому, даже если она что-то и упустит, потом может слушать сколько угодно запись их разговора.

– Старец и Грааль, – тем временем задумчиво проговорил Морено, – в конце концов, есть гипотеза, что Христос дожил до глубокой старости и был главой общины. Катары не раз отрицали распятие Христа, вспомните Ренне-Ле-Шато с таинственным сокровищем…

– Вы говорите о Граале! – встрепенулась Кася, – вы думаете, что Грааль катаров существует или существовал в реальности?

– Тогда придется вас спросить, чем для вас является Грааль?

– Чашей, в которую была собрана кровь Иисуса Христа?

– Для одних он был действительно чашей, для других – котлом, который был хранилищем древней памяти и знаний друидов. Вспомните авторов, которые писали о Граале. Для Кретьена де Труа – это просто прекрасная загадка, которой никакая разгадка не нужна. А для Вольфрама фон Эшенбаха – это магический кристалл. Что же касается Грааля катаров, то вы не можете даже представить, какое множество перьев, от гусиных до самопишущих, сломалось в спорах о том, чем же он был на самом деле.

Профессор задумался, словно представляя себе гору этих самых перьев, потом продолжил:

– Я думаю, факты вам известны, но все-таки повторю. В апреле 1243 года папа и французский король решили окончательно отрубить голову катарской гидре. В это время символом сопротивления катаров стал Монсегюр, небольшой неприступный замок в предгорьях Пиренеев, Корбьерах. В Монсегюре собралась вся верхушка катарского духовенства во главе с Бертраном Марти. Вот этот замок и было решено захватить. Осада началась в мае 1243 года и продолжалась почти одиннадцать месяцев. Перед Рождеством 1243 года, когда катарам стало ясно, что они обречены, два человека покинули замок, унося сокровища катаров, скорее всего – тайные книги. И, наконец, 1 марта 1244 года осажденные заключили с осаждающими перемирие. Они заявили, что сами откроют ворота замка и сдадутся, если гарнизону и простым жителям замка позволят уйти живыми и невредимыми. Вторым пунктом договора была дата – 16 марта. Эта дата и интригует исследователей.

– Почему? Возможно, они ожидали подмоги?

– Откуда ей было явиться… Но некоторые действительно считают, что катары ждали результатов ходатайства посланников графа Тулузского, просившего снисхождения к катарам у папы.

– Но вы с этим не согласны?

– Нет, читая современников событий, даже самих инквизиторов, которым расточать комплименты противникам было незачем, мы знаем, что Совершенные ничего не просили для себя и спокойно взошли на костер. Отсюда и пошли легенды, что они не боялись огня. Для них это был всего лишь переход в желанный мир. Поэтому не думаю, что они ждали результатов хлопот своих тулузских поклонников.

– Какое-то таинство? – предположила Кася, – что-нибудь вроде праздника весеннего равноденствия, но оно вроде бы приходится на 20–21 марта?!

– Если учитывать путаницу с календарями, то весеннее равноденствие приходилось на 14 марта.

– Ну, вот и ответ, – пожала плечами Кася.

– Ответ, но неполный. Есть еще один факт, очень странный и немного мистический. После 14 марта, за день до сдачи замка, Монсегюр тайком покинули четверо катаров. Причем в договоре о перемирии катары поклялись всем самым святым для них, что никто из них не будет спасаться бегством. Если эти четверо преступили клятву, значит, сам катарский патриарх Бертран Марти благословил их на это и они спасали нечто, обладавшее особой ценностью в их глазах. Утрата этой реликвии означала для катаров потерю раз и навсегда священного знания.

– Но они могли заранее спрятать это сокровище! Зачем дожидаться последней минуты?

– Видимо, они нуждались в этой вещи для проведения своего праздника и, возможно, для последней подготовки к предстоящей мученической смерти на костре.

– Грааль катаров, но на что он мог быть похож? Было бы странно, если бы они поклонялись чаше, в которую была собрана кровь Христа?! – в раздумье произнесла Кася.

– Не то, что странно – невозможно! – воскликнул Морено. – Для них любой материальный предмет был созданием дьявола, и наше тело в том числе, с кровью, которая его наполняет. К тому же Христос для них никогда не входил в реальное человеческое тело, а значит, и не мог истекать кровью и тем более умирать на кресте.

– Чаша отпадает, – подвела итог сказанному Кася, – но реликвия все-таки была, не так ли?

– Да, была, вспомните зороастризм, у которого катаризмом было взято не так уж мало идей. Так вот, в момент своего падения Демиург, создатель материального мира зла Ариман, потерял корону архангела, и один из драгоценных изумрудов, украшавших корону, упал на землю. Изумруд, наделенный магической силой, изумруд, в котором была заключена божественная «Память Неба»!

– «Память Неба», – повторила за ним Кася.

– Вот именно – «Память Неба». И предположим, что катары могли владеть подобным кристаллом.

– И он был магическим… – с некоторой долей иронии произнесла Кася.

– Я понимаю ваш сарказм, – улыбнулся профессор, – и в какой-то степени разделяю. Но если речь шла не об обычной магии, а о достижении состояния измененного сознания?

– Когда душа могла вспомнить свое прошлое, – задумчиво произнесла Кася.

– Увидеть параллельный мир, если хотите, и, вы правы, вспомнить об утраченном «Небе».

Да и вспомните, что вполне серьезные научные исследования подтверждают особые свойства некоторых кристаллов изменять сознание людей. Некоторые техники медитации как раз и основываются на созерцании кристаллов, и в результате такой медитации возможно полностью изменить не только сознание, видение мира, но даже – физическое тело. Я не специалист, поэтому не буду забредать в чуждую для меня область. Но мне это кажется вполне правдоподобным.

– Видеть тот параллельный мир света, в который обычному сознанию нет доступа, – медленно произнесла Кася. Она обернулась к экрану с Юлиной картиной и еще раз посмотрела на совершенно счастливые лица мучеников. Откуда Юля могла знать это? Все запутывалось больше и больше.

– Видите, тогда вполне можно понять, с какой радостью они шли навстречу собственной смерти, совершенно не чувствуя боли, и улыбались, умирая в страшнейших мучениях. А может быть, они умели отключать болевые центры? По преданиям, катары переняли у зороастрийцев и некоторые секретные техники восточной медитации. Кстати, их священные книги искали многие, но ничего не нашли. Так что, как видите, теневых зон в истории катаризма более чем достаточно, хватит еще на многие поколения исследователей.

С этим она не могла не согласиться. Теней в истории катаров было предостаточно.

– Вернемся к триптиху этой совершенно удивительной художницы. Одна из частей – вариант «Дамы с единорогом», цикла гобеленов из музея Клюни в Париже.

– Да, мы все обратили на это внимание. Больше всего похоже на шестую: «По моему единственному желанию». Только вместо кольца в руках девушки – камень, – подтвердила Кася.

– Вот именно, камень, кристалл, посмотрите, как он сияет.

– Но как это может быть связано с Белозерском? – вздохнула Кася.

– Вы мне написали про проклятое сокровище Белозерска, и знаете, что я подумал? Как-то на одной из встреч один из моих коллег сделал странное предположение. Мы тогда только улыбнулись, но он настаивал.

– Что за предположение?

– Он сказал, что если Грааль катаров и существует, то после гибели последних Совершенных кристалл, скорее всего, был перенесен в земли, свободные от влияния Римской Инквизиции, охотившейся за сокровищем катаров.

– И эти земли…

– Опираясь на некоторые документы, он сделал три предположения: Ближний Восток, Византия или… Новгородская и Псковская республики. Но методом исключения сначала отказался от Византии, в которой с момента разграбления крестоносцами инквизиторы чувствовали себя как дома. Ближний Восток представлялся менее вероятным, потому что раствориться в мусульманской среде было бы сложнее. Оставались абсолютно свободные от инквизиции северные русские земли.

– Я могу узнать имя вашего коллеги?

– Жан-Клод Симон, он преподавал в Тулузе.

– Я могу с ним связаться?

– Конечно, только сейчас, мне кажется, он на два года уехал в Китай. Впрочем, у меня есть адрес его электронной почты. Напишите ему, сошлитесь на меня, он вам обязательно ответит.

Кася вышла от профессора с совершенно распухшей от новой информации головой.

Она посмотрела на книгу в руках и подумала: «Вечер явно будет посвящен истории Грааля». И надо было, не откладывая, написать этому самому Симону.

«Память Неба», – крутилось в голове, красивый символ. Кристалл, гигантским прожектором освещающий дорогу, по которой должна пройти душа, чтобы вернуться к себе. Путешествие домой, возвращение после долгих лет отсутствия, испытаний и десятков перевоплощений. Конечно, для поклонников катаров все это было слишком далеким. Им нравились простые и доступные катарские проповедники, говорящие к тому же на родном языке, доступно объясняющие Евангелия, необычайно строгие к себе и снисходительные к слабостям других. Настоящие Добрые Люди, собственной жизнью подтверждающие любимый катарский девиз «Вера без добрых дел мертва». Поэтому люди и любили катаров, и просили их благословения, зачастую параллельно с католическим, простодушно рассуждая, что два благословения лучше, чем одно – больше гарантий попасть в рай. Но для подлинных Совершенных, настоящих посвященных суть была в другом. Евангелия были для них не просто священными книгами, а закодированными посланиями, глубинный смысл которых не может быть открыт профанам. Христос, как и Будда, и Зороастр, указал путь, напомнил павшим душам о Дороге, которую они должны пройти, чтобы, наконец, вернуться домой.

Возвратившись в квартиру маминой подруги, первым делом Кася занесла в память компьютера все услышанное сегодня. Надо было поразмыслить над собранной информацией, благо ее скопилось больше, чем нужно. Только вот связи никакой пока не просматривалось. Она еще раз открыла Юлины картины и всмотрелась заново. Морено был прав. В руке девушки был кристалл. Кася внимательнее всмотрелась в ее лицо. Как ни странно, в этот момент она уловила отдаленное сходство с Олесей. «Кем же был прототип?» – задала она себе вопрос. Надо было бы еще раз внимательно посмотреть фотографии из семейного архива Стрельцовых. Кася вздохнула, посмотрев на часы, и села за компьютер. Во-первых, надо было написать мейл этому самому Жан-Клоду Симону. Если повезет, профессор ответит быстро. Она набросала текст, перечитала пару раз и кликнула на «Отправить». Итак, с этим было покончено. Следующее: история Грааля. Кася начала с Кретьена де Труа и его повести о Граале, с которой, по большому счету, в средневековье все и началось.

«За юношами следовала дева, прекрасная, в прелестном одеянии; в руках она несла Грааль. Когда она вошла, неся Грааль, вокруг разлился столь причудливый свет, что свечи вмиг утратили свой блеск, как звезды и луна при свете солнца».

Для каждого автора Грааль был чем-то своим, языческим и христианским, символом древней памяти и нового общества, символом борьбы с собой и подчинения высшей силе. В любом случае в поиске Грааля был важен именно сам поиск. Он был загадкой, не нуждающейся в разгадке, он был прекрасной музыкой, влекущей издалека, чудесной сказкой, пробуждающей самое лучшее, неведомой силой, сжигающей и возрождающей одновременно. Но Грааль катаров, существовал ли он на самом деле, или как и у де Труа, был символом недостижимого идеала? «Память Неба», – вновь всплыло в ее сознании. Путеводная звезда души, чтобы та не заблудилась в потемках и нашла выход к свету…

* * *

Человек обреченно оглядывался. Надежда таяла. Неужели он ошибся? Он еще и еще раз перебирал все возможности, но стены вокруг были просто стенами, и никакого тайника в них не было. «Значит, ты ошибся, не рассчитал, что-то упустил, досадное, маленькое, какую-то глупую деталь!» – издевательски говорил ему внутренний голос. Человек затыкал его, этот издевательский голос, он не слушал его. Но мысль об ошибке возвращалась снова и снова. Он боялся думать об этом, вернее, не давал себе думать. Это было всего лишь проявление слабости, позорной слабости. А он не мог позволить себе быть слабым. Он был избранным…

Человек вышел на улицу и зажмурился от яркого света. Вокруг были люди. Он усмехнулся. Нет, это были всего лишь призрачные тела, которым только казалось, что они существуют в реальности. Да и что такое жизнь? Всего лишь временное пристанище таких же, как он, вечных путников. Ему иногда становилось трудно дышать. И в такие минуты, словно за соломинку, он хватался за мысль о цели, которую необходимо достичь.

Но отчаяние возвращалось снова и снова, не давая ни передышки, ни покоя. Цель, желанная, единственная, ускользала, и мир снова смеялся над ним, хохоча во весь раззявившийся, с желто-черными гнилыми зубами рот. И тьма, непроницаемая, тяжкая, затягивала. Он уже чувствовал маслянистость этой черноты, липнущей паутиной к рукам и лицу. Но неимоверным усилием воли он вновь и вновь разрывал ее.

Этот поиск стал его единственной надеждой, единственным смыслом. И один раз вступив на этот путь, сойти с него он уже не мог. И не важно, какую цену надо было заплатить – цель стоила средств! Он чувствовал себя так, словно каждый день проходил по тонкому, как игла, мосту и каждый день вступал в бой с новыми и новыми чудовищами. Самое страшное, что он даже не мог описать, понять, на что были похожи эти монстры. Они были безликими, бесшумными, у них не было ни цвета, ни запаха, но от этого они не становились менее кошмарными. Страх неведомого сжимал его голову безжалостным кольцом, и только тогда он осмеливался стонать, тихо скулить, как собака, оставшаяся без хозяина.

Нежный, золотистый звук трубы раздался в окружавшей его темноте. Это был звук горна, зов неведомой дороги, бесконечного пути, по которому, наконец, он вернется домой. В единственный, желанный и такой далекий дом! Все остальное было не важно, совершенно не важно…

«Солнце померкнет и свет перестанет быть светом. Упадут звезды и содрогнется земля, разольется море и задрожит небо. Тогда появится знак Сына Человеческого, и откроется четвертая дверь… И тогда Сын Человеческий пошлет своих ангелов и четыре ветра, что дуют с вершины небесной до самых земных пределов, отыскать и собрать избранных… носящих в себе частицу неба…» И он был Избранным!

* * *

Утром Кася проснулась позже обычного. Самолет в Москву улетал после обеда, и перед отъездом она решила немного понежиться в постели, отдохнуть и прийти в себя. Только сейчас она почувствовала, насколько устала. Ну и отдых у нее выдался, хуже не придумаешь! Кася стала перебирать в уме все, что необходимо было еще узнать в Москве. Перед отъездом в Париж она уже успела встретиться с одним из коллег Сергея Волынского, доцентом Александром Суриным. К сожалению, ничего нового у него узнать не удалось. Да, Волынский сравнительно давно специализировался на русском северо-западе и был специалистом по русскому средневековью. Участвовал в нескольких раскопках в Новгороде и Пскове. Потом неожиданно заинтересовался Белозерском. На Касин вопрос «почему?», четкого ответа дать не мог. Похоже, Волынский с коллегами своими открытиями делиться не спешил. Единственное, Сурин посоветовал поговорить с сестрой Волынского, Светланой. Брат и сестра были очень близки, и именно она могла лучше, чем кто-либо, ответить на все ее вопросы. Но Светлане она успела только позвонить и назначить встречу на завтра.

Мобильник выдал несколько ударов гонга. Это означало, что звонок от какого-то важного, но не очень желательного лица. Кася протянула руку к телефону и, увидев имя, высветившееся на экране, присвистнула от удивления. Этого она явно не ожидала. Пока она раздумывала, звонок прервался. Кася пожала плечами и вернулась в постель. Перезванивать она не собиралась, разговор с доминиканским монахом, братом Паоло Сарагоса, в ее сегодняшние планы не входил. Но доминиканец сдаваться явно не собирался. Вслед за звонком он отправил сообщение: «Мне срочно нужно поговорить с вами. От этого зависит очень многое. Прошу, ответьте на мой следующий звонок». Вздохнув, она перезвонила.

– Кася, здравствуйте, это брат Паоло, – раздался голос в мобильнике.

– Здравствуйте, Паоло.

– Вы где?

– В Париже.

– Ну у вас и перемещения!

– Просто мама вызвала по делам, – пояснила она, – вам удалось узнать что-либо?

– И да, и нет.

– А если более подробно? – попросила Кася.

– Ни одного Совершенного катара после казни Гийома Белибаста в 1321 году не осталось. Он был последним. Наши документы это однозначно подтверждают.

– Значит, все это просто-напросто легенды.

– Не совсем. Сразу после ареста Гийома в окрестностях Фуа нашли мертвым приближенного папы Иоанна XXII кардинала Бартоломео Трэве. В его убийстве обвинили некоего Клааса Эльке. Кто он такой, узнать удалось не сразу. Только совершенно случайно в расходных книгах папского дворца в Авиньоне я нашел, что Клаас являлся шпионом папы и был отправлен на поиски… Гийома Белибаста.

– Последнего Совершенного? – подпрыгнула на месте Кася, – тогда почему шпиона обвинили в смерти кардинала?

– Вот на этот вопрос, я, к сожалению, ответить не могу.

– Но вам удалось найти хоть что-то?

– Меня заинтриговало в первую очередь то, как инквизиция долго и упорно искала этого самого Эльке. Родом он был из Брюгге и в свое время являлся посланником по особым поручениям епископа Мартинуса Эккерта. Так вот, в поисках шпиона-убийцы перевернули Брюгге и его окрестности. Потом выяснили, что он был близок с одним из ганзейских купцов, неким Францем Хейдингом, которому принадлежали несколько торговых судов, магазины в Брюгге и соляные промыслы в Люнебурге. Купца, конечно же, допросили. Торговец признал, что Клаас некоторое время провел у него, а потом отправился с одним из его торговых кораблей в Ирландию. Никаких обвинений предъявлять купцу не стали, так как он не мог знать того, что Клаас скрывается. Да и потом даже инквизиция не очень-то смела атаковать Ганзу, которая всегда была государством в государстве.

– То есть этот самый Эльке отправился в Ирландию, – разочарованно произнесла Кася, – и там его следы затерялись.

– Хуже – он так и не добрался до Ирландии. Судно, на котором он находился, попало в сильный шторм и утонуло. И выживших, согласно хроникам того времени, не было.

– Эльке погиб, – подытожила Кася.

– Погиб, если… – брат Паоло сделал паузу.

– Если он был именно на этом судне…

– И, кстати, эти документы за последний год запрашивали два раза. И одним из интересовавшихся был твой московский археолог Сергей Волынский. Значит…

– Что значит?

– Вы идете по его следам…

Час от часу было не только не легче, наоборот – все осложнялось. Она шла по следам Волынского! Этого ей только не хватало. «В конце концов, – мрачно сказала она сама себе, – главное, не добраться до того же пункта назначения!» Откуда взялся этот цинизм?!

– И еще я хотел обсудить с вами один вопрос, – осторожно начал брат Паоло.

– Какой? – напряглась Кася, по опыту знавшая, что такой тон брата Паоло ничего хорошего не предвещал.

– Вас интересует оправдание Бориса Стрельцова в ближайшем будущем и пересмотр дела Константина Стрельцова, я не ошибся?

– Нет.

– Я могу помочь, найти очень хороших адвокатов. Я уже навел справки. Освобождение Бориса Стрельцова сначала под залог, а потом полное оправдание я могу вам гарантировать. С Константином сложнее, но как минимум сокращение срока вполне реально.

– Только не говорите мне, что вы всерьез верите, что я найду… – Она остановилась.

– «Память Неба», – закончил он.

– Значит, вы в курсе.

В голову пришли последние слова Криса: «Ватикан вступил в игру…» Но кем тогда был на самом деле Крис?

– В курсе, и дайте мне знать, если вас заинтересует мое предложение, – тем временем уверенным тоном продолжил брат Паоло.

– Как будто у меня есть выход, – проворчала Кася.

– Значит, договорились, на днях с вами свяжутся адвокаты.

«Из огня да в полымя!» – проскочило в ее голове, которую она уже давно засунула в петлю. Так что не сегодня следовало сокрушаться, после боя руками не машут. Перед глазами встали светящиеся надеждой глаза Олеси. А, ладно, была не была! Из двух бед Кася как всегда попыталась выбрать обед. Надо было срочно проветриться. Она решила выйти прогуляться. Приближалось время обеденного перерыва, и улицы были заполнены народом. Кася любила иногда отправляться так, куда глаза глядят. Особенно когда необходимо было привести в порядок мысли и чувства. А в этот момент ее голова как раз нуждалась в долгой и тщательной уборке. «Грааль катаров, – пронеслось в голове, – «Память Неба», красивый символ». Почему-то вспомнился источник памяти орфиков! Откуда такая навязчивая идея – показать дорогу заплутавшей душе? Орфики даже клали таблички в могилы умерших братьев, на которых было написано, как найти источник памяти. Душа, конечно, умела читать! Катарский Грааль в этом отношении был и проще, и гениальнее: душа праведного сама находила дорогу, а грешнику показывай не показывай, ворота все равно закрыты. Но что могла значить эта святыня для других? Волынский мечтал о всемирном открытии и всеобщем признании, волхв Святогор, наверняка, грезил стать настоящим магом. Однако какова в этой истории роль Криса? А что, если?.. Холодок неприятно пробежал по спине. В нападении на себя она подозревала Игоря, но никогда не думала о том, что возвращалась-то она из лагеря археологов. И если Игорь вполне мог ее не увидеть, то кто-то из лагеря вполне мог последовать по ее стопам. И этим кем-то мог быть Крис. А также десять других обитателей лагеря, поправила она себя.

* * *

Сестра Волынского Светлана встретила Касю доброжелательно. Но видно было, что шок от потери еще не прошел и вряд ли пройдет. Она была осунувшейся, глубокие синие круги залегли под глазами Светланы. Мать Сергея оставалась пока в больнице.

– Мне очень неудобно тревожить вас в такой момент, но так получилось, что я пообещала Кристоферу Лангу навестить вас. И он попросил меня задать несколько вопросов.

– Спрашивайте, что знаю – расскажу. Хотя Сережу теперь уже не вернешь. Он сам был инициатором этой экспедиции. Если бы знать! Господи, но кто мог знать заранее, что он нарвется на этого сумасшедшего! – Голос Светланы дрогнул. Видно было, какого огромного труда дается ей спокойствие.

– То есть он уже давно занимался историей Белозерского края? – осторожно спросила Кася.

– Белозерского края? – удивленно уставилась на нее Светлана и неуверенно ответила: – Н-нет, о Белозерске он заговорил совсем недавно.

– Недавно?!

– Да, он всегда был увлечен историей Новгородской республики, говорил, что для России это была уникальная возможность развития по совершенно другому пути. И для него победа Московского княжества над Новгородом была настоящей трагедией. Вы знаете, наша мама была родом из Архангельска, а папа – из Карелии. И Сергей был по-настоящему привязан к северной и северо-западной России.

– А насколько давно он начал интересоваться катарами?

– Точно не помню. Но однажды он рассказал, как на одной международной конференции услышал, как какой-то ученый, точно не помню откуда, кажется, из Франции, всерьез рассуждал о том, что катарские святыни могли быть спрятаны в Новгороде. Он даже мне говорил о доказательствах, которые приводил этот ученый. Если хотите, можем поднять архивы Сергея.

– Нет, не стоит, главное, что после этого он всерьез заинтересовался историей катаров и, по всей видимости, стал искать доказательства высказанной гипотезы.

– Так все и было, – подтвердила Светлана.

– Он никому об этом не говорил?

– О чем, о своем интересе к катарам? Он было попытался и напечатал небольшую статью в «Вестнике Академии наук». Конечно, о сокровище катаров он упомянул вскользь, но один из коллег его высмеял. Поэтому о своих дальнейших изысканиях говорить он остерегался. Искал втайне от всех.

– А у вас сохранилась эта статья?

– Думаю, что да, но надо поискать.

– Я могу оставить вам мой электронный адрес?

– Конечно, как только найду, сброшу вам год и месяц выпуска.

– Но если он всегда искал в Новгороде, откуда вдруг этот интерес к Белозерску? – вернулась Кася к тому, что ее интересовало больше всего.

– Все началось, когда к нему приехал этот старый университетский приятель.

– Вы его знаете?

– Университетского приятеля – немного. Сергей называл его Степой, а за глаза – Перевралкиным.

– Странное прозвище.

– Мне кажется, оно имело какое-то отношение к его фамилии, но точно сказать не могу. Если хотите, я могу вам показать его фотографию.

Светлана отправилась в соседнюю комнату и принесла небольшой альбом. На обложке красовались размашистая надпись: «Эх, жизнь была!!!» и фото вихрастой головы молодого Волынского.

– Это Сережины студенческие годы, – пояснила Светлана и, перелистнув несколько страниц, показала: – Вот он, Степа.

Впрочем, Кася и так ожидала увидеть фотографию краеведа Степана Переверзева двадцатилетней давности.

Итак, при всей сердечности и открытости Волынский рассказывал ей сказки: о знакомстве с Переверзевым говорил как о недавнем, а о своих поисках вообще не заикался. Неужели Сергей серьезно верил в то, что занятия магией позволят Переверзеву найти сокровище катаров? Иногда загадки человеческого мышления, вернее, недомыслия приводили Касю в недоумение. А кто вообще ей рассказывал правду, задала она себе вполне логичный вопрос.

Глава 10 Кот Нострадамуса

Предсказание будущего никогда не было сильной чертой Касиной натуры. Она вполне комфортно чувствовала себя, идя навстречу неизвестности. Но в данный момент ей казалось, что было бы неплохо уметь предвидеть хотя бы некоторые события. Она не претендовала на большее. Вспомнила любимый анекдот про кота Нострадамуса, которого известный провидец тычет мордой в ковер. Бедное животное орет и пытается вырваться. Но предсказатель не останавливается, приговаривая, что этот паразит нагадит в этом месте ровно через полчаса. К чему привело данное действие, история умалчивает. Но Кася сама себе иногда напоминала кота Нострадамуса. Дело в том, что она, как и кот, часто совершенно не понимала, в чем состоял тот или иной урок судьбы.

Тем временем шипящий голос в динамиках самолета объявил, что самолет скоро приземлится в Череповце, и предложил застегнуть ремни. Времени на размышления у нее почти не оставалось. О своем возвращении в Белозерск она предупредила только Шумилина, предпочитая ничего не говорить ни Игорю, ни Крису. В конце концов, следователь был единственным, которому она хоть немного, но доверяла. С момента происшедшего на озере в обществе Игоря она чувствовала себя более чем неуютно. Хотя никаких доказательств против Игоря у нее не было, но лишняя предосторожность не помешает. А про Криса Кася в последнее время стала задавать себе вопросы, ответа на которые не было. Тем более время экспедиции подходило к концу, и археологу было явно не до нее. Единственное, она попросила Кирилла найти всю возможную информацию о канадском археологе.

Пока оставалось время, она перечитала пришедший вчера мейл Жан-Клода Симона. Профессор оказался оперативным и откликнулся на ее просьбу достаточно быстро:

«Здравствуйте, Кассия.

 

Признаюсь сразу, вашему письму я несказанно удивился. Не ждал, что мое предположение вызовет такой непосредственный интерес в России. Нужно сказать, что я не располагал никакими особенными данными, когда высказал это. Просто в архивах Тулузы я наткнулся на записи результатов допроса последнего Совершенного катара Гийома Белибаста. Так вот, похоже на то, что он был абсолютно уверен в том, что главная катарская святыня не попадет в руки Инквизиции. Помню, что один из инквизиторов, местный епископ, который, впрочем, позднее стал Папой Бенедиктом XII, Жак Фурнье особенно интересовался судьбой некоего Клааса Эльке. Это был шпион, выследивший Гийома, но затем исчезнувший. Фурнье подозревал, что Гийом каким-то образом убедил шпиона стать хранителем святыни. В конце концов, Совершенные катары всегда обладали особой силой убеждения. И как знать, что Белибаст пробудил в душе этого Клааса? Поэтому я поставил себя на место Эльке и подумал, куда можно скрыться. Через Пиренеи в Испанию? Вряд ли, там у Инквизиции повсюду были свои люди. На мусульманский Восток? Сложно смешаться с толпой. В Византию? Так я перебирал все возможности. Кроме того, в документах Фурнье упоминался некий ганзейский купец, укрывавший Эльке. Тогда я стал рассматривать сферу влияния купеческого союза Ганзы. И тут я подумал о Новгороде и Пскове. Ганза там имела собственные дворы, а вот Инквизиции туда было не дотянуться. Но это всего лишь предположение, никакими серьезными фактами не подтвержденное. Это я и высказал моему московскому коллеге Сергею Волынскому. Я думаю, вы сможете найти его координаты или в Московском университете, или в академии.

 

С наилучшими пожеланиями,

 Жан-Клод Симон».

Итак, Симон только подтвердил все то, что ей уже рассказала Светлана Волынская. Она шла по следам Сергея. Светлана сразу после их встречи отправила ей копию единственной научной статьи Волынского, в которой он попытался затронуть тему Грааля. Однако ничего особенного в ней не было. Почти те же самые предположения, про которые она уже слышала от Морено и прочитала в письме Симона. Только фактов было немного больше и подробнее объяснялись связи Новгорода и Пскова с Ганзой. О Белозерске в ней действительно никакой информации не было.

До Белозерска Кася добралась на такси. Кирилл перевел на ее счет изрядную сумму денег и попросил ни в чем себе не отказывать. Их отношения, похоже, перешли на новую ступеньку развития. Теперь он считал своим долгом заботиться о благосостоянии своей подруги. Кася попыталась, правда, отказаться, говоря, что у нее остались запасы. Но Кирилл был непреклонен. И она не могла не признаться себе, что такая забота ей нравилась все больше и больше. Во всяком случае, Екатерина Дмитриевна, проникнувшаяся уважением к другу своей дочери, наконец, вздохнула с облегчением. Обрадовалась, что пустившая собственную судьбу на самотек дочка, хотя бы нашла себе надежного спутника жизни.

Теперь предстояло решить, что делать дальше. В Белозерск она вернулась, но туман в ее голове не развеялся, а стал еще плотнее. Встреча с Шумилиным была назначена на завтра, на 15 часов дня. О своем приезде Кася решила пока никого не предупреждать, в том числе и Олесю с Татьяной. Владимир Юрьевич сообщил, что с девочкой все в порядке. В телефонном разговоре с ней следователь был загадочным, и ее сведения о прошлом Переверзева и их давнем знакомстве с Волынским его, похоже, нисколько не удивили. Как только Кася расположилась в гостиничном номере, она сразу достала ноутбук и стала просматривать все, что собрала за неделю. Больше всего ее интересовал разговор с профессором Морено. Уже после их беседы она проверила все сведения, зашла в парижскую муниципальную библиотеку, пользуясь мамиными связями, заглянула даже в архив. Все сходилось. Она открыла файл с Юлиными картинами и стала внимательно всматриваться.

Вопрос об их ценности она выяснила. Учитель Юли, Леонид Александрович Муромский, сказал ей без обиняков, что, несмотря на оригинальность и явный талант, картины пока не стоили огромных денег. В частности, его знакомый владелец лондонской галереи предлагал за триптих около 70–80 тысяч евро, не больше. Сумма для Белозерска, конечно, значительная, но никак не огромная. Она в принципе вполне могла заинтересовать кого-нибудь, но вряд ли подвигнуть на столь громкие убийства. Дело было явно в другом. «Картины-послания», – пришло в голову. Но что ими хотела сказать Юля? И самое главное, откуда у молодой художницы могла появиться эта информация? Кася вспомнила слова Вензалинова о проклятом семействе. С этим следовало разобраться поподробнее. Вот и дело на завтрашнее утро нашлось…

Работница районного архива Викторина Стаканчикова была полногрудой симпатичной блондинкой с губками сердечком и фарфоровой белизны лицом. Кася оторопела. Такое очаровательное создание совершенно не вписывалось в окрашенные в ядовито-зеленый цвет стены заведения. Однако, несмотря на свою незаурядную наружность, Викторина Петровна оказалась особой компетентной и педантичной. Когда она услышала просьбу Каси, то слегка удивилась, но препираться не стала и сразу же отправилась за необходимой информацией. Хорошо, что Кася запаслась рекомендациями. Иначе какой-либо помощи от куклоподобного создания ей добиться бы не удалось. А со временем у нее получилось расположить к себе Викторину, и та, наконец, разговорилась.

– Родовое проклятие?! Что за ерунда! – подняла она красиво изогнутые ровной дугой брови. – Что это Яков Александрович выдумывает! Вот посмотрите, я вам сейчас всю генеалогию Ельцовых до седьмого колена представила. Все умерли вполне благополучно в собственных постелях. Собственно говоря, это ваше проклятие начинается с несчастного случая, происшедшего с дедом Юли по материнской линии, Федором Ельцовым.

– Какого несчастного случая? – заинтересовалась Кася.

– Дайте подумать… Точно не помню, но, кажется, он упал с лестницы.

– С лестницы… – задумчиво повторила Кася.

– Только дочка его, мать Юли, Алевтина, никак с этим смириться не желала. Даже на расследовании настаивала, мол, обстоятельства странные и тому подобное.

– А где это произошло, вы, случайно, не знаете?

– Вроде бы в какой-то церкви. Потому и не мудрено, что упал. Лестница была старая, прогнившая, вот и сломалась, – пожала плечами Викторина.

– А Алевтина была не согласна с этой версией… Расследование провели или нет?

– Скорее всего так, для отвода глаз, да что вам объяснять, сами знаете. Подтвердили версию несчастного случая – и дело с концом.

– Понимаю, – задумчиво пробормотала Кася, – и мать Юли согласилась с выводами?

– А куда ей было деваться? Только после этого она к нам в архив зачастила. Говорила, что это ей помогает. Стала историей своего рода интересоваться. На самом деле Ельцовы – фамилия славная, в нашем краю известная, потомственные иконописцы, талант из поколения в поколение передавался.

– А Алевтина Вензалинова была художницей?

– Нет, она в детском саду директором работала. И, кстати, Алевтина так мужнину фамилию и не взяла. Так и оставалась Ельцовой, – уточнила Викторина. – Юля, кстати, до замужества, после того как из Питера вернулась, фамилию Вензалинова на Ельцову тоже поменяла. Ну, а потом Стрельцовой стала, сами знаете.

– Вам, случайно, неизвестно, почему Юля с отцом поссорилась?

– Нет, точно не знаю.

– А что люди говорят?

– Разное говорят, – протянула Викторина, – городок у нас маленький, такая семья, как Вензалиновы, у всех на виду. Одни Юлю с матерью обвиняют. Мол, дочка всегда избалованная была, а мать пошла на поводу у ее капризов. Другие – Вензалинов, мол, хотел из дочки мировую знаменитость сделать, а она не выдержала, сломалась, потому и вернулась из Питера несолоно хлебавши.

– Это я уже слышала, – медленно произнесла Кася, – ну а вы, что вы по этому поводу думаете?

– Сложно сказать, – задумалась Стаканчикова, – я Юлю немного знала, Алевтина меня пару раз приглашала чаю попить в отцовскую квартиру. Она после смерти отца продавать ее не стала, а, наоборот, можно сказать, совсем туда переселилась.

– Она ушла от мужа? – удивилась Кася.

– Да, ушла. Только официально никто не разводился, так, втихую разошлись.

– Странно, но Вензалинов во время нашей встречи пытался уверить меня в обратном, – удивилась Кася.

– Может быть, просто постарался забыть? Сами знаете, как бывает: самозащита срабатывает. Человеческая память – удивительная штука, некоторым удается плохие воспоминания из памяти выкинуть и искренне верить в обратное.

– Да, конечно, – пробормотала Кася, но пометку в памяти все-таки сделала, – а что с Алевтиной произошло?

– Рак, – проговорила Викторина и, отвернувшись, смахнула слезу. – Так что видите, если бы им только проклятые болели, проще было бы все объяснить.

– А не могли бы вы найти, в какой церкви произошел этот несчастный случай? Если нужно, я смогу заплатить, – торопливо добавила Кася.

– Не нужно, время у меня есть, да и Алевтину с Юлей я хорошо знала. Помогу вам, и церковь найду, и почему смерть Федора Алевтине странной показалась.

Кася от души поблагодарила Викторину и оставила номер своего мобильника. В гостиничный номер она вернулась растерянная. Пока ни одна гипотеза не привела ни к какому результату. И чем дольше, тем ее дальше уводило в такие дебри, из которых так просто не выберешься. Она набрала номер Вензалинова. Тот ответил не сразу:

– Да, слушаю.

– Здравствуйте, Яков Александрович, это Кассия Кузнецова, помните, я к вам приходила по поводу вашей внучки?

– Помню, – холодно ответил Вензалинов и замолчал.

– Я бы хотела встретиться с вами.

– Зачем?

– Я, наверное, не вовремя позвонила, я перезвоню, – начала теряться Кася.

– А что от этого изменится?

Вензалинов на общение с ней явно настроен не был.

– Я выяснила, что искал Волынский, – выложила Кася свой козырь, – и я думаю, вам будет интересно узнать, что этот предмет был каким-то образом связан с вашей дочерью.

– Юлей?! – Голос Вензалинова напрягся, и он продолжил, на этот раз более заинтересованным тоном: – Говорите, я вас слушаю.

– Я хотела бы встретиться с вами.

– Тогда приходите, – милостиво разрешил Вензалинов, – сегодня вечером, к шести, вас устроит?

– Да, конечно, – подтвердила Кася.

* * *

27 июня 1352 года,

Белозерск, Северная Русь.

Прошло уже больше двух недель с тех пор, как город Белозерск покинул последний купеческий караван. Клаас остался один. Почему он так решил, он не знал. Но что-то внутри приказало ему остаться. Он был стар. Далеко уйти вряд ли смог. Главное было позаботиться о «Памяти Неба». Но доверить ее товарищам по ганзейскому двору? Немыслимо. Клаас слишком хорошо знал купеческую натуру. Нет, он любил и уважал своих товарищей, это были смелые, сильные и закаленные люди, для которых слово чести не было пустым звуком, но они были крепко-накрепко привязаны к этому миру. И драгоценный кристалл для них мог обозначать только одно: материальное сокровище, ценность которого измерялась огромным количеством сверкающих и звенящих гульденов.

На улице раздались шум и крики. Клаас прислушался.

– Это казнь вам лютая от Бога, за грехи ваши несметные! – выл блаженный, но никто уже его не слушал. Его было уже некому слушать. Никто уже ничего не боялся.

В это лето 1352 года добралась до Белого озера черная смерть. Мор был страшным, лютым и не щадил ни старого, ни малого, ни жену, ни мужа, ни богатого, ни бедного, ни молодого, ни зрелого, ни болезного, ни здорового. Не было от смерти той спасения, ни укрыться, ни отмолиться, спрятавшихся находила, убегавших нагоняла, в бой с ней вступавших косила безжалостно. Вокруг были слышны только хрипы и стоны. В воздухе черным маревом поднимался смрад. Сначала погибших собирали и хоронили, в гроб клали по нескольку трупов. А потом собирать умерших стало некому. Так и разлагались оскалившиеся с вздутыми или раззявившимися животами трупы несчастных там, где их настигла черная смерть. Дворы опустели. Оставшиеся в живых ушли в лес, покинув зараженный город.

– Клаас, – послышался слабый голос.

На топчане в углу комнаты кто-то зашевелился. Клаас подошел к лежавшему и улыбнулся. Это был подросток лет четырнадцати, и он был жив. Для Клааса это было чудом. Он подобрал мальчика на улице рядом с умершей матерью. Принес к себе и выхаживал уже десятый день. Он слышал о случаях выздоровления от чумы. Сам видел одного паломника в Святую землю, который показывал глубоко въевшиеся в тело рубцы. Чума изуродовала его кожу, но оставила в живых. Клаас надеялся именно на это. Мальчик оказался удивительно выносливым и упорно хватался за жизнь. Эльке он напомнил его самого в детстве. То же упорство и стремление выжить вопреки всему. Три дня мальчик метался в горячке. Клаас терпеливо обтирал бредившего больного розовой водой и заливал в иссохший рот несколько ложек сильно разбавленного вина. Больше ничем помочь он не мог. Оставалось ждать и надеяться. Он уже дал себе слово: если мальчик выживет – поведать ему тайну. Само небо послало ему нового хранителя.

Наконец, мальчик окончательно пришел в себя и стал уже подниматься на слабые ноги. Звали его Фома, и он был сыном скобяных дел мастера Пафнутия Ельцова. Мальчик рассказал свою горькую историю. Отец умер одним из первых, за ним последовали трое детей. Мать попыталась спасти последнего и уйти из города, но ей было не суждено. Если бы не Клаас, то и он отправился бы вслед за своими. Так в разговорах они провели дня три. И на четвертый день Эльке заметил у себя под мышками два стремительно синеющих бугра. Что они означали, он знал. Только сколько ему осталось… Оказалось, совсем немного.

Клаас смотрел на свое содрогающееся в конвульсиях тело и удивлялся тому, насколько он раньше был к нему привязан. «А ведь мне совершенно не страшно!» – промелькнула в голове мысль. Его учитель мог бы гордиться им. Клаас ничего не боялся, а терпеливо ждал. Он выполнил завет и скоро, совсем скоро перед ним откроются двери небесного чертога. И, наконец, он вернется домой. Он закрыл глаза, пытаясь представить, что увидит. Чудесные картины проплывали перед глазами, и он улыбался. Слабый, но уже поднимающийся на ноги Фома с удивлением наблюдал за своим спасителем. Тот, казалось, совершенно не отдавал себе отчета в том, что смерть близка. С трудом вырвавшись из мира видений, он попросил мальчика:

– Принеси мне шкатулку с тем странным цветком на крышке, помнишь, которую я тебе показывал?

Мальчик бросился выполнять просьбу своего спасителя.

– Теперь открой ее, – приказал Клаас.

Мальчик повиновался и с удивлением воззрился на темный, неправильной формы камень внутри, который медленно светлел:

– Он меняет цвет! – воскликнул он.

– Возьми его, – еле ворочая распухшим языком, произнес Клаас. – Это «Память Неба», и ты должен сохранить его. – С этими словами он положил совершенно прозрачный к этому моменту кристалл на раскрытую ладонь Ельцова.

Клаас внимательно наблюдал за Фомой, как когда-то Гийом наблюдал за ним самим. Юноша так и продолжал стоять с раскрытой ладонью. Но на этот раз камень не помутнел, а засветился мягким золотистым светом. Душа Фомы была чиста. Клаас вздохнул с облегчением. Он сделал правильный выбор, и теперь ему осталось только подготовиться к неизбежному переходу.

– Но что я должен с ним делать? – оторвал Клааса от раздумий встревоженный голос Ельцова.

– Хранить, – повторил Клаас, почувствовав, что дышать становится все труднее, – за ним придут.

– Кто? Как я их узнаю?

– Не беспокойся, ты их узнаешь, – прохрипел Клаас, силы покидали его.

– А если за ним никто не придет?

– Они придут, доверься своему сердцу и ничего не бойся, но главное – помни: что бы ни случилось, тайна должна остаться на земле. Ты должен передать ее или оставить послание… «Память Неба» не должна исчезнуть… – из последних сил произнес Клаас и, откинувшись, крепко закрыл глаза…

* * *

После разговора с Вензалиновым Кася отправилась прямо к Шумилину. Времени ни на что другое у нее уже не оставалось. Владимир Юрьевич ждал ее чуть ли не на пороге.

– Здравствуйте, Кассия, итак, что нового вам удалось узнать?

– У меня есть идея, какое великое открытие надеялся сделать Волынский.

– И что это за великое открытие?

– Грааль катаров.

– Грааль в Белозерске! Может, мне «Скорую помощь» вызвать, или вам уже ничто не поможет?

– Почему бы и нет?! – парировала Кася, – он с таким же успехом может находиться в Белозерске, как и в египетских пирамидах или еще где-то. Потом я говорю о святыне, которую называли Граалем катаров, которая никакого отношения к чаше, в которую была собрана кровь Иисуса Христа, не имеет.

– Тогда что это?

– Нечто вроде магического кристалла, который способен изменять сознание человека.

– Хорошо, но каким образом он мог оказаться в Белозерске?

– Некий профессор Симон несколько лет назад высказал идею, что после гибели последних катаров кристалл, скорее всего, был перенесен на земли, свободные от влияния Римской Инквизиции, охотившейся за сокровищем катаров.

– И эти земли…

– Опираясь на некоторые документы, он сделал три предположения: Ближний Восток, Византия или… Новгородская и Псковская республики. Но методом исключения Симон сначала отказался от Византии, в которой с момента разграбления крестоносцами инквизиторы чувствовали себя как дома. Ближний Восток представлялся менее вероятным, потому что раствориться в мусульманской среде было бы сложнее. Оставались абсолютно свободные от Инквизиции северные русские земли.

– Новгород и Псков, – задумчиво произнес Шумилин, – эпидемия чумы в 1352 году, загадочный чужеземец, принесший проклятое сокровище и эпидемию, никогда бы не подумал! Куда вы меня завели?

– Не я, Владимир Юрьевич, а расследование, – поправила его Кася, – для меня вся эта история тоже смахивает на бред сумасшедшего, и я не очень-то во все это верю. Но ведь достаточно, чтобы хоть кто-то во все это верил.

– Вы правы, этого вполне достаточно.

– Потом еще одно, на этот раз сведения из архивов Ватикана…

– Архивов Ватикана!.. – почти спокойным голосом произнес следователь, он уже, видимо, был готов ко всему.

– Так вот, вся эта история вполне может быть связана с Ганзейским союзом, вернее, одним из его членов. Я не буду все объяснять, но один купец помог скрыться бывшему шпиону Ватикана, каким-то образом причастному к этой тайне. Купец утверждал, что шпион погиб на корабле, идущем в Ирландию. Но он с тем же успехом мог укрыть шпиона в ганзейских дворах того же Новгорода и Пскова. Тем более это было бы логичнее – ни в Новгородской, ни в Псковской республиках, ни у Папы, ни у Инквизиции никакой власти не было.

– Согласно вашим выкладкам получается, что, даже если этого Грааля не существует, в Белозерске вполне могут найтись люди, верящие, что катарское сокровище скрыто именно здесь.

– Вы меня правильно поняли.

– И в первую очередь – вся эта археологическая банда.

– И первой жертвой был вовсе не Волынский…

– А Юлия Стрельцова, только почему?

– Из-за ее картин, она явно была посвящена в тайну.

– Тогда почему ее отец ничего не говорит об этом – боится?

– Вполне может быть, у меня, кстати, сегодня с ним назначена встреча.

– Во сколько он вас ждет? – неожиданно спросил Шумилин.

– В шесть, а почему вас это интересует?

– Просто так, – уклонился от прямого ответа следователь.

– Да, кстати, совсем забыла вам сказать. Волынский и Степан Переверзев были когда-то однокурсниками, и именно Степан привел Волынского в Белозерск, – вспомнила Кася.

– Это мне известно. Переверзев сначала учился на историческом факультете МГУ, потом, впрочем, перевелся на заочное отделение Историко-архивного института. Он был способным, но неорганизованным и ленивым студентом, поэтому дальше третьего курса не пошел. Потом увлекался родноверием, оттуда и волхв Святогор. Надеялся даже, что его выберут в руководители, но ни в одной родноверческой языческой общине не задержался. К нему все относились с подозрением. Разочарованный, он нашел укромное место и стал всерьез заниматься магией, надеясь доказать своим бывшим собратьям, насколько они в нем ошиблись.

– Но как он вышел на всю эту историю с Граалем?

– Этого мы не знаем, но как бы то ни было, судя по всем сведениям, Волынского на эту экспедицию вдохновил именно Степан. Значит, был кто-то третий. А вот кто он? В этом-то весь и вопрос.

– С кем он близко общался?

– С очень значительным количеством людей. Переверзев, несмотря на свою жизнь в глубинке, продолжал поддерживать связь с родноверами, со многими краеведами, историками, активно участвовал во всевозможных съездах. Кстати, вы просили копию плана, найденного у Переверзева, я думаю, что могу сбросить ее на ваш мейл…

Кася слегка удивилась, почему именно сейчас, но вопросов задавать не стала. Этот план мог ей пригодиться. Потом она вздохнула: оставалось узнать, кем был этот третий. В голове у нее вертелась какая-то навязчивая идея, но оформляться никак не желала. Попрощавшись с Шумилиным и пообещав быть осторожной, она отправилась в гостиницу.

Вернувшись в свой номер, Кася снова открыла файлы с Юлиными картинами. Она уже могла сказать, что знает их наизусть. Картины – послания. Хуже не придумаешь. Она как-то больше привыкла к нормальным шифрам, кодам, которые можно было попросить разгадать Кирилла. Благо он был специалистом. Да и она сама благодаря бабушке Анастасии Юрьевне с детства привыкла разгадывать шарады, ребусы и загадки. Маленькая, сухонькая с проницательными голубыми глазами, остреньким носиком и таким же заостренным, словно всегда готовым к очередному сражению, подбородком, бабушка объясняла Касе-подростку, какой должна быть настоящая женщина. И одним из искусств, которым она должна была обладать, было искусство засекречивать свои послания и рассекречивать послания других. Когда взбунтовавшаяся Кася спрашивала, не готовит ли ее бабушка к шпионской карьере, та только таинственно улыбалась. И постепенно Кася увлеклась. Кто-то, конечно, мог не согласиться с подобными методами воспитания, но с бабушкой никогда не было скучно, и даже самое занудное домашнее задание превращалось в увлекательный поиск истины. Бабушка добилась своего: сам процесс добывания неведомого знания доставлял Касе больше удовольствия, чем сладости, парк аттракционов и игрушки, вместе взятые. На самом деле бабушка словно в воду глядела, а Кася снова играла роль кота Нострадамуса. Касина карьера оказалась связанной с таким количеством таинственного и непонятного, что детские навыки были совершенно не лишними.

«Странные картины», – вновь вернулась Кася к предмету исследования. Она еще раз посмотрела на одухотворенные лица мучеников центральной части триптиха. Огонь для них явно был не страданием, а избавлением. Но что хотела этим передать Юля? Нет, если и были знаки, их следовало искать на периферии картины. Потом эти противоречия, как сказал Кирилл, – соединение несоединимого, когда на периферии картина была написана в современном стиле, а в центральной части все пропорции нарушены, как в средневековой живописи… Те же самые противоречия в двух других частях триптиха. Центральные фигуры изображены в той же технике, что и фигуры святых: тело тонкое, вытянутое, плечи узкие, пальцы рук и ног несоразмерно длинные, овал лица удлиненный, лоб – высокий, глаза – огромные, а рот и нос – маленькие. Может, поэтому вначале она и не заметила сходства лица девушки с единорогом с Олесей? На правой части изображены сидящий за столом мужчина с кубком в руках на фоне странного двухэтажного строения, напоминающего храм. Единственно, в этом строении не было окон, только четыре двери. Еще раз поразмыслив и потаращившись на Юлины произведения, как коза на афишу, Кася вздохнула. Светлые мысли сегодня явно обходили ее голову стороной, и с ассоциативным мышлением был явный напряг. Она набрала номер Кирилла. Ей сейчас нужна была его помощь.

– Кирилл, если у тебя есть время, давай устроим «мозговой штурм»?

– Ладно, с чего начнем? – усмехнулся в трубку Кирилл.

– С цифры шесть.

– Почему?

– У меня такое ощущение, что эта цифра постоянно повторяется в левой части триптиха: рука девушки образует шесть, завиток на лбу единорога, потом замок в виде гексаграммы на шкатулке, кайма, состоящая из гексаграмм, на платье, еще перечислять?

– Нет, хватит, я уже открыл файл и увидел еще несколько: локон девушки, облако-гексаграмма и так далее. Тогда начинаю: Творец создал все сущее за шесть дней. Поэтому шесть – цифра макрокосмоса, стремящегося к совершенству.

– Хорошо, тогда получается, что если пентаграмма – символ микрокосмоса, гексаграмма – макрокосмоса.

– Ну и конечно, гексаграмма – это еще и шестиконечная звезда, печать Соломона, пересечение двух треугольников. Один острием направлен вверх, другой – вниз, один – восхождение, другой – нисхождение. И по большому счету, оба символизируют два пути: один – к свету, другой – во тьму, один – в мир Духа, другой – в мир материи.

– Два полюса, – пробормотала почти про себя Кася.

– Вот именно, полюса, – обрадовался Кирилл. – Можно сказать, что цифра шесть – это эмблема всех противоречий. Шесть колеблется между Добром и Злом. С одной стороны – шесть дней творения и стремление к Богу, с другой – Антихрист в Апокалипсисе не случайно тоже обозначен тремя шестерками.

– Верх и низ, хорошо, я подумаю, с чем все это может быть связано. Теперь ассоциации, которые у тебя вызывает здание с четырьмя дверями.

– А, понимаю, старик на картине справа, и наверху эта церковь с четырьмя дверями.

– Почему церковь?

– Сам не знаю, – Кирилл задумался, – вырвалось.

– Дверей четыре? Какие у тебя ассоциации вызывает четыре?

– Четыре – четыре стороны света, четыре реки, вытекающие из Рая, символ креста и, наконец, имя Бога YHVH – тоже четыре буквы.

– В Апокалипсисе изумруд – четвертая опора крепостных стен Иерусалима небесного, – вспомнила хоть что-то Кася.

– В суфийской мистической традиции неофит должен пройти через четыре двери: первая – воздух и пустота души, вторая – огонь, в котором сгорает старый человек и, словно птица-феникс, появляется новый, третья – вода, символизирующая погружение в священное знание, и, наконец, пройдя через четвертую дверь, теперь уже настоящий посвященный возвращается на землю в обновленном виде.

– Тайна четвертой двери – превращение человека в новое существо? – пробормотала Кася.

– Можно и так, но и изумруд, как одна из опор стен небесного Иерусалима, тоже интересен. Вспомни: именно об изумруде говорил Морено.

– Хорошо, на сегодня, я думаю, хватит. И это мне сразу не переварить, этой ночью кошмары в виде помещений с четырьмя дверями и намалеванными гексаграммами повсюду мне гарантированы, – сокрушенно проговорила она.

– Хорошо, – рассмеялся Кирилл, – ну а теперь, моя дорогая, мне нужно торопиться. Я должен был выйти еще пятнадцать минут назад, целую и до вечера, вернее, до утра – для тебя.

Кася еще посидела перед компьютером, торопливо зафиксировала результаты их «мозгового штурма». Конечно, не густо, но и не так уже мало. В конце концов, завтра она поедет к Олесе, еще раз поговорит с Татьяной и выработает, наконец, план действий. А сегодня, сегодня оставался Вензалинов…

Мобильник прошелестел, извещая о появлении очередного мейла. Она кликнула на закрытое письмо. Шумилин выполнил обещание, в приложении был тот самый план, найденный в тайнике Переверзева. Но на этот раз, только посмотрев на него, она подскочила на месте. Как же она была слепа! Все сходилось. Теперь она знала, что и где искать.

Глава 11 Находишь всегда то, что не искал

Вензалинов встретил ее по своему обычаю холодно:

– Итак, вы говорите, что нашли то, что интересовало Волынского.

– Да, нашла, – сказала она и замолчала, не зная с чего начать.

– И это? – с ожиданием поторопил ее Вензалинов.

– Грааль катаров!

– Вы с ума сошли! – вздрогнул он и выпрямился. – Откуда ему здесь взяться? Полная белиберда!

– Нет, не сошла. – И она как могла четко изложила и гипотезу Волынского.

К ее изумлению, Вензалинов на всю эту информацию отреагировал совершенно равнодушно. Первая реакция от потрясения сменилось апатией. Ни то, что Грааль катаров – кристалл, ни то, что он мог оказаться в Белозерске, его нисколько не удивило. И в первую их встречу отец Юли был холоден, но в этот раз он словно заледенел. Она закончила свой рассказ, но никакой реакции не последовало.

– Вас это нисколько не удивляет?

– Меня это нисколько не касается, – парировал он и посмотрел в окно.

– Может быть, эта легенда каким-то образом связана с семьей вашей бывшей жены? – осторожно спросила Кася.

– Если и есть какая-то связь, то она мне неизвестна, – равнодушно пожал плечами Вензалинов.

– Но Юле могло быть известно что-то?

– Вы, кажется, забыли, что моя дочь умерла, – с горечью произнес Вензалинов.

– Нет, я хорошо об этом помню, – грустно ответила Кася, – и для меня очень важно понять почему.

– Вы забыли, что виновник гибели моей дочери найден? Она, к сожалению, как это часто бывает, сама нашла свою гибель.

– Константин не виноват в гибели Юли, – как можно тверже ответила Кася.

– Конечно, и все ошибаются, кроме вас! А уж после ареста отца видно, что яблочко от яблони-то недалеко упало, – с непонятной ноткой торжества произнес Вензалинов.

«Как же он их всех ненавидит!» – отчетливо пронеслось в голове Каси, и он ей стал совсем отвратителен. Единственное желание, которое одолевало, побыстрее вырваться на свежий воздух. Она уже пожалела, что явилась сюда. В конце концов, что она могла узнать? «Надо сматываться!» – промелькнуло в ее голове. Но уйти просто так, не попытавшись узнать какие-то новые факты, позволить себе она не могла.

– Борис не виноват ни в гибели Волынского, ни в смерти Переверзева, – убежденно ответила Кася.

– Слушайте, мне, собственно, на все это наплевать, – неожиданно грубо ответил ее собеседник, – в конце концов Волынский с Переверзевым сами доигрались. – Он усмехнулся, словно оскалился, и от этой улыбки Касе стало окончательно не по себе.

– Вы говорите так, словно вам их совсем не жалко.

– Я с ними детей не крестил, с чего это вдруг мне их жалеть!

– Но Борис не мог их убить, потому что нападение на меня произошло после.

– Это ничего не доказывает.

– То есть вы в курсе нападения?

– Весь город только об этом и говорил. – Он нетерпеливо заходил по комнате.

Кася так и осталась стоять. Никто садиться ей не предложил. Она слегка переместилась, и ее взгляд упал на бумаги, разложенные на круглом обеденном столе. Один рисунок ей что-то напоминал. Это был до боли знакомый план здания, напоминающего церковь. Именно его нашел Шумилин в тайнике Переверзева. В левом крайнем углу была сделана пометка, от которой отходили шесть лучей, и на пересечении шестого луча и стены красовалась звездочка. Кася, внезапно вздрогнув, выпрямилась и долгим, изучающим взглядом посмотрела на Вензалинова, словно видела его в первый раз.

– Что-то не так? – удивился тот.

– Н-нет, – неуверенно протянула она.

Касе стоило неимоверного труда скрыть собственное смятение. Чтобы хоть как-то занять руки, она взяла небольшую книжицу, лежавшую рядом с планом.

– Она вас интересует? – оторвал ее от размышлений внезапно обретший человеческие нотки голос Вензалинова.

– Кто, что? – недоуменно спросила она, безуспешно пытаясь справиться с охватившим её волнением.

– Книга, – пояснил Вензалинов, взгляд его стал подозрительным.

Кася хотела возразить, но очень быстро передумала и решительно произнесла:

– Я думаю, что достаточно злоупотребила вашим гостеприимством… – начала она.

Но хозяин дома неожиданно мягким кошачьим движением поднялся и перегородил ей дорогу.

– Нет, я не согласен, мы еще не закончили нашу беседу.

– А мне кажется, что закончили, – попробовала Кася обойти его.

Но не тут-то было, он крепко схватил ее за руку и не отрывал от лица взгляда потемневших от злости глаз.

– План? В нем дело, не так ли? Где вы видели этот план?

– Отпустите меня, – высвободилась Кася.

– Я вас и не держу, но все-таки скажите, где вы видели план? – продолжал настаивать бывший директор школы, но в сторону тем не менее отошел.

– О каком плане вы говорите? – тянула время Кася, пытаясь решить, как действовать.

– О плане церкви Богоявления, – почти прошептал Вензалинов, напряженно наблюдая за ее реакцией.

– Не понимаю, – продолжала упорствовать Кася.

– Не понимаешь, значит?! – Он побелел от бешенства, и на губах выступила пена. – Ты за этим сюда явилась, чертовка! Чтобы понять, нашел ли я его!

Она молчала, напрягшись всем телом и готовая ко всему.

– Ты такая же дрянь как и моя так называемая дочь! Жаль, что не смог отправить тебя вслед за этой сукой! Она за свои грехи передо мной и на том свете не расплатится! Всю душу в нее вложил, а что взамен! Перейдите, пожалуйста, на другую сторону улицы, уважаемый, вы мне по моей дороге идти мешаете! По-хорошему ее просил, мог бы за все простить… – На секунду лицо Вензалинова исказила гримаса страдания и отблеск чего-то человеческого показался в глазах. Но уже в следующий миг он торжествующе рассмеялся и продолжил: – Ну ничего, ее на тот свет отослал и с тобой ошибочку исправлю! И сетей мне не понадобится. На этот раз не спрячешься!!!

Кася еле увернулась от полетевшего в ее голову подсвечника и на четвереньках отползла за кресло. Вензалинов рывком отодвинул кресло и набросился на Касю, стараясь дотянуться до ее горла. Она изо всех сил уперлась в его грудь и, согнув ноги, изо всех сил пинком отбросила его назад. Затем бросилась искать ключ. В дверь застучали.

– Помогите! – закричала Кася. – Убивают!

В дверь заколотили.

– Откройте, полиция!

– Солнце померкнет и свет перестанет быть светом, – вдруг заговорил, выпрямившись, Вензалинов, в руках у него был топор. Кася онемела от ужаса. Глаза бывшего директора школы были совершенно безумными! Она попыталась отгородиться от него креслом, потом столом.

– Остановитесь, мы можем договориться, – пыталась прокричаться Кася, – я знаю, где искать! Вы ошиблись, вы забыли про четвертую дверь!

Но все было напрасно, бывший директор школы уже ничего не слышал, он был где-то далеко, в мире своих кошмарных видений.

– Упадут звезды и содрогнется земля, разольется море и задрожит небо, – продолжал Вензалинов, надвигаясь на нее и круша все на своем пути, – тогда появится знак Сына Человеческого и откроется четвертая дверь… И тогда Сын Человеческий пошлет своих ангелов и четыре ветра, что дуют с вершины небесной до самых земных пределов, отыскать и собрать избранных… носящих в себе частицу неба… И я Избранный…

В этот момент послышался звук разбитого стекла, Вензалинов оглянулся и с топором наперевес двинулся к прыгнувшим в комнату Шумилину и Рябечкову.

– Стой, – приказал Шумилин, наставив на него дуло пистолета, но Вензалинов продолжал идти на них, подняв топор. Прозвучал выстрел. Бывший директор школы споткнулся и так, с поднятым вверх топором, рухнул вниз. Рябечков подскочил к нему, пинком отбросил топор и только потом перевернул.

– Готов! – с досадой сплюнул он в сторону, – вот зараза! Думал в плечо, чуть-чуть выше пуля ушла. Извини, шеф, я думал, он тебя прикончит.

– В следующий раз меньше думай! Мне что, трупов не хватает? – процедил сквозь зубы раздосадованный Шумилин и двинулся к Касе:

– Вы не ранены?

– Н-нет, – клацая зубами, ответила она.

– У вас все лицо исцарапано, – заботливо помог он ей подняться.

– Это так, ничего страшного. Я защищалась… – Она продолжала дрожать.

– Это уж точно, защищались! – рассматривая разгром, царивший в гостиной Вензалинова, произнес следователь и обратился к Рябечкову: – Звони, вызывай машину, экспертов.

Тот, ничего не говоря, с виноватым видом стал выполнять порученное.

– Спасибо, – тем временем произнесла немного пришедшая в себя Кася, – если бы не вы… – И ее голос вновь задрожал.

– Почему он на вас накинулся?

– Я увидела план… – пробормотала она.

– Переверзева? – посмотрел он на нее, а она только кивнула в ответ.

– Н-но как вы оказались здесь? – спросила Кася, до сих пор не верящая в чудесное спасение.

– Если скажу, случайно, не поверите?

– Нет, не поверю, – подтвердила она.

– Сейчас не время и не место говорить об этом, давайте встретимся завтра. А сейчас мы вас отвезем сначала в больницу…

– Не надо в больницу, со мной все в порядке, отвезите меня в гостиницу, – возразила Кася, которой сейчас больше всего хотелось остаться одной.

– Вы не боитесь? Я думаю, вам нужна компания.

– Тогда отвезите меня к Петуховым, если можно…

Оказалось, можно. И Кася сама порадовалась своему решению, увидев гостеприимство Татьяны и зажегшиеся глаза Олеси. Касю тут же окружили теплом и заботой, особенно после того, как Рябечков отвел Татьяну в сторону и шепотом рассказал ей все, что произошло.

* * *

Шумилин этим утром выглядел осунувшимся и недовольным:

– Ну что, пришли в себя? – спросил он Касю.

– Пришла, спасибо вам, если бы не вы… – начала было она.

– Ладно, признательность принимается. Хотя благодаря вам я оказался не в самой лучшей ситуации. Я бы предпочел видеть Вензалинова живым и дающим показания.

– Я тоже, – только и ответила Кася.

– Итак, получается, что он попер на вас с топором, потому что вы увидели план.

– Не только, я думаю, когда я пришла, он уже был не в своем уме. Он искренне верил, что найдет сокровище, и не нашел.

– Не выдержал разочарования?

– Думаю, что да.

– Безумец, столько смертей из-за красивой сказки! – сокрушенно вздохнул Шумилин.

Кася не стала его переубеждать. Это было совершенно не в ее интересах.

– Теперь ваш черед…

– Мой черед – что? – прикинулся непонимающим Шумилин.

– Вы ведь его подозревали? Как вы вышли на него? У меня-то это получилось случайно.

– Я задал себе вопрос, на какие средства последнее время жил Переверзев. Оказалось, на вензалиновские.

– Но откуда у него взялись деньги?

– Продал две комнаты в коммуналке, оставшейся в Питере от родителей.

– С тех пор как занялся поисками Грааля. Но кто его навел?

– Все тот же Степан.

– Откуда Переверзеву стала известна семейная тайна Ельцовых?

– Наш волхв писал книгу о церквях Белозерска, заинтересовался потомственными иконописцами Ельцовыми. И в какой-то момент стареющий Федор Ельцов проговорился скорее всего. Об этом мы можем только догадываться.

– Так, может быть, именно Степан столкнул Федора? И Алевтина Ельцова, мать Юли, права – гибель старика вовсе не была несчастным случаем.

– Не думаю, – помотал головой Шумилин, – во всяком случае, доказательств у нас нет и свидетелей – тоже.

– А в какой церкви это произошло?

– В Богоявленской, она состоит из двух уровней, и Федор зачем-то полез на реставрационные леса, те, видимо, были плохо закреплены, доски соскользнули и Федор вместе в ними. Хотя он мог подняться на второй этаж, как обычно, через колокольню и чердак.

– Но почему Алевтина настаивала на убийстве?

– Мы все проверили, но, повторяю, это несчастный случай, и никаких доказательств обратного у нас нет.

Кася вздохнула:

– И Вензалинов? В какой момент с ним все это случилось? Как вы думаете?

– Кто его знает? Жизнь его не щадила. Он ведь так и не смог примириться с жизнью в Белозерске. Он был невероятно способным студентом, подавал большие надежды, окончил Ленинградский университет с красным дипломом.

– Это я знаю, и то, что он из семьи потомственных дворян, тоже.

– А вот того, что он подавал заявление в аспирантуру, наверняка не знаете. Только предназначавшееся ему место отдали другому, сыну председателя областного потребсоюза. А Якова Александровича отправили по распределению в далекий Белозерск. Сначала он пытался настоять на своем, писал даже заявления, ходил по инстанциям. Но со временем встретил Алевтину, влюбился, родилась Юля. Однажды появилась возможность вернуться в Питер, но Алевтина воспротивилась. Тем временем Юля подросла, девочка с детства была необыкновенно талантлива. Вензалинов всю свою душу и собственную нереализованность вложил в дочь. Но Юля в Строгановке оставаться не желала. Дальнейшее вам известно…

– Но в какой момент Грааль занял все его помыслы, сделав убийцей собственной дочери?

– Этого мы теперь никогда не узнаем.

Разочарование, проходящая жизнь, страх смерти, ощущение того, что проиграл по всем параметрам – в какой момент в жизни Вензалинова произошел этот роковой поворот? В тот ли момент, когда Юля вернулась из Питера и заявила отцу, что больше не вернется в Строгановку? Но ведь он мог понять ее, да и дальнейший путь дочери доказал, что она была права. Случился ли этот перелом, когда узнал о семейной легенде Ельцовых? Ответа на эти вопросы не было. Одно было точно: путь к Граалю стал для бывшего директора школы дорогой смерти. И не только для него, но и для всех, кого он считал соперниками на этом пути: Юли, Волынского, Переверзева. Да и ее, Касю, спасла только случайность.

– Но Стрельцовых это все оправдывает? – с надеждой спросила она о том, что волновало ее больше всего.

– Сложно сказать, если бы Вензалинов был жив, мы бы из него показания вытрясли. Но на нет, как говорится, суда нет, – развел он руками.

– Как это на «нет» и суда нет?! – возмутилась Кася.

– А так вот и нет. Вас он пытался убить два раза, это безусловно.

– Якова Александровича, кстати, видели в тот день, когда на тебя было совершено покушение. Он часто добирался на перекладных. И так получилось, что он попал на того же водителя молоковоза, что и в вечер убийства Волынского и Переверзева. Мы вызвали водителя, чтобы составить словесный портрет, и кого узнали? Нашего уважаемого директора начальной школы. Но доказательства против него были слабенькими, и мы искали новые факты…

– Вот и нашли… – с мрачным юмором вставила Кася.

– Да, нашли, так что в отношении старшего Стрельцова, все, думаю, благополучно, а вот с убийством Юли Стрельцовой сложнее.

– Вы же стояли за дверью и слышали, как Вензалинов кричал, что меня отправит вслед за ней. Это что, не доказательство того, что он ее убил?

– Ну а мотив?

– Грааль катаров, он был уверен, что Юле известно его местонахождение.

Шумилин покачал головой и пожал плечами:

– Конечно, нашу версию мы суду расскажем, но вот насколько она покажется убедительной, мне трудно судить. Все-таки я бы предпочел видеть Вензалинова живым. Все было бы гораздо проще, – повторил он с сожалением, – и кстати, зря вы за Стрельцовых волнуетесь. За их дело взялась самая известная питерская адвокатская контора Андрея Швицера. По моим сведениям. Если они за что-то берутся, то доводят до конца. Только гонорары у них, – Шумилин поднял руку над головой, – откуда это, интересно, у Стрельцовых такие благодетели нашлись?

– Свет не без добрых людей, – уклонилась от прямого ответа Кася, думая про себя, что кого-кого, а брата Паоло назвать добрым язык не поворачивался.

Кася вышла от Шумилина с ощущением какой-то незаконченности. В том, что Вензалинов убил собственную дочь, сомнений у нее не было. Перед внутренним взором встал обезумевший взгляд бывшего директора школы. «Ты такая же дрянь, как и моя так называемая дочь. Жаль, что не смог отправить тебя вслед за этой сукой!» – крутилось в голове беспощадное. Но Шумилин был прав: никакой возможности узнать что-либо новое не было. Она остановилась в раздумье, потом, тряхнув головой, продолжила путь. Главное, следствие на этот раз было на стороне Стрельцовых. И доказательства у них были. В этот момент заметила явно ожидавшего ее Игоря.

«Час от часу не легче!» – подумала про себя.

– Ты меня избегаешь? – с обидой вместо приветствия сказал тот. – Даже не сказала, что вернулась в Белозерск.

– Извини, я не могла.

– Так просто ты от меня не отделаешься! Почему? – продолжал настаивать Игорь.

– Давай отойдем в сторону и поговорим.

– Ты куда сейчас?

– Заскочу в гостиницу, а потом к Олесе.

– Хочешь, подвезу?

– Хорошо, – согласилась Кася, которая действительно не подумала, как будет добираться до Глушкова.

Уже в машине Игорь спросил:

– Ты на меня за что-то обиделась? Потому что я на тебя в тот вечер накричал? Но я же был не в себе. Ты хоть понимаешь это?!

– Нет, не из-за этого, – честно призналась Кася и решила, что больше уходить от этого разговора не стоит. – В тот вечер я следила за тобой.

– За мной? – недоверчиво переспросил Игорь. – Почему?

– Увидела, как ты направился к дому Стрельцовых, а потом потеряла твой след…

– И подумала, что это я на тебя на озере напал? Спасибо за откровенность… – Он замолчал.

Неловкая тишина повисла в машине. Так, в полном молчании, они добрались до гостиницы. Кася выскочила на пятнадцать минут. Когда она вернулась, Игорь без слов завел мотор и направился к выезду из города.

– Ты обиделся? – наконец, решилась нарушить тишину Кася.

– И да, и нет, в конце концов, кто я тебе? Кирилл бы так не подумал, но ты наверняка с ним не поделилась, я прав?

– Прав, – кивнула она.

Он снова замолчал, а Кася не знала, что сказать в свое оправдание. Только когда они добрались до дома Петуховых, Игорь заговорил:

– Ты просто не знала, да и откуда тебе знать? Я всегда хранил свою тайну, только Юля догадывалась, но тоже молчала…

Кася терпеливо ждала продолжения, понимая, что ненужными вопросами только все испортит.

– Ты, как и многие, наверняка задавала себе вопрос, почему я один? – Он посмотрел на собеседницу, и та только кивнула в ответ. – Я всегда любил и люблю только одну женщину, и теперь я думаю, ты знаешь, о ком идет речь.

– О Юле.

– Поэтому я часто возвращаюсь вновь и вновь к этому дому, где она была счастлива и где я был безмолвным свидетелем ее жизни… Приходя к ним, я словно снова встречаю ее…

Кася только без слов погладила по руке Игоря, он отвернулся. Ему хотелось остаться одному.

* * *

На следующее утро Кася сидела перед Юлиным триптихом и размышляла. Она не могла ошибиться. По всем расчетам, она была на верном пути. Оставалось найти, каким образом проникнуть внутрь, да еще желательно при дневном свете. Иначе нужных символов не найти. Брат Паоло выполнил свое обещание. Она должна была выполнить свое. Хотя она и задавала себе вопрос, имеет ли на это право? Что сказала бы Юля? Но, с другой стороны, оставить тайное сокровище здесь – подвергнуть ненужному риску новых людей, и в первую очередь – Олесю. Другой идеи, что делать, у нее не было. В конце концов, уговор был таков: свобода Стрельцовых в обмен на катарскую святыню. Кирилл понял ее без слов и только сказал: «Думаю, ты приняла правильное решение, все равно другого выхода у тебя нет. Вспомни о книге Тота. Я думаю, доминиканцы лучше, чем кто бы то ни было, справятся с этой задачей». Теперь оставалось последнее: выяснить все на месте.

– Олеся, отвлекись на минутку и скажи мне, это Богоявленская церковь на заднем плане картины?

Олеся, игравшая на террасе с Обормотом, обернулась и, проследив за рукой Каси, подтвердила:

– Конечно, Богоявленская церковь, та что в городе, в центре, рядом с Успенским собором.

«По моему единственному желанию», – крутилось в Касиной голове. Разгадка была проста. Вензалинов опирался только на план, совершенно забыв о картинах своей дочери.

– Я там несколько раз была с мамой, – тем временем продолжала болтать Олеся.

– Где была, в церкви?

– Конечно, мама даже говорила, что хочет участвовать в ее реставрации бесплатно.

– Бесплатно?

– Конечно, это ведь часть нашей истории! – пояснила Олеся, устраиваясь напротив Каси, и, протянув руку за мобильником, спросила: – Я могу поиграть?

– Поиграй, только ответь мне на один вопрос.

– Какой?

– Откуда у твоей мамы такая привязанность к этой церкви, ну, помимо того, что это часть истории?

– Ты меня не поняла: это часть нашей истории, истории нашего рода: Ельцовых! – с гордостью произнесла Олеся, выбирая игру.

– Ельцовых! – Все сходилось, теперь она была точно уверена в своей правоте. – Так, значит, Ельцовы участвовали в росписи церкви!

– Не просто участвовали, они ее всю расписали: иконостас, стены – все.

Значит, Федор Ельцов оказался тогда в этой церкви неспроста. Неспроста Юля нарисовала на своих картинах Богоявленскую церковь. «Часть нашей истории», – крутились в голове Каси Олесины слова.

– Храм открыт для посещений?

– Нет, но если хочешь, можем съездить. У дедушки моего друга есть ключи.

– У тебя есть его телефон?

– Алешки или Петровича? – спросила Олеся, не отрывая глаз от экрана.

– Дедушки, конечно!

– До Петровича не дозвонишься, а у Алешки есть мобильник, он никогда с ним не расстается.

– Тогда звони, – нетерпеливо приказала Кася.

Олеся нехотя оторвалась от уже начатой игры и набрала номер Алешки. Договорилась она с ним быстро. Мальчишка, похоже, своей подружке ни в чем не отказывал. Они добрались на попутке до города, у входа в церковь их уже ждали. Петрович, сухой невысокий мужичонка лет шестидесяти с лишним, побренчал ключами и открыл тяжелую дверь.

– Только будь поосторожнее, реставраторов давно уже обещали прислать. А обещанного, как известно, три года ждут. Хотя в нашем случае эти три года давно уже прошли.

– Церквей у нас, дедушка, не счесть, все не восстановишь, – возразил ему погруженный в новую электронную игру внук.

– Ты бы нос от своего мобильника оторвал, Алешка, и на фрески посмотрел. Все-таки Олесины прапрапрадедушки ее расписывали.

– Так видел я уже их, и не раз, – ответил непробиваемый Алешка.

– А эту хоть сто раз увидишь, а главного не рассмотришь! – загадочно произнес Петрович. – Такие у нас церкви затейливые.

Кася улыбнулась. О том, что церковь была двухъярусной, ей уже было известно. Нижний этаж был зимний, верхний – летний. Главный престол был посвящен Богоявлению Господню, а вот северный придел, который больше всего ее и интересовал – Благовещению Пресвятой Богородицы. Освещение в церкви было не ахти. Она быстро прошла вперед, но, к ее разочарованию, фрески северного придела изрядно обветшали от времени. Она стала присматриваться.

– Нравится? – тем временем подошел Петрович.

– А как может не нравиться? А вы все фрески знаете?

– Конечно, – кивнул головой Петрович.

– А не было ли здесь фрески с единорогом? – с оттенком разочарования спросила она.

– А, «Индрик-зверь», конечно, была, да только она больше всех разрушилась, поэтому ее на реставрацию забрали. Так вот сняли по кусочку штукатурки со стены и отправили в Вологду. Говорят, для нее особые методы требуются. На месте восстановить невозможно.

– То есть эта фреска была здесь? – подошла Кася к правой стене, на которой явственно выделялась свежая дыра в штукатурке.

– Вот именно, – подтвердил Петрович.

– А как был нарисован Индрик-зверь, не помните?

– Помню, как не помнить! Я эти стены за столько лет наизусть выучил!

– Показать сможете? – попросила Кася.

– Конечно, смогу.

Слегка удивившийся Петрович подошел к стене и стал объяснять:

– Вот здесь Индрик-зверь вот так стоял и голову склонял, а вот тут ангел со светом руке, а с этой стороны – ангел с мечом, а в центре – святой… Вот из головы вылетело имя святого-то!

– Это не важно, – пробормотала Кася, стараясь запомнить все движения Петровича.

– Дедушка, ты сам говорил, что Владимир Иванович тебя к одиннадцати часам ждет, – напомнил тем временем деду внук.

– А я могу здесь остаться, я ключи Алеше передам, – ухватилась за представившуюся возможность Кася.

– Ладно, оставайтесь, только поосторожнее будьте, а вы на улице подождите, – обратился он к уткнувшим носы в экран мобильника Олесе и Алеше.

Те кивнули и так же, не отрывая глаз от экрана, последовали за Петровичем на улицу.

Глава 12 Такая трудная дорога домой…

Кася осталась одна. Осмотрелась. Итак, рог Единорога указывал на северный придел. Все сходилось: единорог, ангел со светом, наверняка так Петрович описал светящийся кристалл, и престол, посвященный Богородице. Оставалось найти гексаграмму. «Четвертая дверь!» – прошептала она, гексаграмма должна была указывать на четвертую дверь. Подумала, восстанавливая в памяти план Переверзева, и решила сначала проверить на втором ярусе. Когда Кася поднялась через колокольню и чердак трапезной, ахнула. Хорошо, что Петровича здесь не было. Вся правая стена была исполосована, кто-то явно прошел здесь до нее. Две ниши зияли пустотой! У Каси защемило сердце: неужели кто-то ее опередил? Кто? Вензалинов? Но было совершенно не похоже, что Яков Александрович нашел заветный кристалл. Кто-то другой? Вряд ли. «Успокойся и думай!» – приказала она себе. Вполне может быть, что Вензалинов додумался до того же, что и она. И план, который она видела на столе, был одним из набросков. Он методично испробовал все возможности и пришел к тем же выводам. И они были ошибочны. В растерянности Кася спустилась вниз и вновь и вновь возвращалась к месту, где когда-то была фреска с единорогом. «Федор Ельцов упал с реставрационных лесов рядом с северным приделом», – появилась в голове мысль. И внезапно странная идея возникла в голове. «А что, если все это был просто лабиринт со множеством тупиковых ветвей?» И ниши наверху, и все эти гексаграммы – всего лишь обманные пути. Ниши наверху были сделаны специально, чтобы увести в сторону от главной, которая хранила Священный камень.

Вся дрожа от возбуждения, Кася спустилась вниз и вернулась в северный придел. Оглянулась вокруг, и внезапно ей стало понятна картина Юли. Индрик-зверь находился слева от входа в придел. И он же находился слева от девушки на картине, которая протягивала кольцо вверх и вправо. Богородица воздевала руки вверх и вправо. Она провела глазами в этом направлении и заметила продолжение рисунка. От рук Богородицы исходил сравнительно длинный, по сравнению с другими, луч. Кася поискала глазами. Ей нужна была лестница, иначе не добраться. К счастью, недалеко от лесов на полу Кася нашла лестницу, с трудом подтащила к стене. На одном дыхании поднялась наверх. Пальцы сами собой нащупали небольшие выбоины в стене – первую, вторую, третью. Она не ошиблась! Наконец нащупала четвертую, и в этот момент хорошо замаскированная дверца отодвинулась в сторону, открывая нишу, на дне которой покоилась небольшая потемневшая от времени деревянная коробочка. Кася со всеми предосторожностями взяла ее и спустилась вниз.

Еле сдерживая возбуждение, она поискала место с наилучшим освещением, положила коробочку на пол и открыла. Небольшой прозрачный камень лежал на куске светлой ткани. Луч солнца упал на него, и он неожиданно помутнел, а потом из бесцветного стал зеленым. «Священный изумруд Аримана!» – вспомнила Кася легенду, рассказанную профессором Морено. Она протянула было к нему руку, но невидимая никому на ладони рана, оставленная Звездой Хаоса, засаднила. Кася еще раз посмотрела на мирно покоящийся на куске полотна кристалл. Ей так хотелось взять его в руки, но она не решалась. Что-то останавливало ее. Каким могло быть оно, это прикосновение к Граалю, к Священному камню, который искали столькие поколения? Но это был не ее поиск. На этом пути она оказалась случайно, пронеслась мысль в голове. Почему-то в душе появилась твердая уверенность, что она не имеет права прикасаться к нему. В этот момент ей показалось, что она слышит музыку, очень тихую, сердце забилось, она уже различала в этой музыке и щемящую радость, и сладкую печаль, и мягкое веяние морского бриза и еще что-то, прочно забытое, что никак не вспомнить, но что каждый раз наполняет душу ощущением потери и надеждой возврата. Может быть, именно таким был зов Грааля, зов дороги, на которую ты обязан вступить, иначе больше никогда не будет тебе покоя? Даже если дорога эта бесконечна и бессмысленна, у тебя часто не остается другого выхода. Это твой путь, путь, который должен привести тебя домой…

Слегка ошалевшая, Кася вышла на улицу. На ее счастье, Олеся с Алешей были настолько увлечены новой игрой, что совершенно не обратили внимания на слегка растрепанную девушку. Она сама не помнила, как поблагодарила и попрощалась с Алешей, как схватила такси.

– Ты что-то странная какая-то? – удивленно спросила Олеся, только в такси обратив внимание на необычное выражение лица своей старшей подруги.

– Ничего, ничего, это я так просто, ты хотела поиграть – поиграй, – поспешно сунула она под нос девочки свой мобильник. Олеся упрашивать себя не заставила и до конца поездки оставила Касю в покое. А той только к концу поездки удалось более-менее оправиться и тем самым избежать расспросов любопытной Татьяны.

Пообедав и окончательно придя в себя, Кася вышла из дома и, зайдя за угол, набрала знакомый номер. Брат Паоло ответил сразу. Он, казалось, только этого и ждал.

– Вы можете приехать, – только и сказала она.

– Мы уже выехали из Череповца, будем через часа два. Где встретимся, у Петуховых?

Доминиканец был удивительно осведомлен.

– Нет, я не хотела бы… – протянула она.

– Тогда назначайте место.

– Вы найдете? – удивилась она.

– Найду, не переживайте, со мной хорошо изучивший окрестности человек. Он уже был в Белозерске и прекрасно ориентируется на местности.

– Тогда – рядом с хутором Стрельцовых есть небольшая поляна, выходящая на обводной канал, вот там и встретимся, – сказала Кася первое, что пришло в голову.

– Передаю трубку моему помощнику Анатолию Вишневецкому, объясните ему.

Помощник брата Паоло прекрасно, без всякого акцента, говорил по-русски. Он понял ее с полуслова. Видимо, на самом деле Анатолий Вишневецкий прекрасно знал местность. Они договорились встретиться около шести часов вечера. Во всяком случае, у Каси оставалось время собраться с мыслями и успокоиться. Так она и провела время, пытаясь привести разбушевавшиеся чувства в порядок. Время неумолимо приближалось к шести. Она начала собираться.

В этот момент снова завибрировал мобильник. Кася взглянула на экран – эсэмэска от Кирилла: «Нам необходимо срочно поговорить!» – «Неужели его кто-то поставил в известность?» – ухнуло Касино сердце вниз. Только разбора полетов с Кириллом ей и не хватало. Игорь! Только он мог. Но вроде тот поклялся Кирилла в подробности ее приключений не посвящать. Своему любимому она выдала облегченный вариант, в котором рядом с ней всегда присутствовал Шумилин, и ни от какого Вензалинова с топором она не пряталась. С замирающим сердцем Кася набрала номер Кирилла:

– Я рад, что ты появилась, где Кристофер Ланг? – спросил он с места в карьер.

– Не знаю, я с ним с момента приезда не виделась. Мне как-то было не до него.

– Ты знаешь, что из экспедиции он испарился?

– Как – испарился? – похолодела Кася. – Неужели и он, как Волынский?!

– Не думаю, – ответил Кирилл.

– Тогда что ты думаешь? Не тяни!

– Я и не тяну, просто Кристофер Ланг не мог исчезнуть по той простой причине, что он никогда не существовал.

– Как не существовал?!

– А так, не существовал – и все. Ты знаешь, как только у меня появилось свободное время, я стал искать сведения обо всех персонажах этой истории. И вот сначала все с Лангом было в порядке: список его работ, достижений, раскопок, в которых он участвовал. Да только в один момент, не знаю почему, что-то меня зацепило. Я стал дальше искать, и представляешь, оказывается, сведения об этом самом Ланге появились только три года назад и сразу – как о мировой знаменитости. Тогда я стал копать дальше, в паутинах архивов чего только не запуталось! Так вот, ни в архивах Монреальского университета и Сорбонны, в которых он якобы учился и стажировался, ни в архивах Стэнфордского университета, где работал, никаких упоминаний о Кристофере Ланге нет. Вот и получается, что появился наш ученый с мировым именем из ниоткуда три года назад!

– Три года, – пробормотала в задумчивости Кася.

– Вот именно, три года назад, когда в научном вестнике была опубликована статья небезызвестного тебе…

– Сергея Волынского, – продолжила Кася.

Итак, Кристофер Ланг никогда не был Кристофером Лангом. Только зачем ему понадобился весь этот маскарад, и где он сейчас?

– Теперь тебе понятна ситуация?

– Да.

– Будь осторожна!

– Не волнуйся, буду, – произнесла Кася, и ей внезапно захотелось рассказать о назначенной на сегодняшний вечер встрече с братом Паоло. Кирилл потолок лбом проломит, а ей отказываться было слишком поздно. Доминиканец был уже на пути в Белозерск.

На самом деле, когда она подошла к поляне, брат Паоло был уже здесь. Рядом с черным джипом прохаживался другой человек: высокий, в черных очках и темно-синем, обтягивающем мускулистое тело, джемпере. Брат Паоло стоял рядом неподвижно, погруженный в какие-то свои думы.

– Здравствуйте, Кася, – спокойно отреагировал он на ее появление, – знакомьтесь, это Анатолий Вишневецкий.

Незнакомый мужчина подошел к ней и протянул руку.

– Здравствуйте.

– Вы легко нашли место? – спросила она.

– Да, вы дали точное описание, никаких трудностей не было. А это дом той самой художницы? – спросил Вишневецкий.

– Юлии Стрельцовой, – подтвердила Кася.

– Ну что ж, вы сдержали ваше обещание, – тем временем констатировал брат Паоло, в голосе которого слышалось явное облегчение.

– Я всегда их сдерживаю, – подтвердила Кася, она поставила рюкзак на место, вытащила коробочку и протянула ее доминиканцу. Тот осторожно раскрыл ее. Кристалл лежал, на этот раз совершенно прозрачный, словно обычный кусок горного хрусталя.

– И из-за этого весь сыр-бор разгорелся? – недоверчиво спросил Вишневецкий.

– Да, – подтвердил брат Паоло и с внезапно засветившимися от восторга глазами поднял коробочку повыше, – он изумителен!

– Ничего изумительного не вижу! – страстно произнес Анатолий. – Сатанинская игрушка этих проклятых нашим Господом еретиков!

– Ничего в ней сатанинского нет! – с неприязнью возразила Кася, которая уже начала сомневаться в правильности только что совершенного поступка.

Увлеченные своим спором, они не заметили, как на поляне появились три человека.

– Это все очень интересно, – прервал их знакомый голос Кристофера Ланга, – и я думаю, мы появились, как всегда, вовремя!

Кася обернулась, на нее и ее спутников были наставлены две автоматические винтовки.

– Ваше преосвященство, кардинал Паоло Сарагоса, если не ошибаюсь, – произнес Крис по-английски, – впрочем, выбирайте язык, на котором вам приятнее общаться, на итальянском или французском, а может быть, испанском, родном языке ваших далеких предков, кардинал?

– Вы удивительно любезны, только мне не кажется, что мы были представлены друг другу?! – с поразительным хладнокровием возразил доминиканец.

– Только не представляйся своим ложным именем! – возмущенным тоном заявила Кася.

– А, значит, это тебе известно, хотя в твоей памяти я хотел бы остаться Кристофером Лангом, мне нравится это имя, гораздо больше того, которое дали мне родители. Жаль только, я не смогу его назвать. Из предосторожности, сама понимаешь, – с легкой издевкой улыбнулся он.

Кася промолчала в ответ, только сжала кулаки от досады. Если бы она послушалась предостережения Кирилла! Опять повела себя, как самонадеянная идиотка!

– В таком случае представления, я думаю, излишни, перейдем сразу к делу. Я думаю, вы не будете против? – сказал тот, кого она привыкла называть Крисом, и подошел к брату Паоло. Взял из его рук коробочку с кристаллом, любовно, легким прикосновением провел рукой по внезапно засветившимся граням и одним ловким жестом засунул шкатулку во внутренний карман.

– У вас все равно ничего не получится, – убежденно сказал брат Паоло, – нам известно, что кто-то пытается раздуть пламя катаризма, но у вас ничего не получится!

– Почему – не получится?! Для вас катары всегда были только опасными еретиками. А вы хоть раз задумывались, что самое главное в катаризме? Идея, которая взошла с катарами на костер, но не исчезла. Она будет возрождаться каждый раз, когда вы попытаетесь ее уничтожить, кардинал!

Доминиканец молчал. Анатолий Вишневецкий, не скрывая своей ненависти, только сплюнул в сторону:

– Порождение дьявола!

– Не дьявола, а человеческого духа, – спокойно поправил его псевдо-Крис.

– Бери кристалл и проваливай, да только поторопись, все равно мы вас найдем! – в том же духе продолжал Вишневецкий.

– Я говорю не для тебя, ты все равно ничего не поймешь, и твоя участь уже решена, – отвернулся от Вишневецкого Крис, – я к вам, обращаюсь, ваше преосвященство. Я всегда считал вас человеком незаурядным. Вы утверждаете, что Бог сотворил человека по своему образу и подобию, не так ли?

Брат Паоло не сводил с Криса внимательного взгляда. И на обычно холодном и бесстрастном лице доминиканца на этот раз читались ожидание и даже некоторая растерянность.

– Ваша главная ошибка в идее, что человек, рожденный землей и наделенный разумом, – вершина Созидания. Слишком самонадеянно, не правда ли? Нет, вы и я, и она, и даже он, – указал он на трясущегося от бессильной ярости Вишневецкого, – всего лишь проект, набросок, гусеница, и только от нас с вами зависит, станем ли мы бабочками и сможем ли пробудить нашу истинную натуру. Настоящая цель христианства и любой другой мировой религии – это возрождение подлинного человека, именно того, которого и создал Творец.

«В человеке земном заключен проект человека небесного», – совсем некстати промелькнуло в Касиной голове. Где-то она уже слышала эти слова, но сейчас ей было не до напряжения памяти.

– А этот кристалл – один из многих, разбросанных по земле Богом, чтобы мы помнили о Небе, помнили о нашем истинном пристанище и, наконец, после долгого и трудного путешествия, вернулись домой. А теперь – прощайте!

– Вы всегда останетесь только еретиками, и любые ваши попытки повернуть человечество к себе обречены на неудачу, мы всегда будем на вашем пути! – воскликнул кардинал Сарагоса.

– Вы так уверены в этом? – обернулся к нему Крис. – Не забывайте: «Еретик – не тот, кто горит на костре, а тот, кто зажигает костер!» И насколько вы уверены в том, что вашим собратьям инквизиторам проложена прямая дорога в рай? Вы думаете, что во имя власти вашей церкви вы можете преступать любую заповедь: не убий и не возжелай зла ближнему своему! Вы продолжаете быть уверенным, что вам все позволено, кардинал Сарагоса?!

В этот момент Вишневецкий, воспользовавшись минутой невнимания, набросился на стоявшего рядом Дэна. Противники покатились по земле. Прозвучал выстрел. Вишневецкий откинулся, захрипел и затих, по груди медленно растекалось красное пятно. Дэн, покачиваясь, поднялся на ноги.

– Это была самооборона, учитель, – словно оправдываясь, сказал он.

– Это не твоя вина. Он сам выбрал свою участь и вернется в начало пути, – холодно ответил Крис, поворачиваясь и исчезая в надвигающихся сумерках. Вслед за ним исчезли его спутники.

Брат Паоло кинулся к Вишневецкому. Но для того было слишком поздно. Доминиканец склонился над помощником и зашептал слова молитвы. Кася стояла рядом и ждала. Она даже не решалась заговорить. Все было лишним и ненужным. Сарагоса обернулся к ней:

– Уходите.

– Я могу вам помочь?!

– Для меня слишком рано, а для него, – указал он на Вишневецкого, – слишком поздно, оставьте нас, я справлюсь сам.

Кася удивилась про себя. Каким образом собирался справляться этот монах один, в лесу, посреди незнакомой страны? Но комментировать ничего не стала и, развернувшись, поспешила по знакомой тропинке в сторону деревни. В последний момент, сама не зная почему, она сошла со знакомого пути и отправилась к озеру. Слишком многое произошло сегодня, ей было просто необходимо остаться одной. Она не думала ни об опасности, ни о том, что Кристофер мог оказаться неподалеку. Ей стало совершенно все равно.

Кася вышла к озеру и присела на нагревшийся за день песок. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая все в пурпурные тона. Сумерки быстро опускались. А она продолжала сидеть, зачарованно глядя вдаль. В ушах звучали последние слова Кристофера: земной человек – всего лишь проект. Она, все окружающие – всего лишь набросок истинного человека, и только от них зависит, вернутся ли они к своему истинному состоянию и станут ли людьми небесными или нет. Хотя это так трудно, а может быть, и невозможно! Но легко ли гусенице стать бабочкой? Ведь они не живут в одном и том же мире, не двигаются одним и тем же способом, питаются по-разному. Но в конце концов, у гусеницы нет другого выхода, а у человека – есть. В этом-то вся разница. Людям дан выбор!

Кася была не уверена, что расскажет кому бы то ни было о том, что произошло. В конце концов, «Память Неба» покинула Белозерск, и так было лучше. Касе совершенно не хотелось подвергать опасности жизнь ни в чем не повинных людей. Камень вернулся к своим первым владельцам, вернее – к их потомкам. Она хотела надеяться, что это было правильно. Главное было в другом: Бориса Стрельцова освободят, а за Константина они еще поборются. И за Олесю она будет, наконец, спокойна. А удивительные картины Юлии Стрельцовой останутся здесь, на никому не известном хуторе, с людьми, которых она любила. В этот момент Кася почувствовала чье-то незримое присутствие. Но это присутствие было ни пугающим, ни враждебным, оно было теплым и дружеским. Свежий ветерок обвеял ее лицо, чудный аромат неведомых цветов наполнил воздух вокруг, и она отчетливо услышала произнесенные тихим голосом слова: «Ты сделала все правильно. Случилось то, что должно было случиться. Не волнуйся, все произошло так, как нужно. Главное, за ним пришли те, кому он был предназначен…»

Сноски
1

Совершенные катары – принявшие обряд-таинство, заменявший у них и крещение, и причащение. Принимавший этот обряд вступал в высший разряд – «друзей Божьих».

2

Когг – средневековое одномачтовое палубное парусное судно с высокими бортами и мощным корпусом, оснащенное прямым парусом площадью 150–200 кв. м.