» » Мария Анатольевна Очаковская - Роковой сон Спящей красавицы

Мария Анатольевна Очаковская - Роковой сон Спящей красавицы

Мария Анатольевна Очаковская


Роковой сон Спящей красавицы

Посвящается Валерию Анатольевичу Кулакову


Выражаю сердечную благодарность всем, кто помогал мне в работе над этой книгой.

Отдельная благодарность и земной поклон Дмитрию Молеву, без помощи которого эта книга едва ли была бы написана.

Большое спасибо Сергею Антонову за наглядный рассказ о фуэте и пируэтах;

Виктору Богаченко за истории о театральных суевериях;

Андрею Губину за его любовь к балету и к бабушке, великой русской балерине;

Вячеславу Козлову, Екатерине Аносовой, Игорю Пальчицкому, Марине Карр-Харрис за то, что щедро дарили мне свое время, читали, слушали и советовали;

Олегу Клокову – он сам знает за что.

Спасибо также Ивану Карякину, Екатерине Трушиной, Андрею Карпуничеву, Галине Борисовой, Наталье Мурашовой и Ларисе Капник.

© Очаковская М.А., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *
1. Если я умерла…

Удар пришелся по затылку, но не был сильным. Арина вскрикнула от неожиданности, даже не успев почувствовать боли, и рефлекторно подалась вперед. Внезапно пол под ее ногами расступился, и она, долю секунды балансируя на краю, сорвалась и рухнула в бездонную черную пустоту…

Непроглядная тьма сжимала ее, рвала на части, ломала. Рука, плечо, локти, колено, спина, шея… – она уже не чувствовала себя цельным организмом, ее будто разобрали на части, каждая из которых болела по-своему, сливалась в одну сплошную слепящую муку.

«Какая боль, какая нелепость умереть теперь, именно теперь…» – угасающие проблески ее сознания еще мгновение цеплялись за жизнь, пока не увязли в густом тумане небытия…

И ей стало так невесомо, легко, свободно… и холодно. Арина ощутила холод, но своих рук и ног больше не чувствовала. «Значит, я уже умерла? Но ведь этого не может быть, чтоб все так быстро закончилось? Ах, как это, оказывается, хорошо, когда не чувствуешь ни боли, ни тела… наверное, потому, что моя душа летит…»

Впереди вспыхнула белая полоса слепящего света.

Свет вырвал из темноты трепещущий кроваво-красный бархат. Бархатные волны качнулись и расступились, открывая пустое, подавляющее своими размерами пространство – затаившуюся в молчании, свободную от декораций сцену.

В глубокой тишине еле различим звук шагов. Теперь на сцене появляется одинокая фигура сухощавого старичка в черном фраке, легко и грациозно прохаживающегося вдоль рампы. Он делает знак рукой кому-то невидимому. И над зияющей черной пастью оркестровой ямы проносится движение, вспыхивают огоньки над пюпитрами оркестрантов, у центрального пульта мелькает светло-русая бородка и бледный профиль. Дирижерская палочка и руки не видны, лишь белые манжеты взметнулись вверх, но вместо музыки над сценой разносится громкий цокающий стук пуантов.

Старичок поворачивается спиной к залу и снова подает кому-то знак. Из левой кулисы из призрачно-голубой дымки выплывает гигантское зеркало. Его с величайшей осторожностью несут люди в униформе и устанавливают в самом центре. По всему видно, что зеркало это – непростое, особое. Старик смотрит на свое отражение, несколько раз хлопает в ладоши – он доволен. Тотчас на сцену выбегают артисты, в их пестрой веселой толпе мелькают пачки, буфы, шлейфы, перья, все они восторженно аплодируют маэстро.

Но, как только аплодисменты смолкают, раздается дикий треск. Толпа замирает – мерцающую зеркальную гладь разрезает трещина, еле заметная поначалу, она увеличивается, ползет вниз, и из нее серебряными струйками начинает сочиться нечто вязкое… ртуть. Струйки превращаются в ручьи, артисты в ужасе пятятся, еще мгновение, и ртутный водоворот затягивает их и сметает со сцены…

Арина испугалась, вскрикнула: «Нет, это какое-то сумасшествие, бред! Надо сию же минуту проснуться! Продраться сквозь эту вязкую толщу безумия… но как же это сделать, если я умерла…»

2. Похороны в пансионе Сен-Дени

Два года назад

Утро было серым и холодным. Часам к семи все небо заволокло тяжелыми свинцовыми тучами, пошел дождь. Уличный градусник показывал +8˚С. Внутри, в часовне пансиона Сен-Дени, там, где стоял гроб, было едва ли теплее, поэтому все собравшиеся страшно мерзли, кутаясь в шарфы и меховые воротники.

Скосив взгляд на лилово-синюю физиономию сотрудника похоронного бюро, месье Мэй, директор пансиона Сен-Дени, зябко поежился.

Похоже, лишь отец Михаил не страдал от холода. Во-первых, потому, что русский, значит, закаленный, а во-вторых, ему, единственному в данных обстоятельствах, было позволено двигаться, что он и делал, стремительно обходя часовню с какой-то дымящейся штукой в руках.

«Что ж, ничего не поделаешь! Такова воля покойной! Мы всё исполнили в точности, не считаясь с тратами. Катафалк, венки, поминальный стол… Даже православного священника пригласили, который, кстати, твердо обещал, что уложится с отпеванием в тридцать минут». И месье Мэй вздохнул.

Поднеся платок к красному, острому, точно клюв, носу, директор деликатно высморкался, посмотрел на часы и перевел взгляд на окно. Глядя, как стекают по стеклу капли воды, он вспомнил о текущей в мансарде крыше и неоплаченных счетах кровельщику. Пост директора он занимал всего три месяца и к своим обязанностям относился весьма прилежно.

– Может, включить отопление? – подойдя к нему, поинтересовался месье Жиро. Жиро работал в Сен-Дени врачом-геронтологом, работал хорошо, хотя для своей должности выглядел слишком молодо и легкомысленно: серьга в ухе, на шее – татуировка.

Директор согласно кивнул:

– Позже непременно. Впрочем, при нынешних обстоятельствах холод не помеха.

– Тогда завтра все наши постояльцы слягут с простудой, – возразил доктор.

Но этих слов Мэй уже не услышал или сделал вид, что не услышал.

Тем временем стоявшие у гроба постояльцы пансиона с уважением поглядывали на отца Михаила и часто крестились. К слову, на отпевание пришли не все постояльцы, а лишь пятеро из них. С другими покойная Эжени, точнее, Евгения Щёголева, отношений не поддерживала: высокомерная была старушка, с характером. Но доктор Жиро относился к ней с большой симпатией. Редко кому в 97 лет удается сохранить ясность ума, чувство юмора и здоровое сердце. Такого он не встречал ни у кого за всю свою практику. Да и умерла-то Эжени вовсе не от старости. Сложись все иначе, кто знает, может, еще бы пожила…

По-своему доктор был даже благодарен русской старушке, потому что если б не ее сердце, то не было бы и его статьи в журнале «Проблемы геронтологии», получившей столько хвалебных отзывов.

Жиро прислушался к голосу священника. Разумеется, он не понимал ни единого слова из того, что тот говорил, но то ли тембр голоса отца Михаила, то ли сам обряд отпевания как некое священнодейство, тут происходящее, произвели на доктора такое странное впечатление, что он, забыв о холоде, стал вспоминать, когда же сам в последний раз был в церкви. Но вспомнить так и не смог. Потом он вспомнил Эжени, стоящую на коленях перед иконой русской Мадонны.

«Знаете, Пьер, сколько я нагрешила за свои сто, все и не отмолишь».

«А ведь не напрасно эти русские так держатся за свои обряды», – подумал Жиро.

Когда мысли его были готовы устремиться в какие-то совсем уж заоблачные дали, входная дверь внезапно распахнулась, и на пороге часовни возник импозантный мужчина средних лет, с тростью, в дорогом кашемировом пальто и шляпе.

От неожиданности Жиро даже ойкнул и тут же ощутил легкий толчок в спину и услышал свистящий шепот директора:

– Вы видели?! Этот Замчински все-таки явился. Какая наглость!

– А что вы хотели, я вас предупреждал, даже предлагал решение…

– Вы опять за свое, Пьер!

Тем временем опоздавший мужчина с выражением скорби на лице (возможно, с хорошо заученным выражением) встал у гроба и осанисто перекрестился. Справедливости ради стоило отметить, что вид у него был почти кинематографический: черное пальто, бледное, уставшее благородное лицо, безукоризненно постриженная, отливающая серебром седая шевелюра.

– Просто Жан Габен какой-то! – фыркнул директор. – Я был уверен, что он не придет, побоится….

Жиро ядовито усмехнулся:

– Теперь ему уже нечего бояться. Мы с вами упустили момент, когда надо было действовать. Тогда его можно было прижать.

– Бросьте, Пьер, не горячитесь. В вас говорит максимализм молодости. Поверьте, я многое повидал. Такие, как Замчински, непотопляемы!

– При нашем… нет, при вашем попустительстве, разумеется! – чуть громче, чем следовало, ответил Жиро.

Голос его привлек внимание присутствующих, но сам Замчински, тот самый опоздавший господин, даже не обернулся – подобно мраморному изваянию, он застыл у гроба с низко опущенной седой головой. Один вид этой «скульптурной композиции» вызвал у Пьера крайнее раздражение. И раздражен он был не только потому, что Замчински заявился на похороны после всего, что случилось, и не только потому, что не сумел убедить упрямого Мэя вовремя принять меры. В конце концов, Мэй в пансионе – человек новый, многого не знает, не понимает, побаивается… Нет, больше всего Жиро злился на себя, на свою проклятую нерешительность, бездействие, равнодушие. Ведь если на то пошло, то он мог бы один, не спрашивая ни у кого совета, явиться в полицию, рассказать о своих подозрениях. И тогда польский проныра не стоял бы тут, изображая вселенскую скорбь.

Бедная Эжени! Увы, она была не первой…

Лет семь назад, в доме престарелых в Сан-Рафаэле, где Пьер проходил практику, он уже встречал этого полячишку. Тогда тот тоже крутился около одной пациентки, тоже называл себя «другом», а у его «подруги» тоже имелось кое-что за душой. Потом пошли букетики фиалок, шоколад, совместные прогулки, рюмочка куантро в бистро на набережной. По счастью, у той старушки имелись родственники, то есть внук или правнук, вовремя вернувшийся из-за границы. Он-то и положил конец этой подозрительной дружбе. Замчински тотчас испарился.

Жаль, что тогда Жиро не вникал в детали, история не касалась его напрямую, и он не придал ей значения.

И вот пару месяцев назад Пьер встретил поляка в Сен-Дени. Случайно, и с трудом узнал его. Замчински сильно поправился, поседел, но это нисколько его не портило, напротив, он, как говорится, вошел в возраст, что привнесло в портрет благородства и благообразия. Да, выглядел он по-прежнему великолепно. «Милый друг на пенсии – Bel Ami en retraite». Без сомнения, такие умеют к себе расположить, обаяние их конек.

– Mais il est vraiment douchka, charmant[1], – говорила Эжени. А когда Жиро попытался ей что-то объяснить, предупредить, то она небрежно отшутилась: – Мы с ним родственные души. Загадочная славянская душа! Вам, французам, ее не понять.

Потом, как-то проходя мимо ее комнаты, доктор услышал их ссору. Оба говорили по-русски, но на повышенных тонах, чересчур резко. И снова Пьер не придал этому значения. Мелькнула лишь мысль: «Все к лучшему. Сейчас она его выгонит». Жиро так и не понял, ушел поляк или остался, так как комната Эжени имела отдельный выход в парк и любой мог туда зайти и выйти незамеченным.

Какое-то время Замчински в пансионе не появлялся. Но пару недель назад Жиро встретил его снова…

Погруженный в воспоминания, доктор не заметил, как у входа появился катафалк. Сотрудник похоронного бюро сверился с часами и кивнул директору, что, мол, теперь на кладбище. И все двинулись к выходу.

Поляк тотчас занял пост у двери, так же естественно, как если бы он служил здесь портье, с той лишь разницей, что его движения были исполнены внутреннего достоинства. Аккуратно придерживая дверь, он взял под локоток мадам Ленуар, отличавшуюся нетвердой походкой, а месье Фуке, передвигавшегося с палочкой, лично свел по ступенькам. При виде этой сцены у директора Мэя вытянулось лицо, он был настолько ошеломлен, что не мог вымолвить ни слова. Только Жиро, скрестив руки на груди, демонстративно задержался у двери, пока Замчински не вышел сам.

По иронии судьбы, кладбище соседствовало с домом престарелых.

– Послушайте, Пьер, – снова зашептал месье Мэй, – я подумал, что мы должны с ним поговорить, мы вдвоем, вы и я, сегодня, когда вернемся с кладбища. После погребения я всех приглашу на бокал вина. Сестра Тити приготовила легкие закуски. Вот тут мы его и возьмем в оборот. Уверяю, я настроен на серьезный разговор! Мы его отвадим от нашего пансиона…

– …И он пойдет в другой… – угрюмо продолжил Жиро.

В тот роковой день Эжени зашла к нему в кабинет и пожаловалась на боль в ногах, по ночам ее мучили судороги. Пьер выписал ей лекарство:

– Тити (так звали сестру) вечером принесет вам таблетки, чтобы вы не забыли их принять.

– У Тити в голове ветер, лучше дайте таблетки мне, я не забуду.

Эжени ушла, а доктора поглотила проблема запора месье Фуке, потом он навестил мадам Ленуар, которую хотела задушить невестка. Следующие на очереди были супруги Боншан. Оба страдали от ожирения, жаловались на маленькие порции на кухне и на вороватую кухарку. Для снижения аппетита доктор прописал им йогурт с отрубями и велел есть побольше фруктов.

Ровно в 18.00 он уже оседлал свой байк и поехал в бар «Канотье», где его ждала Янник. После ужина они немного прошлись, а вернувшись домой, оба засели за компьютеры. Все было тихо, спокойно, как всегда, исключая ранний подъем… Около пяти утра позвонила перепуганная медсестра и сказала, что мадам Шелешеф (выговорить фамилию Эжени удавалось не каждому) умерла.

Жиро осматривал труп вместе с врачом неотложки. Оба констатировали смерть в результате перелома основания черепа. «Видно, вечером старушка хотела выйти в сад, оступилась и упала с лестницы. Всего-то пять ступеней! Но в 97 лет и их достаточно». Ясно, что свидетелей происшедшего не нашлось. Когда врачи перешли к заполнению бумаг, явился полицейский. Его визит носил чисто формальный характер. Об этом позаботился месье Мэй.

Жиро и тут не успел, не смог, опоздал…

Лишь потом, почувствовав уколы совести, он пришел в кабинет директора и решительно заявил, что намерен обратиться в полицию. Он рассказал Мэю все, что знал, и о пройдохе Замчински, и о старушке в Сан-Рафаэле, и о пропавших из комнаты Эжени дорогих украшениях.

– Вы слишком категоричны, Жиро. А вам не приходит в голову, что она могла просто их ему подарить, – часто моргая, ответил месье Мэй, он работал в пансионе всего три месяца, полицейское расследование совсем не входило в его планы.

После кладбища процессия вернулась в пансион. В гостиной были накрыты столы. На каминной полке стояли фото Эжени в разных театральных костюмах: то в кокошнике и сарафане, то в восточном костюме, то в длинной шопеновской пачке, украшенной стразами и перьями… В молодости она была невероятно хороша.

Месье Мэй, довольно потирая руки, обвел взглядом всех собравшихся и замер – Замчински исчез.

3. Арнольд Михайлович Каратов

Весь мир – театр, но труппа никуда не годится.

О. Уайльд

В четверг Арнольд Михайлович Каратов ушел из офиса раньше обычного и даже оставил машину на офисной парковке: с некоторых пор в центре Москвы стало надежнее передвигаться пешком. К сегодняшней, назначенной на восемь вечера, встрече ему хотелось подготовиться заранее. Он слишком долго ее ждал. И хотя времени оставалось еще предостаточно, он все равно то и дело поглядывал на часы. Погода стояла чудесная, вторая декада сентября – бабье лето: летняя духота ушла, но ясное небо и тепло остались.

Пройдя часть пути дворами, Арнольд Михайлович вышел на Тверскую, на ходу краем глаза поглядывая на свое отражение в окнах витрин: импозантный, холеный мужчина средних лет. Ему нравилось то, что он видел.

Дорога от офиса до «Елисеевского» отняла у него минут двадцать, за которые Каратов во всех подробностях продумал меню предстоящего ужина, определив его как «простой и легкий», ничего трудносочиненного, нарочитого. Ведь меню – это своего рода признание. Иногда накрытый стол и приготовленные кушанья могут рассказать о поваре больше, чем он сам считает нужным о себе рассказывать. Вот и сегодня Арнольду Михайловичу не хотелось бы обнаружить свою излишнюю заинтересованность в предстоящем визите, нетерпеливое его ожидание…

«Итак, зеленый салат с подкопченной семгой, затем говяжьи антрекоты средней прожарки с запеченными овощами: баклажанчик, болгарский перец, лук-шалот. А в качестве финального аккорда – сырная тарелка с виноградом…» – так решил Каратов, но, поглядев на лотки с виноградом, недовольно скривился:

– Девочки, ну это просто ни в какие ворота! Вы чем тут торгуете, изюмом? – притворно строго заговорил он с подошедшей продавщицей.

– Вчерашний завоз. Извините, Арнольд Михайлович. – Они были знакомы.

– Э-эх! И это в Елисеевском-то магазине! А еще боремся за звание дома высокой культуры быта! – произнес он голосом председателя Бунша из фильма «Иван Васильевич меняет профессию».

Продавщица засмеялась.

Вместо винограда пришлось купить баночку французского горного меда, после чего он направился в винный отдел, где уверенно подошел к табличке с надписью «Италия» и, не глядя на ценник, положил в корзину три бутылки красного тосканского. Дома вино, разумеется, было, но в прошлый раз они пили именно это…

Тут Арнольд Михайлович, снова вскинув руку, посмотрел на дорогие швейцарские часы и нахмурился, но лишь для того, чтобы скрыть занимавшуюся на лице глупейшую улыбку, и сразу принялся раскладывать покупки в пакеты.

Сердце его пело, если бы он мог позволить себе бежать вприпрыжку, то непременно так бы и поступил, но до дома было уже рукой подать, а на улице могли встретиться соседи.

Глинищевский переулок (который Каратов по привычке называл улицей Немировича-Данченко) находился за вторым поворотом. Дорога, знакомая с детства. Двести сорок семь шагов, и вот она – московская достопримечательность, дом под номером 5/7 – подарок Сталина труппе Художественного театра. Когда-то здесь жили все корифеи МХАТа, включая самого Немировича-Данченко, и Книппер-Чехову, и Марецкую, и Тарасову, и Яншина…

Это была еще родительская квартира, которую отец Нолика получил в 1972 году. В том же году отцу должны были дать «народного», но из-за скандала со спектаклем к 7 Ноября не дали. В той постановке Михаил Арнольдович играл рабочего Кальске, укрывавшего Ильича у себя на квартире. Роль небольшая, но в лениниане небольших ролей не существует. Однако комиссия спектакль не пропустила. Звание «народного» Каратов получил позже, за «Чайку».

В отцовском доме Арнольд Михайлович пытался максимально сохранить прежнюю обстановку, оставить все так, как было раньше, тем более что было очень даже неплохо. Всюду – антикварная мебель, хоть и не музейная, но подобранная со вкусом и знанием дела, а не лишь бы что. Поэтому красное дерево не соседствовало с карельской березой, а карельская береза не мешалась с беленым дубовым гарнитуром. По стенам висела добротная живопись, акварели, старинные олеографии, фотографии, бисерные вышивки и, наконец, прекрасный портрет отца. Это был подарок от поклонников к его 50-летнему юбилею. И вообще, подарков в доме осталось множество, но не все подлежали экспонированию, а лишь некоторые редкие вещицы. К примеру, в витрине гостиной, как и при Каратове-старшем, стояла клетка с заводной птичкой, которая кивала головой, открывала клювик и пела. Английский механизм без реставрации работал уже 120 лет.

Но особой гордостью Арнольда Михайловича была не птичка, не мебель и даже не бронзовая люстра с рубиновым стеклом замечательной сохранности, а обои в кабинете. Рельефные обои Lincrusta английского производства (подобные когда-то поставлялись для вагонов метро) не переклеивались с 1936 года, то есть со времени постройки дома. Лишь недавно Нолик решился их немного подновить, за что заплатил круглую сумму.

А вот современный ширпотреб Арнольд Михайлович в свой дом не допускал категорически. Исключение составляли лишь мобильный телефон, компьютер и аудиосистема, выглядевшие как-то совсем уж противоестественно на общем реликтовом фоне квартиры.

Когда овощи были почищены, салат разобран и помыт, а пухлые розовые антрекоты томились в нежном маринаде (лимонный сок, соль, перец, мед, горчица), Арнольд Михайлович занялся сервировкой стола, покончив с которой направился в ванную комнату. Там принял душ и тщательно побрился, затем повесил свежие полотенца и перешел в спальню. Застыв на время у массивного шифоньера беленого дуба, где в идеальном порядке висели отутюженные сорочки, костюмы, клубные пиджаки, смокинги, он остановил свой выбор на льняных брюках и дорогой, но неброской шелковой рубашке навыпуск. Рубашка драпировала досадные округлости фигуры, кроме того, подчеркивала некоторую небрежность, неофициальность костюма.

Наконец, удовлетворенно оглядев себя в зеркале, Арнольд Михайлович присел передохнуть на кровать, но тотчас вскочил и принялся перестилать постельное белье:

– Кто знает… – улыбнулся он про себя.

Сигнал домофона застал Каратова у холодильника с прохладительным коктейлем в одной руке и бутылочкой парфюма в другой.

4. Таланты и поклонники

Есть только одна причина неявки актера на спектакль – смерть.

К. С. Станиславский

Когда полгода назад на общем собрании сотрудников Театрального музея им. Вахрушева[2] обсуждался план перспективных выставочных мероприятий и заведующая научным отделом Арина Ивановна Савинова выступила с идеей лемешевской выставки, то предложение ее было встречено без энтузиазма.

Мнения сотрудников разделились.

Старожилы музея, захваченные восторженно-ностальгическими настроениями, выступили «за»:

– Эх, нам бы такую выставку да лет тридцать-сорок назад!

– Километровая очередь выстроилась бы.

– Что и говорить, тогда имя Сергея Яковлевича гремело на всю страну!

– Сколько поклонниц у него было! Я своими глазами видела, как эти сумасшедшие снесли дверь в театральную кассу.

Однако молодые сотрудники были настроены скептически:

– Послушайте, ну кто сейчас помнит Лемешева?!

– Спросите у любого школьника. Певцом он был или танцором? Они даже имени такого не знают!

Петр Борисович Грушин, зам. директора музея по финансам, осторожничал:

– Друзья, этот фактор, к сожалению, мы не можем не учитывать, – и поспешил напомнить, что их музей и без того ругают за низкую посещаемость. – Я не раз подчеркивал, выставочные мероприятия должны иметь хороший потенциал еще на стадии планирования. Не будем забывать, что министерство бюджетирует только перспективные направления.

Ни для кого из присутствующих не было секретом, что Вахрушевский музей, имеющий целых восемь филиалов, ведет активную выставочную работу. Не было секретом и то, что посетителей на выставки иной раз приходилось загонять палками. Пенсионерки-льготницы, студенты профильных вузов в количестве трех штук обеспечить массовость не могли. За всех, как обычно, отдувались школьники, которых стадно пригоняли учителя. Стадо зевало, мычало, жевало и бессмысленно телепалось по залам, пугая сотрудников своим диким ржанием.

Да, культурка шла тяжело, скучно, сухо. Проблема – общая, знакомая многим музеям, вахрушевцы не одни такие. По-другому дело обстояло лишь в музеях особого федерального статуса, вроде Пушкинского, Третьяковки, Эрмитажа, Русского.

– У них бюджет! У них площади, кадры! – оправдывалось начальство.

И хотя обычно Арина Ивановна, ведущий научный сотрудник музея, не спорила с начальством и вообще держала свое научное мнение при себе, ей было что возразить. С ее точки зрения, радикального пересмотра требовали не только временные, но и постоянные экспозиции. «Лучше меньше, да лучше». Как тут не вспомнить ленинский тезис.

Так вот, на том злополучном собрании Арину буквально разобрало. Невозможно было смолчать. Особенно возмутительными ей показались слова экскурсовода Марины Эдуардовны Жилиной, музейной красавицы.

Мариночка была, без сомнения, хорошенькой, к тому же протеже директора, но совершенно дремучей в своем невежестве. (И таких в музее, увы, с каждым годом прибавлялось.)

– Глупо рассчитывать, что кто-нибудь придет на эту лемешевскую выставку! – заявила она.

И Арина позволила себе высказаться:

– Как утешительно считать за глупость все то, чего сам не знаешь! Но не в том ли состоит наша задача, чтобы сохранять и передавать память прошлого, рассказывать молодым о былых кумирах. Простите, что напоминаю… – И хотя Арина не стала уточнять «кому», девушка залилась краской. – Так ведь можно и про Чехова со Станиславским забыть!

За свою горячность Арина сразу поплатилась.

– Что ж, Лемешев так Лемешев. Вам, Арина Ивановна, и флаг в руки, будете курировать эту выставку. Кстати, помню, что у вас были неплохие связи с частными коллекционерами, – подвел черту Виктор Тихонович Кабулов, директор музея, осторожный человек с тихим, бесцветным голосом.

На этом собрание закончилось.

Разумеется, тогда никто даже представить себе не мог, чем все это в итоге обернется.

* * *

«Вот ведь идиотка! Теперь и отказаться невозможно. Сама виновата. Ляпнула! Тоже мне, Лев Толстой, “не могу молчать!”» – уходя, ругала себя Арина.

На улице перед выходом из музея несколько человек задержались на перекур, прения продолжались.

– Утешительно смотреть, как старые девы умеют радоваться работе… за неимением других радостей жизни, – заявила Марина Эдуардовна. Сказано было негромко, но с расчетом.

Арина это услышала.

«Вот ведь… Такая хорошенькая, а злющая, как упырь!»

Ей всегда казалось, что злость – удел тех, кто обделен природой. Красота, перед которой все двери открыты, не должна быть зубастой.

Впрочем, сказанное ее не обидело, потому что от начала до конца не соответствовало действительности. Даже если рассуждать формально, какая она, на фиг, старая дева?! Ведь стародевичество по сути своей унылое, безрадостное, засушенное состояние души. А это совсем из другой оперы, не про Арину вовсе. В свои без малого сорок лет Арина Ивановна Савинова, кандидат наук, историк искусств, театровед, была мало похожа на ходульный образ музейного работника – иссушенной блеклой швабры в очках минус восемь. Замужем, между прочим, она хоть и недолго, но побывала, да и выглядела моложе своих лет благодаря прекрасному чувству стиля и жизнерадостному нраву. Театр (конечно, настоящий ТЕАТР) она любила не просто как работу, а как восхитительное приключение. И, помимо музея, имелось у нее занятие для души – увлекательные исследования, которые, по ее собственному выражению, напоминали маленькие детективы. Однажды она даже сделала довольно громкую находку: изрядно потрудившись в архивах, Арине удалось найти и идентифицировать золотую галстучную заколку, ту самую, в которой изображен Петр Ильич Чайковский на знаменитом портрете Кузнецова. Сама она, конечно, скромничала, говорила, что ей просто повезло, но музей был счастлив приобрести мемориальный предмет.

А еще Арина писала для популярных журналов, частных галерей, новоявленных театральных трупп. Занятие не самое достойное для научного работника, зато оно приносило приличный доход, не в пример музейному. Буклет к выставке – и вот тебе шелковая блузка, большое спасибо. Рецензия на антрепризный спектакль – низкий вам поклон, господин продюсер, – и классные шаровары, ну, или стрижка в салоне. «Арина Ивановна, вы чудесно выглядите», «Ариша, ты всегда такая стильная!» Что ж, приятно слышать, но знали бы они, чего ей это стоило! А ведь была еще Царица Тамара, которой Арина уже даже не пыталась объяснять, во сколько обходятся нынче ее «базовые потребности» в массажистке, педикюрше и, прости господи, портнихе.

* * *

С того памятного собрания прошло четыре месяца. Возможно, для кого-то они пролетели незаметно, но для Арины это было по-настоящему сумасшедшее время, потому что подготовка выставки – работа, безусловно, увлекательная, но кропотливая, трудная, а еще страшно нервная. Бывало, что доходило до валериановых капель или до коньяка залпом без закуски. Каждому свое.

Но, как бы то ни было, выставка «Сергей Лемешев. Таланты и поклонники» состоялась. Были и шумная презентация с шампанским в день открытия, и пресса, и телевидение. Директора Кабулова показали в новостях по каналу «Культура». Ну а самое главное, были посетители! На Лемешева, вопреки мрачным прогнозам Марины Жилиной, люди откликнулись и пошли. То ли реклама сработала, то ли обычное сарафанное радио… Ведь выставка в самом деле получилась интересной.

Разумеется, в первых рядах пришли те, кто помнил, а может, и слышал живого Лемешева. Соответственно, средний возраст посетителя перевалил за 60.

– Чувствую себя как на промоакции кардиостимулятора! – как-то, вернувшись в отдел после экскурсии, заявила Марина Эдуардовна. – Тоже мне, вопрос жизни и смерти! Запытали, блин! Когда Лемешев поставил «Вертера»?

Жилина терпеть не могла вопросы, экскурсионную методичку она выучивала наизусть и шпарила текст, как отличница-зубрила на уроке литературы. «Шаг влево, шаг вправо» – и девушка плыла, отливая очередную «пулю». Ее перлы расходились по всем филиалам как анекдоты.

Так уж совпало, что в это время Савинова тоже оказалась в экскурсионном отделе и снова не удержалась:

– Марина Эдуардовна, премьера оперы «Вертер» в постановке Лемешева состоялась 5 июня 1957 года в Большом театре, – вполне благодушно обратилась она к ней. – А еще не сочтите за труд исправить вот тут в ведомости. Слово «экскурс-а-вод» пишется через букву «о», – добавила она и нажила себе врага.

* * *

Через месяц директор не без гордости подписал заявку о продлении срока работы выставки.

– На месяц, Арина Ивановна, больше не могу, – великодушно согласился Кабулов. – В ноябре нашего «Лемешева» ждут в Тамбове. А потом, сами знаете, у нас в плане юбилей Островского.

Продление сроков для куратора – дополнительные хлопоты. Но Арина все равно была довольна. Даже перед закрытием, в самый последний день, в музей поступило много заявок, и набралось четыре полные экскурсии. Финальная была назначена на 15.00, а сразу по окончании начинался демонтаж выставки.

Геннадий, бригадир монтажников, уже несколько раз подходил к Арине:

– Я про то, чтоб вы не забыли. Мы начнем в половине пятого! И не минутой позже.

Его подопечные уже топтались во дворе у «Каретного сарая» и безостановочно курили строго под табличкой «Курить запрещено». Работа монтажников ценилась дорого, любая задержка грозила дополнительными расходами.

Арина согласно кивнула и направилась в главный корпус, чтобы предупредить и поторопить всех остальных.

В вестибюле толпились посетители, ждали экскурсовода. Кассирша Софья Семеновна, приветливая розовощекая старушка, продав последние билеты, покинула свой пост и пошла общаться в народ:

– …Нет-нет, вы ошибаетесь. Это лемешисток называли «сырихами». Лемешев жил на улице Горького, а рядом находился гастроном «Сыр». В магазине поклонницы грелись и вели наблюдение за объектом, – не без удовольствия объясняла она обступившим ее экскурсантам.

– Но ведь за Козловским тоже бегали! – возразила одна из них.

– Конечно, бегали, никто не спорит. Но Лемешев был такой красивый, обаятельный и, как сейчас говорят, сексуальный, – умильно пропела Софья Семеновна.

– Как же эти «сырихи» мучили его жену! – подала голос другая посетительница в кричаще-красном кашне.

– Справедливо сказано. Лемешистки вели себя очень агрессивно, – согласилась Софья Семеновна. – Чего они только не делали!

– Даже под трамвай ее толкали! – вступил в разговор худенький старичок с редкой бородкой. – Я помню жуткую историю, когда ей на голову, она ведь тоже в Большом пела, высыпали целый мешок копеек и чуть не убили. Безумно ревновали, безумно, готовы были на все!

– Да-да, я это тоже от мамы слышала. Она Лемешева обожала, – заговорила женщина помоложе. – Моя мама была народным судьей, работала в Ленинграде и бегать за ним не имела возможности. Но стоило ей только узнать, что Сергей Яковлевич поет в Большом Ленского, так она посреди заседания могла встать и уйти: «Слушания переносятся. На два дня. У меня “Онегин”!»

Присутствующие засмеялись, обмен мнениями продолжился.

Тут Софья Семеновна заметила Арину и, сияя, подскочила к ней:

– Ах, Ариночка Ивановна, все забываю вас поблагодарить. Ведь это все вы! Представьте, на последнюю экскурсию записались целых двадцать пять человек. Давненько мы такую кассу не сдавали!

– Нет, Софья Семеновна, вы мне приписываете чужие заслуги. А двадцать пять экскурсантов – это все-таки много, в зале тесно будет. Кто на группу пойдет?

– Мариночка Жилина. Ой, она, бедняжечка, так устала… она сейчас внизу отдыхает, – понизив голос, сказала Софья Семеновна. Добрая душа, она всех любила, всех жалела и в свои 62 года панически боялась увольнения.

В кармане Арины звякнул мобильный. Директриса Тамбовского краеведческого музея звонила ей сегодня уже в третий раз:

– Арина Ивановна! Кабулов не берет трубку!

– Ну, так, а что Кабулов?

– Я хотела ему напомнить, что мы очень и очень ждем. Мы и так пошли вам навстречу, сдвинули сроки! Надеюсь, никаких задержек больше не будет.

– Не волнуйтесь, у нас уже начался демонтаж, – соврала Арина и, нажав отбой, протяжно вздохнула. Сумасшедший день! Как бы чего не забыть в такой-то суете.

* * *

Тем временем в залах все шло своим чередом. Последнюю экскурсию, как и предполагалось, сократили на пятнадцать минут, и она уже подходила к концу. «Блистательная» Марина Эдуардовна стояла у центральной витрины и отвечала на вопросы.

Арина не могла пропустить такое и задержалась у открытых дверей зала. Тотчас рядом с ней нарисовался монтажник Геннадий.

«Какой же он настырный! Времени-то еще полно!» Метнув на бригадира строгий взгляд, Арина энергично затрясла головой и ткнула пальцем в часы, висевшие за его спиной. Геннадий, вздыхая, отступил.

В руках Савиновой едва слышно пискнул мобильный. Пришла эсэмэска. Коллеги хотели отметить закрытие «Лемешева» и заказали столик в кафе поблизости.

Отбив короткое «ок», она стала спускаться к выходу, но внезапно дорогу ей преградила черная форменная куртка с яркой нашивкой «Служба охраны».

Это был Юра Шнурков.

– Юр, а вы что?.. – Арина замялась.

– Арина Ивановна, мне уходить надо, – смущенно пробормотал он. – Помните, я предупреждал. Меня Харитонов подменит.

«Вот про тебя-то я напрочь забыла!» – подумала про себя Арина, а вслух сказала:

– Ох, как это некстати, Юра! И что теперь? Ваша смена, все бумаги у вас, Харитонов – новенький, он не в курсе.

Но Шнурков упрямо бубнил про то, что у него обстоятельства, что он предупреждал и что это в порядке исключения.

– Послушайте, через десять минут группа уйдет и начнется демонтаж. Юр, подождите, а? – Арина представила себе, как новенький Харитонов будет болтаться под ногами, мешать и задавать лишние вопросы.

– Ну не могу я! Мать – в больнице! Мне до зарезу надо! – взмолился Шнурков.

– А этот Харитонов где?

– Он сейчас придет.

– Ладно, бог с вами, – посмотрев на часы, с неохотой произнесла Арина и уже вдогонку ему бросила: —…Но перед тем как уйти, Харитонову вы все сами отключите… – Она хотела сказать «объясните», но оговорилась, потому что откуда-то сверху прозвучал истерический женский голос:

– Помогите! Кто-нибудь! Я его не удержу! Ну что ж вы стоите?!!

Крики доносились из того зала, где шла последняя экскурсия.

«Этого только не хватало!» – промелькнуло в голове Арины, когда она летела по ступенькам наверх.

На полу в центре зала, развалившись в неловкой позе, полулежал-полусидел очень бледный пожилой господин. Бледность эта сразу показалась Арине какой-то нехорошей, знакомой – у отца было больное сердце. Синими губами старик судорожно хватал воздух и что-то тихо шептал, рука с набухшими венами сжимала ворот пуловера. Встав на колени, старика поддерживала экскурсантка в красном кашне, то ли его спутница, то ли она просто вовремя оказалась рядом, и истошно, безостановочно кричала:

– Дайте же стул! Я его не удержу. У кого есть сердечное? Расступитесь, здесь душно, ему нужен воздух. Вызовите неотложку!

Все прочие посетители, включая смотрительницу зала, замерли с испуганными лицами, оглушенные криками, остолбеневшие, не знающие, что предпринять.

– Да! Есть! Сейчас! Уже, уже вызываю… – из-за спин посетителей вылетела Жилина. – Алло, «Скорая», срочно приезжайте! Сердечный приступ в музее! Фамилия? Не знаю. Да, мужчина! Не знаю я, сколько ему лет. Да замолчите же вы наконец! – гаркнула она на женщину в красном кашне. – Нет-нет, это я не вам! – и затараторила в трубку адрес музея.

Тут в дело вмешалась Арина:

– Уважаемые гости, убедительно прошу всех покинуть зал. Сейчас приедут врачи и окажут больному медицинскую помощь! Не задерживайтесь, проходите на выход! – громко, четко, уверенно скомандовала она и, сопровождая слова жестами, заняла позицию у выхода из зала.

Очнулась наконец и смотрительница зала, Раиса Тимофеевна, и принялась энергично подталкивать посетителей к дверям. А там, привлеченные криками, уже сгрудились сотрудники музея. Мелькнули черная форма охранника и седые кудряшки кассирши. У Софьи Семеновны, как у собаки-санитара, всегда имелась при себе объемистая сумка с лекарствами. Просочившись сквозь толпу, она передала больному нитроглицерин.

Через четверть часа посетителей в музее уже не было, лекарство начало действовать, и больной немного пришел в себя. Когда приехала «Скорая помощь», он смог самостоятельно дойти до машины.

Демонтаж начался почти без опоздания. «О чудо!» – Арина с облегчением выдохнула.

Однако полчаса спустя на выставке обнаружилась пропажа. Из центральной витрины исчез экспонат, значащийся в описи под номером 12. Это был элегантный, обтянутый шелком ежедневник великого тенора.

Его передал Арине лично, из рук в руки, известный московский коллекционер Григорий Борисович Лейбман.

5. Долгожданный гость

Я не стараюсь танцевать лучше всех остальных. Я стараюсь танцевать лучше себя самого.

Михаил Барышников

– Привет… – со слабой улыбкой, чуть растягивая гласные, произнес Федор, обнял хозяина и расцеловал его в обе щеки.

– Выглядишь прекрасно! Италия тебе на пользу! – приветствовал гостя Арнольд Михайлович. Он не преувеличивал – обаятельно улыбавшийся ему молодой человек был хорош: сквозь смуглую кожу просвечивал легкий румянец, выгоревшие волосы, придавшие ему еще более юный вид, отливали золотом, светлые серые глаза эффектно контрастировали с загаром. Он немного поправился, что, впрочем, нисколько его не портило.

– Милости прошу, милости прошу! Очень рад, очень рад. Давненько не виделись! Ты, наверное, голодный? Ужин почти готов, – скороговоркой заговорил Каратов и невольно залюбовался гостем. На Федоре был серый пуловер, надетый без рубашки, под которым рельефно проступал «идеальный балетный верх» – широкие плечи, сильные руки, точеная талия. Черные, с дранцой джинсы после отдыха сидели на нем немного впритык, но это тот случай, когда «притык» смотрится как надо.

– Ой, я б лучше выпил… – ответил Федор, бросил короткий взгляд на свое отражение в зеркале, прошел в комнату и присел на диван – нога закинута на ногу, стопа смотрит вниз, спина идеально прямая, – поза почти картинная.

– Что пьем? Кстати, есть твое любимое «винище»… – Каратов уже взял бутылку тосканского, собираясь ее открыть.

Но Федор даже не взглянул на этикетку:

– А водки нет?

– Хм! Смешать или чистую?

– Чистую.

– Что, так все плохо?

– Отвратно просто.

– Сейчас поправим! – И Каратов, улыбнувшись, исчез в дверях.

– Как же, поправишь, – буркнул Федор, но тотчас встал и последовал в кухню за хозяином. Тот как раз доставал из холодильника водку. – Вообще, такая жопа, что хочется в хлам нажраться! – продолжил Федор.

– Нельзя себе отказывать.

Заглянув в открытый холодильник, Федор хмыкнул:

– Парфюм, как всегда, рядом с творожком и колбаской. Знакомая история. О! Салями, yes! Уважаю!

Каратов с деланой улыбкой молча достал вакуумный пакетик нарезки и усмехнулся:

– Это же дрянь. Как ты это есть можешь? – Он специально купил эту дурацкую колбасу, которую сам терпеть не мог. «Все-таки плебейский вкус Федора неистребим!» – Кстати, как вы отдохнули? Как Venezia la regina?

– Отдохнули норм. Венеция стоит. Мы там всего три дня, потом в Римини, на море. Туристов – толпы, ценник – жуть, гостиница в этот раз – полный пипец, а про пляжи – ты сам знаешь.

– Что ж… вольному воля, ты сам выбрал… – тихо сказал Арнольд Михайлович и тотчас пожалел: не стоило начинать вечер с упреков.

Впрочем, Федор его не услышал или сделал вид, что не услышал.

– Так это ж Таська облажалась с локейшеном. Я тебе говорил, мы с ней едем… – Опрокинув стопку, Федор довольно крякнул и сразу налил себе вторую.

– Ну-ну… собаку Шульца звали Эмма.

– Какая Эмма? Таська.

– Учите матчасть, молодой человек, – назидательным тоном произнес Каратов, – это сцена вранья из «Летучей мыши». И вообще, мне уже все донесли, что ездил ты не только с Антониной, но и…

– Ну да, мы втроем ездили… А что такого?

– А то, что однажды кто-нибудь из этих бесчисленных дамочек тебя захомутает, и тогда плакала твоя карьера… – Нырнув головой в холодильник, Арнольд Михайлович принялся доставать оттуда закуски: зеленый микс-салат, к нему соус, рыбу, колбасу, маслины… – А сейчас ты откуда?

– С репетиции.

– Значит, самое время поесть.

– Самое время повеситься! – буркнул молодой человек и стянул кусок семги, которую Каратов нарезал и раскладывал на тарелке.

– Рыбка, к слову, самосольная, очень недурственная! Теодор, будь ангелом, отнеси это на стол.

Облизнув пальцы, Федор картинно поднял над головой хрустальную миску с зеленым салатом и устремился в комнату.

Через несколько минут хозяин и его гость уселись за стол и приступили к ужину.

Федор ел молча, быстро, жадно, много пил, в разговор вставлял лишь короткие замечания, но, утолив первый голод, заметно повеселел.

Каратов подал горячее – дымящиеся антрекоты с овощами-гриль.

– Арни, скажи, как ты все-таки это мясо жаришь? – в устах Федора, который молниеносно разделался с первым куском и сразу приступил ко второму, вопрос звучал как высшая похвала. – Блин, у меня, по ходу, то сухое, то жесткое получается. Че я не так делаю?

Каратов расплылся в самодовольной улыбке:

– Евреи, кладите больше заварки, в смысле, покупайте парную телятину. – И он положил Федору еще кусок. – Расскажи, как ваши гастроли?

– А что гастроли? Отлично, как обычно. В Лондоне я уже был. А деньги те же, что и в Москве. Родная бухгалтерия меня вдобавок на обмене наколола. Пока наши палки в рубли, а потом в фунты переводила. О, хочешь прикол?

– ?

– В этот раз наша Юрова опять стриптиз устроила!

– То есть?

– Да вышла в «Баядерке» в шароварах, а белья-то под ними и нет. – Федор вскочил и, изображая, отставил ногу в арабеск, а потом сделал наклон пор де бра.

Каратов засмеялся:

– Что, совсем без белья?

– Ну, может, стринги и были, но шаровары-то прозрачные. Голый зад светится, как абажур, мужики в партере, понятно, слюни пускают.

Арнольд Михайлович поставил на стол сырное блюдо и вновь наполнил бокалы. После водки Федор перешел на вино и быстро пьянел. Сам же Каратов пил осторожно, ибо знал свою норму.

– И что же Юровой сказал лондонский зритель?

– А что ей скажешь?! У нее ж папик в папи-чительском совете.

– Но балерина она все же способная, – возразил Каратов. С конца восьмидесятых он работал балетным агентом, последние годы возглавлял собственное продюсерское агентство и отлично разбирался в предмете. – Данные у нее прекрасные, трудяга и на редкость артистичная.

– От этих ее данных Денисенко третий месяц спину лечит! – зло буркнул Федор, запыхтел, взял бутылку, наполнил бокал, только свой, Арнольду не предложил, и залпом выпил.

«Эх, можно вывести человека из Малой Буйловки, но Буйловку из человека не выведешь никогда», – усмехнулся Нолик, впрочем, снисходительно, по-доброму. Он понял, что разговор о театре раздражает Федора, и решил проверенным способом сменить тему.

– Ой! Теодор, вылетело из головы! Я же тебе кое-что… – Каратов взял с буфета небольшую коробочку, – …кое-что привез из Нью-Йорка. Знаю, ты любишь такие штуки. Открывай, открывай!

– Это же последний «Айфон»! – по-детски восторженно воскликнул Федор, вскочил и снова, как в прихожей, обнял Каратова и расцеловал в обе щеки. Увлеченный подарком, он стал рассказывать о каких-то новых замечательных опциях телефона, а счастливый даритель улыбался и слушал, не понимая и половины слов из его технологического монолога.

Потом Федор выпил еще бокал вина, и настроение у него, без всяких видимых причин, резко переменилось. Он вдруг насупился, потемнел и, глядя исподлобья на Каратова, заговорил каким-то чужим, ядовитым голосом сначала о том, что Каратов, мол, настоящий друг и что он ему очень признателен, хотя сам этой дружбы не стоит.

Затем, без связи, Федор вдруг перешел к некой антрепризной постановке, в которой «один мужик» предложил ему ведущую партию.

Внешне спокойно Каратов слушал пьяный монолог, хотя на самом деле напрягся:

– Некто – это кто? Теодор, чего темнить, я знаю наперечет всех, кто серьезно работает в теме.

Но от расспросов Федор отмахнулся, «чтоб не сглазить», мимоходом пролив вино на скатерть.

– И вообще, ты не ребенок, должен понимать, что обещать – не значит делать, – прибавил Каратов.

И тут Федора будто прорвало:

– А сам-то ты делаешь?! – Он вскочил, речь его сделалась быстрой, громкой, лаистой. – Ты меня семь лет своими обещалками кормишь! Как болонку на поводке держишь! Конечно, он дурак, ничего не понимает. А мне, между прочим, уже не 20. Либо сейчас, либо никогда! Дальше поздно будет! Я, блин, договорюсь! – передразнил он Каратова. – Только договоры твои ни хрена не работают. А может, ты просто не хочешь? Тогда так и скажи. Другие найдутся! – Последнюю фразу он буквально выкрикнул в лицо Арнольду Михайловичу.

– Послушай, Федь, во-первых, не ори, успокойся. А во-вторых, я действительно звонил вашему Душкину. – Каратов говорил чистую правду. С Душкиным, педагогом-репетитором Федора, он разговаривал два раза, потом еще напоминал, что само по себе было чересчур. – Ты можешь мне не верить, но факт остается фактом – я с ним разговаривал! И он мне обещал. Другое дело, что в нынешней постановке от него мало что зависит. Не он решает.

– Бла-бла-бла! В прошлый раз ты то же самое говорил, когда я готовил танец с барабанами. И что? Хрена лысого! Сейчас обещали ввести в «Баядерку». Я, между прочим, Варьку Ливневу еле уговорил, чтоб мы вместе с ней номер показали. А они посмотрели на нас, похвалили и заткнулись. Сегодня в план глянул, и опять в пролете! Нолик, у меня три спектакля в этом месяце, и все – старье!

– И все три – афишные! – перебил Каратов. – Если хочешь работать, тогда почему от Японии отказался?! Между прочим, я специально под тебя пробил эту поездку. И деньги там хорошие!

– Да сколько можно? Одно и то же, одно и то же! Голубые сарацины, русские куклы, танец мимов, шестерка вальса… Блин, если б я не тянул, работал вполноги, тогда понятно. Слабый танцовщик – иди в жопу! И не в бабках дело! Я хочу танцевать, хочу успеха, славы, чтоб по телику показывали, хочу миллионы просмотров на «ютьюбе».

– Нет, Федька, ты очень хороший танцовщик, яркий, самобытный… Я не раз тебе это говорил. Я искренне хочу помочь. Да будь моя воля, ты бы давно стал премьером и танцевал весь репертуар! Ну нет у меня выхода на вашего худрука. Нет! Я, увы, не Фея-Крестная, волшебству не обучен! – убеждал, почти молил его Арнольд Михайлович, которому трудно было признаться в том, что он что-то не может. Федор внял, вернулся за стол и вперился в Каратова пьяным взглядом. Улыбка, похожая на судорогу, скользнула по его лицу, он потянулся к бокалу. Каратов мягко остановил его руку.

Как с листа, он читал все мысли своего визави:

«Славы ему хочется, телевидения… А как на 60 тысяч рэ в месяц жить, уже и позабыли, молодой человек? За дядей-агентом сытно и благополучно, как за каменной стеной. Семь лет прошло, а он уж и не помнит, каково без его “скучных” контрактов!»

Да, Федор грубил, грубил намеренно, но все же за черту не переходил! Как говорится, мосты не сжигал. Арнольд сразу это отметил и немного успокоился. Рассказ о некой антрепризе был чистой воды вымыслом. Никакого «мужика» у Федора нет. Так, пьяные бредни… Но от встречи к встрече он становился все требовательнее. «Он однажды уйдет», – подумал Каратов.

– Фея-Крестная, разреши рожу умыть, – хохотнув, буркнул Федор и встал из-за стола. Он и сам чувствовал, что его развезло. По дороге он задел кресло и выругался.

Около полуночи Каратов проводил Федора до такси – того сильно штормило, – назвал адрес и расплатился.

Уже завалившись на заднее сиденье, Федор вдруг засмеялся, высунулся наружу и громко икнул:

– П-прощай, Фея-Крестная!

Каратов вернулся к себе, заученными движениями, как автомат, убрал со стола и помыл посуду. Сердце щемило, спать не хотелось. Он включил телевизор, налил себе вина, но прежде решил переодеться. Окинув недобрым взглядом безупречно застеленную кровать, он посмотрел на свое отражение: «Фея-Крестная! Ручки у тебя коротки, Арнольд Михайлович. Раньше все всегда мог: и бандитов в девяностых убалтывал, и директоров театров очаровывал, из акул-продюсеров веревки вил, а теперь… Нолик, пустое место!»

От собственного бессилия ему вдруг очень захотелось плакать. Как в детстве, когда он плакал, а мама его успокаивала, и все горькие мысли сразу уходили. Но мамы больше нет…

6. После кражи

Поклонников миллион, а в аптеку сходить некому.

Фаина Раневская

– Арина Ивановна, надеюсь, вы не возражаете против записи нашей беседы? – спросил ее следователь, тучный, лысый мужчина, слегка за пятьдесят, с добродушным лицом, представившийся Глебом Сергеевичем Павленко.

– Нет, не возражаю, – ответила она.

– Значит, если я правильно понял, пропавший экспонат музею не принадлежал? И все же он как-то попал на выставку? – проговорил следователь и включил диктофон.

– Вы поняли правильно. О его включении в экспозицию я договаривалась с частным коллекционером, – отозвалась Арина, говорила она спокойно, медленно, потому что с утра напилась успокоительного – в движениях и речи появилась приятная плавность.

Допрос происходил в зале музейного лектория, который на время оперативно-следственных действий приостановил свою работу.

Это был уже повторный допрос, хотя сами полицейские почему-то жеманно называли его «беседой». «Давайте побеседуем с вами».

В первый раз, сразу после кражи, с Ариной «беседовал» прыщавый молодой парень, наглый, нервный, очень противный. Потом он «побеседовал» с Мариной Эдуардовной, с которой случилась истерика, затем – со смотрительницей зала Раисой Петровной. На следующий день дамочку отвезли в больницу с гипертоническим кризом, и прыщавый больше не появлялся.

Но осадочек, как говорится, остался.

Да уж, шутки в сторону, в музее произошло настоящее ЧП, поэтому весь коллектив сотрудников буквально стоял на ушах. Новость о краже мгновенно разлетелась по Москве, и уже на следующее утро у входа толпились репортеры. Руководство в ожидании высокого министерского решения попряталось по кабинетам и хранило молчание. Сотрудники тоже не давали никаких комментариев. Атмосферу, царившую в это время в музее, можно было бы охарактеризовать одним емким словом – страх. Люди боялись не просто потерять работу, а быть уволенными по статье, с волчьим билетом. В итоге журналистам пришлось общаться с говорящей головой из пресс-службы МВД.

Следователь Павленко оторвался от своих записей, отер носовым платком потный лоб и внимательно посмотрел на Арину.

– По вашим словам, у музея – обширные фонды. Неужели этот… экспонат нельзя было чем-то заменить?

– Во-первых, в наших фондах ничего подобного не нашлось. – Арина вяло усмехнулась, понимая, насколько это бессмысленно – объяснять следователю, как формируется подобная экспозиция. – Хотя, конечно, если рассуждать теоретически, то можно было бы и не привлекать частных коллекционеров. Но тут, понимаете, как бы вам это… Представьте, допустим, что на выставке, посвященной Феликсу Дзержинскому, все экспонаты один к одному: фуражка, кожанка, сапоги, но нет его любимого «нагана», – попыталась пошутить Арина, но шутка следователю не понравилась.

– Кхэ… очень популярно объяснили. – С кислой усмешкой он склонился над своими бумагами.

– Простите, не хотела вас обидеть, – смешалась Арина. – Ну а во-вторых, сам факт участия в выставке таких известных коллекционеров, как Григорий Борисович Лейбман, может привлечь внимание. Имя громкое, понимаете? После того как он дал свое согласие, у выставки сразу появилась группа поддержки, нами заинтересовалась пресса. Очень достойный был господин. Светлая ему память.

– Если не ошибаюсь, он скончался месяц назад?

– Да, примерно так. Больное сердце, ему уже под восемьдесят было.

Следователь понимающе закивал:

– На некоторые вопросы, Арина Ивановна, вы уже отвечали моему коллеге, но я хотел бы кое-что повторить.

– Конечно-конечно, – согласилась она, а про себя отметила, что нынешний следователь заметно отличался от того, который всех обхамил.

– Так вот, все-таки по поводу денежного эквивалента похищенного артефакта?..

– Его стоимость, как я уже объясняла, установить сложно. Такие вещи в комиссионках не продаются, только с аукционов. И потом дело же не в деньгах…

– Понятно, – закивал следователь и, черкнув что-то в своих бумагах, задал следующий вопрос: – Что ж, тогда давайте поговорим о личности предполагаемого преступника. Есть ли у вас какие-то предположения, кому эта вещь могла быть настолько интересна?

– Ответ напрашивается сам собой. Наша выставка как раз об этом – поклонниках великого таланта. У Сергея Яковлевича Лемешева их было немало. Они не то что ежедневники, а перчатки, галоши, носовые платки у него перли, пуговицы отрывали! Для них пуговица кумира была равнозначна бесценному сокровищу.

– И вы это серьезно? – с недоверием переспросил Павленко.

– Абсолютно, – ответила Арина. – Вам все это кажется чем-то несерьезным, фантастическим, потому что вы не театрал.

– Увы, не сложилось.

– Жаль, жаль, в том смысле, что, будь вы театралом, вам было бы понятнее, на что способны почитатели талантов, таких как Лемешев, тех, кто снискал всенародную любовь!

– Что ж в СССР так любили оперу?

– Почему же, не только оперу. А кино, а драмтеатр, а в балете какие были имена! Плисецкая, Васильев, Максимова, Лиепа, Семенова, Лепешинская… Людям нужны кумиры! – воодушевилась Арина. – Вот вам пример, у Галины Сергеевны Улановой, надеюсь, не надо объяснять, кто она такая, была поклонница, американка. Звали ее Эвелина Курнанд. Так вот, эта Эвелина ездила за Улановой по всему миру, следила за всеми ее выступлениями и лишь через двенадцать лет решилась подойти к ней и познакомиться. Она в прямом смысле боготворила балерину! Надо отметить, что Курнанд была богатейшей женщиной Америки, и никакие железные занавесы не мешали ей присылать подарки своему кумиру: свежие цветы, духи, платья, шубы. После смерти она завещала Улановой все свое состояние, все, включая коллекцию театральных артефактов. Сейчас, кстати, она выставлена в музее балерины.

– Надо же, какой фанатизм. Я-то думал, что этим страдают только подростки, – протянул Павленко, который слушал свою визави, не перебивая, и на лице его нарисовался неподдельный интерес. – Наверное, эта Эвелина была одинокой? Отсутствие личной жизни и все такое… – предположил он.

– В случае с Курнанд вы угадали… Заполнение пустоты за счет чужой, более насыщенной, сценически привлекательной жизни. Это уже вотчина психологов, пусть они объясняют, в чем заключается феномен или мания поклонничества, – ответила Арина. – Я лишь перечисляю вам некоторые факты, среди которых известны и такие, когда замужние и, казалось бы, вполне благополучные женщины, узнав о смерти своего кумира, совершали акт самоубийства. Так было, когда умер Рудольфо Валентино, актер немого кино, секс-символ 1920-х. Кстати, вспомнила, два самоубийства произошли и на могиле Лемешева в 1977 году.

– Но это же болезнь?! – воскликнул Павленко.

– Да, в крайних своих проявлениях поклонники – люди с больной психикой, – согласилась Арина, искренне удивляясь тому, как мало похож этот их разговор на допрос. – Вот вам еще один вопиющий случай, возможно, вы о нем слышали, с похищением из могилы тела Чарли Чаплина!

– Того самого? Который… «Огни большого города»? Но зачем?

Арина пожала плечами:

– Я предполагаю, что в душе у каждого поклонника живет мечта о некой сказке, которая гонит его из дома – от серой скучной обыденности на поиски идеала, кумира, талантливого, харизматичного, сексуального. И эта мечта побуждает его к действию. Если для подавляющего большинства поклонников главным является служение своему кумиру, то у нездоровых, психически нестабильных людей мечта обретает болезненные формы: патологическое стремление к сексуальной близости с артистом, ревность, месть из-за какой-нибудь ерунды, фетишизм…

– Фетишизм? – переспросил Павленко. – Вот про это, если можно, поподробнее.

– Думаю, фетишизм поклонников имеет нематериальный характер, – после паузы ответила Арина. – Известно, к примеру, что одна фанатичная дамочка воровала окурки из пепельницы Александра Блока и хранила их в коробочке под подушкой. А у актрисы Варвары Асенковой однажды украли огарок свечи, при свете которой она учила свои роли. Сейчас мало кто помнит Асенкову, а если и вспоминают, то только в связи с выходками ее поклонников. Один из них, вероятно, отвергнутый и желавший отомстить, как-то раз скупил первый ряд партера в день ее спектакля и посадил в него лысых мужчин. В зале начался жуткий хохот. Актриса убежала за кулисы, представление было сорвано. – Увидев сияющую лысину собеседника, Арина осеклась.

Но тот вполне себе добродушно отпустил короткий смешок.

– Да уж, над нами, лысыми, все смеются. Должен вам заметить, Арина Ивановна, что вы очень интересный собеседник, – произнес он с улыбочкой и продолжил: – Однако все, что вы рассказываете, дела давно минувших дней. А у нас на дворе – XXI век. Лемешев умер в 77-м году, и сейчас его поклонницам, пусть даже самым молоденьким, должно быть уже под семьдесят. И как это, по-вашему? Старики-разбойники спланировали и осуществили кражу в музее? Правдоподобно ли это?

– Знаете, лет двенадцать тому назад из музея пропала очень ценная запись Гостелерадио, единственная в своем роде, когда Лемешев пел Вертера Масне. Я тогда здесь не работала, поэтому все обстоятельства похищения мне неизвестны… – подумав, отозвалась Арина. – Однако похититель известен всем. Эту запись украла давняя поклонница тенора, весьма неприятная особа и очень пожилая. Все знают, что взяла она, но сделать ничего не могут. Сколько раз ездили к ней домой, просили отдать, но старуха с характером, обругала всех и даже дверь не открыла. Она и сейчас, кажется, жива. Могу вам ее адрес черкнуть.

Павленко нахмурился:

– Непременно адрес ее мне… Но вернемся все же к украденному ежедневнику. Возможно, в нем что-то было такое… примечательное?

– Да нет, обычные записи. Там и о работе, Лемешев в это время уже преподавал, и о личном. Семейные праздники, сувениры жене, дочери. Визиты к друзьям. Кое-какие имена, номера телефонов…

– Есть ли фотокопии страниц ежедневника?

– Мы делали копии только того, что было нужно для выставки, – размышления артиста о поклонницах.

– Жаль, жаль, жаль… А теперь, если не возражаете, поговорим про день кражи. – И Павленко посмотрел на часы. – Скажите, как так получилось, что в ту пятницу сразу после экскурсий был назначен демонтаж выставки? Разве так делается?

– Вы правы, обычно демонтаж проводится после закрытия. Но бывают исключения, – уклончиво ответила Арина. Она дипломатично умолчала об участии директора в этом вопросе и принялась объяснять про сжатые сроки, про Тамбов и про следующую, стоящую в плане юбилейную выставку.

В это время на столе перед Павленко зазвонил мобильный, бросив взгляд на дисплей, тот извинился и вышел. Разговор, по всей видимости, был неприятный – вернувшись, он больше не улыбался, лишь досадливо кивнул на часы и предложил продолжить разговор в следующий раз:

– Спасибо вам, Арина Ивановна. Очевидно, нам придется встретиться еще раз. Я бы попросил вас никуда не уезжать из Москвы.

Когда Арина была уже в дверях, Павленко окликнул ее:

– Кстати, по поводу сигнализации. Простите, кто дал указание ее отключить в день кражи?

* * *

Познавательная «беседа» со следователем наконец закончилась, равно как и действие успокоительных таблеток. А ведь Арине еще нужно было зайти к начальству – утром ей звонил Кабулов.

«Вот молоток мужик! В конце концов, вся эта жуткая запарка последних дней на его совести! – размышляла она и злилась. – Сам же настаивал. Мол, не волнуйтесь, отработаем день, а демонтаж начнем часов с пяти. Аргументы приводил, дескать, шефские группы, статистика для министерства». И вопреки отчаянным протестам Арины размашисто подписал приказ.

В итоге этого последнего дня и не хватило! Правда, тогда, на мажорной статистической ноте, Кабулов подмахнул Арине трехнедельный отпуск:

– Не вопрос! Закроете выставку и отдохнете.

Администрация музея находилась в другом здании, через дорогу, минута ходу. И Арина вернулась к себе за плащом – в конце октября погодка не радовала. На ближайшую неделю обещали дожди. Отличное отпускное времечко!

В вестибюле Арина наткнулась на Софью Семеновну и Дину, ее сменщицу, которой посчастливилось не работать в ту роковую пятницу. А вот Софья Семеновна, всегда такая улыбчивая и жизнерадостная, заметно сникла. Женщины стояли у кассы и вполголоса переговаривались, почти шептали, теперь в музее все так говорили – тихо, вкрадчиво, скорбно, как в доме покойника.

– Ой, Ариночка, вас Кабулов спрашивал, – шепотом сообщила ей кассирша, выдавив из себя слабую улыбку. – Кстати, вы уже слышали последние новости? Помните, на последней экскурсии была посетительница в красном кашне и зеленой кофте? – в ее шепоте прозвучали заговорщицкие нотки. – Вы подошли, а мы еще тут все вместе беседовали…

Арина кивнула.

– Так вот, Ариночка, это красное кашне – наводчица! Ох, нет! Те двое из органов как-то по-другому ее назвали. Забыла, как… Но смысл такой, что она специально наводила суматоху, то есть привлекала внимание к мужчине, а тому якобы стало плохо. Помните, как она орала? А сердечный приступ-то был фальшивый!

– А царь-то ненастоящий! – с улыбкой произнесла Арина, хотя на самом деле удивилась. Она отлично помнила и ту бойкую, нарядившуюся, как попугай, тетку, и несчастного сердечника, которому тогда совершенно искренне сочувствовала. Все выглядело настолько натурально, что даже страшно.

– Невероятно! – протянула она. – Так вам Павленко это сказал, следователь?

– Нет, не он… – запнулась Софья Семеновна. – …Так получилось. Просто полицейские проходили мимо и разговаривали между собой, а я в кассе сидела, вот они меня и не заметили, задержались тут и все обсуждали. Они говорили, что преступников было трое: сердечник, красное кашне и еще кто-то третий, который под шумок вытащил из витрины ежедневник Сергея Яковлевича. Я только потом сообразила, какой словесный портрет они просят. Не запомнила ли я кого? Вас тоже об этом спрашивали? Нет? А еще, знаете, слух прошел, – погрустнев, продолжила кассирша и скорбно закачала головой, – что у нас предстоят серьезные кадровые чистки. Конечно, в первую очередь от стариков будут избавляться. Так что недолго мне тут с вами осталось. Но вам-то, Арина Ивановна, об этом даже беспокоиться не стоит.

По правде сказать, Арина и не беспокоилась. На своей работе, в должности заведующей научным отделом, она чувствовала себя вполне уверенно. Далеко не все в музее имели научную степень и научные труды. Впрочем, что такое сейчас кандидат наук! И разве в этом дело?! Нет, конечно. Дело было в том, что общий уровень подготовки новых, поступающих в музей сотрудников был крайне низок. Молодежь приходила или недоученная, или вовсе не образованная, но что хуже всего – случайная, равнодушная. Приходили, чтоб пересидеть год-другой. Ну да бог с ней, с молодежью! Откровенно говоря, и сама Арина в последнее время все чаще стала задумываться об уходе. Конечно, белая зарплата, соцпакет – в 39 лет не пустой звук. Но бюрократия задавила: отчеты, методички, научные темы, тексты лекций, статистика. Весь этот чертов ворох никому не нужных бумаг «для галочки»! Казенщина, формализм! Может, взять да и бросить все? Ведь по здравому рассуждению она уже давно заработала себе имя. В среде московских критиков, театроведов, балетоведов ее хорошо знали и, наверное, уважали, коль скоро спрашивали мнение. Не разумнее ли будет работать из дома, сидеть, так сказать, на заказухе. Коммерческие рецензии, статейки, заметки, обзоры, спектакли, выставки, фестивали… Шляйся себе по премьерам, презентациям, а потом сиди дома и пиши. И никакой тебе бюрократии!

* * *

Попрощавшись с кассиршами, Арина вышла на улицу. В нос ударил запах прибитого дождем автомобильного выхлопа – дух Садового кольца, чадного, шумного, суматошного. И погода бодрости не прибавляла – мышиное небо, на дорогах от автомобильных колес пенятся лужи-океаны. Арине вдруг стало неуютно, как от сквозняка. У входа в здание дирекции это ощущение усилилось и переросло в тревогу.

В фойе стояла непривычная тишина. Она шла по коридору и не слышала собственных шагов: всюду пол был застелен ковролином. Остановившись у кабинета с табличкой «Кабулов В. Т.», Арина хотела постучать, но из-за двери, которая оказалась неплотно прикрыта, донеслись голоса.

– Для меня это новость! – басил Кабулов. – Меня не поставили в известность.

– В том-то и дело, что вы не в курсе. Но я-то знаю, что супруг не хотел. Он с самого начала был против! – тягуче выпевал в ответ чей-то женский голос. – А эта ваша кураторша, как танк, давила, настаивала, требовала, она просто руки выворачивала мужу. Вы меня извините, но такое и здоровый не выдержит.

– Да уж… – вяло отозвался Кабулов. – Что же вы мне раньше не сообщили?

Женщина продолжила:

– А у Григория Борисовича – сердце больное. Он тогда согласился, а потом весь испереживался, изнервничался, таблетки горстями глотал. Вот и не выдержал!

Арина остолбенела – в кабинете Кабулова сидела Лариса Лейбман, вдова Григория Борисовича Лейбмана, и нагло, бессовестно врала.

«Эта шелковая книжица – вам как лыко в строку», – тотчас вспомнились ей слова старика. Ни о каких уговорах даже речи не шло! Едва узнав о готовящейся выставке, Григорий Борисович позвонил ей сам. Разумеется, потом по ходу работ возникали некоторые шероховатости, без них никуда. Но это так, мелочи, к делу не относятся…

В кабинете загремели стулья, вдова стала прощаться, но перед уходом вспомнила, что не допела финальную арию:

– Я надеюсь, вы меня поняли, Виктор Тихонович. И вот еще что… Я, конечно, извиняюсь, но мне тут намекнули, что эта ваша кураторша – темная лошадка. Так, может, все и не случайно?

Из-за двери кабинета директора повеяло такой гадкой мутью, что Арина едва удержалась на ногах. Она так и не узнала, что ответил вдове Кабулов. Зайдя за угол, чтоб с ней не встретиться, она выждала минут десять – надо было хоть немного успокоиться – и набрала номер директора:

– Простите, Виктор Тихонович, что задержалась. Могу сейчас к вам зайти, если что-то срочное? – проговорила Арина, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

– Сейчас? – переспросил Кабулов. – Нет, пожалуй, мнэ-э-э…. необходимость уже отпала. Лучше завтра.

– Так я же с завтрашнего дня в отпуске.

Кабулов про отпуск забыл. В трубке повисло угрюмое молчание:

– Но вы же в Москве остаетесь, никуда не уезжаете? – ледяным голосом спросил ее Кабулов.

– Нет, никуда не уезжаю, меня уже предупредили… – повторила Арина, хотя больше всего в этот момент ей хотелось выкрикнуть в директорское ухо, что она уезжает очень далеко и вряд ли когда-нибудь вернется.

* * *

По дороге домой Арина купила бутылку коньяка. Пожалуй, без него скоротать вечер не получится. Навалилась страшная усталость, но, слава богу, через четверть часа она была в своем Большом Татарском переулке.

Какое же это благо – жить недалеко от работы, в центре старой Москвы, где все еще тихо и уютно.

Замоскворечье, малая родина Арины, – место особенное, отличное от той Москвы, левобережной, парадной, кремлевской, может, поэтому район этот лучше сохранился, уцелел от слома. Здесь все как будто меньше, уже, ниже, уютнее, без столичного размаха, великосветского блеска. Недаром Замоскворечье раньше не считалось городом, а было вроде окраинной деревни, но со своей непростой историей. Как вам эти топонимы – крымский, татарский, ордынский, толмачевский? Ничего не напоминают? Вот именно. Здесь был татарский стан, переправа, брод. Отсюда во время набегов Орда переправлялась через реку. Но кровавое прошлое осталось в прошлом. И теперь одни названия помнят об этом. Шло время, Замоскворечье менялось, пока не превратилось в купеческо-мещанское царство, тихое, сонное, патриархальное, с мухами, самоварами, свахами и Бальзаминовыми, о которых писал Островский. Именно здесь, на Ордынке, он родился, крестился и вырос. А еще здесь родился Павел Третьяков, чью былинно-фольклорную усадьбу позднее превратили в галерею. Ну да про это знают все. К слову, творческая интеллигенция тоже оценила и полюбила удаленное от центра «заречье» – тишина, атмосфера покоя способствовали работе. К примеру, на Пятницкой жил и писал своих «Казаков» Лев Толстой, на Малой Полянке творили Фет и Григорьев. В переулках Ордынки запечатлел «московский дворик» Исаак Левитан, а на Якиманке – замученный многочисленной родней, выкраивал для мировой литературы редкие ночные часы врач-интернист Антон Чехов. «Квартира моя за Москвой-рекой, а здесь настоящая провинция: чисто, тихо, дешево и… глуповато», – сказано по-чеховски, ни убавить, ни прибавить…

Поднимаясь по лестнице, Арина услышала, как щелкнул дверной замок: на пороге стояла Царица Тамара, во всей своей величественной стати – ждала и улыбалась, улыбкой сдержанной и немного загадочной – значит, жди сюрпризов. Мать любила преподносить сюрпризы, но сегодня Арине было определенно не до них. Ей хотелось есть, пить и спать. И ни о чем не думать, забыть про Кабулова и про лысого следователя, а молодую вдовушку Лару Лейбман просто ластиком стереть из памяти. Короче, «я б хотел забыться и уснуть!».

– Деточка, ты, наверное, голодная? Я тут кое-что приготовила… – ангельским голосом произнесла мать, рука с идеальным маникюром описала в воздухе неясную фигуру, изобразив, вероятно, то, что ожидало Арину на ужин. И та застыла, словно ее окатили ледяной водой.

Тамара Павловна не умела и терпеть не могла готовить, впрочем, любую другую домашнюю работу она тоже не жаловала. Отсюда и пошло – Царица Тамара, – так ее называли домашние, дочь и муж. Иван Петрович очень гордился красавицей женой, в красоте которой, к слову, не было ничего кавказского, скорее театральное. Тамара была похожа на Марию Николаевну Ермолову на том знаменитом портрете Серова. В ней все было царственным: осанка, посадка головы, шея, руки, жесты, походка… А еще в ней было какое-то невообразимое, неизвестной этиологии барство. Папа называл это «неприспособленностью». Тамара не умела и не занималась домашним хозяйством и вообще никогда не делала того, чего делать не хотела. При папе с его внушительной зарплатой они могли себе позволить домработницу, в доме царили мир и достаток. Для своих любимых женщин Иван Петрович был скалой и броней, а когда он умер…

Нет, о том страшном времени, когда папы не стало и вся их с Тамарой глупая, стрекозиная жизнь лопнула, как пузырь, Арина предпочитала не вспоминать, идти вперед, не оборачиваясь, ковылять как можется. Но самого отца, любимого, дорогого папочку, Арина не забывала никогда.

* * *

Тут, пожалуй, стоит рассказать о той ее жизни, когда деревья были большими…

Имя Арина ей дал отец. Так они с Тамарой договорились: если родится мальчик, Тамара хотела и ждала мальчика, то имя выберет она, если девочка – то Иван Петрович. С этого все и пошло. Арина родилась папиной дочкой. Еще в самом нежном возрасте стало понятно, что девочка – точная копия отца: тот же высокий выпуклый лоб, те же победные, вразлет брови, те же смоляные глаза со смешинкой, тот же упрямый подбородок с ямочкой. А от красавицы матери – ничего, ни черточки, даже обидно как-то. Да и характером девочка пошла в отца: независимая, самостоятельная, настойчивая. Вроде совсем еще малышка, но все рвалась делать и решать сама, а уж если что решила, то железно стояла на своем, не сдвинешь. Тамаре Павловне приходилось с ней трудно. От упрямства дочери у нее начинались мигрени. Раньше-то она думала так: если девочка, то, значит, будет сидеть себе на кружевной подушечке и кукол наряжать. Но Ариша этих несчастных кукол не наряжала, а разбирала на части: ноги, руки, голова, скальп – все по отдельности. Она предпочитала им конструкторы, машинки, головоломки, а еще любила бегать, прыгать, кричать и драться с мальчишками.

– Ну что за ребенок мне достался! Не девочка, а бандитка какая-то, сорвиголова. Никакой мягкости в ней, женственности, и упрямая, как ослица. Имей в виду, Ваня, я с ней не справляюсь! – приложив лед к вискам, жаловалась мужу Тамара Павловна, наблюдая из окна, как нянька Наташа бегает за Ариной по двору.

– Тома, ты, главное, не нервничай и прими витамины, – успокаивал ее Иван Петрович. Он слегка подтрунивал над вечными Тамариными недомоганиями: супруга любила поболеть и полечиться. – У нас с тобой чудесная девочка и, слава богу, здоровенькая.

Дочь свою он просто обожал, души в ней не чаял и всегда легко находил с ней общий язык. Вместе они играли, гуляли, рисовали, читали, хохоча до слез над «Алисой», «Карлсоном», «Винни-Пухом». Иван Петрович очень заразительно смеялся, много шутил и умел шутить, рассказывал разные смешные истории из своего детства, из школьной жизни. Чего стоил его рассказ про одноклассника Вальку Родина! Это когда девочка-старшеклассница зашла к ним на урок и сказала, что Родина мать зовет. Внизу, мол, в вестибюле дожидается.

И сколько их было, этих историй!

Несмотря на свою бесконечную занятость, частые командировки, отец всегда старался выкроить время для дочери. За что Тамара Павловна обижалась на супруга и даже немного ревновала.

Хотя напрасно – у Ивана Петровича было большое (увы, не очень здоровое) сердце, в нем хватало места для обеих женщин.

Отец работал в Первом Главном управлении КГБ и очень неплохо зарабатывал. Вся его профессиональная деятельность находилась под грифом секретности, поэтому о работе он никогда никому ничего не рассказывал. А вот полезными навыками, приобретенными за высокими стенами ПГУ[3], он охотно делился с дочерью. Хитроумные головоломки, задачки, упражнения для развития логики, внимания, памяти, мемористика, скорочтение – все это очень пригодилось ей и в школе, и в институте, и вообще в жизни.

Однако на выбор будущей профессии дочери, как это ни странно, повлияла мать. Когда-то давным-давно Царица Тамара окончила отделение искусствоведения МГУ и даже год отработала в Министерстве культуры.

– Историк, искусствовед – хорошая профессия для женщины, главное, мирная, безопасная… – одобрил выбор Иван Петрович.

* * *

Приняв душ и переодевшись, Арина пришла на кухню.

Обстановка на кухне, как и в квартире в целом, хранила следы дорогого, но очень давно обветшавшего ремонта с некоторыми робкими современными вкраплениями. Деревянный кухонный гарнитур производства Финляндии – мечта хозяек конца 1980-х, югославские стол, стулья и мягкий уголок с потертой обивкой, над столом – стилизованная под старину гэдээровская лампа, по стенам – полки из ИКЕА с гжельской сувениркой и старинными самоварами. Композицию завершала стоящая на окне большая птичья клетка – кружевной домик домашнего питомца Генки, волнистого попугая с нелегкой судьбой.

Бросив беглый взгляд на халат дочери, Тамара наморщила было лоб, но смолчала – сама она не признавала дома ни халатов, ни тапок, только домашнее платье и мягкие туфли на небольшом каблуке. Тема одежды вообще была вечным поводом для стычек.

Сев за стол, Арина приступила к ужину. Мать в кротком молчании сидела и смотрела на жующую дочь:

– Ну как, вкусно?

Арина согласно мотнула головой и выпила рюмку.

Горькую пережаренную печенку с сухим рисом без коньяка пропихнуть в себя было невозможно, как и ругать Тамарину вкуснятину. По сути, ужин был логичным завершением сегодняшнего «мегаудачного» дня.

Тамара просияла.

– Даже не верится, что я с завтрашнего дня в отпуске, – произнесла наконец Арина и, подняв рюмку, чокнулась с Тамарой.

– Правильно, Ариша, я тебе давно говорила, что пора отдохнуть, заняться собой, своим здоровьем…

– Звучит чудесно, но дома-то мне тоже придется работать. Завтра весь день буду сидеть над каталогом, а там начать и кончить. Как сказал классик: «Праздная жизнь не может быть чистою!»

– …И еще, деточка, тебе надо обязательно сходить в парикмахерскую. Ты ужасно обросла… – вздохнула Тамара. – Мне кажется, эта стрижка тебе не идет.

– Каталог надо сдать кровь из носу, Шитиков ждать не будет. У него выставка открывается через три недели… – Арина задумалась про свое.

– Через три недели, – эхом повторила мать. – Знаешь, Ариша, сегодня звонила Людмила и предложила путевку в «Бекасово» за полцены. Там все-таки очень хорошие процедуры: кедровая бочка, жемчужные ванны, кислородные коктейли, массаж… Как ты считаешь, полный курс с 50 %-ной скидкой – это же неплохо? – реплика, переданная с поистине ермоловской глубиной, завершилась паузой.

«Ну наконец-то! Вот он – гвоздь сегодняшней программы, экстракт пережаренной печенки! Примерно этого и следовало ожидать».

Тамара не договорила, и не договорила с расчетом, она никогда ничего не просила, точнее, никогда не вербализировала свои просьбы. Вот и сейчас она ждала, пока Арина сама не предложит ей желаемое, но дочь молчала.

Уцененные жемчужные ванны шли по той же цене, что и черное кашемировое пальто, которое она присмотрела себе в магазине на Пятницкой.

«А может, и бог с ним, с пальто!» – подумала Арина, вливая в себя очередную рюмку коньяка.

7. Поместье Мираж

Испания, 1845 г.

Унылый и величественный пейзаж Старой Кастилии. Пыльная бескрайняя равнина, ни кустика, ни деревца вокруг, лишь сухая, выжженная палящим летним солнцем трава, по которой взгляд свободно пробегает пространство на 1000 пасо вокруг и кажется, что уж нигде не встретит препятствия.

Как вдруг на горизонте, в лазоревой дымке, вырастает холм, на котором, подобно миражу в пустыне, проявляется чудесный зеленый оазис. Но мираж этот по мере приближения не растворяется в воздухе, а начинает обретать все более и более явственные очертания. И вот уже видна апельсиновая роща, что шумит у подножия холма, и вверх на холм взбегает песчаная дорога, обсаженная по бокам миндальными и гранатовыми деревьями. Петляя то влево, то вправо, огибая то искусственный пруд, то причудливый грот с колоннами, то резную беседку, дорога наконец обрывается перед въездной античной аркой, через которую, возможно, когда-то еще проходили римские когорты. К арке с обеих сторон подходит каменная ограда, впрочем, уже вполне современного образца, из-за которой виднеется трехэтажная, крытая черепичной крышей, просторная белоснежная вилла.

Это и есть Espejismo, Эспейисмо, Мираж – так назвал свое поместье граф Диего Алехандро Энрике Монтес де Кастилья, любимец короля Карла III Просвещенного, за свои преданность и доблесть получивший и графский титул, и чин генерала. Правда, позднее, при Хуане IV, Диего Монтес впал в немилость и был отправлен командор-интендантом на остров Санта-Розариа, что в Новой Гранаде, откуда вернется на родную землю лишь десять лет спустя. Почему он выбрал для Espejismo столь удаленные и столь засушливые земли Кастилии? Кто знает. Возможно, его привлекли бытующие среди местных жителей предания о том, что на этом месте в достопамятные времена стояла крепость древних солдат-латинян? Однако не станем гадать! К тому же долгое пребывание вдали от родины стяжали генералу славу человека странного. В точности известно было одно: только такой упрямец, как генерал Монтес, закаленный в сражениях с островитянами, мог задумать этот смелый план, и только такой богач, как он, смог его осуществить. По слухам, на сады Espejismo и орошение их водой Монтес выложил до 10 тысяч реалов. А когда началось строительство виллы, то чудесным образом подтвердились местные легенды – при рытье котлована рабочие обнаружили фундамент древнего здания. Часть материала пошла в дело, а вот резные мраморные плиты, фрагменты колонн и безрукие статуи по личному распоряжению генерала были извлечены и бережно установлены в саду. И вскоре о поместье Мираж заговорила вся округа.

К несчастью, генерал Монтес недолго наслаждался плодами своих трудов. Через год на землю Кастилии вступила армия Наполеона, и мирная жизнь в Espejismo закончилась.

Свой выбор старый вояка сделал, не задумываясь. Верный чести и родной Испании, в отличие от тех, кто тотчас поспешил в столицу присягать самозванцу Жозефу, генерал возглавил отряд геррильеро и еще год бил ненавистных лягушатников, расставляя им хитрые ловушки на дорогах. Его последний час пробил в канун Рождества 1809 года, когда в Эспейисмо собрались члены семьи Монтес, а в его окрестностях рыскал взвод неприятеля. Генерал погиб от руки французского бригадира, чьим солдатам так и не удалось проникнуть в его дом, где в это время прятались до смерти перепуганные дети и женщины. Одной из них, младшей племяннице дона Диего, в ту ночь уготовано было мучиться родами. Семья молилась о счастливом разрешении от бремени и о мальчике, храбром и благородном воине, коли Господь забрал у них старого генерала.

Но вопреки молитвам родилась девочка – крупная, здоровенькая, чернокудрая, с глазами цвета моря. Младенцу дали имя Леонсия Тереса Пепита Фернанда Марселина. Разумеется, никто из родни, нарекая малышку, не знал, что бурные и трагические события, предшествующие ее рождению, так отразятся на ее характере и что лишь последнее из данных ей имен – Марселина, означающее «воительница», будет в полной мере ей соответствовать.

Да-да, Марселина – именно так предпочтет называть себя девушка, будущая хозяйка поместья Мираж. Однако об этом рассказ пойдет позже.

А пока юная сеньорита, до срока потеряв и отца, и мать, получает в опекуны родного дядю дона Эрнандо и обретает кров в его большом холодном паласио в Мадриде, что стоит на пасео де Реколетос.

Возможно, принимая опеку над племянницей, дон Эрнандо, глава семьи и отец трех сыновей, не просто выполнял свой родственный долг, но надеялся обрести в ее лице дочь, кроткую и послушную. Возможно также, что он руководствовался другими, более практическими резонами, так как у сироты имелось наследство.

Но, как бы то ни было, весьма скоро достопочтенный дон Эрнандо уже глубоко сожалел о содеянном. И на Пасхальной неделе, принимая у себя сестру Каталину с семейством, он поделился с ней своими сомнениями, выглядел он при этом весьма раздосадованным:

– Да уж, кровь не вода, хотя, казалось бы, родство не прямое… – многозначительно начал он, глядя на резвящихся в саду детей, среди которых была и Марселина. Звонкий голосок девочки выделялся среди прочих.

– Любезный брат, ты говоришь загадками, – отозвалась Каталина.

– Отнюдь, сестрица, я говорю о старом упрямце, генерале Диего. С тех пор как эта девочка живет в моем доме, я часто его вспоминаю, – с недовольством продолжил старший брат (тут стоит заметить, что в молодые годы дон Эрнандо недолюбливал и даже побаивался своего воинственного родича). – А еще я вспоминаю ту роковую ночь в его поместье… Была на то воля Господа или в дело вмешались иные силы, чтобы дух старого вояки переселился…

Не дослушав брата, Каталина ахнула и закрыла лицо веером.

Но оставим пока на совести дона Эрнандо его слова про «иные силы», подобная бдительность, бытующая в Испании на протяжении трех веков, потеряла смысл лишь при французах, и вернемся к Марселине.

В самом деле, девочка, доводившаяся покойному генералу внучатой племянницей, была отменно близка ему и внешне и по характеру – волевому, независимому, упрямому, необузданному и страстному. Непослушный ребенок, настоящий enfant terriblе[4], становился серьезным обременением для дона Эрнандо, который в доме своем старался придерживаться строгих старинных обычаев и правил. От отроковиц требуется молчание, благонравие, вышивание и ничего более. Но какое тут вышивание, когда приставленная к Марселине дуэнья регулярно является с жалобами на нее: то сломала пяльцы, то бросила в печку клубок шерсти, то убежала с прогулки, то дралась с кузенами. Вторил ей и семейный духовник, падре Теодор, признавая пытливый, живой ум отроковицы, он пенял на ее странные фантазии:

– Чтоб их пресечь, я назначил Марселине полсотни раз отчитать Pater noster[5]. Оттарабанила, как попугай, без благоговения и страха. А когда нет страха, есть дерзость и гордыня.

Это дон Эрнандо и сам понимал, но сделать, к своему стыду, ничего не мог. Все имеющиеся в наличии воспитательные средства он уже испробовал. Бывало так, что и на горох ее ставили в холодном чулане. Другая бы на ее месте слезами заливалась, а этой все нипочем: на губах – ухмылка, в глазах – будто бесы пляшут. От такого взгляда даже самому дону Эрнандо делалось неприятно. Все усилия его оказались бесплодны.

И чем дальше, тем больше было с ней хлопот. К четырнадцати годам эта негодница, как назло, стала такой прехорошенькой, что, завидев ее, все мужчины, не исключая сыновей дона Эрнандо, смотрели на нее, свернув шеи, как голодные на паэлью. Дерзкая девчонка знала, что красива, кокетничала и упивалась вниманием к себе.

Однажды, выйдя в сад после ужина, чтобы выкурить любимую трубку, дон Эрнандо застал там младшего своего сына Родриго, держащего Марселину в объятиях.

– О, времена, о, нравы! – в страшном гневе закричал отец. – Куда катится наш мир! Разве возможно было такое в пору моей молодости!

– Но я люблю ее! – заламывая руки, взмолился сын.

– Упаси меня Господь от такой невестки! Эта девчонка – сущее наказание, помяни мое слово, она покроет позором нашу семью!

Сцена была ужасной. Отец топал ногами и обвинял всех и вся, тогда досталось не только Родриго, но и Наполеону, и его gabacho[6], насадившим распутство на испанской земле.

Чаша терпения дона Эрнандо была переполнена, а посему он запер Марселину в ее комнате и поспешил удалить всех троих сыновей из дома. Избрал он при этом школу построже и подальше от Мадрида.

Пару недель спустя, когда страсти немного поутихли, он освободил воспитанницу из заточения и, не обращая ровно никакого внимания на пляшущих бесов в ее глазах, любезно представил ей будущего мужа. Краснолицый, коренастый, давно разменявший пятый десяток, барон Бомонт де Наварро был очарован невестой.

Весной в канун праздника Благовещения, когда Марселине исполнилось пятнадцать, в церкви Сан-Хинес состоялось пышное венчание. После свадьбы молодые уехали в имение мужа в Гранаду, а потом как будто отправились путешествовать. В какие края? Кто же их знает. В это время связь Марселины с родней прервалась, чему дон Эрнандо был несказанно рад.

История умалчивает, была ли она счастлива или несчастна в замужестве, в любом случае продлилось оно недолго. Шесть лет спустя донна Марселина вернулась в Мадрид уже во вдовьем платье. Из далекой Гранады долетали кое-какие слухи, что, мол, смерть барона была подозрительно внезапной. Но кому до этого было дело, когда вся страна жила в предчувствии гражданской войны. Король Фердинанд, поправ салический закон[7], объявил своей наследницей новорожденную Изабеллу.

Что же до Марселины, то по окончании траура, опять при деятельном участии дядюшки, ее выдали замуж вторично за достопочтенного сеньора Манджоне, богатого негоцианта. Однако повторный ее брак тоже продлился недолго и окончился все тем же вдовьим убором. Была, впрочем, разница, и состояла она в том, что теперь эта viuda de dos maridos[8] стала баснословно богата. С богатством все слухи умолкли, и отныне уж никто не имел над ней власти.

Поселившись во дворце покойного барона Бомонта, что находился в соседстве с домом тетушки Каталины, вдова зажила на самую широкую ногу – весело и вызывающе. Вызывающими были и ее модные парижские платья, и ее открытые экипажи, и даже прислуга. Чего стоил разряженный бантами и лентами африканский кучер, что стоял у входа с запряженным верблюдом! А тот каналья-циркач с леопардом на цепи, что сопровождал Марселину на прогулке по Prado![9] Даже в дни постов музыка не стихала в ее дворце, который свободно посещали мужчины. Чаще других к ней являлся старый маррано, один вид которого заставлял дона Эрнандо жалеть об отмене святой инквизиции. Марселина называла его «маэстро». Учитель! Господи, страшно представить себе эти учения! Ко всему, две недели тому назад маррано взял да и поселился у нее в доме! Это было настолько неслыханно, что с тех пор все высокородные члены семьи Монтес, боявшиеся скандала больше огня, ни одного дня не жили и ни одной ночи не спали спокойно. По Мадриду уже поползли грязные сплетни. И вот тогда, когда эта пороховая бочка уже была готова взорваться, внезапно нашлось счастливое решение.

С подачи дядюшки, разумеется. Постаревший, но не сдавший позиций дон Эрнандо пригласил племянницу для нравоучительной беседы.

– Отрадно видеть тебя в здравии и в веселом расположении духа, любезная племянница, – начал он, старательно отводя глаза от ее вызывающе глубокого декольте. – Однако ты не можешь не думать о чести семьи и…

– Ох! Я знаю наперед, что вы хотите мне сказать! Однако замуж я больше не выйду! – дерзко глядя на дядюшку, оборвала его Марселина. – Но… я готова пойти на уступки. При одном условии. Отдайте мне Эспейисмо! И тогда я уеду из Мадрида навсегда!

Услышав эти слова, дон Эрнандо едва сдержал крик радости. Надеясь удалить племянницу подальше от столицы, он совсем не ожидал, что дело решится так скоро и так легко.

Впрочем, для виду старик все же изобразил на лице сомнение:

– Я приветствую твое желание посетить, так сказать, родовое гнездо. Но, увы, нынешнее его состояние таково… и мы все, не имея должных средств на содержание поместья, принуждены наблюдать его гибельное разрушение.

– О! Это уже не ваша забота! – засмеялась Марселина, и в ее глазах вновь вспыхнул огонь. – Genius loci![10] Будьте уверены, не пройдет и года, как поместье засияет прежним блеском!

Как только за ней закрылась дверь, дядюшка с довольным видом придвинул к себе тарелку со сладкими чуррос и съел сразу три штуки, запив их горячим крепким кофе. Однако уже через минуту настроение у него резко изменилось:

– Зачем, спрашивается, негоднице Марселине понадобились эти старые развалины? Уж нет ли тут подвоха…

8. Отпуск

– Жемчуг, который я буду носить в первом действии, должен быть настоящим, – требует капризная молодая актриса.

– Всё будет настоящим, – успокаивает ее Фаина Раневская. – Всё: и жемчуг в первом действии, и яд – в последнем.

В субботу заздравная статья в каталог художника Николая Шитикова была готова и отправлена заказчику. На два дня раньше оговоренного срока! Оперативность Шитиков оценил – мгновенно перевел Арине гонорар, проявив при этом неожиданную щедрость. («Спасибо вам, добрый человек!») Хотя художником, по мнению Арины, он был так себе, из категории проныр, умеющих наводить мосты. Он недавно вернулся из-за границы и, как с корабля на бал, влился в работу над новой постановкой «Медного всадника» в Большом театре. Как пролез – история умалчивала. Впрочем, для каталога к юбилейной выставке подобная информация и не требовалась.

– Как же вы здорово нашего брата художника понимаете! В самую точку! – радовался Шитиков и в качестве бонуса предложил Арине билеты в Большой, и места, к слову, отличные – партер.

На «Онегина» Арина выбраться не смогла – вместо нее пошла Тамара. А вот на «Спящую красавицу», где Аврору танцевала молоденькая Варя Ливнева, о которой в последнее время писали и говорили все, твердо решила пойти и позвонила Юльке. Во-первых, они давно не виделись, а во-вторых, взгляд подруги на искусство – взгляд среднестатистического вдумчивого зрителя – нельзя игнорировать. Юлькин незамыленный взгляд нередко помогал отсекать искусствоведческие бредни от главного.

Юльку Арина знала с самых ранних лет – она была дочерью родительских друзей. Когда их мамы-папы наносили друг другу визиты, девочек-ровесниц всегда брали с собой, чтобы те не скучали. Ох, скучно им действительно не было! В дошкольном возрасте девчонки самозабвенно дрались и ревели, в школе, не поделив какую-нибудь безделицу, обижались и ссорились, а повзрослев, стали подругами неразлейвода. Ведь дружба, как и сам человек, с течением времени переживает разные стадии – взрослеет. Теперь Юлька, точнее, Юлия Романовна Беляева, была замужем, имела сына и работала начальником отдела маркетинга в одной крупной фирме.

– Юленьке, пожалуйста, от меня привет передай, – в дверях Арининой комнаты показалась фигура матери: гладкая прическа а-ля Грета Гарбо, элегантное домашнее платье, тонкая талия перехвачена поясом, на плече, точно экзотическая брошь, застыл попугай Генка.

Тамара Павловна, разумеется, не могла пропустить сборы дочери в театр. «Выбор туалета – дело слишком ответственное».

– Так что ты, деточка, решила надеть? – помолчав, спросила она. Хотя было очевидно, что Арина пока ничего не решила, потому что все еще сидела за работой, яростно стуча по клавишам компьютера. – Мне кажется, в Большом будет уместно золото…

– Тамар, какое золото?! Ты видишь, я занята! – отрезала дочь, решив перед выходом проверить почту.

– Арина, ты же опоздаешь!

Кроме обычной спам-рассылки, новых сообщений на почте не было, исключая одно, подписанное странным, почти анекдотичным псевдонимом – «Наталья фон Паппен». За него-то Арина и зацепилась в последний момент.

«Уважаемая Арина Ивановна! Мы обращаемся к Вам по рекомендации Елизаветы Яковлевны Мориц…»

– Лестно, конечно, что она меня помнит, даже удивительно, – подумала Арина. – Ей ведь должно быть уже за 90, перепроверять рекомендацию не будем, – и стала читать дальше.

«Мы – недавно организованный Международный частный благотворительный фонд культурных инициатив “Таубер”. Среди наших ближайших проектов – организация выставки и издание каталога “Жизнь и судьба Мариуса Петипа”, приуроченных к 200-летию со дня его рождения…»

– Не очень оригинально, но годится, – прокомментировала вслух Арина.

«…Проект реализовывается в рамках года Петипа в Санкт-Петербурге…»

– Чудо, что не забыли! Сейчас у них чемпионат по футболу – главное событие вселенной!

«…На выставке будут представлены материалы, посвященные жизни М. И. Петипа во Франции и России, уникальные архивные материалы, личные вещи из российских и европейских музеев и частных коллекций…»

– А я при чем? – бросив взгляд на часы, спросила вслух Арина.

«В процессе подготовки к выставке мы обнаружили, что на сегодняшний день неизвестно местонахождение нескольких предметов, указанных в первом завещании Петипа от 1897 года (архив МТМИ № 7438). В частности, нас интересуют объекты описи под номерами 8 и 17, то есть: “золотой лавровый венок, на листьях коего перечислены названия балетов, подарок мэтру от балетных энтузиастов”, а также серебряный портсигар с рубином и именной гравировкой. Кроме того, большой интерес представляет перстень-печатка или перстень-талисман, дважды упоминавшийся в книге мемуаров об Анне Павловой, автор барон Дандре. Файл прилагается.

Принимая во внимание Вашу работу по поиску и атрибутированию различных артефактов, которую Вы описывали в книге “Жизнь замечательных вещей”, любезно просим Вас принять участие в нашем проекте…»

– Спасибо, далекая незнакомка, – похвала Арине была приятна.

Чего уж тут скромничать! Какому автору не понравится, что его книгу, написанную больше десяти лет назад, читают и помнят. Ведь тогда действительно стараниями Арины некая безвестная вещица, золотая галстучная булавка с маленькой жемчужиной, была идентифицирована и обрела статус мемориального предмета. А началось все с того, что знакомые знакомых, разбирая вещи в квартире умершей родственницы, 97-летней преподавательницы консерватории, пригласили Арину покопаться в старушкином хламе. При жестком условии самовывоза! Книги, ноты, письма, дневники – все эти пыльные бумажные завалы родственников совсем не интересовали. И напрасно. Старушка-то была непростая! В свое время она училась у Модеста Старовойтова[11], а тот – у Петра Ильича. Чудеса случаются! Арине тогда многое удалось спасти от помойки. Что же касается булавки, то она сразу будто уколола Арину, и та засела в архивах, раскапывая, изучая и сравнивая десятки документов, пока наконец не нашла то самое письмо, в котором Чайковский рассказал брату Модесту про милый сувенир, полученный им от N.N.: «…булавка пришлась как нельзя кстати, мою старую я велел отдать в починку, замок сломался…» Впоследствии артефакт у родственников выкупили и передали в Клинский музей.

Собственно, эту историю, аргументируя свой выбор, и упоминала госпожа фон Паппен в письме:

«…Вашу роль как исследователя мы видим в том, чтобы узнать вероятное местонахождение указанных выше предметов и, при возможности, способствовать тому, чтобы они были представлены на нашей выставке. В рамках бюджета нашего проекта предусмотрено финансирование этого исследования в размере 5000 евро, из которых 1500 будут незамедлительно оплачены в качестве аванса в случае Вашего согласия…»

– Вот с чего надо было начинать! – воодушевилась Арина.

В этот момент у нее над ухом захлопали крылья – это прилетел Генка и, перебирая крохотными ножками, заходил по клавиатуре:

– Хорош-шая птич-чка!

Из прихожей раздался недовольный Тамарин голос:

– Очень некрасиво, деточка, заставлять себя ждать!

– Хорошо, мама, я собираюсь!

Конец письма Арина дочитывала уже стоя:

«…Также мы гарантируем оплату всех накладных расходов, связанных с исследовательской работой. В случае, если Вы сочтете для себя возможным принять наше предложение, то мы с радостью вышлем Вам материалы предварительных исследований, проведенных нашими коллегами. Ваше решение просим сообщить ответным электронным письмом…

С уважением, куратор выставки “Жизнь и судьба Мариуса Петипа” – Наталья фон Паппен. Берлин, Германия, октябрь 20ХХ г.».

Прочесть все вложенные в сообщение файлы – сканы каких-то документов и писем – Арина уже не могла и отложила на потом. Закрыв компьютер, она метнулась к шкафу и принялась второпях одеваться – любимые французские шаровары и новая кофта-хламида вразлет удачно совпали. Получился неформальный такой ансамбль, свободно струящийся, цвета мокрого асфальта. Через минуту его дополнила крупная бижутерия: бусы, клипсы, браслеты. Махнув пару раз расческой – короткая стрижка с асимметричной челкой не требовала укладки, Арина достала косметичку.

– Боже мой! Деточка, в таком виде в театр идти нельзя! Это неприлично! – из-за дверцы шкафа выплыло укоризненное лицо Царицы Тамары.

– Мам! Давай не сейчас. Иди лучше чаю попей, – оборвала ее дочь. – Тебя бы на фейсконтроль поставить, разогнала бы всех неприличных.

Мать не уходила, стояла, вздыхала, качала головой:

– Серые штаны… серая кофта… серое пальто…

– Не знаешь, вечером дождь обещали? – сменила тему дочь, надевая серые замшевые ботинки.

– Ох, деточка, так ты замуж никогда не выйдешь.

– Рада это слышать, мама. Ну, пока, – на ходу бросила Арина и вышла.

* * *

Место встречи подруги выбрали традиционное – первая колонна справа от угла, 18.30.

Когда Арина, опоздав минут на десять, подошла к театру, то сразу выделила в пестрой толпе знакомую фигуру. Юлька – стройная, высокая, эффектная блондинка, в черном полупальто с меховой горжеткой, в ореоле идеально уложенных белых локонов, – ее туалет, без сомнения, одобрила бы Тамара.

– Представляешь, Аришка, мне так хотелось на эту Ливневу посмотреть, а тут ты звонишь! Просто чудеса! – расцеловав подругу, заявила Юля. – Сейчас про нее все говорят и все хвалят. Она в самом деле хороша?

– Вот и посмотрим. Я тоже ее еще не видела, – улыбнулась Арина.

– Слушай, я ведь после ремонта в Большом первый раз! Надо будет все заценить! – призналась Юлька и тотчас заметила скепсис на лице подруги.

– Ну-ну, приятного тебе просмотра.

– Ох, ты вечно все ругаешь.

– А по-твоему, я должна ликовать, когда старая аутентичная резная позолота заменяется пластмассой! – с возмущением заявила Арина. – Я могу поверить, что фундамент, сваи, инженерные системы разные, механика за кулисами заслуживают всяческих похвал, но я – не инженер…

– Ладно тебе, хватит. Расскажи лучше про Ливневу. Ее точно кто-то двигает? – спросила Юля, которая обыкновенно была в курсе всех звездных московских сплетен, наизусть знала, кто с кем спит, кто от кого родил и кто кого бросил.

– Ох! Беляева, балет – такое дело, тут надо самой кое-чего уметь, одной протекции маловато. Но вообще я б ничуть не удивилась. У балетных – это принято. Такова традиция.

– Тогда просвещай!

– Ладно тебе, будто сама не знаешь… – отмахнулась Арина, но сразу поняла, что Юлька просто так не отстанет, и продолжила: – Известно, что еще до революции молоденькие великие князья знакомились с танцовщицами для приобретения первого сексуального опыта. Что-то вроде клуба для избранных, личный гарем… Беляева, тебе не кажется, что мы несколько зациклены на мочеполовой теме?

– Нет, не кажется. Так ты Кшесинскую имеешь в виду?

– Не только. И до, и после были свои Кшесинские.

– А почему именно балерин выбирали?

– Самое эротическое искусство, «где полуобнаженные переплетаются в разные чувственные пирамиды», – так писал Лев Николаевич. Представь, каков был контраст. В прежние времена женщина одевалась, как капуста: платья, нижние юбки, панталоны, корсеты, китовый ус… За этими доспехами и не поймешь, какова она из себя. А в балете – всё напоказ: ножки, шея, грудь… Раньше танцевальные спектакли рассматривались многими как весьма фривольное представление.

Подруги спустились в гардероб. Позолоченной пластмассы в самом деле было много – все кругом так блестело, что рябило в глазах.

– Да-а-а… – протянула Юлька. – Сейчас обнаженки и в обычной жизни предостаточно! – И она скосила глаза на смело оголившуюся девушку, стоявшую у зеркала. Сама же Юля пришла в театр после работы и была одета в деловой элегантный костюм.

В фойе перед массивными дверями с надписью «Партер. Левая сторона» она купила программку, и подруги, влившись в общий поток, прошли в зрительный зал.

– «Театр уж полон; ложи блещут; партер и кресла – все кипит…» – с выражением ученицы-пятерочницы процитировала классика Юлька. – Кипит! А дальше что, помнишь?

– «В райке нетерпеливо плещут, и, взвившись, занавес шумит», – с тем же выражением закончила Арина.

– Кстати, я прочла, что нынешняя постановка «Спящей красавицы» должна быть просто роскошной.

– Так оно и планировалось… – многозначительно произнесла Арина.

– ?

– Статусный спектакль, всегда таким был. Идеальная метафора идеальной монархии!

– А разве наш САМ любит балет? Мне казалось, он предпочитает дзюдо и художественную гимнастику.

– Любить не обязательно, можно посмотреть и оценить. Ведь в балете, как при дворе, всегда существовала строгая иерархия: прима-балерина, балерина-солистка, корифеи, кордебалет, миманс…

– О! Вертикаль власти. Понимаю, – усмехнулась Юля.

– Нет, тут в самом деле все движения – плоть от плоти придворного ритуала – ритуальные поклоны, приседания, взгляды, жесты… И вообще, «Спящая красавица» – это самопрезентация власти. К слову, Петипа считал этот балет своей самой большой удачей.

– Вот люблю я с тобой по театрам ходить. Ты все расскажешь, объяснишь… А художник кто? Твой Шитиков?

– Нет, боже сохрани! Сюда его не допустили. – Арина остановилась у нужного ряда, ожидая, пока капельдинерша, немолодая дама в форменном сером костюме, рассыпаясь в комплиментах, не усадит в кресла известного телеведущего и его спутницу.

Да, места им достались явно блатные! Ряд 13, срединные кресла – отсюда вся сцена была как на ладони, идеальный обзор.

– Арина Ивановна, дорогая моя! – услышала она за спиной и обернулась. Помахивая программкой, к ней приближался холеный господин во фрачной двойке – Арнольд Михайлович Каратов. Балетный агент, театрал – он часто мелькал на разных московских тусовках, приходил и к ним на презентацию «Лемешева». Они были знакомы давно, но не слишком коротко.

– Добрый вечер, рад вас видеть, Ариша. Вы, как всегда, очаровательны. О! Вы с подругой! Представьте нас, пожалуйста. Юлия. Очень приятно. Арнольд. Будем знакомы. – Сверкнув обаятельной улыбкой, Каратов церемонно приложился к ручкам обеих дам.

Его подчеркнутая светскость была родом из прошлого, великого театрального прошлого, когда театр – храм, спектакль – событие, а актеры – небожители. На фоне нынешней случайной зрительной массы он и сам выглядел ретрообразно и в то же время на удивление естественно.

– Вы тоже на Вареньку пришли взглянуть? Хороша! Слышал про ваши неприятности в музее, ох, кинжал в грудь по рукоятку… Очень сочувствую! Все эти сплетни действуют на нервы. Вот вам моя визитка, вдруг случится позвонить. А ваш телефон не черкнете? Покорно благодарю. Приятного вам вечера. – И Каратов с поклоном удалился.

– Савинова! Он тебя клеит! – с лукавой улыбочкой заметила Юлька, одержимая идеей устроить личную жизнь подруги.

– Ничего подобного.

– Ну-ну, рассказывай… – И, оставшись при своем мнении, она сменила тему. – Слушай, а что там с вашим преступлением века? Вора нашли?

Арина громко вздохнула:

– Умоляю тебя, Беляева, не надо об этом, а то меня уже тошнит.

– Да я что, я ничего… Я вот смотрю, что люди на билеты потратились, а на цветочки уже не наскребли.

– Здесь цветы приносят к администратору заранее, внутрь вкладывают записочку «для кого». А может, не только записочку… – объяснила Арина. – Мой знакомый рассказывал, что его поклонницы вкладывали ему в букеты… вообрази, облигации трехпроцентного займа!

Юлька прыснула, потом, вдруг что-то вспомнив, принялась рыться в сумке и, достав оттуда театральный бинокль, нацелила его на знаменитый потолочный плафон. Но Аполлон с танцующими по кругу музами стал меркнуть – свет в зале медленно угасал, в оркестровой яме пришли в движение музыканты, над центральным пультом показалась лысоватая голова дирижера. Прозвучали одинокие хлопки – заработали клакеры. Мгновение спустя по залу прокатились общие аплодисменты. Началась увертюра.

Эту новую постановку «Спящей красавицы» под редакцией Григоровича Арина уже видела и мнение свое вынесла. Из лучших побуждений, чтоб подчеркнуть значимость события, мэтр пригласил к работе над спектаклем итальянского художника-сценографа Эцио Фриджерио. И тот весьма старательно представил на сцене театр той эпохи, в которую, собственно, и разворачивается действие: и задник, и кулисы, и костюмы (над ними работала супруга Фриджерио) были типичны для XVII–XVIII вв. Однако Арине сценография итальянца показалась чересчур помпезной, тяжеловесной и перегруженной[12]. С ее точки зрения, декорации затмевали хореографический рисунок, сам танец. А вот танец-то как раз стоил того, чтобы остановиться на нем отдельно. Молодая прима Варвара Ливнева была действительно хороша. К слову сказать, партия Авроры в «Спящей красавице» – одна из самых технически сложных, в любой редакции, какую ни возьми, и Ливнева справлялась с ней отлично. Все было выполнено настолько четко, чисто и уверенно, что и придраться не к чему. В знаменитой сцене с четырьмя женихами «апломб» молодой примы, устойчивость на полупальцах, сорвал бурные аплодисменты зала. К ним, перестав наконец вредничать, присоединилась и сама Арина. Ох уж эти критики: вроде сами делать ничего не умеют, а ругать горазды.

* * *

В антракте Юлька потащила Арину в буфет:

– Бокальчик шампанского и бутерброд с икрой! Обязательно, для поддержания традиции! Я угощаю!

– Да брось ты, тут такие цены, что не подступишься! – попробовала возразить Арина, но подруга, заявив, что без шампанского не уйдет, встала в очередь.

– Помнишь, тут в буфете раньше стояла удивительная ваза в виде хрустального павлина, в него конфеты складывали? У него еще хвост серебряный был?

– Не помню.

– Видно, он тоже пал жертвой реконструкции. Но в этом случае жалко не только птичку, – проворчала Арина, когда они устроились за свободным столиком.

Юля подняла бокал:

– Я вот что тебе скажу, эта Ливнева – очень классная! Я не знаю, что там у нее с техникой, но, на мой невооруженный взгляд, она просто летает по сцене! А ты чего скажешь?

– Скажу, что техника тогда и хороша, когда ее не видно, – откусывая бутерброд с икрой, ответила Арина.

– И музыка – просто божественная!

– Между прочим, Чайковского ругали за то, что он взялся писать «музыку для ног».

– Почему?

– Балет тогда считался жанром условно музыкальным, в котором за редким исключением работали посредственные композиторы.

– Ты серьезно? Я – в шоке!

– Да-да… сюжет не ахти какой, музыка так себе – все это было вторичным, потому что на первом плане пухлые полуобнаженные нимфы выписывали акробатические кренделя, – продолжила Арина, чувствуя приятное головокружение от шампанского. – «Летают ножки милых дам; по их пленительным следам летают пламенные взоры…» Пушкин про ножки и писал.

– Не может быть! А как же мировое признание? Шедевры русского балета?

– Ну, вот со «Спящей» они примерно и начались. Первая постановка была в 1890 году. Тогда, по сути, Чайковский, Петипа, Всеволожский, он либретто писал, создали не просто шедевр, а целый новый жанр, тот балет, который мы теперь знаем и любим.

От выпитого Юлька впала в восторженное состояние:

– Ох, как же здорово, как славно! Спасибо тебе, Аришка. Только ты меня и вытаскиваешь. Честно говоря, я закисла. Работа – дом, дом – работа, муж – ребенок. Тот еще паразит, ничего делать не хочет. А сегодня просто чудесный вечер!

* * *

После спектакля подруги решили не расставаться, продлить вечер. Юлька предложила зайти в кафе.

– Да ну, теперь там даже покурить нельзя, – возразила Арина и предложила пойти к ней.

За пятнадцать минут и 350 рублей таксист домчал подруг до Замоскворечья, где на углу Малого Татарского они зашли в магазин.

Арина направилась в гастрономический отдел, а Юля – в винный:

– Сначала взяла одну, но вторая прямо сама в руки прыгнула! – выходя с двумя бутылками шампанского, заявила она. – Слушай, а Царица Тамара нас не осудит?

– Если нальем, то нет…

Тамара их с удовольствием поддержала. Они устроились на кухне под старой гэдээровской лампой – болтали, пили, веселились, закусывали и немного грустили, вспоминая Ивана Петровича и обоих Юлькиных родителей, тоже, увы, ушедших.

Женскую компанию в меру сил поддерживал Генка. Попугай деловито расхаживал по столу между тарелками, что-то с них склевывал, глядел на свое отражение в крышке металлической сахарницы и кричал в нее, как в рупор, все слова, которые знал: «Моло-детс, Гена, хо-рошчая птичч-ка! Здрасс-твуй!», «Тосс-ка з-зеленая! Прри-вет, прри-вет». Раньше, до Савиновых, Генка жил в детском саду, где получил серьезное нервное расстройство, поэтому первое время он был пугливым и нелюдимым. Но спустя год он все забыл, пообвык и, к радости обеих хозяек, начал говорить.

Юлька стала рассказывать про сына Степана, который стал вредным и прыщавым, потом про ленивого мужа Михаила, который второй год не мог найти работу.

– Удивительно. Михаил такой знающий человек, с таким широким кругозором, – заметила Тамара. – Я такого не ожидала.

– Что делать – работать ему негде. Негде, незачем, да и некогда, – подытожила Юлька.

– А я ожидала чего угодно, – невпопад вставила Арина, – но только не того, что когда-нибудь мне будет сорок лет.

– Так тебе еще целый год до сорока! – отозвалась Юля. – Кстати, скажи, Анатолий тебе звонил? Я думала, ты мне что-нибудь про него расскажешь.

– Какой Анатолий? – тотчас заинтересовалась Тамара.

– Вот именно, что никакой, – ответила Арина. – Твои усилия, Беляева, оказались напрасны.

Разумеется, это Юлька познакомила Арину с Анатолием, который когда-то учился с ее мужем. Встреча произошла у Беляевых на семейном празднике. «Очень толковый мужик, кстати, недавно развелся», – по секрету сообщил Арине Юлькин муж. Однако собеседником Анатолий оказался неважным, говорил он мало, мало ел и не пил ничего спиртного, объяснив, что недавно бросил. Когда Арина вышла на кухню покурить, он покорно поплелся следом, но лишь для того, чтобы сообщить ей, что курить он тоже бросил.

– А вы не хотите? – спросил он ее и для поддержания увлекательной беседы стал рассказывать про какую-то книгу, после прочтения которой у нее тоже «пропадет всякое желание курить».

– Ну а что вы еще бросили? – поинтересовалась Арина.

– Вам, наверное, со мной скучно, – подытожил «толковый мужик» и замолчал. Правда, в конце вечера вдруг вызвался отвезти ее домой и, прощаясь, церемонно попросил разрешения позвонить, но так и не позвонил.

«Зануда!» – решила тогда Арина и думать про него забыла, но сейчас, когда Юлька напомнила, ее вдруг укололо.

– Да нечего рассказывать, – повторила она, размышляя, обидно ей или нет.

– Постой, он же потом Мишке звонил и про тебя расспрашивал…

– Видишь ли, Юлия, когда невесте сорок и она страдает ожирением… Короче, залежалый товар пристроить непросто. – Арина улыбнулась веселой хмельной улыбкой.

Она, конечно, лукавила. Во-первых, никаким ожирением она не страдала, хотя, возможно, была чуть-чуть склонна к полноте, самую малость, и потому регулярно сидела на разных диетах. А во-вторых, выглядела она моложе своих лет.

После слов дочери Тамара горестно вздохнула, будто согласившись со всем сказанным, и оседлала свою любимую тему:

– На мой взгляд, Арине надо сменить прическу, – произнесла она, призывая Юлю в свидетели, но той позвонил муж.

Тут и Арина вспомнила про свой мобильный. Звонок она отключила еще в театре, а включить забыла. Как назло! На экране высветилось несколько пропущенных вызовов. Звонила Вика, ее заместитель, и, не дозвонившись, отправила смс. «Чего не берешь трубку? Срочно отзовись!», «Сегодня у нас была буря! Кабулов катит на тебя бочку».

Перезванивать Вике, когда на часах за полночь, было поздно. Арина нахмурилась, впрочем, новость легла на почву, обильно удобренную шампанским:

– В конце концов, я – в отпуске! – пробормотала она, а поскольку Юлька все еще болтала по телефону, пошла к себе в комнату дочитывать письмо из Германии.

Предложение госпожи фон Паппен было весьма щедрым, однако при повторном прочтении кое-что в письме Арину смутило. «Какие странные выбраны объекты поиска, особенно тот, что указан третьим…» – размышляла она, стараясь отогнать от себя хмель. Перстень Петипа – то, что она о нем припомнила, относилось скорее к области каких-то сплетен, слухов и легенд…

Минут через десять она вернулась в кухню, но дамы так увлеченно беседовали, что даже не заметили ее появления.

– Тамара Павловна, ну вы-то видели мамины украшения, вы его точно должны помнить! – под хрустальный звон бокалов вопрошала разгоряченная Юлька. – Может, знаете, откуда он появился?

– Нет, деточка, камень я, конечно, помню. Он совершенно роскошный! Но у кого она его купила… – Тамара покачала головой. – И потом столько времени прошло.

– Ты о чем? – напомнила о себе дочь.

– Понимаешь, подруга, очень странная история, – ответила ей Юлька. – Лет десять назад мама подарила мне рубин, рубин-кабошон, большой, красивый. Сама знаешь, мама цацки любила и умела их выбирать.

– А ты будто бы нет, – вставила Арина.

– Так вот, про этот рубин я и думать забыла, а недавно открываю сейф, достаю шкатулку… и вижу. Он меня просто позвал! Да-да, не смейся! Короче, я на него долго так смотрела и решила заказать оправу… Кольцо типа серебряной корзиночки, очень красиво, но сейчас не об этом… Короче, оправу мне сделали. А вот здесь начинается самое интересное. Представь, стоит мне надеть это кольцо, как со мной что-то странное происходит. Такое неприятное ощущение, мысли какие-то дикие в голове роятся, и я делаюсь страшно агрессивной, злой, будто бы в меня Чингисхан вселился. Я это просто физически ощущаю! – Юлька сделала эффектную паузу. – И тогда меня озарило! Я подумала, а кому, собственно, этот рубин раньше принадлежал. Может, судьба у этого камня ужасная. Понимаешь?

Подруга кивнула.

– Ты в такие вещи не веришь?

– Верю или не верю – сейчас неважно, – приняв важный вид, произнесла Арина. – Лучше обратимся к опыту прошлого, к фактам. А они нам говорят что?

– Что? – переспросили дамы.

– Что некоторые известные, вполне себе реальные украшения и камни, в силу непонятных науке причин, имели крайне несчастливую судьбу. Буквально «след кровавый стелется по сырой траве». Возьмем, к примеру, проклятое колье Марии-Антуанетты.

– Это же все художественный вымысел, – отозвалась Тамара.

– Ладно, тогда сапфировые серьги Параши Жемчуговой? Про них уже чистая правда.

– А что с ними не так? – спросила Юля.

– Ни сама Жемчугова, ни те, кому достались ее сапфиры потом, не дожили до 30 лет. Энергетика камня, магия или банальное стечение обстоятельств – назовите как угодно. Между прочим, когда у меня дома хранилась та самая галстучная булавка Петра Ильича, то я за неделю накатала пять финальных глав диссера. А до этого сидела – ни в зуб ногой.

– Потому что взялась за ум, – объяснила мать.

– Э-э-эх! Потому что Чайковский со мной вдохновением поделился.

– Да… – протянула Юля. – Интересное дело…

– Вот я им и займусь! Буду искать брошку Чайковского, кальсоны Мариуса Петипа, библиотеку Ивана Грозного и Священный Грааль! – воскликнула Арина, осушив бокал. – Похоже, вскоре это будет мой единственный заработок!

Несколько минут назад она отправила ответ Наталье фон Паппен, согласившись сотрудничать с их фондом. И теперь все ее музейные неприятности бултыхались в искрящемся озерце шампанского.

9. Варвара Ливнева

Что такое талант? – Душа.

К. С. Станиславский

– Вы не знаете, откуда артисты выходят? Где их служебный подъезд? – в который раз спросил мужчина с букетиком подвядших белых гвоздик, но так и не получил ответа.

Он шел навстречу шумному, многолюдному потоку, его видавшее виды полупальто и нелепая шляпа в стиле Юрия Деточкина заметно выделялись на общем глянцевом фоне посетителей Большого театра. Празднично одетая публика расходилась после спектакля, все торопились, ворчали и толкались.

Это раньше зрители с неохотой покидали театр, обсуждали на ходу представление и неспешно рассаживались в экипажи. Теперь же «театральный разъезд» больше напоминал «театральный разбег». Нынешняя публика улепетывала из храма Мельпомены, как при пожарной эвакуации, бурливо выплескиваясь на залитую огнями площадь, где ее встречали шум толпы, гул автомобилей и неоновые всполохи вывесок. Ночная жизнь большого города лишь начиналась.

Знаменитая квадрига Аполлона рвалась с портика вверх, в чернильное московское небо. Само же здание Большого театра с его обновленным, будто загримированным, фасадом напоминало гигантскую театральную декорацию.

Меж тем у подъезда № 5, с табличкой «Служебный вход», того самого, о котором спрашивал мужчина с гвоздиками и который он в конце концов отыскал, никакого движения пока не наблюдалось. Служебная проходная ожила лишь полчаса спустя, и из дверей потянулись работники театра, буфетчики, гардеробщицы, технический персонал, работники сцены…

– Простите, а балерины тоже отсюда выходят? – на всякий случай решил уточнить мужчина, обратившись к статной женщине средних лет, по виду билетерше.

– Откуда же еще им выходить? – ворчливо ответила та, не останавливаясь. – Не из окна же им вылетать?

Тут дверь подъезда открылась, выпуская небольшую группу молоденьких девушек. Легкие, воздушные, грациозные – в них сразу можно было узнать танцовщиц. И мужчина устремился с вопросом к ним.

– Кого?! – громко переспросила одна из девиц. – Ливневу?! – и на ее худеньком равнодушном личике изобразилось удивление, переглянувшись с подругами, она усмехнулась. – Так она позже выйдет. Вы подождите. Может, минут через двадцать, а может, через час.

Танцовщицы засмеялись и упорхнули.

Немного оробевший под их взглядами, мужчина сунул букет под мышку и отошел на несколько шагов назад. Так он и стоял, переминаясь с ноги на ногу, время от времени поглядывая то на часы, то на дверь. Погруженный в свои мысли, он даже не услышал, как к самому входу подъехал и остановился роскошный черный «Майбах», с нулями на номерном знаке, поэтому оступился и чуть не упал, когда по ушам его стегнул звук внезапно включившейся мигалки.

В ту же секунду дверь подъезда распахнулась, и на пороге показалась стройная фигурка в серо-пепельных одеждах. Это и была Варвара Ливнева, 25-летняя прима-балерина, восходящая звезда Большого театра. Впрочем, на звезду, в привычном, традиционном понимании этого слова, она совсем не была похожа. Кроткое, нежное, чуть подкрашенное личико, в больших глазах – то ли рассеянность, то ли испуг, губы, по-детски пухлые, застыли в какой-то мускульной, извиняющейся полуулыбке – так после долгой, изнурительной работы улыбается очень уставший человек.

Единственным атрибутом «звездности» была свита – вокруг примы суетилось несколько человек с букетами, которые что-то увлеченно обсуждали, шумели, смеялись. Монументальная дама с платиновой шевелюрой и корзиной фруктов заявила, что такой Авроры она в жизни не видела. Ее поддержал жиденький тенорок, принадлежавший высокому парню в леопардовом пальто. Тут вперед выкатился шарообразный господин и пригласил всех в ресторан ЦДЛ.

Однако у самой Авроры уже не осталось сил, чтобы что-то отмечать, веселиться и принимать комплименты:

– Простите, Маэль, я бы с удовольствием, но не сегодня.

Тем временем мужчина с гвоздиками, ожидавший ее, встрепенулся и сделал несколько неуверенных шагов ей навстречу:

– Варвара! Варя! – произнес он через головы людей, пытаясь к ней приблизиться, но не успел, его опередили.

За мгновение до этого из черного «Майбаха» вынырнул широкоплечий тип и оттеснил всех стоявших. Уверенно, но негрубо, в движениях его чувствовалась профессиональная сноровка, он увлек приму в автомобиль.

– В другой раз, Маэль, извините. Всем до свидания! – только и успела сказать балерина, исчезая в необъятных недрах авто.

– Вот так с ней всегда, – разочарованно протянул леопардовый и тотчас напомнил господину, которого назвали Маэль, о его приглашении в ЦДЛ. Тот согласно кивнул, и все двинулись за ним вверх по переулку.

У подъезда остался лишь неудачливый поклонник с поникшим букетом. Немного постояв, он с негодованием или даже злостью сломал и швырнул на асфальт цветы и остервенело принялся их топтать, будто в них была причина его неудачи. По лицу его прокатилась целая буря чувств, от обиды до какой-то лютой злобы.

Поклонники, как и их кумиры, бывают всякие.

* * *

Большеголовая, большеглазая, бледная и очень худенькая, просто комарик, а не девочка, ножки – палочки, коленки торчат, плечи острые. Сама себе Варя всегда очень не нравилась. Только вот, может, волосы красивые – густые, блестящие, мама заплетала Варе французскую косу. В итоге получилась «Смерть с косой» или «Скелетина» – так дразнили ее в школе.

– Глупая девочка, твоя красота еще впереди! Ты – пока только бутон, но придет время, и бутон распустится! – сказала ей однажды Дина Сергеевна, увидев, с каким отвращением Варя смотрит на свое отражение в зеркале – гигантском зеркале репетиционного зала.

Дина Сергеевна была первым Вариным педагогом в хореографическом училище, она вела класс у самых младших. Это она ее заметила и отобрала, когда приходила посмотреть на детей в кружок русского народного танца при клубе «Пермский железнодорожник». Потом была комиссия училища. В большом репетиционном зале Варю и других девочек выстроили в ряд, смотрели, щупали, заставляли прыгать и бегать под музыку, тянуться, приседать. После зала их повели к врачу на медосмотр, а затем всех отпустили, всех, кроме Вари. Дина Сергеевна улыбнулась ей и велела позвать маму, которая ждала в коридоре. Тогда и прозвучали эти непонятные, загадочные слова «классическое долихоморфное строение»[13], определившие всю дальнейшую жизнь Вареньки Ливневой.

Когда Варе исполнилось 10 лет, ее забрали из обычной общеобразовательной школы и перевели в хореографическое училище. Хотя про балет она тогда мало чего знала, только по телевизору видела, как дядьки в колготках танцуют. Смешно! По правде сказать, ей больше нравились бальные танцы, куда записалась Настя, девочка из соседнего подъезда. И Варе тоже хотелось. Как-то раз на празднике города выступали девушки из школы бального танца. Они были в пышных длинных платьях и так красиво танцевали, что у Вареньки даже голова закружилась.

Должно быть, у каждого в детстве бывают мгновения, когда распахивается дверь в будущее: за Вариной дверью был танец.

Но потом оказалось, что занятия бальными танцами – платные и стоят дорого.

– Варвара, ты уже взрослая и должна понимать, – на семейном совете объяснила ей мама. – Сейчас мы не можем себе этого позволить.

Семейный совет – это, конечно, громко сказано, всего-то два человека: сама Варя и ее мама, Рита Васильевна. Рита Васильевна была женщина вполне самостоятельная. Говоря по правде, ничей совет ей не требовался, тем более совет дочери – та не привыкла возражать матери. Но «воспитательный процесс требовал, чтобы ребенок высказывал свое мнение». Стараясь дать дочери правильное воспитание, Рита Васильевна читала много педагогической просроченной литературы и, исходя из прочитанного, регулярно устраивала в доме семейные советы (так, во всяком случае, она это называла):

– Ну и что же ты, Варвара, скажешь? Что ты решила? – спрашивала она после длинного монолога о том, как бы поступила сама. – Какое твое мнение?

И Варя, потупившись, ответила, что уже не хочет идти на бальные танцы, потому что, если возразить, мама будет недовольна.

– Маргарита, ты уж больно строга со своей Стрекозкой, – сочувствуя маленькой худенькой Варе, говорила тетя Света, их соседка по коммунальной квартире. Тетя Света была пожилой, одинокой и частенько оставалась с девочкой, когда мать работала. – Ведь одно дело книжки, а совсем другое – живой человек, ребенок.

Жили они в центре Перми, на Компросе (Комсомольском проспекте), в старом доме с парадным подъездом и колоннами. Но внутри, в квартире, все выглядело уже не так парадно. На кухне – тараканы, потолок течет, паркетины под ногами ходуном ходят. У Вари с мамой была одна комната, чистая и без тараканов, а у тети Светы – две. В будущем Рита Васильевна надеялась улучшить свои жилищные условия за тети-Светин счет, поэтому терпела ее замечания. И обращение «Маргарита» терпела, хотя всех других исправляла, в паспорте было записано имя «Рита».

– Хорошо тебе, Светлана, советовать, когда своих детей нет, – парировала она. – Да, я – строгая, сюсюкать не умею, баловать не хочу, да и не на что!

В сущности, строгость Риты Васильевны можно было понять: она воспитывала дочь одна, так как с мужем развелась. Бабушек, дедушек не было, рассчитывать на чью-то помощь она не привыкла и всегда подчеркивала, что ни от кого не зависит, несколько даже упиваясь этой своей независимостью. А еще Риту Васильевну отличало какое-то железобетонное чувство долга матери перед дочерью. «Я должна во что бы то ни стало!» – твердила она себе и могла две ночи не спать, чтобы сшить дочери костюм Снежинки к выступлению в детском садике. Когда же Варя заикалась о том, что платье можно было бы одолжить у соседки Насти, что та, мол, ей сама предлагала, Рита Васильевна сердилась:

– Нет, доча, чужого нам не надо! – эти слова Варя часто слышала от матери.

Бывшего мужа, отца Вари, Рита Васильевна выгнала сама, когда дочери едва исполнилось шесть лет, и, получая от него алименты, ровно столько, сколько положено, никогда ничего не просила дополнительно, хотя тот поначалу предлагал. Общение отца с дочерью Рита Васильевна строго лимитировала. Он приходил к ним два раза в год – перед Вариным днем рождения и в канун Нового года, приносил подарки. Варя плохо знала отца, но подаркам его радовалась, хотя при матери показать свою радость стеснялась. Перед его визитами Рита Васильевна проводила с дочерью беседы, но на все Варины «почему?» обычно отвечала одно и то же:

– Запомни, доча, он нас с тобой предал, а теперь хочет откупиться своими подачками!

Потом мать объясняла Варе, как надо вести себя с отцом, говорила про человеческую гордость, приводила примеры и всегда заканчивала словами:

– Мы с тобой не будем унижаться! Мы справимся, правда, доча?

Они справлялись, но жилось им бедно, очень бедно, от зарплаты до зарплаты, экономя на всем, на чем только можно. В этом Рита Васильевна преуспела, проявляя изобретательность. Варя, скажем, не помнила, чтоб мама когда-нибудь покупала одежду в магазине, в смысле, новую, они обе одевались только в секонд-хенде. И в коммерческий продуктовый у дома Варю никогда не посылали, даже за хлебом, потому что в киоске на рынке он стоил дешевле. По воскресеньям мама варила суп из куриных голов. Из кастрюли на плите на Варю смотрели мертвые глаза куриц, торчали их страшные полураскрытые клювы. Варя терпеть не могла этот суп и, когда мама не видела, выливала его в унитаз. Больше всего она любила бананы, которыми ее угощала тетя Света. Мама их редко покупала, потому что дорого. А еще Рита Васильевна стирала полиэтиленовые пакеты, вместо зубной пасты у них был порошок, а вместо шампуня – детское мыло.

– Ты моешь голову мылом? – удивилась как-то Настя.

– У меня от шампуня аллергия, – покраснев, соврала Варя.

Аллергия у нее была, но не на шампунь, а на мед и орехи. Но вранье ее все равно никого не убедило. Поношенное пальто с надвязанными рукавами, штопаные рейтузы, сапоги-дутыши на вырост – в классе Варя одевалась хуже всех и была постоянным объектом для насмешек. «Скелетина», «Смерть с косой!». Может, поэтому она и училась неважно. Замкнутая, застенчивая, она очень стеснялась своей бедности. И, когда ее перевели в училище, была даже рада, что после занятий совсем не остается времени ни на кино, ни на аттракционы в парке, ни на «Макдоналдс» – все это стоило денег. А в хореографическом все стало просто: «Мне надо заниматься». И никаких лишних вопросов. В училище в классе у станка, или, проще говоря, у палки, все девочки выглядели одинаково – белые маечки, юбочки, носочки, у кого новые, а у кого штопаные – не поймешь. В сущности, балет стал для Вари Ливневой настоящим спасением от бедности, от стыда за эту бедность. И хотя по русскому, математике и другим общеобразовательным предметам она по-прежнему не блистала (учителя говорили, плохая память), но зато на занятиях «по специальности» ее всегда хвалили:

– Ты – молодец, трудолюбивая, упорная девочка, – говорила ей Дина Сергеевна. – Если будешь и дальше так работать, то сможешь многого достичь! – больше она никого так не хвалила.

А однажды Варя услышала, как Дина беседовала с другими педагогами:

– У меня одна Ливнева за всех отдувается. Отличная девка, целеустремленная, у нее и гибкость, и выворотность, и шаг роскошный. Даже боюсь сглазить, вдруг задурит, работать перестанет…

Да, заниматься в самом деле приходилось очень много. От напряжения и усталости доходило до слез, до истерик. Даже мальчишки плакали. А некоторые не выдерживали, уходили. Но только не Варя с ее каким-то невероятным упорством. Как зашоренная лошадка, не отвлекаясь ни на что, она видела перед собой только главную дорогу, которая вела ее на сцену. Ибо на сцене с ней происходило волшебство. Это она сразу почувствовала, с самого первого своего выступления на открытом показе в учебном театре.

– Понкьелли. Вариация с колокольчиками. Солистка Варвара Ливнева, 11 лет. Педагог-репетитор Д. С. Дунаева, – объявил конферансье.

Заиграла музыка, и Варвара, выйдя на сцену и забыв обо всем на свете, кроме танца, совершенно в нем растворилась. В те короткие четыре минуты выступления ей показалось, будто ее тело уже ей не принадлежит. Оно сделалось каким-то невесомым и двигалось само по себе, подчиняясь лишь музыке. Та-та-та-ра, дзинь, дзинь, дзинь, та-та-тара, дзинь, дзинь, дзинь… А внутри у нее словно бы зажглась электрическая лампочка, которая так ярко светила, что свет этот увидели все сидящие в зале.

Но стоило Варе сойти со сцены, как свет исчезал, и она делалась прежней. Робкая, замкнутая, рано повзрослевшая девочка никому не доверяла, дружить не умела, вместо подруг у нее была мама, которая объясняла, что надеяться надо только на свои силы.

– Главное в жизни – это труд! – повторяла ей Рита Васильевна.

Она любила потчевать дочь жизненными сентенциями вроде: «импортные тряпки – мещанство», «поездка на такси – барство», «день рождения в кафе – баловство». А когда на семейном совете встал вопрос отношений между полами, то сентенции из Риты Васильевны посыпались как из рога изобилия. Поводом послужил Юрка Зудин, который учился вместе с Варей и однажды после занятий потащился провожать ее до дома. Мама из окна их увидела:

– Рано тебе кавалеров заводить, подрасти еще надо, – заявила она прямо из дверей.

– Он мне не кавалер. Это просто так, он всех девчонок провожает… – попыталась оправдаться Варя.

Юрка ей не нравился, ну или самую чуточку, просто с ним было интересно.

Но после Вариных объяснений Рита Васильевна почему-то разозлилась, занервничала и принялась рассказывать, какую неприглядную роль играют мужчины в жизни молодых девушек, как соблазняют их, обманывают и ломают судьбу.

С тех пор Зудин Варвару больше не провожал, и вообще никто не провожал.

Молоденькая девушка была до зубов нашпигована постулатами Риты Васильевны о «девичьей гордости, о целомудрии, о том, как стыдно принести в подоле» и что по большому счету мужчины – это зло. Постепенно Варя и сама стала так думать, противоположный пол для нее будто бы и не существовал вовсе, были просто однокашники по училищу, партнеры в танце, плохо или хорошо выполняющие определенные технические элементы в дуэте. А еще в одной, случайно попавшейся книге Варя прочла, что все великие балерины были несчастны в любви, и решила не выходить замуж вовсе: «Зачем, если в моей жизни есть балет?»

По-настоящему Варвара жила только в танце, в классе, на репетициях, на сцене. Она была лучшей ученицей, гордостью училища.

Неожиданно на предпоследнем курсе директриса предложила ей перевестись в Москву:

– Жаль тебя отпускать, Ливнева, но такая возможность выпадает не часто. Это твой шанс, ты его заслужила!

Потом директриса поговорила с Ритой Васильевной и, похоже, сумела найти нужные слова. Мать посопротивлялась, конечно, но в итоге согласилась отпустить дочь в Москву. Возможно, потому, что эффект от ее воспитательной системы был очевиден.

Перед отъездом в училище к Варе зашел отец – попрощаться. Он держал за руку худого бледного мальчика лет восьми:

– Это твой брат, Матвей, – с нежностью произнес отец. – Матвей хотел с тобой познакомиться. Только ты, Варя, не говори маме, что мы приходили.

10. Genius Loci

Зачем? О, если бы вместо ненавистного дядюшки с этим вопросом к Марселине обратился бы кто-то другой, то она, без сомнения, удостоила бы его более развернутым ответом и отвечала бы с воодушевлением и очень убежденно. Хотя, следует признать, что и сама она до конца не понимала этого своего внезапного порыва переселиться в провинцию. Все вышло случайно, так не раз уже с ней бывало, как будто родилось из того давнишнего разговора с маэстро Хайме. Кажется, тогда он рассуждал «о человеческом идеале в идеальных условиях». Слушая его ученые речи, Марселина, не получившая иного образования, кроме того, что предлагалось в доме дядюшки, попросила разъяснения.

– Genius loci, – отвечал ей сеньор Хайме со значением. – Гений, Дух места, так говорили латиняне о Римском форуме. Сакральное место, вобравшее в себя и таинство молитвы, и таинство рождения, и смерти, и силу человека, совершавшего обряд, и силу божества, ему отвечавшего. Это место, где сходятся все эманации энергии, идеальная почва для созидания совершенного человека и обретения им счастья.

И хотя сеньор Хайме предложил весьма вольное толкование латинского термина, донна Марселина с готовностью ему поверила. В ее глазах маэстро был большим знатоком Античности. Помимо истории, он преуспел и в тайных науках, в том числе в астрологии, нумерологии и даже в алхимии. «Все страхи вымысел, – объяснял он ей. – Страшно вовсе не то, что изучает алхимия, а то, что полезная наука оказалась под запретом!»

Марселина чрезвычайно высоко ценила мнение этого ученого мужа. Знакомы они были недавно. Встреча их произошла годом ранее на водах, в местечке Крансак-ле-Терм на юге Франции, куда она приехала со вторым мужем. Тот страдал несварением желудка и надеялся, что целебные воды ему помогут. Но они странным образом привели к обратному результату…

Слушая сеньора Хайме, продолжавшего говорить об идеале, всеобщем счастье, Марселина распорядилась, чтоб им подали bebidas heladas, прохладительные напитки, и, подойдя к окну, бросила взгляд на опустевшую на время сиесты улицу. На ступенях у входа в дом опять вертелась служанка тети Каталины – ее тайный соглядатай.

И в ту же минуту Марселине вдруг сделалось нестерпимо душно. Она ослабила ворот платья, но лучше ей не стало. И виной тому был не августовский зной, а весь этот город. Мадрид, как бочонок с виноградным суслом, бурлил и кипел сплетнями, интригами и заговорами. Без сомнения, главной мишенью заговоров была юная королева Изабелла и ее мать Мария-Кристина. Однако для членов семьи Монтес находились и мишени помельче.

Марселина тяжело вздохнула, представив себя птицей, запертой в золоченой клетке. Даже теперь, после смерти брюзги Карлоса, она не чувствовала себя сколько-нибудь свободной и счастливой. В наказание за грехи Господь не дал ей детей, богатство же, доставшееся от двух несчастливых супружеств, нисколько не спасало от одиночества и тоски.

«Сейчас мне 36. Еще год, другой, и я – старуха! – с горечью размышляла она, глядя на улицу. – Жалкая старуха, которой нечего будет вспомнить из своей прошлой жизни, кроме пустых плотских утех с любовниками, чьи имена давно стерлись из памяти». Она так долго ждала и искала любви, так страстно мечтала ее обрести, что мечты ее перегорели.

– Вот где есть настоящий Дух места! – Голос маэстро прервал ее раздумья, теперь сеньор Хайме повел речь о сельской идиллии. – Что может быть прекраснее, чем жизнь на природе и ученая работа вдали от городской суеты, от посторонних глаз. Бескрайние поля, благоухающие разнотравьем, тенистые сады, полные спелых плодов, и благодатная тишина, нарушаемая лишь пением птиц… – Он воздел вверх свои длинные худые руки, и под мышкой его старомодного поношенного камзола обнаружилась дыра. – Когда б я имел такую возможность, то был бы счастлив сам и сделал бы счастливыми всех вокруг. Felicits ominm! Всеобщее счастье!

– Будет вам Genius loci! – вскричала Марселина и при этом так сильно ударила веером по спинке кресла, что черепаховые лопасти его треснули и посыпались на пол.

В памяти женщины возникли светлые картины из детства, когда ее с кузенами привозили в поместье славного генерала Диего, как они бегали по его чудесному саду, рвали цветы и катались на пони, а потом, стыдясь и краснея, разглядывали мраморную наготу древних статуй, расставленных в парке. А однажды старик-управляющий позволил им спуститься в древнее подземелье, что находилось прямо под дедушкиным домом, по словам управляющего, подземелье строили «солдаты самого Цезаря».

– Да, да, да! Я помогу вам осуществить вашу мечту! А вы, маэстро, сумеете ли сделать счастливой меня? – надежда озарила лицо женщины, и в ее синих глазах заплескались морские волны. – Только меня! Какое мне дело до всех!

Так или примерно так все и было.

На следующий день состоялся достопамятный визит к дону Эрнандо.

А в сентябре, в канун праздника Мадонны Кастильской, Марселина уже стояла на ступенях виллы Эспейисмо и зорко следила за разгрузкой саквояжей и сундуков – некоторые из них требовали особого подхода, так как содержали весьма хрупкие приборы для будущей лаборатории сеньора Хайме.

– Qué salero![14] – то и дело восклицал Хайме, наблюдая за новоиспеченной хозяйкой поместья, которая без устали кружила по дому, отдавала приказания слугам, стараясь всюду поспеть, за всем уследить, и исполняла это с необычайной ловкостью и грацией.

Будучи увлекающейся натурой, она с жаром отдалась новому делу. Восстановление поместья и парка поглощало все ее силы, а воображение подогревал образ храброго генерала, чей портрет по-прежнему висел в центральной зале и в чьем облике маэстро находил много сходства с донной Марселиной. Возможно, поэтому он почти не удивился, когда госпожа взялась самолично руководить артелями каменщиков, маляров и садовых рабочих:

– Дражайшая сеньора, похоже, жизнь среди лопат и корыт с известью вас ничуть не смущает.

– Просто впервые за долгие годы я делаю нечто полезное, благое, – со счастливой улыбкой отвечала хозяйка и отправлялась хлопотать дальше.

Сам же сеньор Хайме с не меньшим воодушевлением приступил к обустройству своего лабораториума, получив для этой цели мавританский павильон, стоявший в глубине парка. Никогда прежде не было у него такого удобного и просторного помещения для работы. В Праге на Золотой улочке, где Хайме провел десять лет, он мог позволить себе лишь тесный подвал, в Арьеже он снимал у кожевника старую полуразвалившуюся красильню, однако и ее разгромили невежественные фанатики, подстрекаемые местным приором. Тогда ему чудом удалось спасти из огня модель земного яблока Мартина Бейнхайма и не сгореть самому. О том пожаре старый Хайме не мог вспоминать без содрогания.

Зато теперь удача улыбнулась и ему, забрезжила надежда скоротать остаток дней в сытости и покое. В Эспейисмо решительно все было иначе! Доброта и щедрость донны Марселины не знали границ. Через два дня после их переезда в поместье был доставлен прекрасный телескоп работы йенских мастеров, плюс к нему небесная карта, реторты разных размеров, а еще через неделю в его павильоне сложили атанор[15].

Осмотрев лабораторию, госпожа осталась довольна:

– Я свое слово сдержала. Не забудьте же и вы вашего обещания!

– Приложу все силы. Однако такое щекотливое дело не терпит спешки, – ответил сеньор Хайме.

И вправду, в нынешних обстоятельствах он предпочитал бы не торопиться и отложил составление эликсира на потом. Покамест он решил подождать и послушать, что скажет ему сам Дух места, голос которого можно услышать единственно под землей.

– Скажите, маэстро, так ямы в саду и подле итальянского грота и есть те самые археологические изыскания? Как это удивительно! Стало быть, мои землекопы, копавшие траншею, никакие не землекопы, а археологи! – шутила донна Марселина, подсмеиваясь над собою. У нее, как было сказано выше, имелись кое-какие пробелы в образовании, восполнить которые учитель почитал своим первейшим долгом. – И где еще вы намерены заниматься археологией?

– В подвальном этаже, если, конечно, с вашей стороны не будет возражений, – с поклоном отвечал тот. – A tuo lare incipe, начинай со своего дома.

Марселина, конечно, не возражала, а иногда, улучив свободную минутку, так как забот у нее было не счесть, и сама спускалась в подземелье, где маэстро, невзирая на холод, проводил целые дни напролет.

– Смотрите, донна Марселина, как отменно сохранилась тут древняя кладка, – говорил на ходу учитель, прокладывая ей путь. Сумрачный желтоватый свет факела у него в руке освещал непомерно толстые стены и сводчатый потолок подземелья. – Ваш мудрый родич оставил эту часть подвала без каких-либо переустройств. Благодаря ему мы можем видеть старинное святилище во всей его неприкосновенности. Взгляните, за этой стеной находилась целла[16], – голос Хайме дрожал от восторженного возбуждения, – в центре нее помещался жертвенный алтарь. Помните ли вы те беломраморные плиты с барельефами, что стоят у входа в итальянский грот?

– Да, да, – кивала сеньора Марселина в ответ, она слушала учителя с видимым интересом, хотя и не вполне разделяла его восторженность.

– Их взяли именно отсюда. А еще вы, конечно, видели на них изображение женщины с рогом изобилия?

– К чему этот вопрос? Мы только вчера говорили про римскую богиню Фортуну.

– Ах, дражайшая госпожа Марселина, вы меня не поняли… – засуетился Хайме. – Возможно, я неточно выразился. Но в этом самая суть! Если бы вы только знали, как глубоко почитали ее римляне. Богиня удачи, покровительница счастливого случая обладала колоссальной силой! И вот она здесь! Неужели вы не ощущаете воздушные вихри, что рождаются в подземелье?! Вы не можете их не почувствовать! О! Теперь я уверен, я знаю, где мы проведем таинство…

– Что ж, если вы все знаете и уверены, то я полностью полагаюсь на вас, – с улыбкой говорила Марселина. – Но прежде чем обряд свершится, я бы рекомендовала вам поберечь свое здоровье. В эдаком холоде немудрено подхватить инфлюэнцу или ревматизм! – И она силой уводила старика из подземелья наверх, где весело светило солнце.

К слову сказать, осень в тот год выдалась прекрасной. Удушливый летний зной закончился прежде обыкновенного, щедрые дожди принесли живительную прохладу, не причинив никакого урона урожаю винограда, оливы и инжира. В саду благоухали цветы и травы, старый парк дышал свежестью, и каждый его уголок оглашало птичье многоголосье. Настоящая идиллия сельской жизни – ведь о ней мечтал сеньор Хайме!

В ту осень осуществились в полной мере все его мечты, главной из которых, вне сомнений, стали археологические находки. Их обнаружили садовые рабочие при высадке живой лавандовой изгороди. Две грубо слепленные терракотовые фигурки мужчины и женщины с признаками половых различий. В древности, по словам маэстро, такие фигуры использовались для совершения символического обряда оплодотворения земли. А днем позже в том же месте сам Хайме нашел крошечную золотую медаль.

– Медаль? Нет-нет… Это, пожалуй, не совсем точно… – в необычайном возбуждении бормотал сеньор Хайме, очищая находку от грязи. – Предмет хоть и двусторонний, но слишком мал…

– Ах, какая вещица, какая тонкая работа! Что означают эти фигуры? – принимая из его рук драгоценный предмет, воскликнула Марселина, похоже, найденный предмет произвел на нее впечатление.

Вечером в честь радостного события – не каждый день из-под земли достают золото – был устроен праздничный ужин и фейерверк.

– Omen faustum, счастливое предзнаменование, добрый знак! – поднимая третий бокал шампанского, произнес сеньор Хайме, язык которого уже начал заплетаться. – Ах, эта магнетическая сила, это древние боги, они улыбаются нам!

Увы, радостное настроение, охватившее донну Марселину и ее гостя, совсем не разделяли слуги, даже те двое, что нашли медаль и получили от хозяйки щедрое вознаграждение, даже они держались угрюмо, всем видом показывая, что такая работа им не по нутру – ни археология, ни подозрительный старик-археолог. А уж про мавританский павильон и говорить нечего. Теперь все слуги в страхе обходили его стороной, точно чумной барак. Из страха уволилась молодая горничная, когда ей велели отнести туда поднос с завтраком. Следом за ней попросил расчета португалец-повар. Но возмутительнее всех повел себя парнишка-подмастерье, сын местного крестьянина, взявшийся на первых порах помогать сеньору Хайме. Он растирал для него порошки, а также ловил для опытов лягушек, ящериц и ужей. Однажды он просто взял и сбежал, никого не предупредив.

– Неслыханно! Этот негодник исчез без предупреждения, даже не получив расчет! Увидите, вместо расчета он получит от меня хорошую трепку! Однако я не понимаю, почему он удрал?! – удивлялась и гневалась донна Марселина.

Разумеется, сеньор Хайме догадывался «почему», но молчал. Меж тем среди прислуги множились зловещие домыслы.

Он сменил тему беседы:

– Не беспокойтесь, любезная сеньора Марселина, я прекрасно обойдусь и без него. Что же касается магического обряда, то теперь я в совершенном убеждении, он увенчается успехом! – с чувством говорил маэстро. – Мы проведем его в конце декабря! Лучшего времени и придумать нельзя! Вспомните, ровно 37 лет назад в этот день и на этом месте соединились два таинства – рождения и смерти. Я произвел все надлежащие расчеты: мы проведем обряд в день вашего появления на свет!

* * *

И таинство свершилось. Но не в означенный день, и не в древнем подземелье, как рассчитал сеньор Хайме, а в Teatro Circo Price в Мадриде, на спектакле «Фортуна, или Царица мира», который в тот вечер по чистой случайности посетила донна Марселина. После долгих месяцев, проведенных в поместье, она заскучала и, решив немного развеяться, уехала в Мадрид. А попав в столицу, недолго думая, отправилась в театр на первый без разбора спектакль. Там не было ни алтаря, ни культовых терракотовых фигур, ни эликсира, составленного ученым маэстро, хотя всесильная богиня Фортуна все же незримо присутствовала на представлении. А иначе как можно объяснить все то, что произошло в театре?! Ведь стоило появиться на сцене молодому красавцу премьеру и выполнить несколько изящных па, как сердце донны Марселины часто забилось, затрепетало и преисполнилось неведомой ей доселе благодатью. Это была любовь внезапная, поздняя, так долго таившаяся, которая разгоралась в ее душе, подобно пламени на ветру.

Знакомство состоялось после спектакля. Танцовщика, невысокого, идеально сложенного брюнета с тонким живым лицом, звали Марио. Он был необычайно талантлив и возмутительно молод, он недавно приехал в Мадрид из Франции, по-испански говорил скверно и совсем не знал города. Все эти обстоятельства позволили донне Марселине взять молодого человека под свою опеку. Наняв номера в лучшей гостинице, она пригласила Марио и его друзей на ужин.

Там же, в номерах, Марселина и Марио провели их первую и восхитительную ночь любви.

В поместье хозяйка вернулась лишь две недели спустя и не одна.

Все это время сеньор Хайме провел в страшном беспокойстве, не находя себе места.

– Отчего же вы не написали мне? – встретив ее, произнес он.

– Дорогой мой маэстро, умоляю, не надо упреков. Я так вам благодарна! Вы не ошиблись в ваших расчетах! Отныне я счастлива! Я так счастлива!!! – пропела ему в ответ донна Марселина.

От этой красивой, мгновенно помолодевшей женщины веяло такой силой и такой страстью, что старик смутился, не найдя что ответить. Разумеется, он не осмелился приписать себе и своим тайным магическим пассам произошедшую в ней перемену.

В ту же минуту из-за спины госпожи выступил бравый молодой брюнетик с самодовольной улыбкой на лице:

– Buenos dias, senior, me llamo Mario[17], – произнес он с сильным акцентом, галантно поклонился, и улыбка его стала еще шире.

После дороги хозяйка отдыхала, потом была совместная трапеза и прогулка по парку, в продолжение которой госпожа ни на шаг не отпускала от себя своего гостя. Сеньору Хайме иностранец не понравился. «Нетрудно догадаться, что у того на уме…» – размышлял он про себя и решился поговорить с хозяйкой. Вечером, после обеда, когда та, удалившись в кабинет, просматривала почту, он постучался к ней и вошел.

– Стоит мне пару дней провести в столице, как дон Эрнандо уже шлет мне свои гневные эпистулы! – с искренним возмущением произнесла донна Марселина. – Вообразите, он советует быть более разборчивой в знакомствах!

– Возможно, кое в чем он прав… – осторожно вставил Хайме, который хотел по-отечески ее предостеречь, предупредить, уберечь от ошибок…

Но не тут-то было! На пороге появился вездесущий Марио, не дав ему даже начать разговор. Госпожа вскочила, и влюбленные упорхнули в спальню.

Проводив их взглядом, маэстро Хайме тяжело вздохнул, затем взял светильник и поспешил к себе в лабораторию. Там он развернул перед собой астрологическую карту донны Марселины и погрузился в какие-то одному ему ведомые расчеты. Время от времени старик вскакивал, подбегал к телескопу, устремлял взор на звездное небо и вновь усаживался за карту, что-то недовольно бормоча. В светильнике на столе оплывали свечи, подобно воску, таяла и его надежда на покойную, сытую старость под кровом Эспейисмо. Хайме охватили нехорошие предчувствия.

Когда небо на востоке стало светлеть, он с усилием поднялся и произнес:

– Нет, ничего хорошего из этого не выйдет! – в таких людей, как Хайме, рассвет не вселяет бодрости.

* * *

Донна Марселина провела в поместье пять дней – пять дней безбрежного совершенного счастья. Мыслями ее всецело владел молодой любовник, ни о ком и ни о чем другом она и слышать не хотела, в чем Хайме успел убедиться, попытавшись с ней заговорить о делах поместья и оставив свои попытки.

Донна Марселина любила, любила впервые, без оглядки, наслаждаясь и упиваясь своим запоздалым счастьем, любила жадно, ревниво, страшась потерять даже минуту, проведенную подле своего избранника.

Однако на шестой день в Эспейисмо явились нежданные гости. То были дядюшка Эрнандо и его старший сын Родриго.

Поприветствовав благородных донов, маэстро Хайме посчитал разумным не мешать и удалился. Кажется, его примеру последовал и Марио, оставив Марселину наедине с визитерами. Что произошло между ними потом, маэстро доподлинно не знал. Окна кабинета, под которыми он прогуливался, сложив два пальца правой руки в виде рожек, были плотно закрыты, и разговора он не услышал. Но догадаться было нетрудно.

Родственный визит, в подтверждение его догадок, оказался коротким. Не прошло и часа, как благородные сеньоры стремительно покинули дом. При этом оба кипели от возмущения и были красны, как томаты:

– О! Господи, да она просто лишилась рассудка! Она безумна! – прошипел на ходу один.

– Безумие – это болезнь, которую надобно лечить! – заключил другой.

Усевшись в экипаж, они укатили прочь.

Сразу после их отъезда Хайме поспешил к госпоже. Бледная как полотно, с растрепавшимися смоляными локонами, она стояла посреди кабинета, держа в руках крышку от хрустального кувшина, осколки которого, наряду с другими вещами, в беспорядке валялись у нее под ногами. В глазах ее бушевало пламя.

«Э-э-э, да тут была настоящая баталия!» – подумал про себя Хайме.

Завидев его, Марселина усмехнулась:

– Ох и задала ж я перцу любезному кузену Родриго! – с видом победителя произнесла она и громко расхохоталась. – Каким, однако, сухарем он стал! Да и злятся-то они оттого, что руки у них коротки! Ну, почему, дорогой мой Хайме, почему они всегда против меня?!

В дверях появился Марио, и хозяйка, дав наконец волю слезам, бросилась ему на грудь. Страстная веселость, переходящая в страстную грусть, была основой ее подлинно испанского характера.

11. МГАХ

Писать о балете – все равно что танцевать об архитектуре.

Перефразированный афоризм Ф. Заппа

То, что балерины живут впроголодь и вечно сидят на диете, – общее устойчивое заблуждение. Так говорят те, кто ничего в этом не смыслит. Танцовщица, работающая в полную силу, должна хорошо питаться. Плотные завтраки, обеды и ужины (после шести, восьми или одиннадцати, без разницы) компенсируют огромные физические нагрузки. Настоящая радость балерины – это прийти домой после спектакля и как следует поесть, а потом уж завалиться спать. Разумеется, нельзя обжираться! Диеты существуют для ленивых, для тех, кто мало работает, ну или после отпуска. Хотя за 8 лет училища почти у всех танцовщиц вырабатывается железная привычка: тренировка, тренировка и тренировка. Каждый день начинается с класса, у станка, час как минимум, чтобы разогреться, снять вчерашние перегрузки. Мышцы, конечно, ноют, но терпимо, к тому же от занятий боль проходит быстрее, клин клином. А вот ступни ног – у балерин уязвимое место, деформированные, со скрюченным большим пальцем, у всех без исключения. Об открытых босоножках даже думать нечего. «На пляже ножки – лучше сразу в песочек, чтоб людей не пугать». Пуанты, что обычные, театральные, что дорогие, импортные, навороченные, как их ни подбирай, все равно жутко натирают. «В стакане» все пальцы будто спрессованы, от этого – мозоли, а мозоли кровоточат.

Но самое противное (тут Варваре не повезло) – это внезапно выросшая шишка, шпора на правой пятке. Вот от нее боль жуткая.

Врачиха еще в Перми советовала удалять. Значит, операция. Но теперь когда? Все время – показы, потом выпускные, а потом театр… «Какой» – Варвара даже про себя не говорила, боялась сглазить. Но девчонки с курса, похоже, за нее уже все решили.

Да, в Москве, в МГАХе (хотя многие педагоги по-прежнему называли академию училищем), Варвара занималась по индивидуальной программе, и в классе ее сразу поставили в самую середину на среднюю палку. А палка у них, как говорила Дина Сергеевна, это своего рода табель о рангах. За средней, напротив зеркала, стоят самые способные, подающие надежды, с правой стороны – середняки, корда, а слева, рядом с концертмейстером, – глухая корда.

Разумеется, за годы учебы все может измениться, девчонок и мальчишек то и дело меняют местами, переставляют. Но Варино место у станка даже после переезда в Москву осталось прежним. Она и сама была прежняя, ничуть не изменилась. При всех очевидных своих данных, и природных, и благоприобретенных, она оставалась такой же тихой, замкнутой, робеющей на людях и совсем не заносчивой. Полезное, между прочим, качество, когда попадаешь в новый коллектив. Ведь поначалу Варе было непросто. Девчонки-однокурсницы, среди которых попадались и ядовитые, и сволочные, ее здорово цепляли.

Еще бы, конкуренция! И если у себя в Перми после занятий она уходила домой, но тут уйти было некуда. Ведь академия – балетный улей. Корпуса соединены между собой, все близко, всюду люди: на одном этаже – столовая, на другом – классы для занятий, на третьем – общежитие, точнее, интернат, мужское крыло, женское, и в комнатах – по три-четыре человека.

– Ливнева, ты что, с Урала? – в первый же день спросила ее соседка по комнате, Танька Бармина.

– Да, – ничего не подозревая, ответила Варя.

И все заржали.

Слетая со сцены, хрупкие воздушные лебеди начинали больно щипаться.

Эта шутка потом часто всплывала, как и дурацкая поговорка про «соленые уши».

– Нет, Варька, ты должна знать! Почему все-таки «пермяки – соленые уши»? – надоедал ей Коля Качуров, с которым ее поставили на дуэты.

Но Варвара не отвечала, не обижалась, не обращала внимания, молчала, скучала по дому, терпела: «Терпение – первое правило балерины. Главное – есть ради чего!»

Это «ради чего» значило для Вари только одно – танцевать в Большом, до которого, как ей казалось, было еще очень далеко. Ведь в балете одних способностей недостаточно, надо, чтоб тебе повезло.

В Перми был случай, когда Варину однокурсницу не аттестовали из-за прыщей на лице: у той начались проблемы с кожей, и сразу закончилась карьера танцовщицы.

Про это Варя вспоминала с дрожью. Она боялась и прыщей, и травм, а еще панически боялась растолстеть. Так бывало с некоторыми девчонками, когда те ни с того ни с сего начинали плыть, раздаваться в бедрах, в плечах, груди.

Ну какая может быть Жизель с четвертым номером лифчика!!!

С этим у Варвары, слава богу, проблем не было. Но все же небольшой повод для беспокойства имелся и у нее. При ее росте в 166 см вес 45,5 кг считался нормой, но с натяжкой. Перед выпускными ей хотелось немного сбросить, иметь в запасе килограмма полтора-два. Но и передоз с фурасемидом Варя устраивать себе не собиралась.

Как-то раз вечером девчонки болтали про всякое-разное, в том числе про диеты, а Бармина заявила, что ее диета – самая лучшая. Когда же Варя попросила ее рассказать, то все засмеялись. Выяснилось, они говорили про секс. И не в шутку, а на полном серьезе! Хотя вообще-то все девчонки в интернате про него только и говорили.

– Дура ты, Ливнева! Это ж для здоровья надо!

– Секс полезен, медики доказали! – с жаром убеждали они ее.

В итоге уговорили. Благо Риты Васильевны рядом не было!

И Варя переспала-таки с однокурсником Колькой Качуровым, больше из любопытства, а еще чтоб девчонки к ней не цеплялись. В эффективность такой «диеты» она, конечно, не поверила.

Колька был москвичом, а в интернате жил, чтобы на дорогу время не терять. Симпатичный и довольно способный, Качуров вечно придуривался, подкалывал всех, Варю тоже.

– Да он тебя просто клеит! Я отвечаю! – сказала ей Бармина, которая с некоторых пор взялась Варвару опекать. – И вообще, раз уж ты собралась терять невинность, то этот вариант подходящий, нестыдный.

Собственно, выбирать Варе не приходилось – в городе она бывала редко, Москву не знала совсем, к тому же знакомых – никаких. Вот и решилась.

– Я – в шоке! Так ты, оказывается, девственница?! – Колька так удивился, что даже забыл про свои дурацкие шуточки. И потом в интернате он трепаться ни с кем не стал. За что Варя была ему благодарна. А вот секс с Качуровым ей не понравился. Никакого впечатления. Хотя, наверное, дело не в Кольке.

«И чего все об этом твердят, с ума сходят! Это ж просто физиология! Разве можно сравнить это с тем, что происходит на сцене. Там неописуемое, настоящее счастье, когда твое тело делается невесомым, ты преображаешься и испытываешь такой восторг, что душа улетает. А из зала на тебя накатывает волна одобрения, дружелюбия. Стоит зрителям захлопать, как ты мгновенно забываешь и про усталость, и про кровоточащие мозоли…»

Продолжать отношения с Колькой Варя не захотела – в их дуэте будто что-то сломалось, разладилось. Стрела это сразу просекла.

Стрела, или Стрелкова Елена Петровна, вела у них дуэты:

– Варвара, к тебе, что ж, Качуров подкачуривается? – строго, без предисловий спросила она.

Варя покраснела.

– А то я смотрю, вы оба будто вареные, вполноги стали работать.

– Нет, – выдавила из себя Варя. – Уже нет.

Лучше было бы, конечно, промолчать, но Стрела выбрала «удачный» момент, когда после класса от усталости ни одной связной мысли в голове и только красные вспышки перед глазами. Сразу не сообразишь, чего сказать. Но, слава богу, пронесло.

Елена довольно хмыкнула:

– Блицроман. Ну и правильно! – и вскоре поставила ее в пару с другим партнером.

Варя сказала ей правду лишь наполовину, потому что Качуров еще долго ходил за ней хвостом и цветы дарил.

– Не надо, Коль, пожалуйста. Сам ведь знаешь, выпускной год, спектакль и все такое. Зачем тебе проблемы? – стараясь его не обидеть, говорила Варя. Она помнила слова Елены, знала, как многие погорели из-за этой дурацкой любви. За залет из академии отчисляли мгновенно!

А за Вариной спиной девчонки с азартом перемывали ей кости:

– А Ливнева-то у нас кремень!

– Да не кремень она, а сука!

– Фригидка!

– Прима зеленая!

– Ну и правильно, что она Кольку бортанула! – заступалась за нее грузиночка Тамила. – Потом у ней мужиков дополна будет, а распределение – это на всю жизнь.

Одни ее поддерживали, другие ругали, и почти все завидовали.

На курсе Ливнева была самой лучшей: у нее и шаг феноменальный, и прыжок сумасшедший, и гибкость – как говорят, балерина от бога. Такой можно только родиться. И то, что Варю возьмут в Большой, уже ни у кого не вызывало сомнений, кроме, пожалуй, самой Вари.

Перед выпускным спектаклем она совсем потеряла счет времени, репетировать приходилось нон-стоп, даже по воскресеньям. В «Капелии», с которой выпускался их курс, она танцевала главную партию Сванильды. На сцене ее героиня должна была быть веселой, игривой, озорной. Хорошо говорить, озорной, но где взять силы!

– Балет – это не техника, а душа! Вот и покажи! – кричала на нее Стрела и заставляла повторять все снова и снова.

Вскоре из мастерской пришли костюмы, девчонки мерили и, как всегда, ругались на обноски – костюмы были неновыми. В гримерках учебного театра стоял невообразимый гвалт. На платье Сванильды, в котором Варя появлялась в первом акте, она заметила на изнанке маленькую вышитую буковку «В» и засмеялась. Это был знак.

В итоге получилось все! И даже лучше, чем она мечтала: ее пригласили в Большой, и не стажером, а в основной состав.

12. Еще один допрос

Я знаю иностранцев, которые исчисляют время своего пребывания в Москве количеством просмотренных спектаклей с Галиной Улановой!

Гариссон Солсбери, корреспондент газеты «Нью-Йорк таймс»

– …Я уже объясняла, что разбирать экспозицию при работающей сигнализации невозможно. У нас оборудование новое, чуткое. Любая пустяковая ошибка в кодовом замке, и срабатывает сирена, через две минуты являются автоматчики в масках, – произнесла Арина с раздражением, потому что ей надоело отвечать на одни и те же вопросы. – В последний день мы очень спешили, работали в авральном режиме, разумеется, с ведома руководства. На то имеются все письменные распоряжения…

На сей раз допрос проходил в прокуратуре, и лысый следователь Павленко уже не был таким любезным и любознательным.

– Вы не поняли мой вопрос, Арина Ивановна, – перебил он ее. – Я спрашивал: почему вы дали команду отключить сигнализацию до начала работ по демонтажу? То есть, по сути, когда в залах еще находились люди?

– Всего на пятнадцать минут! – поспешно возразила Арина. Прозвучало так, как будто она оправдывается. – Дело в том, что сотрудник, отвечающий за все это оборудование, должен был раньше уйти с работы. Отпросился, понимаете?

– Это, кажется, Шнурков Юрий?

– Да, именно он. Бывают же у человека исключительные обстоятельства. Его согласился подменить коллега, но тот в музее совсем недавно, многого еще не знает. К тому же все бумаги были у Юры.

– Так это вы разрешили ему уйти раньше?

– Простите, тут одного моего разрешения недостаточно! – возмутилась Арина. – Я – куратор выставки. Служба охраны вне моей компетенции. У них – свое начальство.

– Понимаю, – протянул Павленко и, посмотрев на монитор, быстро застучал по клавиатуре. – У куратора, безусловно, свои обязанности, и немалые. Это ведь куратор решает, где и какие экспонаты будут демонстрироваться? Что будет выставлено в первом зале, что – во втором? Это ваша компетенция, не так ли?

– Моя… – сказала Арина, но, догадавшись, к чему он клонит, прибавила: —…И не только. Создание новой экспозиции – труд коллективный, многие вопросы обсуждаются коллегиально, совместно с другими сотрудниками музея.

И эти ее слова прозвучали как попытка оправдаться.

На сосредоточенном лице Павленко расплылась лукавая улыбочка:

– Да-да, совместный труд…

«Просто Порфирий Петрович какой-то! – мелькнуло в голове Арины. – Чего он от меня хочет?! Я ни в чем не виновата!!!»

– Что касается украденного ежедневника, кажется, это вы предложили поместить его… – не переставая улыбаться, следователь взглянул на монитор, – …в ту витрину в первом зале?

– Не помню, возможно, и я.

– А вот ваша коллега Марина Эдуардовна Жилина помнит точно, что это были вы, Арина Ивановна. Скажите, в тот момент вы уже знали, что к этой витрине не подключена сигнализация?

– Тоже мне, секрет Полишинеля… – пробормотала Арина, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок.

Она, разумеется, знала, что к этой старой, еще дореволюционной витрине, к слову сказать, самой парадной и удобно стоящей, сигнализация не подключена вовсе, знала она и о других изъянах музейной сигнализации, но рассказывать об этом следователю не хотела, чтоб никого не подставлять.

«Все равно узнают, но по крайней мере не от меня», – решила Арина и молчала. Однако теперь ситуация принимала скверный для нее оборот.

– Об этом многие знали, – ответила она наконец.

– Понятно, понятно… – Павленко посмотрел на нее, потом на часы и достал из стола какую-то бумагу. – И вот еще какой вопрос, последний, если не возражаете. На адрес прокуратуры пришло заявление от вдовы коллекционера Лейбмана, Ларисы Савельевны. Госпожа Лейбман обвиняет вас в том, что вы практически «заставили» ее супруга включить в экспозицию некоторые артефакты из его коллекции, в том числе и пресловутый ежедневник, который впоследствии был украден… – заключил он с плохо скрываемой язвительностью.

– По мнению вдовы, украла его тоже я?! – возмутилась Арина.

– Не стоит передергивать, Арина Ивановна. Мы же просто выясняем обстоятельства. А они таковы: полгода назад вы предложили провести выставку, посвященную Сергею Лемешеву, не так ли?

Арина кивнула.

– Затем вы попросили или убедили коллекционера Лейбмана выдать для экспонирования принадлежащие ему ценные артефакты…

Арина снова кивнула.

– …И один из них поместили в витрину, к которой не подключена сигнализация. Вы меня поправьте, если я что-то путаю. – И следователь продолжил, впившись взглядом в Арину: – Ну а в день закрытия выставки с вашего согласия или при вашем непосредственном участии в музее раньше установленного времени была отключена не только сигнализация, но и видеонаблюдение. Как вы можете это прокомментировать?

– А вам нужны мои комментарии?! – помолчав, ответила Арина, она едва сдерживалась, внутри все кипело от негодования. Само собой, ей было что возразить! Но этот Порфирий Петрович все так изящно выстроил и разложил, что никаких контраргументов ему, похоже, уже не требовалось. – По-моему, вы все уже решили. Ваши умозаключения с легкостью заменяют доказательства. И не надо больше никого искать. Преступление раскрыто! Преступник найден! – с едким смешком подытожила она. – Я могу быть свободна? Или сразу в тюрьму прикажете…

Павленко нахмурился и жестом остановил ее.

– Зря вы так, Арина Ивановна. Вы сейчас в отпуске, насколько я понял, а в музее ситуация сложилась очень серьезная. Три дня назад исчез сотрудник охраны Юрий Шнурков, которого вы так самоотверженно защищаете.

* * *

Бледная как полотно, на деревянных ногах Арина покидала кабинет следователя, судорожно перебирая в памяти всех знакомых ей адвокатов, но, как назло, никого припомнить не смогла.

Выйдя на улицу, она с жадностью вдохнула холодный влажный воздух и стремительно зашагала к метро. «Побыстрее и подальше от этого мерзкого Павленко! Вот вам и добродушный толстяк! Как он ее развел!»

Достав из сумки сигареты, Арина на минуту остановилась, закурила и вдруг почувствовала, что кто-то ее слегка толкнул. Вокруг было малолюдно, поэтому она смогла заметить быстро удаляющегося мужчину в черном пальто и надвинутой на глаза несуразной черной вязаной шапке. «Пьяный, наверное, но не шатается», – автоматически отметила она про себя.

Ветер бил ей в лицо и трепал волосы. Сигарета все никак не хотела раскуриваться и потухла. «Значит, кто-то вспоминает…» – говорили у них в университетской курилке. Глупая примета, подумалось Арине, но тут внезапно из глубин подсознания выплыла помятая Левкина рожа, в клубах дыма над столом, уставленным бутылками. «Господа судьи, мой подзащитный – жертва методов воспитания, которые применялись его родителями…»

И побежали годы, отсчитывая назад время…

* * *

Арина вышла замуж за Левку, когда училась на 3-м курсе университета. Вышла по молодости, по глупости, сдуру. Сейчас за давностью лет она даже не могла вспомнить, любила ли она когда-нибудь Левку Михеева и любил ли ее он. А может, ей просто захотелось взрослой самостоятельной жизни, глядя на Юльку и на других подруг, которые, как на эпидемической волне, все вдруг повыскакивали замуж.

Ивана Петровича матримониальные планы дочери не обрадовали. Он деликатно пытался убедить ее подождать:

– Ариша, ну зачем сразу замуж? Вы знакомы всего ничего, надо бы этого Леву получше узнать. Поживете вместе, а потом…

Нет, увы, когда играют гормоны, к доводам разума не прислушиваешься.

К тому же Левка сразу понравился маме. У него была подкупающая внешность скромного, воспитанного провинциального молодого человека: открытое честное лицо, румянец во всю щеку, соломенные, стоящие дыбком волосы и обаятельная белозубая улыбка.

Узнав о предстоящем замужестве дочери, Тамара возликовала так, будто предложение сделали ей самой. Всегда смотревшая на дочь с некоторым смешанным чувством сомнения и сочувствия, она, видно, и не чаяла выдать дочь замуж.

– Ваня, чего ты, в самом деле. Сам знаешь, какой у нашей Арины характер… – убеждала она супруга. – Лева – хороший мальчик, перспективный, сам всего добился, безо всякой протекции, бог с ним, что из провинции, со временем пообтешется.

Все это было правдой. Левка приехал в Москву из маленького городка с хозяйственным названием Губкин. Когда его спрашивали, он так обычно и отвечал: «Да-да, там прямо на вокзале продают губки!» Семья у Левы была простая, бедная. Отец работал путевым обходчиком и рано умер, воспитывала его мать, добрая, тихая и попивающая. Раз в месяц он переводил ей деньги, но ездил к ней редко и прошлое вспоминать не любил.

– Знала бы ты, из чего я вырвался! – сказал он как-то Арине, но без подробностей.

Они познакомились в университете, в столовке главного здания, хотя тогда Михеев уже редко туда захаживал. Он был на пять лет старше Арины, учился в заочной аспирантуре, подал документы на адвокатскую лицензию и вовсю работал. Скромная, казалось бы, должность помощника адвоката по уголовным делам позволяла Леве жить на широкую ногу. Он снимал однокомнатную квартиру на Ленинском проспекте, раскатывал по Москве на такси, так как машину он не водил, и питался в ресторанах. Там же он проводил многочасовые переговоры с «нужными» людьми, круг этих людей был очень широк – от депутатов до криминальных авторитетов:

– Все дело в том, кого защищаешь! – объяснял он.

Клиентов подгонял адвокат, Левка же при нем выполнял всю черновую работу. В уголовном праве, по его собственным словам, он тоже неплохо поднаторел. Красный диплом юрфака, цепкий изворотливый ум, прекрасная память, интуиция и нюх на всякого рода неприятности – за это помощнику адвоката и платили щедро, и наливали регулярно.

В сущности, любовная лодка Арины и Левы треснула именно из-за выпивки. Брак продлился ровно год. Когда все закончилось, Арина говорила, что, мол, жили они недолго и несчастливо.

Ну а пока, на этапе сватовства, все шло замечательно. Михеев задаривал Арину цветами, духами, конфетами, вежливо молчал в доме ее родителей, трогательно краснел, приглашая ее к себе на Ленинский, и так заикался, когда делал ей предложение, что не принять его было просто невозможно.

Арина сказала «да», а месяцев через шесть, в продолжение которых Левка практически ни разу не встретился ей трезвым, спохватилась…

Будь она врачом-наркологом или дочерью запойного пьяницы, бегающего за семейством с топором, она бы, возможно, раньше заметила эту трагическую особенность молодого мужа. Но она была студенткой, писала реферат по истории русских усадебных театров XVIII века и не заметила.

И потом, когда тебе двадцать, то на некоторые пустяки просто не обращаешь внимания. Новая взрослая самостоятельная жизнь представляется прекрасной, непостижимо долгой, насыщенной событиями, неожиданными встречами… Учеба, театральные премьеры, выставки, кафе, друзья, бесконечные гости в съемной, отдельной от родителей квартире.

К тому же пьяненький, остроумный Михеев нравился всем, поначалу он нравился и самой Арине.

Приходя домой навеселе, он объяснял, что работа у него нервная, суды, апелляции, кассации.

– Для снятия стресса можно себе позволить! – домой он приволакивал полные коробки с шампанским, вином, виски, закусками и с удовольствием угощал всех гостей и соседей. – Люблю, когда всего много!

Сначала Левка пил только в компании, но потом стал справляться и в одиночку.

– Будешь? – спрашивал он Арину, нетвердой рукой смешивая себе какой-нибудь коктейль, типа убойного «Северного сияния».

– Не буду и тебе не советую! – отвечала она.

– А мне, знаешь, плевать на твои советы! – алкоголь превращал Левку в настоящего хама.

И вообще, спьяну из него начинала лезть такая отчаянная дрянь, такая разухабистая дичь, такая губкинская лексика, что Арина вызывала такси и уезжала к родителям, чтобы только ничего этого не слышать.

На следующий день Левка являлся просить прощения.

«Господи, как же у него сил на все хватало! И на работу, и на бухло, и на эти домашние спектакли…» Он приезжал с цветами, прикладывался к ручке, вставал на одно колено, рассыпался в извинениях. Бывало, даже деньги Арине совал. Удивительная все-таки логика: нахамил – заплатил – и живем дальше.

Когда обмывали Левкину адвокатскую лицензию, виновник торжества на радостях вылез в окно и, горланя какие-то статьи из кодекса этики адвоката, простоял полчаса на подоконнике с внешней стороны. Понятно, третий этаж – не двадцатый. И все же те полчаса Арина запомнила надолго.

А еще она запомнила, как Михеев от избытка чувств едва не утопил ее в ванне, как она билась в его неуклюжих пьяных объятиях, кричала, наглоталась воды и мыльной пены. Левка же, слыша ее крики, расценил все происходящее как веселую шутку.

Идти к наркологу Михеев отказался наотрез, более того, страшно возмутился, когда Арина завела об этом разговор:

– Я абсолютно здоров! Когда хочу – пью, когда не хочу – не пью! Тебе надо, сама и кодируйся! – заорал он, и стоящий дыбком соломенный хохолок так и заплясал у него на затылке. Как и все пьяницы, он был свято убежден, что никаких проблем с алкоголем у него нет и быть не может.

Арина, продолжая настаивать, заорала в ответ. В знак протеста Левка напился показательно – выхлестал у нее на глазах полбутылки виски.

Они жутко тогда поругались. Арина уехала к родителям, но на сей раз собрала вещи.

К утру у нее поднялась температура, началась рвота. Выворачивало ее весь день. К вечеру мама вызвала врача.

Теперь за давностью лет многое выветрилось из ее памяти, забылся и Левка, и его пьяные выходки, но то, что случилось с Ариной спустя несколько дней, осталось с ней навсегда, потому что изменило всю ее жизнь.

Болезнь объяснилась до банального просто: Арина была беременной. В женской консультации поставили срок одиннадцать недель:

– Рожать будешь в середине апреля.

Но Арина не спешила сообщить радостную новость мужу, злилась на него страшно, впрочем, на себя тоже. В голове ее уже тогда поселилась мысль о том, чтоб разъехаться с Левкой. После ссоры он приходил к ней похмельный и угрюмый, они не помирились.

И вот тогда случайно (а может, и не случайно, может, вправду говорят, что случайностей не бывает) в коридоре перед кабинетом гинеколога Арине попалась на глаза брошюра «Патология пьяного зачатия» с жуткими фотографиями «воскресных детей». У Арины волосы на голове зашевелились, она посчитала, сопоставила и ужаснулась.

Когда дочь произнесла слово «аборт», Татьяна Павловна побледнела:

– Деточка, ты уверена? Это очень серьезный шаг!

Арина молча кивнула.

Ни Левке, ни Ивану Петровичу они пока решили ничего не говорить. Тамара Павловна посоветовалась с одной из своих подруг, врачом-косметологом, а та договорилась со знакомым гинекологом.

– Не волнуйся. Врача я предупредила. Операция длится всего несколько минут, – успокоила она Арину и назвала цену. – Введут наркоз, ты даже ничего не почувствуешь. Все будет хорошо.

Но, видно, что-то пошло не так. Кто-то кого-то не предупредил, не перезвонил, опоздал или забыл. Впрочем, после всего, что случилось, выяснять ничего не стали. Медицина 1990-х знавала и не такое…

В назначенный день, приехав в больницу (по иронии судьбы, отделение по прерыванию беременности находилось в одном здании с роддомом), Арина увидела в коридоре перед операционной небольшую группу женщин в цветастых халатах. Оказалось, что надо ждать, и что никакой блат ей тут не поможет, и что на аборт существуют такие же очереди, как и везде. Онемев от страха, Арина присела на банкетку и принялась ждать, каждый раз вздрагивая, когда распахивалась крашеная белая дверь с табличкой «Без вызова не входить!» и за ней исчезала очередная пациентка.

«Почему же оттуда никто не выходит?» – с ужасом подумала Арина и обратилась с вопросом к санитарке, снующей по коридору со шваброй, как с хоккейной клюшкой. Та будто бы ждала, когда к ней обратятся, и, подбоченясь, вместо ответа обрушила на Арину обличительную тираду о том, как «бесстыдные шлюхи убивают своих детей, а честные бабы на такое паскудство, как аборт, никогда не идут, а родят по трое-четверо ребятишек». Когда санитарка, перечислив поименно всех старших детей, дошла до младшенького, Арину позвали в операционную.

Там громко работало радио, толстая медсестра, взяв у нее справки, скороговоркой произнесла:

– Нееланепила? Снимайтрусы! Залезайнакресло! Скольковесишь? Тебе сделаютукол, атысчитай!

Появился врач, лицо его закрывала маска, из-под которой на Арину смотрели добрые усталые глаза.

Она стала считать, но, дойдя до тридцати, остановилась:

– Наркоз не действует, я все слышу и чувствую… – не успела проговорить она, как тотчас, почувствовав внезапную боль, вскрикнула.

Через мгновение боль накрыла все ее тело и сделалась до того невыносимой, что Арина даже не закричала, а завизжала, завизжала, как свинья, ведомая на убой.

Сквозь собственный животный визг она услышала голос медсестры, склонившейся над ней:

– Вот вы кричите, только врачу мешаете, нет чтоб потерпеть немного.

Когда все кончилось, Арину переложили на каталку и по каким-то длинным переходам повезли в палату, огромную, как спортзал, коек на 20 или больше, на которых лежали женщины из очереди. Некоторые уже вполне пришли в себя и переговаривались между собой. Каталка остановилась, Арине велели лечь, она подчинилась, но уже точно знала, что, как только уйдет медсестра, она тоже уйдет. Чувствовала она себя отвратительно – все тело ныло, голова кружилась, а в ушах до сих пор звучал ее собственный душераздирающий крик.

– У тебя губа треснула, – обратилась к ней женщина с соседней кровати, – и в глазу сосуд лопнул. Вот гады, на живую режут!

– На меня наркоз почему-то не подействовал.

Женщина горько усмехнулась:

– Врут они. Этот их наркоз – одна фикция, все равно что чайку попить! За настоящий наркоз платить надо.

– Так я заплатила, – удивилась Арина.

– Ну, тогда я не знаю…

Находиться в этой больнице, где ей было так больно, стыдно и мерзко, Арина больше не могла, просто встала, забрала пакет с одеждой, оделась и ушла. День был холодный, но она шла, не замечая холода, жалея себя, ругая на чем свет стоит Левку. Она твердо решила к нему больше не возвращаться.

Через сутки у Арины поднялась температура, началось осложнение, и она снова попала в больницу на повторную чистку. Узнав про аборт, Михеев устроил жутчайший пьяный скандал, орал во дворе, барабанил в дверь. С зятем разбирался Иван Петрович. Арина к Левке не вышла, не могла, не хотела ни видеть его, ни слышать. Михеева будто вычеркнули, вырезали из ее жизни, как вырезали из ее чрева трехмесячный плод, а вместе с ним надежду когда-нибудь иметь детей.

Развели их быстро и безо всякой волокиты. И Арина снова жила у родителей, в своей родной комнате, с книжными полками, с плакатом «Морис Бежар в Ленинграде» над письменным столом, с коллекцией машинок, которую она собирала в школе, с финским клетчатым диваном, купленным родителями на чеки. На этом диване и проходила большая часть ее времени – чувствовала Арина себя отвратительно: худая, бледная, с тяжелой ватной головой, с растекшимися синяками от капельниц на руках и едва затянувшимся розовым шрамом внизу живота. Навалилась тоска. Мама и домработница Валя наперегонки ухаживали за ней, пичкали лекарствами, куриным бульоном, паровыми котлетами, гранатовым соком и прочими витаминами. Иван Петрович, у которого наконец появилось больше свободного времени, так как он сменил работу, приносил новые книги и видео с комедиями, а потом сидел и читал ей вслух. Но тоска книгами и витаминами не лечится. Из всех друзей только Юльке удавалось к ней просочиться – Арина никого не принимала и никуда не выходила.

И тогда у Ивана Петровича созрел секретный план. Как-то раз утром, зайдя к дочери с подносом всякой всячины, Иван Петрович как бы между прочим поделился с ней одной «проблемкой», возникшей у его хороших знакомых. Те, мол, готовят мероприятие к круглой дате – «Дни Федора Шаляпина в Москве», а толкового помощника найти не могут. (Вранье, конечно, потому что Иван Петрович специально выхлопотал эту работу для дочери.)

Поначалу Арина отреагировала на предложение отца вяло, но уже через пару дней, получив свое первое задание, крючок заглотила, попалась.

Ей предстояла работа в фондах Бахрушинского музея, надо было отсмотреть и отобрать все материалы, относящиеся к будущей выставке: пластинки, фотографии, письма…

Хранитель фондов, иссохший человечек с пожелтевшей сединой, приветливо встретил хорошенького молодого специалиста и привычно посетовал на нехватку помещений.

– Сами видите, что у нас делается, фонды огромные, а места нет. – И, пройдясь по тесным коридорам, он указал на стеллаж, где, судя по картотеке, хранились нужные ей материалы.

– А это что? – с благоговением в голосе спросила Арина, кивнув на стоявшие рядом пыльные кожаные боксы, очевидно, дореволюционные, каждый из которых был снабжен биркой и подписан аккуратным каллиграфическим почерком: «Софья Верещагина. Москва, 1899–1909», «С.-Петербург, 1909–1917».

– Ох, до этого у нас руки еще не дошли, – отозвался хранитель. – Знаю только, что поступило после войны от частного дарителя. Коллекция фотографа-любителя Софьи Верещагиной.

– Можно полюбопытствовать? – робко задала вопрос Арина.

Собственно, с этих пыльных коробок все и началось, и исследовательская работа Арины, и ее статьи, и позднее кандидатская диссертация. Удивительная барышня Верещагина фотографировала буквально все, что видела перед собой, а видела она немало, так как, выражаясь по-современному, была большой тусовщицей. В боксах в идеальном порядке хранились все ее негативы – стеклянные фотографические пластины 9х12, изучением которых с жадным молодым энтузиазмом занялась Арина. На одном из попавшихся ей снимков был запечатлен Федор Шаляпин в театральном костюме, а рядом его друг – композитор Сергей Рахманинов, в ту пору еще не получивший мирового признания. Друзья сфотографировались в интерьере какой-то частной квартиры, на заднем плане – камин, а на каминной полке – портрет с жутковатым лицом-маской.

Прошло немного времени, и Арина сумела выяснить, что интерьер, в котором было сделано фото, – не что иное, как квартира Рахманинова, после революции полностью разграбленная, а висящий на стене портрет, изображающий Шаляпина в роли Мефистофеля из оперы «Фауст», принадлежит кисти Валентина Серова.

Мотаясь по архивам, библиотекам и по крупицам, как мозаику, собирая информацию, Арина ожила, от ее депрессии не осталось и следа. С горящими глазами она рассказывала отцу об удивительной коллекции Софьи Верещагиной. А Иван Петрович слушал и радовался:

– Уметь добывать и анализировать информацию – очень ценное качество. Стало быть, кое-чему я все-таки тебя научил.

Окончив университет, Арина решила продолжить учебу и подала документы в ГИТИС на театроведческий. А вскоре издательство «Наследие» выпустило ее первую книгу «Жизнь замечательных вещей». Здесь, скорее всего, тоже не обошлось без вмешательства Ивана Петровича, хотя тот не признавался, он был счастлив и с нескрываемой гордостью показывал всем друзьям произведение своей дочери. Работу молодого исследователя благосклонно приняли критики, на канале «Культура» пару раз упоминали ее имя, друзья и однокурсники звонили с поздравлениями…

Одновременно шла учеба в ГИТИСе, Арина училась легко, время бежало с удвоенной скоростью. Дни, недели, месяцы неслись без счета.

Однажды из телефонной трубки прозвучал далекий, знакомый голос Левки Михеева. Общие знакомые рассказывали Арине, что он вроде бы женился и уехал в Америку то ли стажироваться, то ли на ПМЖ, а еще говорили, что Левка бросил пить.

– Привет, Ариш. То, что ты молодец, я всегда знал! – бодро начал он. – Вот звоню с поздравлениями. Сегодня скупил в магазине все экземпляры твоей книжки, буду раздавать, рекламировать. Правда, сам еще не читал, но прочту обязательно, – сбиваясь, говорил Левка.

«Трезвый», – усмехнувшись, отметила про себя Арина, а вслух спросила:

– Так ты в Москве? А как же Америка?

– Куда я денусь с подводной лодки. Шут с ней, с Америкой, все это в прошлом. А ты сама как? Может, повидаемся?

– Может, – ответила она.

Встреча их несколько раз переносилась, откладывалась, и повидались они лишь на похоронах Ивана Петровича. Но про тот окаянный день Арина предпочитала не вспоминать… Пусть прошлое остается в прошлом.

Обиды на Михеева тоже забылись, теперь недолгая замужняя жизнь представлялась Арине далекой, как сон, как чей-то чужой сон…

А Левка Михеев в конце концов стал весьма преуспевающим адвокатом. В интернете она без особого труда нашла координаты его конторы и позвонила. Но не тут-то было: злющая, как цепная собака, секретарша наотрез отказалась соединять ее с шефом:

– Представьтесь, пожалуйста. Лев Петрович сейчас занят, оставьте ваши координаты, мы обязательно вам перезвоним.

– Передайте Льву Петровичу, что звонила его бывшая жена. По поводу алиментов. Долги надо платить! – позвонив в третий раз, соврала Арина и повесила трубку.

Настроение у нее было хуже некуда, навалилась усталость, но надо было садиться за компьютер. Прислав аванс, госпожа фон Паппен настойчиво интересовалась, как продвигается работа.

13. Добро пожаловать в наш серпентарий!

Успех – единственный непростительный грех по отношению к своему близкому. Спутник славы – одиночество.

Фаина Раневская

– Добро пожаловать в наш серпентарий! Ты – Ливнева? Мне сказали ввести тебя в курс дела. Пошли покурим. Не куришь? Молоток. Тогда рядом постоишь… – с кривой улыбочкой приветствовала Варю курчавая, смуглая брюнетка, она была старшей женской группы кордебалета, куда Ливневу поставили сразу после прихода в Большой театр.

Такова обычная практика: почти каждый танцовщик из двухсот пятидесяти человек балетной труппы Большого прошел школу кордебалета. Год, два или три – бывает по-разному, кому как повезет. Важно не задержаться там на всю оставшуюся жизнь.

Вера Глухова, так звали брюнетку, была вечной кордой, предпенсионной, давно смирившейся и, возможно, поэтому не очень зловредной.

– Ну, чего молчишь? Не боись, мои ядовитые железы высохли лет двадцать назад. Хотя вообще-то с гадюками у нас все в порядке. Две трети состава – бабье, за спиной болтают что угодно. Привыкай и не расслабляйся. Скажи, ты пропуск «в рай» уже получила? Ну, ок, – хохотнув, продолжила Вера и, достав крошечный металлический пистолетик, оказавшийся зажигалкой, прикурила.

Под ее пристальным, откровенно изучающим взглядом Варя смутилась, выдавила из себя улыбку.

– Напрасно улыбаешься. Это талисман мой, – помахав зажигалкой, объяснила Вера. – Между прочим, за все годы на сцене – ни одной серьезной травмы!

Примет, суеверий, оберегов и талисманов у Веры было великое множество, казалось, она их коллекционирует на все случаи жизни: плохие, хорошие, очень плохие, к деньгам, к болезни, к замужеству, к одиночеству, к беременности… В гримерке на ее столе мирно уживались самые разноконфессиональные атрибуты. По соседству с маленьким «Николаем Чудотворцем» и склянкой святой воды у нее стоял горшок с денежным деревом, на котором висела берестяная «ловушка для снов» и привезенный из Турции синий «глаз Фатимы» от порчи.

Разумеется, в ее арсенале имелись и сугубо театральные приметы.

– …На сцену выйдешь, брось куда-нибудь в угол монетку, – велела она Варваре, когда та перед первым спектаклем, зябко обняв себя за плечи, стояла и смотрела на огромную сцену.

– Какую монетку?

– Любую.

– Зачем?

– Если говорю, значит, надо! – отрезала Вера.

Варвара послушалась, Глухова в театре – человек бывалый, и лучше с ней не спорить.

Каждый раз перед спектаклем, стоя в кулисе, Вера быстро крестилась и, как молитву, шептала слова благодарности сцене:

– Люблю тебя, моя кормилица. Спасибо.

Другие танцовщицы тоже крестились, но над Глуховой все же посмеивались, называли Суеверкой, пусть и не в открытую. В корде она пользовалась большим авторитетом.

– Мы – всегда нарасхват! – с гордостью говорила она. – Без нас в балете, как в опере без хора, – ни-куда! Это солистку могут в план не поставить, на гастроли не взять, а кордебалет был, есть и будет! Хотя ты у нас, Ливнева, судя по всему, птица залетная… – обводя Варю опытным взглядом, прибавляла Вера, по характеру она была незлой, просто за время работы огрубела, «закалилась в боях». Театр – вечный бой, конфликт интересов, житейских, сиюминутных настроений, симпатий и антипатий, это ссоры, интриги, романы, бурные разрывы…

– Помню, как-то раз, сто лет назад дело было, мы танцевали, кажется, в «Спартаке», а спектакль совпал со Страстной пятницей. Так вот, после первого акта только пошел занавес, с колосников на сцену рухнула какая-то часть декорации, тяжелющая такая хреновина! Чудо, что меня не задело. Я в полуметре стояла! – рассказывала Варваре Глухова. – Предупреждение мне было, понимаешь? С тех пор я всегда в Страстную отгулы беру. Раньше-то в пост театры вообще закрывали. – Обычно она травила свои истории во время длинных переходов из гримерки на сцену.

После ремонта женский кордебалет помещался на седьмом этаже, а сцена – на втором, во время спектакля лифтом пользоваться запрещалось. Так что «маленьким лебедям» приходилось летать самостоятельно.

– А в опере тоже свои феньки. Один баритон при мне, мы половецкие в «Князе Игоре» репетировали, взял партитуру, сунул себе под жопу и уселся на сцену. На удачу! Кстати, оперные примы за спектакль получают чуть не в два раза больше наших! У них небось скулы сводит от зависти! – Тут Вера мечтательно закатила глаза. – Был у меня один тенор, сладкий такой…

Она давно приметила, что Варвара – не из болтливых и, выбрав ее конфидентом, с удовольствием делилась подробностями своей богатейшей личной жизни. Глухова была замужем третий раз, нынешний муж был намного ее моложе, но это нисколько не мешало ей иметь любовников.

– И приятно, и полезно.

– В смысле здоровья? – спросила Варя и покраснела.

– В смысле семейного достатка. На нашу зарплату не больно-то разгуляешься. А ты чего, так и будешь на скамейке запасных сидеть? Эх, целина, непаханое поле. И где только таких ростят! Живи, Ливнева, пока молодая, а то ведь это быстро проходит.

Но жизнь Варя понимала по-своему. Ее мир ограничивался театром, а то, что находилось за пределами театра, ее просто не интересовало. Она жила подобно гусенице, завернувшейся в кокон, лишь на сцене превращалась в чудесную бабочку. Гигантская, шумная, бурлящая столица ее пугала. Варвара по-прежнему плохо знала город, совсем не ориентировалась. Для нее мегаполис ограничивался двумя знакомыми районами: Театральная площадь и Фрунзенская набережная, там находилась хореографическая академия. Там же, поступив в театр, Варя сняла комнату в коммуналке.

– Гостей по ночам не водить! – предупредила ее хозяйка.

Да какие там гости! Пару раз приезжала мама. Других же визитеров не было – Варвара трудно сходилась с людьми. От прошлой пермской жизни осталась одна подруга Настя, та самая, с платьем Снежинки. В столице же Варя приятельницами не обзавелась, тем более приятелями.

Мужчин она сторонилась, побаивалась, видя в них угрозу своей балетной карьере, и потом никто по-настоящему ей не нравился. А они меж тем с каждым годом все заметнее проявляли к ней интерес. Причем это были, как правило, мужчины старше ее по возрасту, с положением.

Однако любые попытки ухаживания Ливнева пресекала на корню. Стоило кому-то только заикнуться о походе в ресторан, клуб или загородной прогулке, как она тотчас придумывала железную причину, чтоб никуда не идти. Отказывала вежливо, деликатно, чтоб не обидеть. Так же деликатно возвращала подарки. «Дорогой подарок обязывает, – звучал в голове голос Риты Васильевны. – Сперва возьмешь, а как потом отдариваться будешь?»

Букет цветов – это единственное, что Варя считала возможным принять от поклонника. Только букет и не более.

– Ну, ты, блин, и Неточка!.. – больше цензурных слов у Глуховой для Варвары не нашлось.

Однажды на спектакле, когда они обе стояли в виллисах во втором акте «Жизели», у Вари отстегнулась серьга. Маленький золотой шарик, подарок отца, упал и покатился по сцене, залитой сумеречным голубоватым светом… Искать? Нарушить синхронность танцевального рисунка? Нет! Такое ей даже в голову не могло прийти! Любимый золотой шарик пропал навсегда. Варя ойкнула, голос ее утонул в барабанном грохоте пуантов.

Как только белые шопеновские пачки виллис, вспыхнув холодным светом, скрылись в правой кулисе, к Варе тотчас подлетела Глухова:

– Серьгу потеряла? На сцене? Ух ты! Не переживай! Очень хороший знак! – переведя дыхание, быстро выпалила она. – Потеряла Сережку – найдешь Алешку!

– Зачем он мне сдался, этот ваш Алешка! – всхлипнула Варя.

– В переносном смысле, дурища. Я знаю, о чем говорю. Ходят слухи, что тебя скоро заберет к себе Бородина. Она баба вредная, но авторитетная и оч-чень пробивная.

Действительно, Зинаида Николаевна Бородина, заслуженная артистка России, в прошлом известная балерина, а ныне педагог-репетитор, уже давно присматривалась к молоденькой перспективной танцовщице, но до поры, как это было принято, ее выдерживала. «Пусть девочка немного пообвыкнет, покажет себя…»

И прошел целый год Вариной жизни в кордебалете, прежде чем Зинаида Николаевна решила-таки ею заняться.

Перед показом Глухова жестко инструктировала Варвару, а в конце прикрепила булавку к ее пачке.

– Не спорь со мной. Пригодится. Говорят, Бородина еще Ряжскую смотреть будет. А та в затылок тебе дышит, на ходу подметки рвет.

Булавка сработала – вскоре Ливнева получила свою первую афишную партию – «двойку» с Серегой Байковым в «Щелкунчике». Бородина драла с них три шкуры, но дуэт их получился слаженным, органичным, красивым. После спектакля известный балетный критик назвал молодую балерину В. Ливневу будущей звездой.

Тут вдруг и сама Варя наконец перестала сомневаться, поверила в себя, в свои силы и поняла – «Щелкунчик» станет для нее трамплином, с которого она разбежится, прыгнет и полетит…

Теперь в ее гримерке, а Варю как солистку перевели на другой этаж, не переводились цветы и фрукты. Невообразимые корзины вкуснейших благоухающих экзотических плодов присылал ей новый поклонник.

– Упорный дядечка… этот корзиночник… и, видно, при деньгах, – угощаясь белым инжиром, с многозначительными паузами говорила Вера.

Корзиночник штурмовал Варвару целый месяц.

Наблюдая за этой осадой, Серега Байков страшно веселился, а потом не выдержал и спьяну заключил пари с настырным ухажером. Оба сидели в ресторане, куда Варвара не пришла. Выпивший фруктовый король хорохорился, а Байков нарочно его подначивал. Он-то знал, с каким фруктом тот имеет дело, поэтому специально задирал ставку. Суть пари сводилась к банальному «даст – не даст». Ухажер самоуверенно заявил, что, мол, под его натиском ни одна крепость не устоит, даже такая «неприступная». И срок определил – до конца сезона.

Байков же в ответ хмыкал, подмигивал, сокрушенно качал головой:

– …Мыслю я, что орешек сей зело крепок и придется вам не по зубам. Ни вам и никому другому.

Однако проиграли оба.

14. Фанданго

Через день донна Марселина засобиралась в дорогу.

– Дорогой маэстро, простите, что визит мой был краток. Я рассчитываю скоро вернуться, тогда уж мы с вами все обсудим и вдоволь наговоримся. Однако сейчас мне необходимо уехать. Марио ждут в столице… министр двора, распорядитель труппы и его публика… Я должна быть рядом. Вы, верно, слышали, что наша юная королева Изабелла любит театр не меньше меня, – с гордостью прибавила она, но на лице ее изобразилась тревога. – Я должна быть рядом с ним, я нужна ему.

«А согласен ли с этим Марио?» – подумал про себя Хайме, которому показалось, что молодой человек выглядел несколько подавленным, а возможно, и утомленным обществом хозяйки.

У входа в дом уже стоял готовый к отправке экипаж. Черный как смоль африканец сносил туда вещи.

Сеньор Хайме приблизился к карете и тихо произнес:

– Госпожа, я очень беспокоюсь о вас. Нынче скверное время отправляться в дорогу. Я накануне специально изучал эфемериду. Небесные светила не благоприятствуют путешествию. Будет полнолуние…

В ответ ему из окошка раздался мелодичный смех:

– Довольно, маэстро, вам не остановить меня. Вы сами это понимаете. И потом я еду не одна, со мной – мой кабальеро!

– Ах, госпожа, ваш кабальеро беспокоит меня еще сильнее, чем полнолуние. Вспомните, как гневался ваш дядюшка, вспомните его письма. Вы… с вашим спутником явитесь в Мадрид будто нарочно дразнить его.

– Ну, это уж слишком! – оборвала его Марселина. – Где ваша учтивость, маэстро!

– Простите, но ваш кабальеро плохо понимает испанский, – объяснил старик, он хотел еще что-то сказать, но в окне кареты грозно щелкнул узорчатый веер – то, без сомнения, был не простой щелчок, а знак неудовольствия, ибо испанка веером может сказать все, что захочет.

Сеньор Хайме покорно сделал шаг назад. Тяжелые проездные ворота, увенчанные гербом генерала Диего, со скрипом отворились, пропуская хозяйскую карету.

Кучер-африканец натянул вожжи, лошади тронулись, взметая пыль на зимней кастильской дороге. Прохладный ветерок тронул сухую траву. Молодые, хорошей арабской породы лошадки резво прибавляли шаг.

Менее чем через час экипаж доехал до деревушки Rio Divagante, Блуждающая Река. Проездная улица с тремя десятками дворов и небольшой церковкой вилась вдоль русла крошечной речушки. Пересыхающая в летнюю жару, к зиме она вновь наполнилась водой, и низкий ее берег покрылся робкой зеленой травкой. В мелкой заводи плавали утки, гуси. А где-то поблизости играла музыка: мерно бил барабан, звенели бубны, сладкими голосами пели мандолины и гитары. Африканец осадил лошадей, и карета медленно двинулась вперед, пока не остановилась на традиционном крусейро – перекрестье двух улиц. Крестьяне отмечали праздник урожая. Веселье было в полном разгаре. Все небольшое пространство деревенской площади было уставлено столами и скамейками, тут же стояла телега с огромной бочкой вина, а рядом – вертел, на котором жарился молодой барашек. У подножия могучей акации расположились музыканты. Принаряженные в честь праздника, они играли весело, хоть и немного вразнобой. Не успевала стихнуть одна мелодия, как они тотчас переходили к следующей, под одобрительные выкрики публики.

Главное действие праздника происходило на tillado, импровизированном деревянном помосте, устроенном специально для танцев. К нему и было приковано все внимание зрителей. В Испании танцевать любят все. И на сцену, сменяя друг друга, выходили все желающие: женщины и мужчины, молодые и старые, умелые и не слишком. Опытные танцоры, соревнуясь между собой в своем искусстве, выступали с сольными номерами, неумехи соединялись в пары или без стеснения также вставали в круг. Одним зрители аплодировали, других встречали насмешливыми выкриками и свистом. В общем веселье никто не заметил остановившейся у крусейро кареты, пассажиры которой с неменьшим любопытством наблюдали за представлением.

После короткой паузы музыка заиграла вновь. И стоило музыкантам исполнить первые аккорды мелодии, как вся площадь радостно захлопала, приветствуя знаменитый испанский танец фанданго. Юноши и девушки, собравшиеся у сцены, разбились по парам и приготовились. Донна Марселина улыбнулась и притянула к себе своего спутника, но тот внезапно освободился от ее объятий и, подобно ураганному ветру, вылетел из экипажа. С сияющей улыбкой и распахнутыми ясными глазами, он на ходу сорвал с себя тесный сюртук, подбежал к сцене и, обняв за талию девушку, которой не хватило пары, решительно увлек ее в центр танцевального круга. От неожиданности деревенские танцоры расступились – незнакомец будто из-под земли вырос, но быстро оправились от замешательства, построились в фигуру и энергично застучали каблуками и кастаньетами.

Застучал каблуками и незнакомец, да так ловко и чеканно, что сразу сорвал первые аплодисменты. Движения его гибкого, привыкшего к танцу тела были ритмичны и точны, руки, ласково обнимавшие партнершу, уверенны и выразительны. Казалось, одними руками он признавался ей в любви. Деревенские плясуны вынужденно расступились перед столь умелым танцором.

То тут, то там раздавались одобрительные выкрики зрителей, одни вскочили со своих скамеек, желая поближе рассмотреть, как танцует незнакомый кабальеро, другие свистели, третьи хлопали в такт музыке…

И вот несколько бравурных финальных аккордов, и пара застыла под исступленные аплодисменты. Вся площадь встала, приветствуя незнакомого танцора. Он же с улыбкой поклонился и, послав зрителям воздушный поцелуй, покинул танцевальный круг так же стремительно, как и появился.

Пожалуй, только сейчас крестьяне заметили стоящую у крусейро карету, из окна которой наблюдала за представлением благородная сеньора.

– Донья Марселина! – эхом прокатилось по площади.

Однако никто из присутствующих не поднялся навстречу высокой гостье, никто не подошел к ней, никто не проявил гостеприимства, пригласив ее за общий стол. Будто повинуясь неведомо чьей команде, смех на площади внезапно оборвался, голоса стихли, лица крестьян сделались угрюмыми, если не сказать враждебными. А сидевший во главе стола старик, с красной лентой через плечо, и вовсе отвернулся, с губ его сорвалось тихое, но отчетливое: «Ramera!»[18]

В наступившей тишине из кареты донесся невозмутимый певучий голос донны Марселины:

– Марио! Ты был великолепен! Я тебя обожаю!

Кучер взмахнул вожжами, и карета, взметая пыль, покинула деревню.

Проводив ее взглядом, старик с красной лентой презрительно сплюнул:

– Погоди же, каналья! Твой час еще не пробил! Шлюха! Проклятая ведьма! – Он отрывисто сыпал ругательства, будто работал кнутом. – Гореть тебе в огне! Тебе и твоему маррано![19]

Без сомнения, донна Марселина не могла услышать угроз деревенского старосты, но даже если б она и услышала, то не придала бы им ровно никакого значения. Как и все страстно влюбленные люди, она не думала ни о завтрашнем дне, ни о чести семьи, ни даже о себе самой. Она была счастлива. Ни пепелище на месте ее родовой усадьбы, ни долгие годы монастырского заточения, ни даже старость и забвение не показались бы ей слишком большой платой за минуты счастья с ее возлюбленным Марио.

15. Сказка в Монте-Карло

Поклоны – составная часть спектакля,

от кометы в руках зрителя должен остаться хвост!

Майя Плисецкая

В Монте-Карло Варя попала впервые и страшно удивилась, когда узнала, что Монако – это вовсе не Франция, а отдельное государство, крошечное княжество с территорией всего 2 кв. км. Раньше она, конечно, слышала про красавицу Грейс Келли, которая сначала снималась в кино, а потом вышла замуж за принца Ренье. Но то, что этот принц одновременно управляет государством, стало для Вари настоящим открытием. Принц, принцесса, княжество – чудеса какие-то, будто в сказке! Сказочным был и вид, открывавшийся из окна машины. Небо, солнце, скалы и, конечно, море какого-то невероятного оттенка – ни синего, ни голубого, ни какого-то еще. Нет, оно было именно лазурным!

– Здесь самая высокая в мире плотность населения, хотя коренных жителей, монегасков, всего 40 тысяч человек. Всё из-за льготного налогообложения на территории княжества. Многие состоятельные люди живут в Монако, чтобы не платить налоги, – рассказывала миловидная переводчица Лида, сидя за рулем автомобиля и небрежно закладывая крутые повороты на горном серпантине. – Ну, и безопасность, конечно, тут гарантирована. Ночью в бриллиантах ходить нестрашно. Одним словом, рай для богачей!

На хорошей скорости их автомобиль пролетел мимо крутого склона, едва не задев ограждение. Варвара зажмурилась, а переводчица как ни в чем не бывало продолжала:

– Но так было не всегда. В XIX веке, после отмены протектората, монегаски жили очень бедно, и тогда принц Шарль III решил привлечь туристов со всей Европы и построил казино. Про него вы наверняка слышали. – Лида вопросительно посмотрела на Варвару, ожидая ее реакции, но реакции не последовало, и она усмехнулась.

Лидия была представителем продюсерского агентства, проводившего в Монако Gala Concerts Russes, она же встретила Варю в аэропорту Ниццы. Остальная часть их небольшой балетной труппы полетела в Монте-Карло на вертолете. Но Варвара вертолетов боялась, поэтому за ней прислали машину. Условия пребывания примы на гастролях оговаривались отдельно в райдере. Все в мельчайших подробностях: трансфер, размещение, питание, напитки в мини-баре, цветы в номере.

В последний момент к Варе в машину подсел Серега Байков, ее партнер: как оказалось, он тоже боялся летать, да и вообще высоты.

– Вот связался я с тобой, Ливнева. А ведь хрен редьки не слаще. Или десять минут кошмара на вертолете, или битых два часа по шоссе над пропастью! – недовольно бубнил он с заднего сиденья – лицо его сделалось бледно-зеленым. Чтобы не смотреть по сторонам, он уткнулся в рекламный проспект и рассказ Лиды почти не слушал.

– Казино Монте-Карло и оперный театр, потом вы сами увидите, находятся в одном здании. Его построил архитектор Шарль Гарнье, он же проектировал и парижскую «Гранд-Опера». Оба здания как под копирку сняты, разница только в масштабе: одно большое, а другое миниатюрное. Зал всего на 524 места. Ну, и сцена соответствующая. Вы, конечно, к такому масштабу не привыкли. – Лида снова обернулась к Варе, та радостно закивала. Прима оживала тогда, когда речь заходила о театре и балете.

Переводчица улыбнулась (с балеринами – это обычная история) и продолжила:

– Между прочим, малые формы местного театра оценил Сергей Дягилев, он сделал здесь своего рода базу для своей труппы и опробовал все новые балеты на публике, перед тем как везти их по столицам. А еще, если хотите, я покажу вам виллу Матильды Кшесинской.

Едва машина нырнула в тоннель, Байков прервал молчание:

– Умоляю, про Матильду я и так все знаю. Она в казино тут играла, проматывала нажитое непосильным трудом, без остановки ставила на 17 и проигралась в пух и прах. Слушайте, Лид, давайте не поедем к ней на виллу. Не могу больше. Уверен, Маля жила неплохо. Лучше скажите, долго нам еще ехать?

– Не волнуйтесь, Сергей, еще десять минут, и мы на месте. Крутых обрывов больше не будет, – ответила она.

– Слава тебе господи! – голосом умирающего произнес Байков.

– Ваша гостиница называется «Ди марш», это значит десять ступеней, находится она на улице Ренье III, в пешеходной зоне, – объяснила переводчица. – Тут, грубо говоря, их всего четыре, и все пешеходные. Заблудиться негде. Все княжество можно за час обойти.

Варя вертела головой по сторонам. Теперь вид на море скрылся за многоэтажными домами. Балконы домов утопали в цветах, а на крышах были разбиты небольшие садики и оборудованы бассейны. Улицы казались нарядными, но очень узкими и тесными, чем ближе к центру, тем плотнее становился поток людей и машин. И каких машин! Впрочем, Варвара в автомобилях не разбиралась, а вот Байков сидел и ахал.

– А от гостиницы до театра далеко? – наконец подала голос Варвара.

– Очень близко. Несколько минут. Я вас высажу у входа в гостиницу, вас там уже ожидают, а мне нужно припарковать машину. Сколько времени вам потребуется, чтоб отдохнуть?

– Два часа, – отрезал Байков.

Лида вопросительно посмотрела на Варю, та подернула худыми плечиками:

– Не знаю, час, наверное.

– О’кей, тогда встретимся в холле через полтора часа. Потом – в театр, а вечером у вас – пресс-конференция и ужин. – В приоткрытое окно Лида обратилась к стоявшему в дверях швейцару в ливрее.

Из ее речи, красивой, беглой, журчащей, как ручей, Варя поняла только два слова: мерси и силь-ву-пле. И хотя в училище у них были уроки французского, все Варины знания ограничивались тремя десятками балетных терминов. Но сейчас эти «арабеск», «тандю», «плие» и «антраша» ей, увы, вряд ли пригодятся.

Когда портье показывал ей номер, она, напрягая память, все же выудила оттуда несколько полузабытых слов:

– Ла шарб э трэ жоли[20]. Мерси боку.

Портье просиял и удалился.

В предыдущих поездках, в Париж, в Лондон и Нью-Йорк, куда Варя ездила сначала в составе кордебалета и потом, уже будучи в группе солистов, их размещали в хороших трехзвездочных гостиницах, селили в номерах по двое. Чисто, комфортно, симпатично, но, как говорится, без претензии. Однако в этот раз номер был просто роскошным и превзошел все мыслимые Варины ожидания. Современный дизайн, металл, стекло, зеркала, приглушенные серо-бежевые тона, широкая кровать, балкон с видом на море и белые яхты. На прикроватных тумбочках – вазы с цветами, на столе – изящная корзиночка, прикрытая белоснежной салфеткой. Варя приподняла салфетку и… хоп-ля! Будто кто-то невидимый взмахнул волшебной палочкой! Под салфеткой была клубника! Варя съела одну ягоду и рассмеялась.

Когда несколько месяцев назад в Москве обсуждалась эта поездка, агент настаивал на том, чтобы она внесла в райдер все, что посчитает для себя нужным.

– Знаете, Варенька, скромность, конечно, украшает, но здесь не тот случай. Статус примы подразумевает определенный уровень комфорта. Вот что вы, к примеру, любите из фруктов?

– Ну, клубнику.

– Вот и чудесно. Так и запишем. Клубнику – в студию!

– А еще что вы любите?

– Ну, не знаю… цветы, наверное.

– Очень хорошо. А какие?

– Ромашки.

– Про них мы тоже запишем.

И теперь вот они, стоят в ее номере у ее кровати – дивные белые ромашки. Ведь это номер примы-балерины!

«К хорошему быстро привыкаешь, как бы отвыкать не пришлось!» – тотчас донесся откуда-то из прихожей голос Риты Васильевны. Варя вздрогнула и обернулась. Это была девушка-мулатка, голубое платье, накрахмаленный белый передник – горничная. Она обратилась к Варе по-французски и показала на чемодан. Варя не поняла, что та сказала, поэтому просто замотала головой:

– Ноу, ноу, мерси.

Горничная ушла, а Варвара, отыскав в сумочке мобильный, позвонила матери.

* * *

Gala Concerts Russes включали в себя три концертных вечера. Программа первого состояла главным образом из классических номеров.

Варя выступала в четырех – они с Сергеем танцевали па-де-де Голубой птицы из «Спящей красавицы», паде-труа из первого акта «Лебединого», где к ним присоединялся Боря Миронов, затем гран-па из праздника цветов в «Дженцано» и, в качестве завершения, адажио Зигфрида и Одетты из «Лебединого озера». Все, в общем и целом, шло хорошо, если бы не Байков, изрядно накачавшийся накануне и разивший перегаром. К последнему номеру он совершенно выдохся, матерился Варе в затылок и срывал на ней злобу.

– Жрать надо меньше! – прошипел он ей в ухо.

В финале, на высокой поддержке в экарте, он поднял Варю на дрожащих руках и едва не уронил – эффектный элемент получился скомканным.

Выходя на поклоны, Варя натянуто улыбалась, а внутри все кипело от злости.

Но зрители ничего не заметили – принимали их просто замечательно, мужчины в партере хлопали стоя, без конца бисировали и бросали на сцену букеты.

Публика в зале была разношерстной: представители европейской аристократии, состоятельные туристы – завсегдатаи казино, балетоманы, меломаны, французы, американцы, немцы, англичане, японцы и, конечно, русские. Словом, «Золотой зал Гарнье» дышал духом демократизма и интернационализма, однако, учитывая, что стоимость билета варьировалась от 3000 до 5000 евро, наличествовал некий серьезный фактор, объединяющий всех зрителей.

Вечером после концерта все артисты труппы были приглашены на прием, который тоже являлся частью программы Concerts Russes. Почетные гости, меценаты, члены Всемирной театральной ассоциации, журналисты светской хроники, репортеры, фотографы, да мало ли еще кто… Начинались Варварины мучения.

– Это всего на час, не больше, – заверила ее Лида.

Увы, пропустить ужин было нельзя. Надо было сидеть, улыбаться, отвечать на вопросы, поднимать бокалы, нехотя ковырять вилкой в тарелке, в то время как живот от голода сводит. А ведь еще чего доброго заставят говорить…

Придя в номер, Варя сначала уничтожила всю клубнику в корзинке, а потом, порывшись в мини-баре, нашла шоколадку и миндальные орешки и тоже съела. Приняв душ, она встала на весы.

54 кг – как было, так и осталось.

– Вот же поросенок этот Байков! – Варя все еще злилась на него.

В эту минуту поросенок как раз входил в ее номер.

– О! Прикольное платье, тебе идет, – оглядев партнершу, небрежно бросил Байков, он тоже переоделся, к сильному запаху парфюма примешивался устойчивый винный дух.

– Послушай, Байков, после твоих поддержек я тебе устрою такой раздедеикс[21], – начала было Варя, но Байков ее перебил:

– Мне тут слили кое-какую инфу. Цени, Ливнева. Я как узнал, сразу к тебе зашел, предупредить. Ты ведь теперь у нас звезда, а звезде положено звездить. Короче, за ужином устроители ждут от тебя речь, желательно на французском.

Варю будто током ударило.

– Врешь? – с надеждой спросила она и на всякий случай набрала телефон Лидии, но номер был занят.

– Да я сам в шоке, – сказал Сергей, и, похоже, на этот раз он говорил серьезно.

– Но я же… я не могу, не умею, – растерянно пролепетала она. От волнения, от перспективы опозориться на весь мир Варя мгновенно покраснела, и в голове у нее началась сумятица.

* * *

Среди пальм на лужайке перед входом в особняк, напоминавший бисквитный торт с кремовыми розочками, официанты разносили гостям шампанское. Гости улыбались, пили и переговаривались на разных языках. Праздничный оживленный гомон толпы дополняли щелчки затворов фотокамер, тут и там мелькали вспышки. Вечер выдался на удивление приятным, дневная жара наконец спала – с моря подул бодрящий солоноватый бриз. Однако Варваре он казался ледяным дыханием Арктики, и в то время, когда все ее коллеги радовались жизни, смеялись, болтали, она тряслась от холода, с трудом сдерживалась, чтоб не стучать зубами. Протягивая подходящим к ней гостям мертвенно-холодную руку, которую то жали, то подносили к губам для поцелуя, она на автомате произносила одни и те же заученные слова: «Добрый вечер, приятно познакомиться», «Благодарю», «Ждем вас завтра на концерте». Она искала глазами переводчицу Лиду, но той, как назло, нигде не было. Тут один из гостей (в смокинге он напомнил Варе пингвина) попытался завязать с ней беседу:

– Варвара, добрый вечер. Вы были просто великолепны. Кстати, а ведь мы с вами встречались в Москве, не помните меня? На юбилее балерины Самойловой? Я – Аркадий.

Варя натянуто улыбнулась и захлопала ресницами. Она не помнила ни этого Аркадия, ни Москву, ни юбилейный вечер. Мысли ее путались. Перед глазами застыла картина, как она, спотыкаясь на каждом слове, произносит тост, а все вокруг смеются над ней, надрывая животы, и показывают пальцами.

Не в силах больше выносить эту муку, Варвара пробормотала что-то невнятное и поспешно ушла, точнее сказать, не ушла, а убежала. Она хотела найти какой-нибудь укромный, безлюдный уголок, чтобы хоть минутку побыть одной, собраться с мыслями, успокоиться. Но стоило ей уединиться, как на глазах предательски выступили слезы, и Варя громко всхлипнула.

– Для чэго дражайшая пани опечалена? – раздался за спиной чей-то тихий голос. – О, я знаю хорошее срэдство от всех печалей! – из тени навстречу ей шагнул пожилой господин. Варя ахнула, а он буквально впихнул ей в руки тарелку. – Очень лакомо, очень смачно!

На тарелке была целая гора аппетитных маленьких канапе, и с черной икрой, и с креветками, и с рыбой, и с сыром, от которых исходил манящий аромат.

Внезапно Варя поняла, что страшно проголодалась, и с жадностью проглотила сначала один бутербродик, потом второй, третий… Вообще-то она смущалась есть на людях, не любила – на людях ей было невкусно. Но сейчас присутствие этого совершенно незнакомого человека ее почему-то не смутило. Во-первых, он был пожилым. «Ему, наверное, за пятьдесят или за шестьдесят». А во-вторых, добрым, или, во всяком случае, таким казался. Когда он говорил, а говорил он с забавным милым акцентом, от него исходила какая-то спокойная уверенность, доброжелательность, радушие. И смотрел он на нее не как другие мужчины – в его взгляде не было ничего скрытого, стыдного… сексуального.

Варя сразу почувствовала к нему доверие и даже не заметила, как выболтала всю эту ужасную историю с тостом, который ждут от нее на банкете.

Выслушав ее, пожилой господин, представившийся Владиславом Замчински, широко улыбнулся и поклонился:

– О! Пани не стоит волнений. Я перфектно знаком с хозяином вечера и все в момент устрою.

– Вы это серьезно, не шутите?

– Никаких шуток! – посерьезнев, ответил он. – Не скучайтесь бэз меня, я быстро…

При этих его словах у Вари будто пудовый камень с души свалился.

– Ой, спасибо вам! – выкрикнула она вслед своему спасителю и задышала полной грудью.

Еще минуту назад она кляла на чем свет стоит и этот вечер, и банкет, и его устроителей, а теперь словно бы сама жизнь окрасилась всеми цветами и оттенками счастья. Тут сразу и Лида нашлась, и Замчински вернулся, заговорщицки ей подмигнув. В продолжение вечера он от нее уже не отходил.

Аперитив закончился, журналистов попросили удалиться, а гостей пригласили в роскошную столовую залу и согласно табличкам рассадили за столы.

Вместо Лидии рядом с Варей оказался Замчински.

– Я буду толмач для пани Барбары, – объяснил он и, без труда переходя с русского на французский, принялся представлять друг другу гостей, сидящих за их столом.

Варвара счастливо улыбалась, теперь ее не смущало присутствие незнакомых людей, среди которых оказался и тот самый мужчина, кажется Аркадий. Это от него она так позорно сбежала. «Надо будет извиниться», – подумала Варя, украдкой бросив на него взгляд. Аркадий сидел с равнодушным лицом и крутил в руке бокал, заметив, что Варя на него смотрит, он что-то шепнул на ухо Владиславу. Тот встрепенулся.

– Позвольте сказать слово мне, – начал Замчински, поднимая бокал с шампанским, – ибо фантастичная пани Барбара уже все сказала своим танцем на сцене. В ее лице мы будем возносить славу всему русскому балету!

Не успели гости выпить, как внезапно в зале погас свет. Заиграла тихая музыка, и в кромешной тьме, вспыхнув из ниоткуда, над головами собравшихся разлетелись тысячи светящихся бабочек. Раздались восторженные возгласы.

«Живые?!» – изумилась Варвара.

Бабочки, казалось, не порхали, а кружились под музыку в каком-то дивном танце, то соединяясь и составляя замысловатые фигуры, то разбиваясь на пары. Весь зал, словно заколдованный, притих, замер. Но колдовство длилось недолго – не долетев до земли, бабочки исчезли.

Чудо светотехники было встречено бурными аплодисментами.

– Как в сказке! – невольно вырвалось у Вари. На мгновение она снова почувствовала себя маленькой девочкой. Ей вспомнилось, как, стоя у окна их комнаты в коммуналке на Компросе, она глядела на метель и воображала себя то Гердой, то Золушкой, то Белоснежкой и отчаянно мечтала оказаться в сказке.

Варя потянулась к бокалу и залпом выпила его, в голове ее пошло приятное кружение.

– Если вы, пани Барбара, любите сказки, то я познакомлю вас с волшебным королем, – церемонно проговорил Замчински. – Рекомендую – хозяин вечэра, пан Дробот Аркадий Борисович.

При этих словах Дробот слегка поморщился:

– Можно просто Аркадий, – и, посмотрев на Варвару, чуть привстал со стула.

А та смутилась, снова вспомнив про свою оплошность.

Аркадий Борисович (о том, чтоб назвать его «просто Аркадий», даже речи не шло) не был похож ни на волшебного короля, ни на хозяина вечера, скорее он напоминал какого-то ученого, профессора. Несмотря на хрупкое телосложение, в нем чувствовалась внушительность, опыт, знания… Интеллигентное лицо наполовину прикрывали очки, в буйно-курчавых волосах блестела седина, хотя старым он не выглядел. Впрочем, Варя плохо разбиралась в возрасте, да и в людях тоже.

– Простите… я ушла от вас, потому что устала после концерта, – немного осмелев, сказала она. – И потом… я не умею произносить речи.

– Да я сам не умею, – как-то совсем просто, безыскусно признался Аркадий. – Терпеть не могу произносить речи, сразу забываю все, что хотел сказать.

– Правда… вы тоже?

– Видите, у нас с вами есть кое-что общее, – улыбнулся в ответ Дробот.

Снова заговорил Замчински:

– Пани Барбара, а не хотели бы вы завтра оказать нам чэсть совершить совмэстную морскую прогулку?

– Вряд ли… – уже начала она, как всегда, собираясь отказаться, но тут внутри у нее словно что-то щелкнуло, а перед глазами вместо укоризненного лица Риты Васильевны вспыхнули танцующие бабочки. Но только танцевали они не здесь, а на сцене «Золотого зала Гарнье», в партере которого сидели принц Ренье и красавица Грейс, и переводчица Лида, и гостиничный портье с большой корзинкой клубники. – Утром у нас репетиция, а в восемь концерт… – объяснила Варя.

– Ну а днем, днем-то вы свободны? – спросил ее Дробот каким-то надтреснутым голосом, хотя при этом даже не смотрел на Варю.

– Может, если днем и ненадолго, то я бы смогла… – ответила она.

– Вот славно, чудесно! – тягуче пропел Владислав.

А Аркадий Борисович поднес руку к лицу, чтобы скрыть довольную улыбку: «Получилось!»

16. Дробот

Мужчинам всегда нравились красивые фигуры.

Я не думаю, что балерины покоряли их своим умом.

Майя Плисецкая

Впервые Дробот увидел Вареньку Ливневу год назад на банкете в честь ветеранов сцены. Юная, легкая, воздушная, высокая тонкая шея, копна блестящих пепельных волос, узкое личико и большие, робкие, грустные глаза. Она была похожа на какую-то диковинную птицу, которая нигде надолго не присаживается, а лишь перелетает с ветки на цветок, парит над землей, трепеща крыльями. На банкете он познакомиться с ней не успел – по окончании официальной части балерина упорхнула. Потом была еще одна встреча – на какой-то пафосной фотосессии для какого-то каталога, который издавал попечительский совет. В его состав Дробота включили после нескольких его щедрых пожертвований. (У нас, увы, по-другому нельзя, если вошел в крупный бизнес, то надо благотворительствовать.)

Но и тогда, на фотосессии, их знакомство не состоялось. На ужин Ливнева не пришла, приняла букет, поблагодарила и растворилась.

Ужин, к слову сказать, очень достойный, устраивался в ресторане Pas de deux, что на углу Камергерского и Петровки. Ресторан принадлежал Дроботу, точнее, холдингу, во главе которого он стоял. Возможно, по этой причине Аркадий Борисович несколько подобиделся на вечно ускользающую балерину, ну самую капельку, и решил навести о ней справки.

– Варенка? Ливнева? Нет, что вы, она не замужем! – отвечая на вопрос Дробота, один из театральных любезников, вроде нынешнего Замчинского, как-то сразу засуетился и обрадовался. Он всех всегда знакомил. – Просто это такой человек, «как серна гор, пуглив и дик»! – Ввернув цитату, любезник засмеялся. – Помните, была такая, Галина Сергеевна Уланова? На сцене – само вдохновение, а в жизни – молчунья и скромница. Вот и Ливнева – замкнутая, зажатая недотрога. Не от большого ума, скажу я вам. У балерин – это часто. Знаете, как ее в театре прозвали? Неточка. Ах, Аркадий Борисович, Аркадий Борисович, и зачем вам такое?

«И действительно, зачем?» – задумался Дробот.

В сущности, в его теперешней жизни женщины занимали отнюдь не главное место. Разумеется, в молодости все было иначе – он влюблялся, писал стихи, ревновал, сходил с ума. В институте он женился на однокурснице, которую очень любил, они родили детей и были счастливы. Собственно, он и сейчас был на ней женат, только они давно жили отдельно. Восемь лет назад, перед тем как разъехаться, Дробот купил жене квартиру на Патриарших – она любила этот район, а потом еще две по соседству – сыну и дочери. Разъехались они без ссор и скандалов, жена была умной женщиной, многое знала или догадывалась, понимала и прощала.

Помнится, тогда только спросила его:

– А что, олигархам семья не полагается?

– Я не олигарх! – в который раз возразил ей Дробот. – Ты отлично знаешь, что семья мне нужна. Просто не хочу никого напрягать, так будет лучше…

С тех пор они жили отдельно, каждый – своей жизнью, не напрягая и не мешая друг другу, часто созваниваясь, изредка встречаясь, так как Аркадий Борисович был хронически занят.

Работа, как ненасытный, вечно голодный зверь, пожирала все его время. Дни, недели, месяцы, годы летели без счета, однако не без следа… Результат – вот он! Осязаем, очевиден! Основанный Дроботом холдинг входил в топ-50 крупнейших финансово-промышленных групп.

Да, Аркадий Борисович любил свое дело, гордился им, можно даже сказать, что работа была его страстью. В остальном же он старался избегать страстей, сохраняя во всем разумную сдержанность. Он не был гурманом, всегда умеренно ел, предпочитая простую, здоровую пищу, мало пил, не курил, не баловался травкой, даже на отдыхе. Дробот предпочитал здоровый отдых – яхтенный спорт, водные лыжи, горные. Иногда он тоже ездил в Куршевель, но в отличие от других нигде не засветился. И когда вокруг народ гулял, напивался до бесчувствия, обжирался икрой и плясал на столах с фотомоделями, Аркадий Борисович просто тихо катался на лыжах. Он очень следил за своим здоровьем, каждое утро делал зарядку, контролировал вес и по мере возможности занимался спортом, но, встав на лыжи, перед камерами не позировал, он вообще не любил фотографироваться, и к СМИ он относился строго негативно, поэтому не давал интервью, не выступал по телевидению. Даже дома, давным-давно, когда жена снимала их первое семейное видео, у него не получалось естественно держаться перед камерой, он зажимался, деревенел. В итоге получался какой-то дубовый чурбан, лишенный всякого обаяния. Тогда зачем, спрашивается, все эти съемки? Лучше никак, чем кое-как. Это было одно из его правил, которые он установил и которым старался следовать. Аркадий Борисович старался жить по правилам.

Но иногда даже у него случались минуты сомнения: на то ли он употребляет свои силы, да всю свою жизнь…

К примеру, в последний раз это произошло с ним в Большом театре, в антракте между вторым и третьим актом балета «Ромео и Джульетта», куда Аркадий Борисович заглянул с приятелем. И хотя Джульетту тогда впервые танцевала Варвара Ливнева, Дробот расценил это для себя как простое совпадение. В общем-то, балет ему нравился всегда, еще с детства, от мамы пошло.

Однако на том спектакле на него вдруг что-то накатило. То ли Прокофьев был тому виной, то ли Шекспир с его Монтекки, Капулетти, то ли нежная, хрупкая Варя Ливнева, которая жила и умирала на сцене, как будто на самом деле была Джульеттой, 14-летней горожанкой средневековой Вероны. И тогда в голове Аркадия Борисовича забегали, зароились мысли разные… Вспомнилась горькая усмешка жены перед тем, как разъехаться. А следом выплыло скульптурно-мраморное лицо Ирины с приклеенной к нему любезной улыбкой. Роман с Ириной длился уже третий год и, похоже, изжил себя. Они то расходились, то сходились. В самом деле, «нет повести печальнее на свете», чем выслушивать Иркины сбивчивые оправдания и притворяться, что веришь.

Вера и верность – именно на этом настаивал Дробот, когда Ирка вернулась… Нет, тасовать прежнюю колоду было бессмысленно.

После спектакля Аркадий с приятелем собирались поужинать. Дробот как бы между прочим послал за кулисы нарочного с букетом, но увидеть балерину опять не получилось. Цветы Варвара приняла с благодарностью, но приглашение на ужин, сославшись на усталость, отклонила, вернула также и вложенную в букет коробочку.

Аркадий Борисович расстроился. Уже потом, сидя в ресторане и уныло гоняя по тарелке молодой горошек, он силился вспомнить шекспировские строчки.

– Ты просто закис, старик, – сказал ему приятель, – тебе надо встряхнуться.

– «Хочу того, чего мне не хватает…» – Глядя в никуда, Аркадий вдруг заговорил словами Ромео.

* * *

История с Монако выгорела случайно, скорее вопреки, а не благодаря. Дробот действительно чувствовал себя уставшим, но в июле стартовал новый проект, на отдых ему оставалось дней десять-двенадцать. И тогда, сверившись с прогнозом, он решил, как говорят, «затропезиться» и арендовал яхту. Вместо Ирки пригласил своего давнего ненапряжного приятеля, тот любил посидеть с удочкой. Короче, вместе с персоналом яхты получилась сугубо мужская компания. Вот так с недельку походив на большой воде, они бросили якорь в Сан-Тропе и вышли на берег. А тут вдруг – афиша, а на ней Варя. Gala Concerts Russes, Монте-Карло.

Идея с банкетом возникла у Дробота спонтанно. Секретарь связался с театром, театр – с русскими агентами. Все были не против. Спустя пару дней на пляже в Монако на веранде под вино и барбажуан Аркадию подвернулся Владислав Замчински…

17. Сюрприз

Меньше всего я интересуюсь тем, как люди двигаются, меня интересует, что ими движет.

Пина Бауш

– Нет, это все скучно и малоинтересно, а я хочу, чтоб вы меня удивили, – ответил Аркадий Борисович Замчинскому. Все сидели в кают-компании белоснежной яхты и обсуждали план следующего дня, а яхта, носящая гордое имя «Виктория», скользила по лазурным водам залива Сант-Оспис.

Варенька встрепенулась:

– «Я хочу, чтоб вы меня удивили!» Это же слова Сергея Дягилева, он всегда ценил тех, кто умеет удивлять.

У Вареньки было хорошее настроение. Все-таки морской воздух обладает поразительными свойствами! Она улыбалась, смеялась и вопреки обыкновению поддерживала беседу. Правда, говорила она в основном про балет.

Приняв загадочный вид, Замчински взял телефон и вышел на палубу. Несколько минут спустя он вернулся и пообещал всем сюрприз:

– О! Уникальное месце! Это вас непременно удивит! – и, наклонившись к Дроботу, шепнул, что пани Ливнева будет в восторге. – Розрыфка для пани, развлечение, большой интерес. – Владислав по-светски поклонился даме. – Мой друг, Станислас, коллекционирует уникальные обжекты. Бесценные осколки великого русского балета. Вы же понимаете, Дягилев и его артисты долго квартировали в Монако…

Варенька сразу заинтересовалась, тем более что время между репетицией и концертом у нее было свободным.

Дробот согласно кивнул. Мысленно посылая ко всем чертям и Замчинского, и его друга коллекционера с бесценными осколками, он смотрел на Варю. Сейчас ему больше всего хотелось бы завалиться в постель с этой очаровательной девушкой и не выходить из каюты до завтра. Впрочем, не следует опережать события. Надо еще подождать. Весь вопрос «сколько»? Времени у Дробота оставалось немного. С момента знакомства прошло уже три дня, и, откровенно говоря, он пребывал в некоторой растерянности, совсем ему не свойственной. Все эти три дня Аркадий Борисович находился в состоянии человека зависимого, вспомогательного, что, без сомнения, вступало в противоречие с его выработанными годами привычками, да и с самим его естеством. Он был эгоцентриком, человеком-мотором, всегда сам принимал решения, в соответствии с которыми строилась не только его жизнь, но и жизнь его окружения. От него зависели тысячи других людей. Тяжелый груз, к которому он привык. А еще он привык получать все, что захочется. Правда, с годами хотелось все меньше и меньше. Возможности превышали запросы.

Но Варенька Ливнева была редким исключением. Она его зацепила еще год назад, зацепила крепко, и поэтому Дробот ждал. Но терпение его было не безгранично, к тому же чересчур хлопотные расклады его утомляли.

На следующий день они договорились встретиться в два часа, сначала пообедать, а уж потом, на сытый желудок, вкушать пищу духовную. О раннем обеде, стрельнув глазами на Аркадия Борисовича, попросила Варвара, потому что вечером перед спектаклем ей есть не полагалось.

До обещанного Замчинским уникального места они добрались быстро. Выехали на двух машинах: в первой сидели Дробот, Варвара, Замчински и шофер, во вторую погрузились безликие молодцы «сопровождения», люди-тени, возникающие тогда, когда Аркадий Борисович сходил с корабельной палубы на твердую землю.

Свернув с шоссе на едва заметную среди зелени дорогу, они поднялись в горы и оказались в небольшой живописной деревушке. Все здесь было компактным и чистеньким – в тесном соседстве на склоне горы ютились утопающие в зелени и цветах аккуратные домики, церквушка, кафе, продуктовые лавки, киоск, между которыми петляла узкая мощеная дорога. Наконец, миновав почти всю деревню, по знаку Замчинского машины остановились у ржавых кованых ворот. За ними возвышался старый двухэтажный дом под черепичной крышей, с облупившимся фасадом. На общем открыточном фоне деревни он выглядел запущенным, равно как и палисадник с поникшими цветами перед входом. У палисадника в ожидании гостей стоял хозяин дома, невысокий блондин лет сорока, с глазами навыкат и застывшей улыбкой под тонкими усиками.

– Станислас, – представился он и, поприветствовав Дробота и Замчинского, с поклоном поцеловал руку даме.

Варенька привычно улыбнулась. Аркадий Борисович заговорил с ним на английском.

– Sorry. No English. – Извинившись, хозяин объяснил, что говорит только по-французски, и широким жестом пригласил всех в дом.

«И по-польски!» – добавил про себя Аркадий Борисович, он уже примерно догадался, куда их привели.

Разрекламированное Замчинским место оказалось довольно странным и представляло собой нечто среднее между мастерской художника и антикварным хранилищем. В первой комнате, куда вошли гости, все стены были плотно и без всякой логики увешаны картинами разных школ, эпох и стадий завершенности, по углам в художественном беспорядке пылились папки, рулоны холстов, подрамники и старые золоченые рамы.

Мимоходом Владислав недовольно зыркнул на хозяина дома, но тот лишь пожал в ответ плечами и прошел в следующее помещение. Там гостей встретило беспорядочное нагромождение старинных вещей, среди которых выделялись пыльные рыцарские доспехи и пара мраморных бюстов на малахитовой столешнице. Прочие же предметы, возможно, и ценные, и редкие, из-за тесноты рассмотреть было затруднительно. Идя впереди, ловко маневрируя между столами, столиками и этажерками, хозяин что-то живо объяснял гостям, Замчински переводил.

Задержавшись у массивной деревянной скульптуры без головы, Станислас принялся подробно рассказывать историю о том, как она ему досталась. Рассказ затянулся. Варвара выглядела немного разочарованной, глядя на собеседника, она его не слушала, а скучала.

Слушал ли его Аркадий Борисович, сказать было невозможно, ибо на лице его застыла холодная неподвижность. Дробот не был большим поклонником антиквариата и не стеснялся признаться, что плохо в этом разбирается. Кое-какая коллекция мебели, бронзы, картин, как дань моде, у него имелась. Однако свои покупки он делал на аукционах или на антикварном салоне в ЦДХ. Эта же «лавка древностей», намеренно скрытая от посторонних глаз, показалась ему более чем подозрительной.

– Это и есть ваш сюрприз? – холодно спросил он Замчинского.

Тот на мгновение растерялся:

– Аркадий, нет все сразу, нет все сразу.

Тем временем Станислас уже взбегал по ступенькам на второй этаж, призывая гостей следовать за ним.

На лестнице Дробот предложил Варе руку, чтобы помочь подняться, но задержался и притянул ее к себе.

– Если хочешь, мы сейчас уедем? – тихо спросил он.

– Удобно ли… – заколебалась она, продолжая подниматься.

Но тут в ее глазах неожиданно вспыхнул интерес – на стене в лестничном проеме висела знаменитая афиша «Русских сезонов» с Анной Павловой, застывшей в арабеске.

– Ох! – выдохнула Варя, пробежав рукой по стеклу. Старый плакат был предусмотрительно убран под стекло и обрамлен. – Какая ветхая! Театр Шатлэ, 1909 год.

– Так, так! Правильно! – донесся сверху голос Замчинского. – Тем афишам есть больше чем сто лет.

– С этого и начались «Русские сезоны»? – спросил Дробот.

– Не совсем. Вообще-то Дягилев привез балет только на третий год, – уточнила Варя, уже разглядывая следующую афишу к постановке «Жар-птицы», внизу которой красовалась аккуратная подпись Тамары Карсавиной.

Теперь Вареньке расхотелось уходить.

– А это эскиз к «Весне священной»… – с воодушевлением объяснила она Дроботу. – …Один из последних балетов, поставлен незадолго до смерти Сергея Павловича. Представляете, сначала постановка провалилась, а через пятнадцать лет его новаторство поняли и приняли с восторгом. «Весна священная» до сих пор в репертуаре. Все-таки Дягилев – настоящий гений.

Аркадий Борисович слушал ее не столько с интересом, сколько с удивлением и даже уважением: он ценил в людях профессионализм. Оказалось, что в этой прекрасной юной головке со стянутыми в тугой узел пепельными волосами таятся кое-какие знания… Очевидно, по истории балета у студентки Ливневой была пятерка.

Лестница наконец кончилась. Помещение на втором этаже было более просторным, прибранным и светлым. В большие окна с частыми переплетами смотрели горы, солнце и птицы – по широкому подоконнику, уютно воркуя, прогуливались горлицы. В центре комнаты стояли диван, кресла и сервировочный стол с напитками – вино, виски, коньяк, сок, вода, ведерко со льдом, бокалы… Станислас предложил гостям напитки. Дробот, присев в кресло, попросил минеральной воды, Замчински принял запотевший бокал белого вина. Варвара же, не ответив, сразу устремилась к галерее портретов и фотографий, висевших в простенках между окнами, и с благоговением принялась их разглядывать, по ходу задавая вопросы.

Под фотографиями на витых этажерках красовались фарфоровые фигурки балерин, застывших в разнообразных па. В углу на бархатном подиуме стояла бронзовая скульптура, изображающая танцующую пару.

Оглядывая комнату, Дробот пришел к выводу, что коллекция «уникальных обжектов» оформлена с некоторой нарочитостью и как будто второпях. Это вызвало у него смутно знакомые чувства. Ведь и сам он когда-то начинал бизнес, тоже пытался заработать и устраивал показуху.

Впрочем, сейчас не в нем дело…

Изобразив неопределенный жест, Станислас танцующей походкой переместился к противоположной стене, у которой располагалась большая витрина красного дерева, покрытая плотной тканью.

Хозяин аккуратно сложил ткань и, пригласив Варю подойти ближе, открыл стеклянную крышку витрины, в которой, по всей вероятности, у него хранились особо ценные экспонаты, расставленные в идеальном порядке и снабженные картонными номерками.

– Нумер первый – вечное перо Стравинского, с ним он писал ораторию «Царь Эдип». Под нумером два – сумка с бисером. Очень давно ее носила «Красная Жизель», Ольга Спесивцева, – объяснял хозяин Варваре, поочередно извлекая то один, то другой предмет и делая паузы, чтоб Замчински успевал за ним переводить.

– У нее была в жизни трагедия, голод, побег от большевиков, а любовник-чекист явился за нею в Париж. Пани Барбара знает, что бедняжка лишилась разума? Грустно. А вот этим веером под нумером шесть когда-то махалась Матильда Кшесинская. Она танцевала Китри, Дульсинею. Станислас говорит, что купил его у столетней дамы, та работала в костюмерных Гранд-опера.

Хозяин достал веер и передал его Варваре.

Как только вещица оказалась у нее в руках, Варя словно преобразилась и, стрельнув глазами на стоявшего рядом Замчинского, гордо вскинула голову, приподнялась на пальцах и, легко прокрутив пируэт, встала в «испанскую позу»: одна рука на талии, другая с веером над головой.

– La voilà, Carmen![22] – всплеснул руками хозяин.

Владислав зааплодировал и поднес балерине бокал вина. Дробот, блаженно улыбаясь, отвалился на спинку кресла.

– Пани Барбара, а вы знаете, что это? – спросил Замчински, когда хозяин извлек из витрины миниатюрную коробочку, в которой на синем бархате покоилось нечто золотое.

– Какое-то кольцо… – предположила Варвара.

– Правильно будет назвать перстень, – уточнил Замчински, извлекая его из коробочки. – Видите – большой, на мужскую руку. Впрочем, со временем размер, возможно, меняли. Не так ли? – Он обратился к Станисласу, тот кивнул. – Замечайте эту вставку на ободе.

Перстень передали Варваре. Он был довольно крупным, тяжелым, выполнен из золота светло-желтого оттенка. Гнездо перстня украшал овальный темно-красный сердолик с большой искусно вырезанной камеей.

– Какая-то женская фигура… – разглядывая украшение, неуверенно произнесла Варя.

– Как? Вы не узнали? То есть Терпсихора – муза танца! – воскликнул Владислав и, приняв таинственный вид, задал вопрос: – Возможно, пани Барбара подаст идею, кто был хозяин этой вещи?

– Ох! Как же я могу знать! – Варя была заинтригована. – Вы хотите, чтобы я угадала имя владельца? Может, Дягилев?

– Non. – Станислас отрицательно покачал головой. – Mademoiselle, vous savez lire en français?[23]

– Совсем чуть-чуть.

– Тогда, проше пани, смотрите, читайте, внутри есть подпись… – расплылся в улыбке Замчински.

И действительно, на внутренней части обода, помимо клейма с пробой и клейма ювелира, имелась истертая, плохо различимая буквенная гравировка.

Станислас что-то снова защебетал по-французски и подал Варваре лупу.

Держа перстень и лупу, она обернулась к свету.

– Pe-tits Pas. Пе-ти-па, – медленно прочитала она. – Петипа. То есть как Петипа?! Какой Петипа? Мариус Иванович Петипа?! Это что же, его перстень?! Ах, как же это! Не может быть! – задохнувшись, выпалила она. – Этого не может быть!

Наблюдая за ними, Аркадий Борисович не усидел в кресле и тоже подошел.

– Почему не может, очень может! – подхохатывая, увещевал ее Замчински. – Станислас имеет бумагу от ювелира-эксперта.

– Но это невероятно! – протянула Варя, все еще глядя на надпись и все еще не веря собственным глазам.

– Что есть любопытно, – продолжил Замчински. – Замечайте, узор и надпись на ободе сильно поношены. Из этого вывод, что перстень давно, долго носили на пальце. Может, как талисман!

– Как талисман! – подхватила за ним потрясенная Варя. – Нет, как реликвию! Вы, наверное, не знаете, что рассказывают про это кольцо. Это в театре… я слышала, есть легенда, что кольцо Мариуса Ивановича передавалось от одной балерины к другой как реликвия, как символ удачи.

– Porte-bonheur![24] – Станислас энергично затряс головой и, как фокусник, выудил из ящика бумагу, фирменный бланк с печатями, и протянул ее Дроботу. – Expertise… L’ expert-bijoutier connu…[25]

После этих слов все заговорили разом. Замчински, нависая седой шевелюрой над документом, стал переводить французский текст Аркадию Борисовичу, тот о чем-то его спрашивал и переспрашивал. Варя ахала, твердя что-то про символ и легенду, хозяин же, ничего не понимая, просто стоял и многозначительно поддакивал, когда же он хотел прибрать коробочку с перстнем обратно в витрину, то Дробот решительно притормозил его руку.

Тем временем у раскрытого окна громко закурлыкала горлица и, пройдясь по подоконнику, с любопытством заглянула в комнату, Станислас махнул на нее рукой, но та, будто спутав направление, улетела не наружу, а внутрь. Хлопая крыльями, птица закружила над Вариной головой, как ангел судьбы. Варя засмеялась, глаза ее вспыхнули счастьем. А Дробот подумал, что птица, залетевшая в дом, плохая примета.

Когда гости прощались, Замчински задержался в дверях и тихим голосом отчеканил деловое предложение Аркадию Борисовичу:

– Я знаю сэкрет. Станислас – мой друг, и сейчас он имеет денежные проблемы. Возможно, если назвать ему хорошую цену, он отдаст перстень для пани Барбары… – Он сделал паузу и прибавил совсем тихо: – Но главное, сколько я понимаю жизнь и женщин, от такого подарка не устоит ни одна балерина.

– Сколько? – коротко спросил Дробот.

Позже он не раз думал про тот их визит в «лавку древностей» и жестоко себя казнил за то, что вовремя не остановился, хотя все видел, все понимал, но почему-то поддался на этот ловко разыгранный спектакль…

* * *

Волшебное княжество, карликовое государство Монако – здесь, как в сказке, иногда случаются настоящие чудеса.

Вечером после выступления Варенька, никогда в жизни ничего такого себе не позволявшая, с благоговением приняла заветную синюю коробочку и, продев цепочку через кольцо, повесила перстень себе на шею.

А на следующий день, с блеском отыграв последний концерт, все артисты гастрольной труппы Большого театра улетели в Москву. Все, кроме примы.

Ливнева решила задержаться в Монако еще на пару дней.

18. Старый знакомый

Чтобы сделать хороший балет, нужно любить красивых женщин.

Дж. Баланчин

– И это все, что они тебе предъявляют?! Ишь ты, подишь ты! Тоже мне, преступление века! – донесся из трубки голос Левы Михеева.

Левка перезвонил Арине на следующий день. Перезвонил и извинился за суровость секретарши.

– Инструкции у нее такие, понимаешь, достает тут меня одна персона… – И он сразу перешел к делу.

Для начала с предельной внимательностью Михеев выслушал Аринин рассказ о краже на лемешевской выставке и последующих после этого допросах, а потом с не меньшей дотошностью стал задавать ей вопросы. Вопросов было много, и про сигнализацию, и про Аринины должностные полномочия, и про взаимоотношения в коллективе, и про ее личное отношение к сбежавшему сотруднику Шнуркову.

– Откуда ты знаешь, что он сбежал? – спросила Арина. – Может, его убили?

– Нет, не думаю, – уверенно ответил Михеев. – Лучше напомни мне, как фамилия того следака, с которым ты общалась?

– Которого? Я с двумя общалась.

– Слушай, не кидай мне заговор на зубы, как говорил мой клиент, Важа Давидович. Скажи фамилию того, кто под тебя копал.

– Павленко.

– Вот и ладненько. На следующий допрос мы пойдем вместе. Я сейчас в Ростове, через неделю вернусь. Если он вызовет тебя раньше, не ходи, возьми бюллетень. Ясно? – Левка задумался, запыхтел, а потом изрек: – В общем, так. Предъявить им тебе нечего. Этот Павленко банально давил на тебя. Ты хоть прочитала протокол, когда подписывала? А еще где-нибудь расписывалась?

– Да, в подписке о невыезде, – сказала Арина.

– Ладно, это мелочь. Запомни, на следующий допрос ты пойдешь со мной. Ни бэ, Ришка, буду тебя защищать, как лев! Ясно?

Тут Арина подумала про то, что все-таки не зря когда-то побывала замужем.

– Ну, раз тебе все ясно, тогда жди меня, спокойно работай. Без нервов!

* * *

И Арина «без нервов», насколько это было возможно, засела за работу. Госпожа фон Паппен ее вроде бы не торопила, но одновременно выражала надежду, что результаты не замедлят себя ждать. Все-таки странные бывают люди! Едва успев сформулировать задачу, они хотят мгновенно получить результат.

Меж тем работа впереди была долгая и кропотливая. На интернет, то есть на оцифровку музейных фондов, надеяться не приходилось. Поэтому Арине предстояло работать, как в докомпьютерную эпоху, по старому дедовскому методу. Для начала надо было оформить и разослать заявки по всем интересующим ее музеям, пообщаться с хранителями фондов, а потом зарыться в картотеках и, перелопачивая тысячи каталожных карточек, искать, искать, искать… Письма Петипа, переписку современников, дневниковые записи, мемуары, фотоматериалы, в том случае, если они четкие и позволяют рассмотреть детали. Источники составляют основу любого научного исследования. Однако с ними вечная проблема – источники разбросаны по разным музейным хранилищам и по разным городам. Правда, в данном случае речь шла лишь о Москве и Петербурге. И все равно, по самым скромным прикидкам, Арина насчитала около десяти интересующих ее адресов.

Кроме того, и она это знала на собственном опыте, архив Петипа дошел до нас не полностью. И вообще, вокруг великого хореографа, как и вокруг истории русского балета того времени, накопилось много вымыслов, легенд и ошибок. Даже год его рождения (1818 г.) до недавнего времени указывался неточно. Дело осложнялось еще тем, что Петипа писал только по-французски, русский язык за 60 лет жизни в России он так и не освоил. И хотя Арина владела французским, на прочтение иностранного текста ей требовалось вдвое больше времени.

Но, как бы то ни было, этот внезапно возникший заказ от фонда «Таубер» Арину очень вдохновлял. После коммерческих статей, заказухи, типа шитиковского каталога, она испытывала настоящий исследовательский голод, была полна энергии.

В силу каких-то необъяснимых, загадочных обстоятельств с Мариусом Петипа ее связывали давнишние, почти «дружеские» отношения. Судьба будто специально сводила ее с ним. Первая их «встреча» состоялась еще в ГИТИСе, когда на четвертом курсе Арина писала реферат о постановках Петипа в Москве в Большом театре. Вторая – в музее, когда Арина только устроилась на работу и помогала в подготовке выставки «Семья Петипа и русско-французские культурные связи». Куратором выставки тогда была одна почтенная дама, из старых музейщиц, по фамилии Улыбина. И вот теперь третья встреча! Снова здравствуйте, месье Виктор Альфонс Мариус Петипа!

Кстати, по поводу Улыбиной, именно ей, приступая к работе, в первую очередь позвонила Арина и не пожалела. Старушка – настоящий кладезь, многое еще помнила. Благодаря ее гениальной подсказке Арине без особых усилий удалось обнаружить два первых интересующих фонд предмета. Уже через неделю заказчики получили от нее адреса, архивные номера, выписки из каталогов и сканы фотографий портсигара и лаврового венка. Наталья фон Паппен тепло поблагодарила Арину и выразила надежду, что оставшаяся работа будет выполнена с не меньшей оперативностью:

«Убедительно просим ускорить исследования по определению места хранения перстня М. Петипа; отсутствие данных по указанному предмету ставит под угрозу проведение выставки в целом».

«А почему вы вообще так уверены, что этот перстень существует и что он именно в России?» – хотела написать ей в ответ Арина.

* * *

Время – прекрасный фильтр, великолепный очиститель воспоминаний о пережитых чувствованиях.

К. С. Станиславский

Удивительно, как иногда складываются человеческие судьбы, шаг за шагом выстраивается жизненный путь, вопреки и наперекор обстоятельствам.

Мало кто знает, что, будучи ребенком, Мариус терпеть не мог хореографию, ненавидел танцевать и занимался в классе в прямом смысле из-под палки. Он сам рассказывал, что «отец переломил о его руки не один смычок». Но выхода у Мариуса не было: в семье балетмейстера, танцовщика Жана-Антуана Петипа танцевать должны все! Жан-Антуан был человеком жестким, воспитывал сыновей в строгости. С отцом Мариуса связывали непростые отношения, а вот с матерью – самые что ни на есть близкие и нежные.

В семье Петипа было пятеро детей, но наиболее талантливым и подающим надежды, безусловно, считался старший сын Люсьен, любимец отца. С ранней юности все заглавные партии в семейном театре Петипа доставались только ему. Прекрасный танцовщик с внешностью сказочного принца, Люсьен первым поступил в труппу Гранд-опера и в итоге стал настоящей звездой парижского балета. Немудрено, что на его фоне Мариус, бывший тремя годами младше, выглядел более чем скромно. В семейных постановках ему всегда отводили лишь второстепенные роли характерных героев, простаков. Словом, в начале карьеры Мариусу не везло. Разумеется, о том, что жизнь артиста трудна, зависима и непредсказуема, он знал с детства, помнил, как родители сидели без работы, спасаясь то от войны, то от революции, переезжали из города в город. Случалось, что отец был вынужден за гроши давать уроки танцев, а Мариус с братом, внося посильную лепту, переписывали ноты. Впрочем, для артиста – это пустяки, временные трудности, которые легко забываются с каждым новым ангажементом. А вот перелом ноги для танцовщика – дело куда более серьезное. Особенно в те времена, когда сломанная нога почти неизбежно означала хромоту. Обидно было вдвойне потому, что сломать голень Мариус удосужился на сцене как раз тогда, когда получил свой первый самостоятельный ангажемент в театре Нанта. Два месяца он провалялся в постели, мучаясь не только от боли, но и от неизвестности и несправедливости. Из обещанного жалованья ему не заплатили ни су. Но все же главным было то, что нога благополучно срослась. И вскоре на помощь невезучему сыну пришел Жан-Антуан и позвал с собой в турне по Америке. Они прибыли в Нью-Йорк полные самых радужных надежд. Но, увы, поездка оказалась провальной. И отец с сыном, с трудом собрав деньги на обратную дорогу, вернулись во Францию.

По приезде Мариус на какое-то время осел в столице, устроился в Парижскую оперу, на сцене которой уже блистал Люсьен. Но, видно, быть в тени старшего брата, работать из милости, под его снисходительным покровительством Мариусу не понравилось. Он был самолюбив, тщеславен, хотел учиться, совершенствоваться, хотел самостоятельности и вскоре собрался и уехал в Бордо. Следующие несколько лет его жизни прошли в постоянных разъездах. Менялись страны, города, театры. Судьба не баловала его. Мариус танцевал, ставил спектакли, учился, пока наконец теплым майским утром 1847 года он не сел на пароход, идущий в далекий Санкт-Петербург.

Мог ли он тогда предположить, что пройдет некоторое время и он будет считать себя русским, примет российское подданство и завещает похоронить себя в русской земле, что отныне имя его будет неразрывно связано с Россией, потому что именно здесь он обретет и настоящий успех, и славу, и бессмертие.

В Петербурге у Мариуса все сложилось сразу, одномоментно: радушный прием, должность, солидное жалованье:

«…Принять к исполнению и выдать г-ну Петипа следующие по контракту вояжные деньги 800 франков, рассчитав по курсу на серебро, а также выдать в счет жалованья 250 рублей», – распорядился директор императорских театров и велел гулять вновь прибывшему танцовщику пару месяцев до начала сезона.

– Да это же рай на земле! Просто гулять, ничего не делая, да еще за такие деньги! В Европе такого я не встречал! – с восторгом писал Мариус матери, не забыв отослать ей половину своего аванса.

В следующем, не менее восторженном письме он рассказал ей о своем дебюте в балете «Пахита»:

– Сам русский царь пришел за кулисы поблагодарить меня за выступление! Но и это еще не все. Вообрази, через пару дней император прислал мне на дом драгоценный подарок. – Возможно, Мариус и сам удивлялся такому везению.

С приездом в Россию он будто бы оседлал колесо самой Фортуны, которое подхватило его и понесло навстречу славе.

Приглашенный в Россию в качестве «танцовщика-мимика», Петипа довольно быстро становится премьером, а затем и балетмейстером. Его первые короткие комические балеты «Сатанилла», «Швейцарская молочница», «Парижский рынок» петербургская публика принимает благожелательно. И Петипа переходит к более масштабным постановкам – появляются на свет изумительно зрелищные и изысканные балеты «Дочь Фараона», «Корсар», «Царь Кандавл».

Со временем складывается характерный «почерк» балетмейстера – идеально выверенная композиция каждой сцены и всего спектакля, безупречно слаженный хореографический ансамбль и виртуозная разработка сольных партий. «Стиль Петипа» нравится взыскательной петербуржской публике и, что еще важнее, двору. Да и сам Мариус Иванович, так на русский манер величали его в России, становится знаменитостью.

В мультикультурном Петербурге к французам всегда относились благосклонно. А Петипа, типичный француз, красивый, яркий, веселый, артистичный, был по-настоящему популярен. Он всегда был душою компании, веселил друзей, устраивал розыгрыши, рассказывал анекдоты. Всегда по-французски. Русского Мариус Иванович за 60 лет так и не выучил. Его попытки изъясняться по-русски со смехом вспоминали и пересказывали все, кто их слышал: «Ти биль миленька на пюблик, а ти дель нет кар-р-рашо! Где твой голова? О чем ти дум, сумаша?»

Когда же все смеялись, то смеялся и сам Мариус.

Но театральный успех, слава, признание никак не способствовали семейному счастью хореографа. Первой его избранницей стала балерина Мария Тереза Бурден, союз с которой был краткосрочным, так и не окончившись браком. Следующую свою любовь Мариус встретил также на сцене. Это была Мария Суровщикова, невероятная красавица и талантливая танцовщица. Мариус женился на ней и поставил для нее «Голубую георгину», «Ливанскую красавицу» и еще несколько балетов, в которых Мария исполняла заглавные партии. Однако оба супруга были так одержимы сценой и в этом слишком схожи, что расстались. Сцена их свела, сцена их и разлучила. В ту пору в России разводы были почти невозможны, и долгое время Петипа вынужденно оставался в ложном положении женатого холостяка. Лишь в 64 года, после смерти Суровщиковой, Мариус Иванович получил возможность жениться вторично.

«Я впервые узнал, что такое домашнее счастье…» – писал он о своей жене Любови Леонидовой-Савицкой, с которой прожил до конца жизни.

Жизнь его – долгая, яркая, богатая событиями и свершениями. Петипа работал при четырех российских императорах, он любил и был любимым, он родил девятерых детей, имел бессчетное количество учеников и создал более шестидесяти балетных спектаклей. Хотя для истории мирового балета хватило бы и трех, в которых хореографический талант Петипа встретился с музыкальным гением Чайковского. И на свет появились небывалые прежде шедевры: «Спящая красавица», «Лебединое озеро» и «Щелкунчик».

* * *

Написав «отчет о проделанной работе», фон Паппен настаивала на предоставлении промежуточных результатов, Арина оторвалась от монитора и потянулась. В это время с потолка донесся жуткий грохот. Это Митя-Центнер, сосед с верхнего этажа, приступил к ежедневному комплексу упражнений, а тренажер с беговой дорожкой он установил аккурат над ее письменным столом: «Бухбух-бух! Бам-бам-бам! Бух-бух-бух!»

Впечатление было такое, что по крыше проехался товарный поезд.

– Митя! Чтоб тебе пусто было! Хочешь похудеть – зашей рот! – крикнула Арина в потолок, выключила компьютер и поднялась из-за стола.

Что ж, теперь придется – ножками, ножками…

Собственно говоря, из десяти интересующих Арину хранилищ лишь четыре находились в Москве. Остальные же, и в первую очередь Музей театрального и музыкального искусства, на который она возлагала большие надежды, находились в Питере. А как иначе? Ведь именно там Петипа жил и работал. Об этом Арина с самого начала написала заказчикам, и те в ответ с легкостью одобрили поездку, заверив, что все накладные расходы будут оплачены.

Честно говоря, эта их сговорчивость и щедрость вызывали у нее смутное чувство тревоги. А если и в Питере ничего найти не удастся? То надо будет списываться с Брюсселем, Парижем, Мадридом… Но и там тоже никаких гарантий. Многочасовые сидения в холодном пыльном архиве родного Вахрушевского музея и последующий поход в хранилище Музея М. И. Глинки это, увы, подтвердили. Результат был пока нулевой. Исследовательская работа сродни лотерее: может, повезет, а может…

– Нет, повезет! – произнесла вслух Арина. – Просто надо уметь отделять шум от сигналов! – это были слова отца, она всегда его вспоминала, когда чего-то не понимала, не знала, не была уверена и ждала помощи, совета…

Во второй половине дня она условилась о встрече в музее Большого театра. Тамошний иконографический раздел, в том числе раздел фотографий, внушал ей робкие надежды.

Арина подошла к одежному шкафу и задумалась, что надеть.

Мимо нее на бреющем полете пронесся Генка. Приземлившись на хозяйкино плечо, он наставил на нее свои черные глазки-бусинки и по-светски сообщил что-то про «чудесную погоду». Это была новая лексика, из недавно выученной – Тамара постаралась. Однако Генкина метеосводка оказалась неточной. На улице снова закапал дождь. Арина с тоской посмотрела на свой старенький, стоявший под окнами «Фольксваген Поло».

Поездка на авто отпала: пробки, дождь и, что самое неприятное, неработающие дворники…

«Нет, сегодня в сервис не поеду!»

Из ванной с маской на лице величественно выплыла Тамара:

– Ариша, ты уходишь? Как жаль… а то ко мне Людмила собиралась зайти, тебя тоже повидать хотела… Не знаешь, есть у нас что-нибудь к чаю? – это был тонкий намек на «не смотается ли Арина в магазин». – Кажется, там были конфеты, коньяк…

– Остальное – после семи вечера, – отрезала дочь.

– Тогда купи еще пожарские котлеты, винегрет, зелень и сырные рулеты…

Арина кивнула.

* * *

Выйдя из подъезда, Арина пожалела, что не надела резиновые сапоги: под ногами журчали и разливались настоящие реки. Свернув на Новокузнецкую улицу, она остановилась у симпатичной, недавно открывшейся кулинарии, в окнах которой на грифельной доске как раз значились пожарские котлеты.

«Нет, тащиться в архив с продуктами – идиотизм!»

Следующую остановку она сделала уже у метро, у любимого бутичка верхней одежды, с заветным кашемировым пальто в стиле Веры Холодной. Увидев на рукаве бирку, обещавшую пятнадцать процентов скидки (хотя даже со скидкой цена была кусачей), Арина в задумчивости застыла у входа. Полученный от фонда щедрый аванс жег карман. «Может, попросить отложить?»

Усмехнувшись своим мыслям, Арина уже собралась войти в магазин, но тут, скользнув взглядом по стеклу витрины, заметила стоявшего за ее спиной человека, точнее сказать, его отражение. Одетый во все черное, закутанный в шарф, в надвинутой на глаза дурацкой вязаной шапке, мужчина, казалось, внимательно за ней наблюдал.

«Стоп! Это что еще? Дежавю?!»

Только что у кулинарии, размышляя о котлетах, она видела те же самые шарф и шапку. И еще раньше, почти наверняка, видела – вот только где? Теперь она была уверена, что он смотрел именно на нее. Нет, это не просто так, получается, что он целенаправленно шел за ней. «Господи, они что, уже следят за мной?» Далеким эхом в голове прозвучали слова отца: «Витрина – почти то же самое, что зеркало заднего вида в машине, позволяет рассмотреть все, что находится у тебя за спиной. Исходя из задачи, за человеком могут наблюдать и скрытно, и в открытую. Это когда ему хотят показать, что за ним наблюдают…»

– Вот и проверим, – решила Арина и зашла в магазин, по спине пробежал легкий холодок, как от сквозняка.

Про пальто она и думать забыла и только делала вид, что его рассматривает и разговаривает с продавщицей. Меж тем мужик по-прежнему околачивался у входа, прилипнув к витрине, буравил ее взглядом.

«Может, маньяк? Или тут что-то другое? Кому же я понадобилась? И что это за шпионские игры?! А ну-ка мы его сейчас…» Прервав продавщицу громким «спасибо», Арина стрелой вылетела из магазина и, застыв в дверях, с наглой усмешкой воззрилась на незнакомца. Тот вздрогнул, шарахнулся в сторону и, резко развернувшись, торопливо зашагал прочь.

Зайдя в метро, Арина пристально всматривалась в лица пассажиров, оконные отражения. Мужик с шарфом исчез.

– Что это было? Неужели Павленко пустил за ней шпика? Но зачем? Бред, бессмыслица! Надо об этом Левке рассказать, а он скажет, что у меня мания преследования.

Найти разумное объяснение случившемуся она, как ни старалась, так и не смогла.

* * *

Через пять часов бесплодных ковыряний в картотеке, не считая двух перекуров и двух чашек крепкого горячего чая с хранительницей музея, отличавшейся поразительным, до смешного, сходством с Алексеем Толстым на портрете Корина, Арина снова вышла на улицу. Как она и предполагала, надо было ехать в Питер.

Погода не радовала разнообразием, город по-прежнему заливал дождь.

Большая Дмитровка кишела людьми и напоминала гигантский муравейник, вливаться в который Арине не очень хотелось. Встав под козырьком кафе, она закурила и осторожно огляделась по сторонам, высматривая в толпе своего недавнего преследователя. Черный зонт, черные шарф и плащ…

И тут ее будто молния ударила!

Подписка. Подписка о невыезде!

На одном из допросов она поставила подпись в документе, подсунутом ей следователем, что в ближайшее время обязуется не покидать город. Собственно, тогда она никуда и не собиралась.

«Но теперь… Как же быть теперь? Что делать?! Заказ фонда, фон Паппен и этот чертов удаленный контакт, общение только по электронной почте…» Если бы Арина могла встретиться с заказчицей, то объяснила бы ей все на словах. Встреча, личный контакт – это всегда лучше, проще, понятнее. Теперь же придется писать, объяснять им про подписку и кражу в музее… «А они там, в Европах, все такие законнники. Ничего не скажешь – хорош эксперт, театровед, исследователь! И потом, это же не выход. В Питер надо ехать в любом случае, или фонд перекинет заказ кому-то другому…»

Накатили мрачные мысли, вспомнился последний допрос и следователь Павленко.

«Нет, звонить ему нельзя. Как бы хуже не вышло…» – подумала Арина и вдруг дернулась от неожиданности, почувствовав, как на ее плечо легла чья-то тяжелая рука.

– Арина Ивановна, дорогая! Простите, напугал. Вечер добрый. Я вас окликнул, а вы не услышали. – Перед ней стоял Арнольд Михайлович Каратов, улыбающийся, доброжелательный, любезный, импозантный. – Еще раз простите, ради бога.

– Ничего, пустяки. Добрый вечер, Арнольд Михайлович, – приветствовала его Арина.

– Какой сюрприз! Иду себе и вдруг вас вижу. Чудесно выглядите… – Каратов широко улыбнулся, – впрочем, как всегда, умница и красавица! При такой красоте и такие таланты! А вы ведь наверняка тут по работе? – И он кивнул на парадный подъезд музея Большого театра.

– Спасибо вам на добром слове. «Под слово люди русские работают дружней», – вспомнив классика, отозвалась Арина.

– Некрасов! – Каратов поднял вверх указательный палец и с лукавым прищуром прибавил: – Должен признаться, Арина Ивановна, вы уж простите меня великодушно, когда я вас вижу, мне все время хочется вас обнять! Ничего с собой поделать не могу.

Оба они стояли на тротуаре, преграждая дорогу торопливому гомонящему людскому потоку. Гул пробки, автомобильные гудки, трели телефонных звонков… – На этом фоне Каратов с его дореформенной куртуазностью напомнил Арине динозавра. Но устоять, не поддаться его обаянию было невозможно.

– «Человека приласкать – никогда не вредно!»

– Горький, «На дне», Лука, – скороговоркой произнес Каратов и продолжил: – Нет, обнимать такую женщину на мостовой было бы неправильно. Может быть, у вас найдется полчасика? Тут в двух шагах прелестное кафе.

* * *

Высокие мягкие кресла, белоснежные скатерти, приглушенный свет, букетики живых цветов, свечи и восхитительное безлюдье. Цены в меню соответствовали антуражу, но Каратова они нисколько не смутили. Церемонно спросив, что желает дама, а она желала чай и рюмочку коньяку, он стал настойчиво советовать ей какой-то многосложный десерт.

– Диета, – со вздохом объяснила она и продолжила игру в «кто это сказал» (с Каратовым это было забавно). – Человек – выше сытости.

– Сатин, «На дне», – вернул ей улыбку Арнольд Михайлович. – Вы, к слову, не видели моего батюшку в этой пьесе?

Арина покачала головой.

– Хотя, конечно, дело давнее, а вы – молодая женщина. Отец играл… – Тут Каратов остановился и после паузы с выражением продекламировал: – «Мне кажется, что я всю жизнь только переодевался… А зачем? Не понимаю».

– Барон.

– Точно так-с. Обещайте мне, дражайшая Арина Ивановна, что как-нибудь заглянете ко мне взглянуть на мою… не сказать чтобы коллекцию, скорее, некое любопытное собрание предметов. Знаете, с некоторыми вещицами я готов расстаться и передать в ваш музей. Словом, требуется ваш опыт, наметанный глаз, – продолжал Каратов, – который сегодня, впрочем, не блестит. Почему?

Уютно-журчащий голос Арнольда Михайловича, легкая, ни к чему не обязывающая беседа, сдобренная превосходным коньяком, подействовали на Арину расслабляюще, она и сама не заметила, как рассказала Каратову о своей новой работе и проблеме с подпиской.

– Что ж, не будем это откладывать в долгий ящик! Сейчас позвоню и попробую узнать, что можно сделать… Главное, чтоб работа, которой вы заняты, стоила того и результат был, – уже совсем не журчащим голосом, а по-деловому сухо произнес Каратов, поднялся из-за стола и вышел в пустынный холл.

Меньше чем через полчаса телефонных переговоров Арнольд Михайлович не без гордости сообщил Арине, что прокуратура, при условии выполнения ею некоторых простых формальностей, включает зеленый свет.

– Что ж, теперь все петербуржские хранилища – у ваших ног, – сказал Арнольд Михайлович, прощаясь. – И уж позвольте откланяться с вами по-московски, – и приобняв, расцеловал Арину в обе щеки.

19. Я провожу тебя на вокзал

Артист должен знать всё о любви. И научиться жить без нее.

Анна Павлова

В кипенно-белом махровом халате и с телефоном в руке Дробот, позевывая, вышел из спальни. На заспанном, чуть помятом лице его гуляла довольная, замаслившаяся улыбка, которая, впрочем, мгновенно исчезла, стоило Аркадию Борисовичу увидеть стоявший на пороге Варин чемодан и саму Варвару, одетую, подкрашенную и готовую к выходу.

– Почему меня не разбудила? – спросил Дробот, по щекам его заходили желваки.

– Жалко было, Аркаш, ты так крепко спал. – Варя улыбнулась и подлетела к нему с поцелуем. – Мне надо было собираться. Через полчаса выходить…

– Мы выйдем вместе. Я тебя провожу.

– Ой, не нужно, спасибо, вдруг опоздаем… Может, я сама?

– Я провожу тебя на вокзал, – негромко повторил Дробот, но в голосе его прозвучала сталь. Он прошелся по комнате, налил себе воды и, глядя в окно, долго, жадно пил. – Ты надолго?

– Ненадолго, всего два дня. – Стрельнув глазами в его спину, Варя неуверенно взялась за ручку чемодана и покатила его в прихожую.

– Как надоели эти твои «ненадолго». Какого черта, спрашивается, я должен все время тебя ждать! – За последний месяц они виделись четыре раза, точнее, пять, если считать сегодняшнюю встречу, «торопливую случку» перед отъездом примы в Петербург. Экспресс-вариант, как в институтской общаге, пока сосед не вернулся. Аркадий Борисович зло усмехнулся. Счет времени, проведенного вместе, шел даже не на часы, а на минуты. В начале месяца он должен был уехать по делам в Лондон, звал и Варвару, но она, конечно, не смогла. Театр, спектакли, репетиции, концерты, гастроли… Ее гастрольный график был расписан на месяцы вперед.

– Аркадий, не надо… – Варя умоляюще посмотрела на него.

– Ладно. Я иду одеваться, – буркнул он и уже в спальне набрал телефон водителя. – Выхожу через полчаса! Поеду на Ленинградский вокзал.

Воспользовавшись его отсутствием, Варя позвонила матери, предварительно выйдя в коридор и прикрыв за собой дверь.

Увы, отношения Риты Васильевны и Аркадия не сложились, точнее, сложились скверно. Оба друг друга терпеть не могли. Подружка Настя говорила Варе, что оба ревнуют: «Пойми, каждый предъявляет на тебя свои права».

Рита Васильевна ответила на звонок не сразу и тоже, кажется, была недовольна:

– Спасибо, Варвара, что вспомнила про мать. А то ведь я тебя только по телевизору и слышу.

Мать преувеличивала. К себе в Пермь она вернулась лишь недавно, а до этого неделю гостила у дочери, в ее новой квартире на Комсомольском проспекте. Квартира была чудесная, огромная и уже с ремонтом: три комнаты, холл, кухня и просторная ванная, сама почти как комната. Это был подарок Дробота к Вариному 26-летию. «Смотри-ка, мам, это комната для класса, для репетиций! Станок, тренажеры, теплый пол, Аркадий все, все предусмотрел». Варя была на седьмом небе от счастья, наконец после всех общежитий, съемных квартир и гостиниц у нее появился свой дом. «А жениться на тебе он предусмотрел?» – обходя «хоромы» дочери, отвечала мать. Она никак не могла смириться с Вариным положением любовницы. Не слушая никаких доводов, Рита Васильевна пребывала в железобетонном убеждении, что дочь ее сама прекрасно зарабатывает и «эти еврейские подачки» ей ни к чему. С момента знакомства 54-летний Аркадий Борисович служил бессменной мишенью для ее ядовитых замечаний: «Тоже мне, любовничек! Да он в отцы тебе годится! – твердила Рита Васильевна и, когда Варя заговаривала с ней о переезде в Москву, категорически отказывалась: – Что мне там у вас делать?! С олигархом твоим деньги считать? У меня, слава богу, свое жилье имеется».

Впрочем, позже, немного поостыв, она все же стала наезжать к дочери с целевыми медицинскими визитами: ходила по врачам, покупала лекарства. «В наше-то захолустье такого не завозят». В последнее время Рита Васильевна часто жаловалась дочери на сердце, та пугалась, предлагала пройти обследование, но мать упрямилась, придумывая разные отговорки.

У Насти и на это было свое объяснение: «Родители все такие. Моих тоже хлебом не корми дай пожалиться. Главное тут что? Напугать, заставить дочку понервничать, тогда все болезни сразу проходят».

Вот и сейчас в разговоре с дочерью Рита Васильевна начала с жалоб, «давление скачет, неважная кардиограмма, сахар высоковат», а уж потом перешла к обсуждению прочих новостей.

– Доча, я тебя вот о чем хотела предупредить, – посерьезнев, сказала она. – На прошлой неделе мне звонил Ливнев и просил дать твой телефон.

– Папа? Тебе? Надо же. – Варя удивилась. После переезда в Москву она отца не видела. Поначалу на адрес училища он изредка присылал ей поздравительные открытки с детскими рисунками младшего брата. Но в последнее время связь с отцом прервалась совсем.

– И как у него дела? – спросила Варвара.

– Понятия не имею! И телефон твой я, разумеется, ему не дала.

– Ну, как знаешь, мам… – протянула Варя. Ей не хотелось спорить с матерью, но как-то вдруг само вырвалось: – Хотя что такого, если он мне позвонит?

– Как это что? Как это что!!! – мгновенно взорвалась Рита Васильевна. – С какой стати ему тебе звонить? Где он раньше был, этот папаша, когда ты росла? Господи, вот же человек, лезет и лезет! Какая беспринципность! Ничего, не беспокойся, Ливнев – тот еще проныра! Не у меня, так у кого-то другого телефон твой узнает и позвонит. Подожди немного, и пообщаешься с любимым папочкой!

Варя попыталась сменить тему:

– Ну вот ты опять, мам, нервничаешь, а тебе нельзя. Кстати, хотела напомнить, что в институте кардиологии тебя ждут через месяц. Я договорилась.

– Ладно, поняла, спасибо, – в голосе Риты Васильевны послышались довольные нотки. Она засопела, высморкалась и продолжила: – Послушай, Варвара, ты – молодая еще, многого не понимаешь. А я вот о чем хотела, я знаю, что ему нужно, папаше твоему. Он небось денег у тебя будет просить.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что знаю, потому что Ливнев всегда хитрый был. Он наверняка справки о тебе навел, все разузнал. Еще бы! Дочка в Большом театре танцует, живет на содержании олигарха! Ты, Варвара, просто пообещай мне, если он тебе позвонит, то денег ему не давай.

– Хорошо, мам. А если он просто так позвонит, узнать, как дела? – спросила Варя и посмотрела на часы, разговор с матерью затягивался. Она подошла к зеркалу и, оглядев себя, сняла с шеи серый шелковый платок. Приталенный пиджак с неглубоким декольте без него смотрелся лучше. Взяв расческу, Варя принялась собирать волосы в узел. Одной рукой причесываться было неудобно, она задела расческой цепочку, которая сразу же расстегнулась и змейкой скользнула под одежду.

– Дурочка ты, Варя! Как же, просто так! – продолжала мать, она опять начала заводиться. – Узнать, как дела! Держи карман шире! Сколько лет прошло, а ты все никак не поймешь! Не нужна ты ему, не нужна! И концерты твои ему до лампочки! Нет у него дочери, а сын есть. Матвеем зовут, про него только и думает. А Матвей этот болеет! Вот ты ему и понадобилась…

Дверь в прихожую распахнулась, вошел Дробот, он был уже одет и готов к выходу.

– Прости, мам, мне надо идти. Как приеду, позвоню, – скороговоркой произнесла Варя и повесила трубку.

Посмотрев на Варварино отражение в зеркале, Дробот мягко улыбнулся, подошел к ней сзади, притянул к себе и втянул ноздрями запах ее волос. Запах показался ему чужим. Варя положила голову Аркадию на плечо, закрыла глаза и, скрестив кисти рук, замерла.

«Па-де-де!» – усмехнулся про себя Аркадий Борисович и тотчас вообразил, как его Варенька стоит на сцене рядом с этим болваном Байковым или кто там у них еще и так же в точности кладет голову на чье-то чужое плечо.

Стук в дверь вывел Дробота из раздумий. Это пришел Вадим, со смешной фамилией Замша, его новый телохранитель. Пройдя в прихожую, Вадим пробежал быстрым взглядом по периметру помещения и остановил его на Варе, которая, не сгибая ног в коленях, легко согнувшись пополам, застегивала сапожки. На лице телохранителя мелькнула улыбочка. Потом он взял чемодан, извинился и вышел.

– Смотри, что случилось… – закусив губу, по-детски обиженно сказала Варя и протянула Дроботу руку – в ее узкой ладони блеснуло золотое озерцо. – …Видишь, на цепочке замок сломался.

– Значит, не возьмешь свой талисман? – спросил Аркадий Борисович, надевая пиджак.

– Как же! Возьму обязательно! – возразила она и, завернув цепочку и кольцо в носовой платок, убрала в сумочку.

– Обязательно… – повторил за ней Дробот, но думал в это время уже про другое.

Этот новый сотрудник, со смешной фамилией, казался ему слишком эмоционально окрашенным. Все эти его улыбочки, извинения, взгляды – для телохранителя неуместны. Аркадий Борисович ценил в сотрудниках прежде всего профессионализм. Вышколенный, безупречный коллектив должен функционировать как часовой механизм. Про ближний круг и говорить нечего. «Надо будет сказать Ульянову, чтоб его заменили», – решил Аркадий Борисович, когда они ехали в лифте.

В машине по дороге на вокзал Варя с кем-то долго говорила по телефону.

– Из Мариинки, – шепнула она Дроботу, и тот уткнулся в компьютер, просматривал почту, краем уха слушая ее разговор.

– Да, Дмитрий, хорошо, я поняла. Спасибо, мне это подходит. Правильно, номер будет без купюр. Что ж, тогда до встречи, Дмитрий, большое вам спасибо. – Варя нажала отбой.

– Большое вам спасибо, Дмитрий! – передразнил ее Дробот. – Ты все время висишь на телефоне. Кстати, что это за тип? – Он слегка подался к ней и скользнул рукой под одежду. Рука ощутила тепло ее бархатистой кожи, плоский живот, сейчас мягкий, расслабленный, и манящую упругую грудь, маленькую, сделанную, как по заказу, под его ладонь.

Вот она, Варенька, с ее идеальным балетным телом – узким торсом, длинными, сильными, гибкими руками и ногами, с ее высокой, будто ненастоящей, а ваянной мечтательным скульптором шеей… Это тело, это классическое «долихоморфное строение» – Дробот подцепил от Вари новое словечко – было создано специально для него. Только для него! И как же он будет скучать без него все эти три дня, до ее возвращения…

– Аркадий! – вспыхнула Варя и, покосившись на стеклянную перегородку, отделявшую их от шофера и телохранителя, убрала его настойчивую руку. – Неудобно.

Варенька задумалась, на память ей снова пришел неприятный недельной давности разговор с Серегой Байковым. Дело было после спектакля в гримерке, когда он зашел к ней и совершенно случайно под ее туалетным столиком обнаружил микрофон. Как настоящий шпион, Байков сразу приложил палец к губам, давая ей понять, что в гримерке про находку говорить не надо, а только когда они выйдут на улицу.

– Будь на твоем месте какая-нибудь сучка из наших, я бы, конечно, промолчал про жучок. Но ты вроде чика безобидная… – важно начал Серега. – Так что поимей в виду, Ливнева, слушают тебя. Не веришь, сама посмотри. Я жвачку хотел… рукой полез и задел, а там маленький такой штырек с антенкой.

– Я уже это поняла, – ответила Варя, хотя на самом деле ничего не поняла и стояла, будто остолбенела.

– Весь вопрос, кто тебя слушает, – продолжил Байков. – Эх, Варвара, опасная ты женщина! – И он весело ей подмигнул. – Может, дирекция наша компру на тебя собирает? Вдруг ты возьмешь да уйдешь?

– Нет, как это… – промямлила в ответ Варя, в голове ее началась сумятица.

– Но ты не парься особо, сейчас такое время, все за всеми следят. Пошли лучше пивасика махнем.

У Вари не было сил возразить. И она повлеклась за Байковым в ирландский бар. В тот вечер Серега ее веселил, старался как мог. Про жучок они больше не вспоминали. Тогда Варвара рассудила, что скрывать ей по большому счету нечего и что пусть себе слушают, хотя, конечно, гадко и противно.

Позже она все рассказала Насте, а та, не раздумывая, выпалила, что слушает ее никакая не дирекция, а Дробот: «С него станется! Тот еще ревнивец. Он даже ко мне тебя ревнует».

Черный «Майбах» нырнул под мост и выехал на площадь трех вокзалов. В салоне из переговорного устройства донесся голос телохранителя Вадима:

– Аркадий Борисович, ребята из сопровождения передали, что на перроне репортеры, в количестве две штуки. – Замша обернулся назад, и стекло перегородки поползло вниз. – Не беспокойтесь, Аркадий Борисович, сейчас все решим.

– Я уже сам все решил, – сухо произнес Дробот, которого раздражала чрезмерная услужливость нового телохранителя. Посмотрев на Варю, он продолжил уже с другой интонацией: – Прости, малыш, я туда не пойду, ты знаешь, всех этих щелкоперов я не люблю. – И, обратившись к водителю, прибавил: – До вагона тебя проводит Борис.

Дробота можно было понять, он терпеть не мог прессу, не хотел и боялся огласки, особенно в последнее время, когда за Варварой стали увиваться двое особо настырных журналюг из какой-то желтой газетенки. Свобода прессы, будь она неладна!

Прощальный поцелуй получился коротким и горьким. Водитель приоткрыл дверь, и Варя выпорхнула из машины на залитую дождем и огнями вокзальную площадь.

20. Поезд Москва – Петербург

За полчаса до прибытия поезда на Московский вокзал проводник вагона первого класса Геннадий Юрьевич Ковшов привычно прошелся по коридору с веничком и влажной тряпкой, на ходу громко нараспев возглашая: «Просыпаемся – собираемся – прибываем».

В ответ ему из-за дверей неслись слабые спросонья голоса пассажиров, звуки возни с вещами, плеск воды в умывальниках.

У последнего купе Ковшов задержался, голос его окрасился мягкими, деликатными нотками: «Доброе утро, просыпаемся, кто желает – чайку, кофейку, через полчасика прибываем».

В пятом номере ехала особенная пассажирка, «статусная». Ковшов сразу это понял, глаз у него наметанный, недаром двадцать лет в РЖД оттрубил, семь из которых – в первом классе. Каких только знаменитостей он не возил: и артистов, и музыкантов, и телеведущих, и генералов, и депутатов. Как результат – внушительная коллекция автографов и фотографий, предмет особой гордости Геннадия Юрьевича. Некоторых он узнавал, потому что по ящику видел, других хоть и не видел, но все равно без осечки просчитывал статус. На то он и опыт. Вот и вчерашнюю пассажирку Ковшов сразу «в звезды» определил. И дело тут, конечно, не в одежде, не в красоте и даже не в том, что в купе ее доставил внушительный такой мужик при галстуке, который, судя по повадкам, был при ней обслугой. Нет, обслуга – тоже не показатель. Иной раз за какой-нибудь смазливой цыпой, сожительницей какого-нибудь толстосума, увивается целый взвод прислужников. А ей-то самой, кроме фальшивых сисек и крашеных волос, и предъявить нечего. Зато гонору – выше крыши, подай то, подай се, будто это не поезд, а комбинат бытовых услуг.

А вот вчерашняя барышня – другая, скромная, не заносчивая, приветливая. Да и в вагон она не вошла, а, будто птица, впорхнула. Сразу «добрый вечер» сказала, улыбнулась, глаза большие, грустные. Жаль, что потом она от чая отказалась. Не надо, мол, благодарю, тут у вас минеральная вода есть.

Хотя для нее Ковшов был бы рад стараться. Под чаек и открыточку, специально припасенную, попросил бы подписать. Но не сложилось. Сразу после Твери его вызвали в штабной вагон. А потом Геннадий зашел в вагон-ресторан, где девчонки в компьютере ему все про эту пассажирку выяснили. Оказалось, что балерина. Вот оно как! Позже, вернувшись в вагон, стучаться в ее купе Ковшов не решился, неудобно, пассажирка наверняка отдыхает. Так что Геннадий Юрьевич надеялся на утро, заранее переделав все свои дела. Пассажиров было немного, и вагон его всегда образцовый: на ковровой дорожке ни пылинки, в купе – освежители, в туалете и бумага, и полотенца, и жидкое мыло.

Теперь, со спокойной совестью сидя у себя в проводницкой и глядя на плывущие за окном унылые питерские пригороды, Ковшов придумывал, как бы лучше обратиться к балерине, чтоб она не только автограф ему дала, но и от совместного фото не отказалась. Жаль только, что вся эта богема поспать очень любит, прям от подушки не оторвешь.

– Этой твоей коллекции лет через десять цены не будет. Продашь и заживешь, – увещевала вдового Ковшова пышненькая миловидная соседка Рая. – А потом, глядишь, пригласят в телешоу выступать.

Забывшись, Геннадий Юрьевич погрузился в грезы.

Когда впереди показался вокзальный терминал и некоторые из особо торопливых пассажиров сгрудились с вещами в тамбуре, Ковшов очнулся, выскочил в коридор и, громко выпевая «Товарищи пассажиры – не задерживаемся – поезд прибывает на Московский вокзал», встал у пятого купе. Обождав чуть-чуть, Ковшов громко, настойчиво постучал в дверь. Через пару минут (неудобно, конечно, но что делать-то) сходил в проводницкую за своим ключом. А еще через минуту охнул и замер в дверях купе. Его звездная пассажирка лежала на кушетке и как будто спала. Но Ковшов почему-то мгновенно догадался, что она мертвая, хотя лица ее он не видел, оно было повернуто к стене и прикрыто волосами. И все же Ковшов догадался, по рукам, наверное. Застывшие, они были разверсты в стороны, точно крылья птицы, птицы – подстреленной на лету, метко, мгновенно, когда не успеваешь понять, что смерть уже пришла.

* * *

Едва сотрудники управления МВД на транспорте Московского вокзала г. Санкт-Петербурга приступили к осмотру тела, места происшествия и опросу единственного свидетеля, а вагон СВ, отцепленный от состава, отвели на запасный путь, старшему опергруппы поступил звонок сверху. До выяснения причин смерти руководство сработало «на упреждение» и приняло решение передать «тело балерины Ливневой» в прокуратуру. Никто уже не сомневался, что дело будет взято на особый контроль. Старшего оперуполномоченного, капитана Суркова, приказ начальства не только не удивил, но даже обрадовал.

«Правильно, ну их, этих балерин! К тому же, судя по прописке, Ливнева – московская. Вот пусть Москва и разбирается. Этот балет – дело тонкое. Все они там то ноги друг другу ломают, то кислотой в лицо плещут. У всех – высокие покровители. Не дай бог попасть под их жернова, перемелют со всей амуницией. Хотя жаль, конечно, эту Ливневу, совсем еще девчонка, жила бы себе припеваючи, крутила бы свои фуэте. А тут возьми да случись такое…» – Сурков задумался, труп-то, скорее всего, не криминальный.

Косвенно это подтверждал осмотр места происшествия: положение тела, отсутствие следов борьбы. Личные вещи, сумочка, деньги, кредитки, чемодан, серьги в ушах бриллиантовые, верхняя одежда – все в полном порядке. Подтверждали это и показания свидетеля. Проводник Ковшов видел пассажирку в 23.30, спустя двадцать минут после отправления поезда, и была она тогда живой и здоровой. Ковшов зашел к ней предложить чая, но та отказалась. С его слов, в поведении балерины он не заметил ничего необычного. Ливнева не проявляла никаких признаков беспокойства, улыбалась и спокойно готовилась ко сну. Ночью никаких подозрительных звуков из купе не доносилось. Словом, из показаний свидетеля события преступления не усматривалось.

Чтоб не толочься в тесном купе и не мешать медэксперту, Сурков, покончив с протоколом, стоял в проходе и ждал приезда начальства.

– Чисто, никаких признаков внешнего воздействия, – подал голос эксперт и выпрямился. – Думаю, смерть наступила во сне между полуночью и часом ночи. О причине пишите «вследствие соматических заболеваний либо в результате непереносимости неустановленных лекарственных препаратов». Или лучше вообще ничего не пишите. Прокуратура все одно по-своему переделает, они же вскрытие будут производить.

Сурков согласно кивнул:

– Ну а без протокола что думаешь? Чего ей помирать-то? Вроде молодая, здоровая… – Про себя он договорил еще и «богатая», потому что в сумочке в портмоне Ливневой обнаружил большую сумму денег, в валюте и в рублях. Считай, весь его капитанский полугодовой оклад вместе с премиальными. Кучеряво, видать, живут эти балерины.

– А я до вскрытия обычно ничего не думаю, – вздохнул медэксперт. – Так, знаешь, спокойнее.

– Эт-точно, – снова согласился Сурков, не отводя глаз от дорогущего мобильника. «Верту», кажется. «Живьем» он таких еще не видал. Последний исходящий звонок с этого крутого агрегата произошел в 22.45, Ливневой звонил некто по имени Аркадий.

Капитан посмотрел на треснувший дисплей своего рабочего «Самсунга», чтобы свериться со временем, и издал протяжный вздох – городское начальство задерживалось. А ему не терпелось поскорее отделаться от этой балетной истории, аккуратненько передать «дело» из рук в руки следователям и при этом, по возможности, не получить по шапке, как оно частенько бывает.

Как только вдали на путях показалась ярко-синяя форма сотрудников прокуратуры, нетвердо вышагивающих по гравиевой насыпи, Сурков вложил листки с протоколом в папку, привычно подтянулся и так же привычно придал своему лицу серьезно-услужливое выражение.

* * *

Опознание тела состоялось в Главном бюро судебной медицины г. Санкт-Петербурга, хотя по большому счету в нем не было необходимости. Однако ввиду особого статуса дела начальство решило перестраховаться. На опознание ввиду отсутствия родственников явился коллега и партнер балерины, изрядно поддатый солист Большого театра Сергей Байков. Их дуэт из вечерней программы Мариинского театра исключили, точнее, заменили.

– Просто взяли, блин, и заменили! Вот суки! Все у них гладко, как будто ничего не произошло! – уставившись в одну точку невидящими глазами, бормотал Байков, сидя в присланной за ним полицейской машине.

Известие о смерти Вари застало его в гостиничном номере, когда он, путаясь в полотенце, выходил из душа. Поначалу Серега принял звонок за идиотский розыгрыш, рявкнул в трубку что-то угрожающее, матерное и нажал отбой. Но ему сразу перезвонили. Оказалось, не розыгрыш, а правда.

– Эх, Варька, Варька! Как же это? Как, как же это случилось… – всю дорогу повторял он, хотя те двое в форме, что заявились к нему в гостиницу, уже не раз объясняли, как и где обнаружили Ливневу.

Потом они еще долго мурыжили его какими-то вопросами. Байков отвечал, но мысли его путались. Он все никак не мог поверить в то, что Вари больше нет: «Блин, она же на три года младше! Ей всего 26. А какая, блин, танцовщица… А что со мной-то теперь будет?»

Байков был ее партнером уже третий год, вместе с Ливневой он танцевал лучшие свои спектакли и концертные партии. И надо честно признаться, при безусловном ее «первенстве». С сентября они начали репетировать новую постановку «Бахчисарайского фонтана». Вместе ездили на гастроли. В конце января в плане стоял Париж. Теперь же получалось, что Серега пролетит над ним тонким, громыхающим листом фанеры. И над Лондоном, кстати, тоже. Теперь все летело в тартарары…

Тем временем «двое из ларца», в ярко-синей, бьющей по глазам форме, все спрашивали его и спрашивали. Про взаимоотношения Ливневой в коллективе, про возможных ее недоброжелателей, про родственников. («Из всех родственников – одна мать, хотя нет, недавно Варя вроде говорила что-то про отца…») Спрашивали они и про ее здоровье, мол, не жаловалась ли она на плохое самочувствие, и про личную жизнь. Правда, в этом вопросе Серега им ничем не помог: в отличие от своих коллег он терпеть не мог сплетни.

Ну а под завязку один из следователей, как бы между прочим, попросил Сергея проехать на опознание, что, мол, надо «соблюсти процедуру».

Байков согласился, но перед выходом выгреб из мини-бара без разбора всю мелкую бутылочную форму и нырнул в туалет. Там все мгновенно и употребил. Для храбрости, потому как после смерти деда до жути боялся покойников.

Алкоголь произвел обратный эффект. «От нервака» Серегу как-то сразу капитально развезло – из глаз и из носа потекли ручьи.

«Ты что, баба, сопли распускать?!» – скомандовал себе Байков и перед самым моргом, собравшись с силами, наконец взял себя в руки.

В кабинете при входе полицейские предъявили ему разложенные на столе, упакованные в полиэтилен вещи, которые он тотчас опознал «как Варины». И новый мобильник, и кошелек, и ключи с брелоком-лебедем, и косметичку, и пропуск в театр – все это она не раз доставала при нем из сумочки. На вопрос, не пропало ли чего, Байков не смог ответить со стопроцентной уверенностью:

– Как будто ничего… Вообще-то Варька не была барахольщицей, много вещей с собой не таскала, – подумав, ответил Сергей и следом за полицейскими вошел уже вполне твердым шагом в дверь с табличкой «Прозекторская-3».

Там на металлическом столе под простыней с кривым синим штампом «ГБСМ СПБ» лежала не Ливнева, а какая-то незнакомая женщина… Вглядываясь в ее застывшее восковое лицо с синими сжатыми губами, Байков неуверенно прошептал:

– Нет, это вроде не она, не Варя… – потом перевел взгляд на выглядывающие из-под простыни ноги покойницы, натруженные ступни с сильно деформированными, мозолистыми пальцами, на одном из которых на веревке болталась пластиковая бирка. – …А может, и она, – выдохнул Сергей и потерял сознание.

21. Казанский след

Дела в Казани продвигались туго, с пробуксовкой, но все же продвигались. Задуманная Дроботом сделка была непростой: рискованные, непрозрачные активы, мутные акционеры. Однако в случае удачи инвестиция обещала очень неплохой результат. Именно поэтому отчет прибывших из Татарстана аудиторов Аркадий Борисович назначил на раннее утро и слушал их с особенно жадным вниманием. Еще бы! На кону была сумма с восемью нулями, с которой Дробот не предполагал расставаться ни при каких обстоятельствах.

И когда, прерывая доклад, в его кабинете возмутительно забренчал внутренний телефон, по щекам президента холдинга волнами заходили такие желваки, что молоденький аудитор тотчас умолк на полуслове.

– Я, кажется, просил меня не беспокоить… – еще не донеся трубку до уха, сухим свистящим голосом произнес Аркадий Борисович.

Но из трубки, по всей видимости, прозвучало что-то совсем из ряда вон выходящее, отчего Дробот, выдохнув невнятное «што-о-у?», вскочил на ноги и часто заморгал. Кровь мгновенно прилила к его лицу, к шее, и он так и застыл – пунцовый, с полуоткрытым ртом.

Предчувствуя неладное, аудиторы вжались в кресла.

Прошла минута, прежде чем старший робко спросил:

– Аркадий Борисович, что-то случилось? Это по Казани?

Но Дробот не услышал, не ответил. Обводя рассеянным взглядом кабинет, словно бы ища кого-то или что-то, он покраснел еще более, а потом вдруг схватил стоявшую на столе чашку и с силой швырнул ее об стену:

– Это из-за меня!!! Из-за меня!!! Ее убили! – хрипло гаркнул он.

Чашка угодила в висевшую на стене фотографию, со звоном посыпались стеклянные осколки, по светлому шелку обоев чиркнула кофейная клякса.

В ужасе сотрудники пригнулись и замерли, не решаясь пошевелиться. Таким своего шефа, всесильного «Робота» (так за глаза называли его подчиненные), обычно выдержанного, не терпящего ни крика, ни повышенных голосов, ни громких звуков, они не видели никогда.

Хриплое эхо, прокатившись по кабинету, сменилось звенящей тишиной.

После невыносимо долгой паузы Дробот опустился в кресло, кашлянул и с расстановкой произнес:

– Оба свободны… Скажите там… чтоб Ульянов ко мне зашел.

* * *

Поднимаясь на 22-й этаж башни «Футурис», из стеклянного лифта которой долгострой «Москва-Сити» был виден как на ладони, Николай Николаевич Ульянов уже знал о смерти балерины Ливневой и, предвосхищая разговор с Дроботом, прокручивал в голове версии и варианты развития событий. Хотя на данный момент информации было недостаточно. Ульянова это смущало – он привык оперировать фактами. «За фактами надо ехать в Питер. По-хорошему ехать самому, по звонку – нельзя, такие дела делаются очно».

Разумеется, Ульянов был уже в курсе инцидента с летающей чашкой.

«Что ж, Аркадию можно только посочувствовать. Погиб близкий человек, женщина, которую он, наверное, любил». Хотя слово «любил» совсем не подходило шефу. Недаром его прозвали «Роботом». Впрочем, обсуждать личную жизнь шефа Ульянов не собирался, просто он был в курсе.

Быть в курсе ему полагалось по должности советника президента по безопасности. В холдинге «Роботекс» Ульянов работал четвертый год, работал на совесть, как привык, как когда-то учили. С самим же Аркадием Борисовичем, его «объектом оперативного обслуживания», он познакомился десять лет назад. Тяжелое было время, после похорон. Ульянов тогда жену потерял, поэтому на предложение Аркадия перейти к нему не отреагировал. Голова была занята совсем другим. Плюс к тому о Дроботе ходили разные разговоры, прямо скажем, нелицеприятные. Но сейчас не об этом…

В приемной шефа Ульянова встретила непривычная тишина. Секретарша и ассистент Дробота сидели на своих местах с похоронными лицами.

– Как хорошо, что вы пришли, Николай Николаевич, – вкрадчиво произнесла секретарша, подняв на него глаза.

Аккуратный, подтянутый, основательный и надежный, он одним своим видом внушал уверенность. Поздоровавшись, Николай Николаевич вопросительно кивнул на дверь кабинета шефа:

– Ну как?

– Пока тихо, – ответила вторая секретарша. – Но, знаете, как-то волнительно. Я хотела войти, осколки собрать, но он меня выгнал… Может, вообще врач нужен?

– Сейчас выясним, – ответил Ульянов и постучал в дверь.

В кабинете на столе перед Дроботом стояла водка, и он ее пил.

– Знаешь уже? – хрипло спросил он Ульянова и сам же ответил: – Зна-аешь, – и отвернувшись, забарабанил пальцами по столу. – Ну, что думаешь?

– Думаю, что ехать мне надо, прямо сейчас. Питер – мой город, я там долго работал, кое-кого на местах знаю, в Большом доме тоже. Полагаю, сбор информации много времени не займет. И потом лишних разговоров не будет.

– Да, лишних нам не надо. – Дробот сверкнул очками. – Пить будешь?

– Да я ж не пью, Аркадий Борисович.

– Я тоже, Николай Николаевич, – передразнил его шеф. – Просто сядь и выпей. И хорош выкать-то. Ты же старше меня, – и с горькой усмешкой добавил: – А ей, Коль, всего двадцать шесть было.

Ульянов подсел, они выпили не чокаясь, помолчали.

– Что за жизнь пошла подлая… – Аркадий снова наполнил свою рюмку. Судя по содержимому бутылки, выпил он, должно быть, уже рюмок пять, захмелел, и чувствовалось в нем какое-то пьяное недоумение, будто он захмелел впервые в жизни.

– Ты бы закусил чем… – сказал Ульянов.

– Оставь, Коль. Как ты не понимаешь… – начал было Дробот, но не договорил, видно вспомнив, что Николай – сам вдовец. Жена его была немногим старше Вари. Меньше чем за год сгорела от рака. – Хотя нет, ты-то как раз понимаешь…

Они снова помолчали.

– А сам как думаешь, из Казани след тянется? – прервал тишину Дробот. – Бакшеев мог это устроить?

– Пока слишком мало информации, чтобы строить версии…

– Сам знаю, – раздраженно отозвался шеф. – Но где ж твое знаменитое чутье? Ты ведь фээсбэшник, Коль.

– Из Питера мне звонили час назад, сказали, что событие преступления не усматривается пока. Не выявлено на данный момент, – возразил Ульянов и подсел ближе. Его непроницаемые карие глаза смотрели на Дробота так, будто держали оборону. – Рано для выводов. Аркадий, вскрытия надо ждать. И потом естественная смерть тоже иногда случается. Я все понимаю, 26 лет, молодой крепкий организм… Но такой ли крепкий? Можешь сказать, чем она болела? Какие-то хронические заболевания у нее были? А какие-то лекарства она принимала?

Дробот задумался.

– Вроде не было никаких лекарств… – протянул он, качая головой, и вдруг понял, как, в сущности, плохо знал свою Варвару, во всяком случае, о здоровье он никогда ее не спрашивал, да она и не жаловалась.

В разговоре опять наступила долгая пауза.

На противоположной стене у плазменного экрана что-то тихо звякнуло. Ульянов мгновенно отреагировал на звук, обернулся – от него не ускользали ни движения, ни жесты, ни даже едва уловимые шевеления в радиусе нескольких метров. Это кусок стекла отвалился от разбитой фоторамы и упал на лаковую поверхность столешницы.

Николай Николаевич кашлянул:

– Прибрать бы надо…

На что шеф только махнул рукой.

– Ну так что? Я еду? – спросил Ульянов. – Не хочется день терять…

– Давай, – отозвался Дробот, но, когда Николай Николаевич был уже в дверях, решительно окликнул его: – А про Казань ты мне так ничего и не ответил?!

– Чего тут говорить, Аркадий, ты мое мнение знаешь. Я предупреждал, Бакшеев – человек жесткий, могут быть последствия…

22. Работа с источниками

Кому: Фонд «Таубер», Наталье фон Паппен

Тема сообщения: Отчет о командировке

«Уважаемая Наталья Сергеевна!

По итогам командировки спешу рассказать о первых заметных результатах моих поисков. Как я писала Вам в письме от… – тут Арина, скосив глаза на календарь, протяжно вздохнула. Писать отчет о незаконченной, половинной работе, а уж тем более делать какие-то скоропалительные выводы было по меньшей мере непрофессионально. Но желание заказчика, тем более такого щедрого, лучше исполнять. Откровенно говоря, работа, порученная ей фондом и поначалу казавшаяся чем-то несерьезным, почти фантастическим, теперь настолько увлекла Арину, что она была готова расцеловать эту неведомую ей Наталью фон Паппен. – …Мои надежды на Музей театрального и музыкального искусства СПб. оправдались.

Первый “след” мне удалось нащупать в разделе “Фотографии и негативы”, последующие источники были обнаружены в разделе “Рукописи”.

Все отобранные источники, копии которых я направляю Вам (см. вложения), для удобства пронумерованы, выстроены в хронологическом порядке и снабжены экспликациями. Что же касается выводов, то они, как я и говорила Вам ранее, являются только предварительными.

Итак, во вложении под номером 1) Вы найдете фотографию (арх. 78456-р), датированную апрелем 1847 года. Это последний семейный снимок, сделанный в Париже в ателье “Бельвю” перед отъездом Петипа в Россию, на котором он запечатлен с братом и матерью. На большом пальце правой руки Мариуса Ивановича отчетливо виден перстень. При увеличении фрагмента (файл 1-б) просматривается крупный перстень-печатка с широким витым ободом и характерным высоким гнездом (кастом). Высокий каст предохранял руку от соприкосновения с горячим сургучом. Однако изображение в гнезде, обращенное в сторону от камеры, на фото не читается.

Файл под номером 2) содержит письмо к С. А. Теплову[26], чиновнику Дирекции Императорских театров (арх. 781122-л), от 15 февраля 1849 г. На письме имеется прекрасно сохранившаяся сургучная печать, при увеличении которой виден четкий оттиск округлой формы, характерный для инталии. Это разновидность геммы с углубленным рельефом. На инталии изображена женская фигура, опирающаяся на колесо.

Фигура соответствует распространенному в иконографии сфрагистики[27] образу римской богини Фортуны. Богиня удачи, покровительница счастливого случая, часто изображалась на монетах, реже на печатях, и одним из непременных ее атрибутов является колесо.

Также по характерным особенностям оттиска можно уверенно сказать (на сургуче видны примыкающие к изображению витые «плечи» перстня), что в письме к чиновнику Мариус Иванович использовал не печать, а именно печатку-перстень. Кроме того, мы можем заметить, что витой узор перстня схож с узором кольца, что было на руке Петипа на семейном фото в Париже.

Данный источник не позволяет определить материал, использованный для изготовления инталии. И можно лишь предположить, сославшись на распространенные в сфрагистике примеры, что это либо полудрагоценный камень, либо стекло, либо гравировка на драгоценном металле.

В файлах 3), 4) и 5) содержатся еще три письма из деловой переписки балетмейстера с аналогичными оттисками богини Фортуны на сургуче и воске. Все письма написаны в 1850, 1851 и 1853 гг. и адресованы коллегам и чиновникам в Дирекцию Императорских театров.

Что же касается личной переписки, то здесь у меня поначалу возникли некоторые проблемы. Представьте мое удивление, когда в письме Петипа к жене, Марии Суровщиковой, от 1855 г. (вложение под номером 6) я увидела совершенно новую печать с другим изображением, хотя идеально схожую по форме и размеру с первой… Точно определить, что означает фигура с копьем, мне пока не удалось…»

На этих словах Арина крепко задумалась. И после минутной паузы, посчитав, что глупо признаваться в том, чего не знаешь, удалила всю предыдущую фразу. Тем более что на следующий день она условилась о встрече со своим университетским педагогом. Уникальный, но отчаянно дотошный и вредный старикан вел в МГУ курс греко-римской мифологии. Лекциями его заслушивались, а экзаменов боялись до обморока. Любая ошибка – и на бедного студента обрушивался гнев всех богов Олимпа. Для старика же они были как близкие родственники, одних он любил, другими восхищался, третьим не доверял, но знал и помнил абсолютно всех. В том, что загадка решится, Арина нисколько не сомневалась, неизвестный «копьеносец» вскоре обретет свое гордое имя.

«…Рассуждая логически, два схожих оттиска подразумевают наличие двух колец, вероятно, заказанных единовременно у одного мастера-ювелира…» – напечатала она, и в памяти ее тотчас всплыли строчки о премудрых эльфах, гномах и властелине на черном троне в стране по имени Мордор. Арина расхохоталась, громко и счастливо – внутри разлилось радостное волнение, ни с чем не сравнимый азарт исследователя, сердце стучало от предвкушения скорой разгадки.

Мирно сидевший на мониторе попугай порскнул в сторону. Да уж, разделить чужое счастье могут лишь самые-самые. Генка не из их числа.

«…Либо перстень был все-таки один, но имел вращающийся центральный элемент с двумя различными изображениями. В ювелирной практике известны двухсторонние инталии, но встречаются они гораздо реже. Одно, допустим, владелец использовал в деловой переписке, другое – в личной.

В следующем вложении под номером 7) – документ, написанный самой Марией Суровщиковой. Надо сказать, что именно этот документ стал настоящей удачей в моих поисках, на которую и надеяться не приходилось…» – напечатала Арина и снова принялась удалять последнее предложение. Она с трудом сдерживала эмоции. Но радость открытия сложно запереть в сухие казенные фразы отчета. Ей хотелось написать, что найденное письмо Суровщиковой, пусть и плохо сохранившееся, и пострадавшее от влаги, и с великим трудом расшифрованное, – это чудо, это грандиозная удача и, возможно, ключ к разгадке всей истории с кольцом. Ей хотелось поклониться в ноги любезной сотруднице хранилища, потому что если б не она, то Арина даже не обратила бы на него внимания, т. к. источник относился «к периферии» ее поисков. Адресованное некоему Николаю, по всей вероятности, близкому другу Марии Сергеевны, письмо было датировано июлем 1881 года. И к тому времени Суровщикова уже давно рассталась с Петипа, ушла со сцены и жила одна в Пятигорске. И вдруг как гром среди ясного неба – Суровщикова пишет о перстне, некогда принадлежавшем ее бывшему мужу:

«…любезный Николя, прошу тебя, пришли мне мое кольцо, что я позабыла у тебя, когда гостила в Долгино. Это есть так называемый талисман, доставшийся мне в счастливые, но недолгие годы моей жизни с Мариусом».

Следующая строчка была сильно размыта, и прочесть ее не удалось. Далее шли только фрагменты, обрывочные фразы, но зато какие (!):

«…давно Мариус привез, как будто бы из Испании…», «…любил это кольцо, никогда, сколько помню, с ним не расставался…», «в младые годы его отличало большое суеверие… и рассказывал мне о чудодейственной силе Фортуны, которая ему благоволит…», «но для меня по-прежнему остается самою большою загадкою то, что он вдруг решился передать свой перстень мне…», «…вообрази, Николя, когда я выст… на сцене, то замечала и на себе покровительство Фортуны…», «Нынче же счастье молодости прошло… забыта всеми…»

И последняя загадочная ее фраза, будто нарочно оборванная на полуслове:

«…может, теперь это кольцо повернулось ко мне своею обратною стороной и глядит на меня недобрыми глазами Фу…»

Так чьи же «недобрые глаза» так поглядели на несчастную Марию Сергеевну, если полгода спустя она скончалась от черной оспы в гостинице Пятигорска?!

Звучит жутко, почти зловеще… но в то же время загадочно и невероятно интригующе! Этот клубок загадок ей еще предстоит распутать…

Прервавшись на короткий перекур, Арина вернулась к компьютеру и вставила в отчет файл с последним из найденных ею документов. Это была опись вещей М. С. Суровщиковой, составленная после ее кончины. Все предметы из описи, согласно документу, перешли в собственность Мариуса Петипа. Он по-прежнему оставался ее законным супругом. В списке значилось всего несколько предметов, в том числе «мужской перстень-печать с двусторонней золотой гравировкой греческих фигур».

– Вот он, голубчик! И никакие не два! А один-единственный! – воскликнула Арина, все более утверждаясь в своем предположении. – А изображение в гнезде вырезано не из камня, а выгравировано на золоте! – Она еще раз мысленно поблагодарила далекого душеприказчика из Пятигорска, составлявшего эту опись, который не мог, да и не обязан был знать древнеримскую мифологию. – Стало быть, перстень один, а изображений – два! – и быстро застучала по клавишам.

«На основе представленных источников позволю себе сделать некоторые первоначальные выводы. Во-первых, подтверждено само существование перстня-печатки, долгие годы принадлежавшего М. Петипа, хотя этот временной отрезок требует еще уточнения. В этой части ваше предположение оказалось совершенно верным. Во-вторых, правомочна версия о европейском происхождении артефакта, т. к. на момент приезда Петипа в Россию у него уже был перстень. Теперь очевидно, что Мариус Иванович высоко ценил это кольцо, использовал его как печать в личной и деловой переписке, а также с большой долей вероятности рассматривал его как талисман. Пока остаются неясными вопросы, почему и при каких обстоятельствах Петипа передал его Суровщиковой. Однако установлено точное время его возвращения обратно к своему хозяину – это декабрь 1882 г.».

Закончив абзац, Арина надолго задумалась и посмотрела в окно. На улице в кои-то веки показалось солнце и осветило комнату. В пепельнице задымила плохо затушенная сигарета.

На этом этапе ход ее рассуждений начинал буксовать. Ей никак, хоть ты тресни, не удавалось объяснить, почему Петипа, получив свой талисман назад, снова решил с ним расстаться!

«Ладно, Суровщикова, она все-таки жена, – размышляла про себя Арина, – в конце концов Петипа ее любил, поэтому и подарил ей кольцо. Но при чем здесь Анна Павлова?! Тогда еще совсем молодая и мало кому известная танцовщица, она была лишь ученицей Петипа. Почему он отдал перстень ей? И где же логика?! Нет, не понимаю!»

Однако это был факт – факт, подтвержденный еще одним источником. Именно на него ссылалась фон Паппен в своем первом обращении к Арине, именно им руководствовался фонд, принимая решение о финансировании ее исследования.

Речь шла о мемуарах барона Дандре, мужа и продюсера Анны Павловой. Он писал:

«…Как о величайшем счастье и под большим секретом Анна рассказывала мне, что после ее успеха в “Египетских ночах” Мариус Иванович пригласил ее домой, где вручил ей в подарок кольцо, чем она была не только растрогана, но и немало удивлена. Ведь кольцо предназначалось на мужскую руку. На что Петипа ответил ей, что надевать перстень не обязательно. Ей надлежит лишь хранить его до истечения срока. Позже Анна вспоминала, что во все время их беседы страшно волновалась и едва понимала то, что говорил ей мэтр. Долгие годы она хранила этот перстень как самую бесценную реликвию, скрывая от посторонних глаз, пока не пришло суровое лето 1914-го. Помню, как перед самым отъездом Анечка вдруг написала к балерине Головиной, которую едва знала, встретилась с ней и, к моему глубочайшему удивлению, отдала ей свое сокровище.

– Теперь я свободна от обязательств, – сказала она мне.

И я не берусь судить ее поступки, возможно, она лишь исполнила то, что завещал ей учитель».

– И как это понимать? Свободна от обязательств, исполнила то, что завещал учитель, надлежит хранить до срока? До какого срока? – Не найдя толкового объяснения, Арина решила еще раз перечитать книгу мемуаров Дандре, а заказчице написала, что в ближайшее время будет связываться с балетоведами Парижа и Мадрида. – Подождем, может, что-то и прояснится.

* * *

Глядя на разложенные на столе распечатки, Тимофей Алексеевич Дуленин, профессор кафедры античного искусства, энергичный сухонький старичок в тяжелых, вечно сползающих с носа очках, выглядел взволнованным:

– Нет, нет и нет! Я ничего не понимаю! Даже не представляю! Надо же такое удумать! Да кому вообще это могло прийти в голову? Если только безумцу или невеже? – тряся всклокоченной седой головой и все более повышая голос, недоумевал профессор. – Вот, задали вы мне задачку! – Он наконец оторвался от распечаток и бросил свирепый взгляд на свою бывшую студентку.

– Тимофей Алексеевич, но вы уверены, что это… Ведь изображение мелкое, не очень четкое? – осторожно вставила Арина. По привычке она немного робела в его присутствии. За прошедшие годы, что они не виделись, Дуленин как будто ничуть не постарел, хотя высох, утратил половину своей буйной шевелюры, но выглядел по-прежнему грозно.

– Уверен ли я?! – прогремел он в ответ. – Разумеется, уверен! И этот вопрос вы напрасно задали. А вот вам, Савинова, должно быть стыдно! Неужели не помните?! Плохо, значит, я вас учил!

– Простите, Тимофей Алексеевич, просто тут плохо видно… – попыталась оправдаться Арина.

– Хм. Смотря кому. – Дуленин самодовольно усмехнулся. – Конечно же, это Фурия! Так называли ее римляне, у греков она звалась Эриния! Кто же еще это может быть?! Согласно классической иконографии, старуха с кровоточащими глазницами и волосами в виде перевитых змей.

– …И глядит на меня недобрыми глазами Фу… – пробормотала Арина, вспомнив строки из письма Марии Суровщиковой. Значит, Суровщикова знала, что на перстне имеется изображение Фурии, но все же носила его. Без сомнения, знал это и Петипа…

Тем временем Тимофей Алексеевич, полистав один из фолиантов, лежащих на его столе, нашел нужную иллюстрацию и торжественно вонзил в нее свой крючковатый палец:

– А ну-ка, сударыня, скажите мне, как эти злобные Фурии-Эринии появились на свет? – с азартом экзаменатора спросил он Арину, но, не дождавшись ответа, громко вздохнул и продолжил: – При весьма трагических обстоятельствах, «когда на землю пролилась кровь оскопленного Урана, под покровом Ночи земная твердь разверзлась, и оттуда поднялись они…»

– Ах, да-да, точно! Урана оскопил его собственный сын, используя для этого Адамановый серп! – бывшей студентке наконец удалось хоть что-то извлечь из глубин памяти, и она широко заулыбалась.

– Вот и я говорю, сцены насилия всегда запоминаются крепче. А теперь, сударыня, попробуйте представить того безумца, который изготовил себе подобную печать.

– Перстень-печать.

– Тогда он – безумец в кубе! Зачем носить с собой или при себе изображение Фурии! Беспощадной, мстительной, ревнивой, наказывающей людей за клятвопреступление, за измену и предательство. Любой студент знает, что среди античных персонажей не было добряков, все они немного того, со странностями… Но Фурия, пожалуй, самое страшное и злобное существо. Я бы, например, перстень с ее изображением даже на палец не надел.

– А если в сочетании с богиней Фортуной? – спросила Арина. – Ее изображение имеется на обратной стороне, как на медали?

– Ах, вот оно что! М-да… – Дуленин задумался, заерзал на стуле и, поймав очки, соскочившие с кончика носа, изрек: – Вероятно, для баланса. Своего рода кнут и пряник. Фортуна награждает, балует, а другая… Впрочем, постойте. Быть может, все не так прямолинейно. И этот ваш перстень-талисман действовал как-то иначе… – Тимофей Алексеевич на время замолчал, запустив руку в седые кудри. – Я припоминаю, Плиний Старший писал, что римские легионеры, воздвигавшие в походах жертвенные алтари богине Фортуне, пользовались ими лишь какое-то время, а потом возводили новые. Они, дескать, верили, что оборот колеса Фортуны совершается за какой-то строго определенный отрезок времени, который считался у них наиболее действенным. Но вот каков он по продолжительности, пятнадцать, десять или пять лет, я не знаю…

«Если уж Дуленин не знает, то никто не знает! – заключила Арина. – Но что же с Фурией, почему, для чего она на перстне?» – хотела она спросить, но в ту же секунду в аудитории прозвенел звонок.

– Да-с, у меня сейчас пара, первый курс, – объяснил ей старик и принялся убирать разложенные на столе книги. – Простите, Савинова, кажется, я так ничем вам и не помог.

– О чем вы говорите, Тимофей Алексеевич! – Рассыпавшись в благодарностях, Арина попрощалась с профессором.

По коридору навстречу ей шли первокурсники, молодые, чудно одетые, веселые, самоуверенные, впрочем, у входа в аудиторию Т. А. Дуленина их самоуверенность заметно угасала.

* * *

Каждой великой актрисе суждено прожить две жизни: одна из них подлинная, а другая – вымышленная, рожденная в воспоминаниях поклонников, в их рассказах, пересудах, сплетнях – без них никуда.

 Анна Макарова

Старый черно-белый снимок запечатлел великую балерину Марину Тимофеевну Самойлову в костюме Раймонды, партию которой она столь блистательно танцевала на сцене и Большого театра, и Кировского, и даже Гранд-опера. (Для этой танцовщицы советские партийные бонзы сделали исключение и в жестокие 1930-е годы приоткрыли железный занавес.) Самойлова представляла еще дореволюционную балетную школу, была любимой ученицей Агриппины Вагановой и, что самое важное, прекрасно знала Наталью Головину, которую упоминал в своих мемуарах Дандре в связи с перстнем.

И сейчас, рассматривая фотографию Самойловой, Арина еще раз поздравила себя, что напросилась в гости к тому, к кому надо, и тогда, когда надо. До этого визита она перешерстила длинный список своих «балетных» приятелей и приятельниц и остановила выбор на Андрее Торобове. Он доводился внуком великой Марине Самойловой, хотя по ее стопам не пошел. Историей балета Торобов интересовался, так сказать, адресно – он любил свою бабушку, но никаких завиральных историй не плел.

– Нет, про такой перстень Марина ничего не рассказывала, – честно ответил Торобов, когда Арина ему позвонила, но обещал заглянуть в бабушкин архив.

К слову сказать, ее архив, который едва помещался в трех огромных коробках, Андрей привел в идеальный порядок, так как к выходу готовилась книга, приуроченная к юбилею Самойловой.

– Да, балерины живут долго, – улыбнулся Андрей, подливая Арине армянский, прекрасной выдержки, коньяк. Они встретились у Торобова дома, в той самой огромной сталинке на Тверской, где еще недавно жила и сама Марина Тимофеевна. – Если мне не изменяет память, Кшесинская умерла в 99 лет, Лепешинская – в 92, Майя Михайловна – за год до своего девяностолетия. Но моя бабушка пережила всех. Вообрази, 102 года!

– Эпоха! – протянула Арина.

– Так вот, возвращаясь к нашей теме, – продолжил Торобов. – Когда ты мне поставила задачу, я сразу пересмотрел кучу фотографий и, похоже, кое-что нашел. Если честно, мне даже самому интересно стало. Короче, смотри. Есть два снимка: один сделан в ноябре 1927 года в Питере, другой зимой 39-го в Москве, оба – в сценических костюмах. И в обоих случаях к платью Марины приколота брошь довольно странной формы.

Арина впилась взглядом в старые фотографии и лишь молча кивала.

Андрей протянул ей лупу:

– Ну что? Похоже? Ты об этом спрашивала?

– Ой… Очень даже похоже, – после затянувшейся паузы наконец ответила она, на лице ее зажглась глупая блаженная улыбка.

Да, к лифу костюма Марины Самойловой была приколота вовсе не брошь, а массивный перстень. Скорее всего, именно это «бесценное сокровище» Анна Павлова, уезжая из России, передала талантливой молодой танцовщице Наталье Головиной, которой на тот момент было 19 и которой прочили большое будущее. Головина осталась в Петрограде, где продолжала выступать вплоть до зимы 1926 года. По свидетельству коллег, она скончалась от скоротечного воспаления легких, не оставив после себя ни писем, ни дневников, ни мемуаров. Досадно, но теперь можно обойтись и без них. Так как через год странная брошь в виде перстня появляется на костюме Марины Самойловой.

– Смотри, Арин, вот 40-й год, похожая фотка, но этой штуки у нее на платье уже нет, – подал голос Торобов. – Кстати, фото сделано после ареста Карнаухова. Жуткое время было, вообрази, муж – в тюрьме на Лубянке, приговорен к расстрелу, а Марине надо танцевать перед его же инквизиторами.

– Он был ее вторым мужем? – отозвалась Арина, но продолжала думать о своем. Теперь слова Анны Павловой о том, что перстень «надлежит хранить до срока», для нее стали более понятны, и в передаче талисмана от одной танцовщицы к другой просматривалась определенная закономерность… и преемственность.

Каждая из балерин владела талисманом не более 15 лет, эти годы приходились на пик их танцевальной карьеры. Кроме того, перстень надлежало «хранить вдали от посторонних глаз», то есть в тайне. А по истечении срока владелица кольца должна была передавать его другой, более молодой, но не менее талантливой балерине.

23. Давно ждем от вас новостей

Вам не пьесы смотреть, а смотреть бы почаще на самих себя.

Как вы все серо живете, как много говорите ненужного…

А. Чехов. Вишневый сад (Раневская)

Когда двухмоторный частный самолет с сине-белой эмблемой концерна «Роботекс» на крыльях и тремя пассажирами на борту, это был Ульянов и два его помощника, только начал заходить на посадку, все интернет-пространство уже вовсю пестрело траурными заголовками. Вслед за первым лаконичным вбросом «…утром в вагоне поезда Москва – Петербург найдена мертвой прима-балерина Большого театра Варвара Ливнева, обстоятельства смерти выясняются…» – неудержимо, как это обычно бывает, хлынул информационный поток. Из новостных лент интернет-агентств сенсация тотчас выстрелила в соцсети. Сообщение постили и перепостили. Мощно грянули все полагающиеся случаю «Скорбим», «Вечная память» и «Земля пухом», замелькали фотографии Варвары: на сцене, на репетиции, в гримерке, в училище. Последовали комментарии и вопросы: «Почему?», «Как?», «За что?». Вскоре информационный повод подхватили на радио и телевидении. Доброхоты понесли гвоздики и свечи к Большому, к Мариинке, журналисты атаковали пресс-службу театров, коллег, агентов, продюсеров. Ну а самые дотошные, в надежде на мегасенсацию, отправились на родину балерины в Пермь. Но сенсации не получилось. Единственной родственницей балерины была мать, но она, едва узнав о смерти дочери, угодила в больницу с сердечным приступом.

Наконец в вечерних новостях пресс-служба МВД озвучила официальную версию произошедшего: «Смерть балерины Ливневой наступила вследствие передозировки седативных препаратов…»

Размытая формулировка вызвала очередной шквал вопросов. «То есть получается, она отравилась?», «Значит, самоубийство?», «Или у нас что-то не так со снотворными?»

По мере обсуждения сообщение, разумеется, обрастало все новыми и новыми подробностями. Так что на следующий день все уже усердно полоскали имя балерины Вари Ливневой, откровенно перевирая, выворачивая наизнанку всю ее недолгую, непростую жизнь. «Особенности национального балета», «Трагическая случайность или самоубийство?», «Балет – как фактор риска».

* * *

Просматривая очередную статью с заголовком «Кому выгодна смерть балетной примы?», Николай Николаевич брезгливо поморщился. Автор статьи, которого по-хорошему и журналистом-то не назовешь, выдвигал смелое обвинение против некой балерины Ряжской, руководствуясь при этом лишь исправлениями в театральных афишах. Ряжская, мол, была дублершей Ливневой и теперь танцует все ее партии на заменах. Стало быть, она и виновата. И никакой доказательной базы.

– Железный аргумент. Пиши, пиши, бумага все стерпит, – проворчал Ульянов и, отложив в сторону газету, открыл папку со своими «аргументами».

После смерти Вари Ливневой прошло ровно двое суток. За это время Ульянову удалось собрать по своим каналам всю имеющуюся у следствия информацию, и теперь, прямо из аэропорта, не заезжая домой, он направлялся на доклад к шефу.

* * *

За столом в переговорной комнате, кроме самого Дробота, сидел дядя Веня. Пожилой, ныне не практикующий адвокат Вениамин Верник был родственником шефа и входил в его ближний круг. К помощи дяди Вени Аркадий Борисович прибегал редко, лишь в тех случаях, когда речь шла о сугубо семейных делах, каким и была смерть Вари Ливневой.

– А мы вас заждались, Николай Николаевич, – вместо приветствия произнес дядя Веня, отчего его полное, с отвислыми щеками лицо задрожало. – Давненько ждем от вас новостей.

– Давненько? – сухо отозвался Ульянов, четким военным шагом он пересек комнату, подошел к столу, выложил «заветную» папку и приготовился к докладу.

– Погоди, Коль, давай-ка послушай это… – сказал ему Дробот и, придвинув ноутбук, увеличил звук.

Из компьютера донесся скорбный голос танцовщицы кордебалета Веры Глуховой. «Близкая Варина подруга» – так, во всяком случае, она себя называла – с энтузиазмом делилась подробностями личной жизни примы. Врала Вера самозабвенно, но беззлобно. Пару раз в ее интервью прозвучало имя Дробота, впрочем, в нейтральном контексте. Мол, действительно, у Вари был с ним роман, отношения – серьезные, и что, дескать, Варенька сама признавалась Глуховой, что мечтает о замужестве…

При этих словах на лице Дробота возникло гадливое выражение, и он резко захлопнул компьютер.

– Ну, это неизбежно, Аркадий. На каждый роток не накинешь платок, – развел руками дядя Веня. – Так о чем бишь я? Ах, ну да… что касается похорон, то всю организацию взяла на себя дирекция Большого. Я предлагал, как ты велел, но от помощи они отказались. Панихида назначена на пятницу, иначе мать Варвары не успеет… Рита Васильевна, кажется. Она сейчас в больнице, я звонил, завтра ее выписывают, и тогда… – Тут он прервался, заметив, что Дробот выжидательно смотрит на Ульянова и его папку.

Собственно, в ней было собрано все, чем на данный момент располагали следственные органы: фотографии с места происшествия, копии протоколов, опрос свидетелей, перечень личных вещей, результаты вскрытия, заключение судебно-химического анализа, запись видеокамер из поезда…

– Ну, так и что… – Дробот потянулся к папке, но дядя Веня его опередил:

– Аркаш, постой, лучше я, тебе не надо… – по-отечески заботливо произнес он и, придвинув к себе документы, принялся их изучать, время от времени скороговоркой что-то зачитывая вслух, – «…специфических запахов не имеется… в желудке остатки частично переваренной пищи…».

Ульянов был готов согласиться с Верником (некоторые фото Дроботу, возможно, видеть и не стоило), но, вообще говоря, эта бесцеремонная, чересчур свойская манера поведения родственника его раздражала. Содержимое папки Николаю Николаевичу было, разумеется, хорошо известно, и он мог бы ответить на любой вопрос. Но дядя Веня всем своим видом давал ему понять, что дело это сугубо семейное, родственное и не терпит вмешательства чужаков. Он и сидел к Ульянову как-то боком, не оборачиваясь.

– «…Также был произведен судебно-химический анализ представленных материалов: крови, желудка, кишечника и ликвора. При исследовании обнаружено действующее вещество хлордиазепоксида…».

– Это что? – вскинулся Дробот.

Верник не знал, что ответить, и, качая брылами, застыл в сосредоточенности.

– Это реланиум, – пояснил Ульянов.

– Откуда он взялся? – недовольно спросил Аркадий. – Коль, чего молчишь-то?

– Сейчас выясним… – вместо него отозвался Верник.

– Да погоди ты, дядя Веня, не бери разгон! – перебил родственника Дробот и посмотрел на Ульянова.

– Откуда взялся, вопрос резонный, – заговорил наконец он. – Действительно, упаковки реланиума в личных вещах Ливневой найдено не было. Однако следствию стало известно, что Варвара в последнее время жаловалась на бессонницу. Это показал свидетель, некий Байков Сергей Валентинович.

– Какая бессонница?!! Впервые об этом слышу! – буркнул Аркадий.

Ульянов не ответил, промолчал – он умел многозначительно молчать о том, чего говорить не стоило. Правда заключалась в том, что в отличие от Дробота Сергей Байков работал с Варварой бок о бок уже третий год, каждый день видел ее на репетициях, на спектаклях и мог знать о ней то, чего не знал Аркадий.

В разговор снова вмешался Верник:

– В поезде многие страдают бессонницей. Можно предположить, я повторяю, только предположить, что Варвара приняла реланиум впервые, допустим, перед поездкой, чтобы хорошо выспаться в дороге. Человек просто не знал, сколько таблеток следует принимать. А упаковка осталась дома…

– Дядя Веня! – И под взглядом всемогущего родственника тот умолк.

– Для начала я бы предложил отделить официальную версию случившегося от неофициальной. Формулировка «трагическая случайность, передозировка», прозвучавшая в отчете, – обстоятельно продолжал Николай Николаевич, – нас, в общем и целом, устраивает. Не так ли?

Дробот кивнул.

– Тогда пусть это останется для прессы и прокуратуры. А мы займемся своим расследованием. Итак, по порядку, из того, что известно. Ровно в 23.00 Ливнева села в поезд Москва – Петербург и заняла место в вагоне СВ. Единственный человек, который контактировал с ней в поезде, был проводник Ковшов. Под протокол он показал, что примерно в 23.30 заходил к пассажирке в купе и предлагал ей чай, кофе, но та отказалась. Ливнева была с ним любезна, никаких признаков беспокойства не проявляла, готовилась ко сну. Ночью подозрительных звуков из купе не доносилось. Казалось бы, абсолютно штатная ситуация. Однако на следующее утро около 7 часов Ливнева была обнаружена мертвой. Судебно-химический анализ выявил большую дозу хлордиазепоксида в крови и в кишечнике Ливневой. Это факт. Вопрос: каким образом он туда попал? И когда? По дороге на вокзал? Или все-таки в поезде? Ведь обычно таблетки запивают водой…

Дробот нетерпеливо его перебил:

– Я уже объяснял, что при мне в машине Варвара ни-че-го не пила.

Ульянов согласно кивнул. Вчера, находясь в питерской прокуратуре, он сам настоял на беседе следователя с Дроботом, так сказать, предвосхищая события, и сам же их соединил по телефону.

– И все же, Аркадий, я вынужден повторить. Вспомни, может быть, у нее в сумке была бутылка воды?

– Я уже говорил. Я не помню! – устало отозвался шеф и добавил: – Мой водитель, кстати, тоже никакой бутылки не видел, а он посадил ее в купе.

– Что ж, исходя из этого, мы можем заключить, что снотворное Ливнева приняла в поезде. Тогда сразу возникает следующий вопрос: она сделала это сознательно или неосознанно? Возможно, и то и другое. И тут, кстати, подозрительным обстоятельством является то, что перед сном она не переоделась, а была как пришла, в пиджаке и брюках. Хотя обычно пассажиры переодеваются в какую-то более удобную одежду, которая как раз имелась у нее в чемодане.

– А ты не думаешь, что самое слабое звено в этой цепочке – проводник? – вдруг перебил Ульянова Аркадий с едва заметной усмешкой.

– Ковшова допрашивали дважды, второй раз это было при мне. Не знаю, Аркадий Борисович, не похоже, чтобы он что-то замалчивал.

– Постойте! В купе первого класса на столиках стоит минеральная вода, – вставил Верник.

– Так точно, – ответил Ульянов. – В купе Ливневой были две бутылки минеральной воды «Вереск», обе – неоткрытые. Ни на пробке, ни на бутылке отпечатков потерпевшей не обнаружено.

Дробот снял очки, потер глаза, задумался и после продолжительной паузы заговорил с внезапным раздражением:

– Нет, не то, Коля! Всё не то! Я знаю! Из личного опыта знаю, что любого человека можно подкупить и так обработать, что он полгорода отравит, а потом соврет на голубом глазу. Не мне тебе говорить, какие существуют методы! Людям Бакшеева они тоже известны. Неужели ты не понимаешь? Лично я уверен, что это убийство, что Варю убили! И пострадала она из-за меня! Потому что это моя Варя!

– Согласен, эту версию исключать нельзя, – спокойно отозвался Ульянов. – Мотив есть, и то, что казанские умеют работать филигранно, я признаю. Убить они могли. Но где факты? И потом, исходя из их логики, они бы наверняка оставили на месте преступления свой «привет». Помнишь? В назидание, так сказать, какой-нибудь небольшой «штришок», понятный лишь посвященным…

– Усложняешь ты! – не дослушал его Дробот. – Нет, Коля, это сигнал! Как ты не понимаешь! Этот сигнал мне из Казани прислали! Проводника обработали, не знаю как, но обработали. Ясно, что он ей в чай что-то подсыпал и теперь врет как сивый мерин.

– Проводника проверяли, как и всех пассажиров вагона СВ. Если настаиваешь, еще проверим. Он двадцать лет в РЖД работает. Так врать может только человек, прошедший специальную подготовку, либо гениальный актер.

– А почему бы и нет?! – вставил Верник. – Хотя постойте, сейчас во всех поездах ведется видеонаблюдение!

– Да-да, камеры. До них я еще не дошел, – согласился Ульянов. – К сожалению, запись видеонаблюдения нам мало что дала, так как камера установлена крайне неудачно. Вход в купе проводника виден четко. Остальная часть вагона с плохим обзором…

– Вот!!! – И Дробот стукнул кулаком по столу. – Вот тебе и доказательство!

– Во всем составе одно и то же доказательство?! – вздохнул Ульянов, которого все время перебивали, не давая договорить. – Дело в том, что камеры установлены неудачно везде, во всех вагонах плохой обзор. Делалось-то как всегда у нас делается, для галочки. Но копию я на всякий случай отдал ребятам в техотдел.

Николай Николаевич неплохо разбирался в людях, как он это сам называл – «просчитывал». Он полагал, что и шефа своего «просчитал» неплохо. Дробот – эгоцентрик и свято убежден в том, что все происходящее вокруг связано с ним и только с ним, как и гибель Варвары Ливневой. Однако версию «хорошо подготовленного, спланированного убийства» Ульянов считал ошибочной. Надо немного подождать. Ульянов также знал, что Аркадий Борисович всегда неохотно признается в том, что не прав, что ошибается, а если и меняет свою точку зрения, то не сразу. Лишь спустя некоторое время он вдруг сам заговаривает о предмете, из-за которого вышли разногласия, и, слегка перефразировав, веско озвучивает мнение оппонента, будто эта мысль в его собственной голове и зародилась.

– Ты, Николай, опять про факты долдонить будешь! А мне не надо никаких доказательств, я и без них убежден, что Варю использовали, чтобы заставить меня отступить. Кожей чувствую!!! Интуиция, понимаешь? – Дробот разозлился и почти сорвался на крик… – Тебе нужны доказательства, ну так ищи! Если людей мало, скажи! – Взглянув на большие настенные часы, Дробот резко поднялся из кресла. – А пока свободен. Вернемся к разговору позже. И ты, дядя Веня, тоже.

Мягкие толстые щеки Верника затрепетали, он поднялся и направился к выходу, Ульянов же на мгновение задержался:

– Кстати, Аркадий, тут еще кое-что важно. Судмедэксперт заявил, что реланиум – не тот препарат, который используют «отравители». Зависит от дозы, а доза у Ливневой не критическая. И все же летальный исход на сто процентов не гарантирован. Смерть наступает как следствие распространенной, но индивидуальной непереносимости организмом этого препарата.

24. Вновь открывшиеся обстоятельства

Ульянов пришел домой поздно, дочка уже спала, дверь открыла Зоя Тихоновна.

– Вечер добрый, Николай Николаевич. А мы с Леночкой думали, вы еще в Петербурге, сегодня вас не ждали. – Женщина смущенно улыбнулась, похоже, она уже собиралась ложиться спать, так как была в халате, а на голове под косынкой дыбились бигуди. – Ужинать будете? Мы сегодня с Леной учились лепить пельмени. Налепили, наморозили. Не хотите попробовать?

– Ну, раз домашние, то попробую. Да вы не беспокойтесь, Зоя Тихоновна, я сам… – Ульянов снял плащ, разулся, огляделся. Всюду – порядок, чистота, ничего лишнего. Теперь, с приходом Зои Тихоновны, в его большой новой квартире так было всегда, а он все еще никак не мог к этому привыкнуть.

Зоя Тихоновна работала у них уже год. В одном лице и нянька, и гувернантка, и домработница, и репетитор. Интеллигентная, добрая, ответственная, очень аккуратная, в прошлом – учительница географии, ныне вышедшая на пенсию, – короче, «идеальная бабушка» за неимением родных.

Что бы Ульянов без нее делал!

– Нет-нет, как же это сам… – тотчас захлопотала она на кухне, одновременно рассказывая ему и про Ленкину школу, и про диспансеризацию в поликлинике, и про подружек из класса, приходивших в гости…

Ульянов слушал, ел, хотя и не был голодным, но пельмени были фантастические. В одной несуразно большой пельменине, которую, наверное, слепила Ленка, ему попалась пуговица, и он выложил ее на край тарелки.

– Ой, простите. Это мы в шутку… – усмехнулась Зоя Тихоновна. – Так, знаете, раньше делалось. Хорошая примета. Если вам попалась, значит, удача улыбнется, будет неожиданный, приятный сюрприз…

– Хотелось бы, – протянул Ульянов. После еды его стало заводить в сон. Сказав спасибо, он поднялся и отправился в спальню.

Но стоило ему заснуть, как тотчас приснилась какая-то мерзость. Будто он мылся под душем и смывал с себя кровь, которая все никак не смывалась, текла и текла… «Откуда столько крови?» – подумал он и проснулся.

На улице было темно. Часы показывали без пяти пять. Но заснуть ему не удалось – он так и крутился в кровати, думая про разное… Про дочку, которую он редко видит: «А ведь ей уже почти десять. Как Ленка быстро растет, просто на глазах меняется. Эх, знала бы Лиля, какой она стала!» Мысли Ульянова перекинулись на жену. Это был его второй и очень счастливый брак, ни одну женщину, исключая разве что дочь, Ульянов не любил так, как покойную Лилю. Боль памяти со временем притупилась, но не проходила.

«А Ленка скоро совсем взрослая будет. Сейчас – школа, потом – институт, а там и женихи пойдут… – О дочери Николай Николаевич думал с нежностью, но вот проявить ее, показать не умел… – Она – девочка, с ней надо бы понежнее, помягче… Но откуда взяться мягкости у старого солдафона! – Тут Ульянов решил, что в этом году обязательно поедет в отпуск вместе с дочкой. – К черту эту проклятую работу! К черту!» – и тотчас стал вязнуть в рабочих проблемах. Уехав в Питер и взвалив все текущие дела на своего зама, он опасался, как бы тот чего не напортачил…

Потом мысли Ульянова вернулись к Дроботу. Его отношение к шефу было сложным, неоднозначным. Однако надо уметь отделять личное от служебного. По работе он знал Аркадия как холодного, прагматичного и расчетливого, недаром про него говорили: «Пожал руку Дроботу – пересчитай пальцы». Но теперь это несчастье с Варей Ливневой, казалось, придало Аркадию какие-то более человеческие черты. Ульянов не мог ему не сочувствовать, хотя до конца так и не разобрался, не «просчитал», что значила для шефа эта молоденькая, хорошенькая, глупенькая девочка. Сразу вспомнилось, как Дробот велел ему установить прослушку в гримуборной Ливневой. Он сказал тогда, что бабы – народ болтливый, что, мол, осторожность не помешает. Аркадий был зациклен на собственной безопасности. Ему кругом мерещились заговоры и покушения. Вот и сейчас, толком не разобравшись, он выдал версию про «казанский след». Однако Николаю Николаевичу версия эта казалась малоправдоподобной. Был один эпизод, лет десять назад, который приписывали Бакшееву. Ходили слухи, что казанский олигарх убирает конкурентов. Тогда на месте преступления в личных вещах жертвы среди бумажного мусора обнаружился неприметный рекламный буклет. А в буклете фотографии одной из лучших казанских гостиниц, «Бакшеев-плаза». Конечно, опера обратили на него внимание, но доказать ничего не смогли. Так все было виртуозно сработано – под «самоубийство».

– Нет, Аркадий не прав… – Николай Николаевич перевернулся на другой бок и протянул руку к телефону, на дисплее высветилось – 6 часов 25 минут. И тотчас под его взглядом мобильник разразился трелью. Мысли Ульянова словно бы передались на расстоянии – ему звонил шеф.

– Разбудил? Не спишь, Коль? Ну, тем лучше… – торопливо начал Дробот. – Я тут, знаешь, поразмышлял и кое-что понял про нашего казанского друга. Ведь он – позер, любит эффектные жесты. Вот я и подумал, что он бы и тут не преминул произвести на меня впечатление.

– Согласен, – выдохнул в трубку Ульянов и усмехнулся. Все вышло в точности, как он «просчитал». – Похоже, не я один мучаюсь бессонницей.

– Погоди, а то забуду. Я вообще не про то хотел… Я тут твою папку просмотрел… – Дробот заговорил беспокойным голосом.

– Питерскую?

– Ну, да-да-да, с документами. И понял. Тут что-то не то…

– В моей папке? Что значит не то? А поконкретнее?

– Да не сбивай ты меня! – осадил его Аркадий и почти скороговоркой продолжил: – Тут что-то, Коль, не сходится. Понимаешь, это странно. Вот список Вариных вещей… там хорошо всё проверяли? Уверен, что менты ничего не забыли?

– На все сто! Дело взято под особый контроль. Это не шутки.

– Тогда вот что я тебе скажу – ее ограбили! Потому что из ее сумки кое-что пропало!

– Как пропало? То есть что пропало?

– Кольцо!

– Какое кольцо? – опешил Ульянов.

– Объясню, когда подъедешь. Я – в Успенском, жду тебя.

Через час Ульянов уже поднимался по ступеням загородного дома Дробота. Резиденция «Успенское», или «ближняя дача», находилась на месте бывшего ведомственного пионерского лагеря «Восход». В 90-е и лагерь, и само ведомство почили в бозе, а 5 гектаров подмосковной земли с сосновым лесом, яблоневым садом и прудом отошли некоему благотворительному фонду, ратовавшему за возрождение «русских традиций». Впоследствии учредители фонда, видно так и не сумевшие договориться, какие традиции следует возрождать, благополучно друг друга перестреляли. И вот тогда лакомый кусок недвижимости, как созревший плод, чудесным образом упал прямо в руки Аркадию Борисовичу.

Строительство резиденции Дробот начал не сразу, выждал для порядка год-другой, осмотрелся, потом архитектора пригласил из-за границы. Работы велись основательно, без спешки, в этом – весь Дробот, последовательный и методичный. Но Ульянову результат не понравился. Эта ближняя дача, построенная в модном ныне скандинавском стиле, – и центральный дом, и прочие хозяйственные службы, – производила на него какое-то странное впечатление холода и необжитости. Плоская серая крыша, голые окна в человеческий рост, одетые в стекло и металл, пустые балконы – глазу даже не за что зацепиться. Внутри, в огромном и пустом вестибюле, ощущение холода не исчезало, хотя, объективно говоря, с отоплением здесь все было в порядке.

У входа на ступенях Николая Николаевича встретил охранник с гладким, розовым, как у целлулоидного пупса, лицом. Ульянов сам распорядился, чтобы охрана в нынешних обстоятельствах была усилена.

– Доброе утро, Николай Николаевич.

– Доброе, – кивнул он в ответ и вошел в дом.

Тотчас навстречу ему поспешила женщина в форменном платье:

– Аркадий Борисович вас ожидает. Он в кабинете.

В холле второго этажа на Ульянова, едва успевшего подняться, наскочил огненно-рыжий парень, «дачный» секретарь Дробота и какой-то его дальний родственник. Парень был довольно бестолковым, но Аркадий Борисович чтил родственные связи.

– Ох, Николай Николаевич, ночью мы совсем не спали, искали что-то, все шкафы перерыли, а потом он меня выставил… – испуганным полушепотом сообщил рыжий.

И действительно, в кабинете шефа царил непривычный беспорядок. В беспорядке был и сам хозяин, сидевший на стуле посреди разбросанных по полу бумаг, бледный, всклокоченный, он выглядел то ли больным, то ли похмельным, хотя запаха не чувствовалось.

Ульянов кашлянул, давая знать о своем приходе:

– Аркадий Борисович, ты что ж, совсем не спал?

– А, это ты… проходи… – Дробот поднял на него красные, воспаленные глаза и метнулся к письменному столу.

«А ведь “Робот” переживает!» – с удивлением констатировал Ульянов.

Стол был завален бумагами вперемешку с грязными чашками, стаканами и рюмками.

– Вот, погляди, что нашел! – И Аркадий подал Ульянову файл с каким-то документом.

Заверенный печатями, документ выглядел внушительно, но составлен был не по-русски.

– Это что? – осторожно спросил Ульянов.

– Экспертное заключение. Там перевод есть. Читай, Коль, читай вслух.

И, не задавая больше вопросов, Ульянов стал читать:

«Наименование изделия: перстень-печатка. Материал (шинка, гнездо, плечи): золото 18 кар. пробы (лигатура: 750 ед. – оро, 180 ед. – аргентум, 70 ед. – купрум), соответствует клеймению. Клеймо пробирной палаты Франции “Голова Гиппократа” использовалось в ювелирной практике с середины XIX века. То есть предположительное время изготовления оправы вторая половина XIX века.

В золотом касте на овальном куске карнеола – инталия, изображающая музу танца – Терпсихору. Внешние признаки изделия позволяют предположить, что камея изготовлена раньше, не позднее XVIII в.

На внутренней стороне шинки, обода – сильно изношенная буквенная гравировка на французском языке, исполненная неоготическим шрифтом. Текст гравировки читается не полностью, отчетливо различается лишь фрагмент с именем владельца Petits Pas. Вес изделия составляет 29 гр.».

К заключению были приложены распечатки фотографий перстня.

– Постой, так эту вещь украли? – спросил Ульянов, обернувшись к шефу – тот беспокойно ходил по кабинету из угла в угол.

– Ну, да, да, да!!! Этот самый проклятый перстень! – со злостью отозвался он. – С него прошлым летом все завертелось, когда я в Монако отдыхал. Словом, мы тогда с Варей…

Было видно, что Аркадию трудно говорить. Иной раз искренность дается очень непросто. Он замотал головой и заговорил каким-то чужим, дрожащим голосом, который Ульянов даже не узнал. Дробот стал рассказывать историю появления этого перстня с самого начала, с того самого дня, когда познакомился с Замчинским. Говорил он, не в пример обычному, путано, сбивчиво, входя в какие-то мелкие, ненужные подробности. Рассказал он и про банкет, и про «лавку древностей», и про то, как восторженно Варенька приняла его подарок.

– Коль, ты пойми. С тех пор она никогда с ним не расставалась. Для нее это кольцо было настоящим сокровищем, все равно что икона или крестильный крест… Хотя, казалось бы, ничего особенного в нем нет.

Ульянов с искренним удивлением разглядывал фотографии перстня. «Из-за чего весь сыр-бор?!» В ювелирных делах он не очень-то разбирался, но по виду это было обыкновенное кольцо, пусть старинное, пусть золотое, явно не для тонких женских пальчиков. Да и камень в перстне – полудрагоценный. С языка его был готов сорваться вопрос, что означает Petits Pas, но Николай Николаевич не решился перебивать Аркадия, который, что-то вспоминая, продолжал говорить и говорить.

– Она его не носила, точнее, носила на цепочке как амулет или талисман… Я теперь вспомнил, что перед отъездом она при мне… Понимаешь, у меня на глазах! Его в сумку положила! Завернула в платочек и убрала! – слово «платочек» резануло слух, особенно из уст Дробота. – Женская сумка… отделение на молнии, в нем сверток… был, точно был, а теперь его нет! Просто так, случайно он ведь не мог исчезнуть?! Случайно не бывает!

– То есть это не случайная кража? – переспросил Ульянов.

– Вот! – Аркадий прищелкнул пальцами.

– Вещь дорогая?

– Да какая, к черту, дорогая! Если что и красть, то не его, а, допустим, серьги… У Вари в ушах – пятикаратники чистой воды. Вот они чего-то стоят. Нет, Коль, нет. Вопрос цены здесь – ни при чем! Пойми, не в деньгах дело!!! – внезапно выкрикнул Дробот и, взъерошив волосы, снова заходил кругами по кабинету. – К тому же с перепродажей наверняка возникли бы проблемы. Да-да, я так думаю. Нет, Коль, тут важно совсем другое, другое… Этот перстень… Из-за чего с ним Варя так носилась? Видел гравировку внутри? Принадлежал Мариусу Петипа. Кто он такой, надеюсь, тебе объяснять не надо? А потом вроде другим знаменитым танцорам. И вот еще, что важно, у них, у балетных, есть легенда… И не смотри на меня так! Да, легенда! По которой перстень передавался как реликвия, как залог успеха… ну или что-то в этом роде. А за этот самый успех, сам знаешь, они там все шизанутые…

– То есть друг друга загрызть готовы, – договорил Ульянов. – Значит, кольцо украли не для перепродажи?

– Точно! Точно! – вскинулся Дробот. – Эх, в голове – муть, туман, не спал, ничего не соображаю. А ты, Николай, чего молчишь! Давай рассуждай…

– Что ж, попробую… – кашлянув, сказал Ульянов, хотя после того, что рассказал ему Дробот, у него у самого в мыслях пошел туман.

– Давай, Коль, давай…

– Итак, из сумки Ливневой украдена вещь. Вопрос, каким образом совершена кража, мы пока оставим, а сосредоточимся на объекте кражи, – осторожно, с расстановкой начал Николай Николаевич. – Это антикварное ювелирное изделие. Уникальное кольцо. Но уникальность его может понять не каждый. А только ценитель, человек сведущий, близкий к театру, к балету. Так? – Он вопросительно посмотрел на шефа.

Тот воодушевленно закивал:

– Все так! Все правильно.

– А что, другие версии мы рассматривать не будем?

– Пока нет, – отрезал Аркадий. – Давай дальше!

– Хорошо. Как скажешь, – согласился Ульянов. – Так вот, этого ценителя… для простоты назовем его «танцор»… – и тут же внутренне осекся: «Какая, к черту, простота?!»

– Ну, пусть «танцор», и что?

– Судя по всему, его не интересует номинальная стоимость изделия, денежный эквивалент. Вероятно, для него, как и для Ливневой, кольцо – это талисман, ценная театральная реликвия, которой он хочет завладеть во что бы то ни стало. Исходя из логики… – Николай Николаевич остановился, мысли его забуксовали. «Какая, к черту, логика?! Разве работает логика, рациональность в иррациональном мире, в мире искусства?»

Он покосился на Аркадия, который с напряженным вниманием ловил каждое его слово.

– Пока трудно сказать, как «танцор» узнал, что искомая вещь находится именно у Варвары, что она постоянно носит ее с собой. Но все-таки он об этом узнал. Также с большой долей вероятности можно предположить, что преступление «танцор» спланировал заранее. Выяснив, когда и на каком транспорте Ливнева отправится в Петербург, он проник в поезд, подсыпал ей снотворное и выкрал перстень. Возможно, убийство как таковое он не планировал, поэтому и использовал реланиум… Впрочем, это пока только мои догадки…

– Правильно, Коль, хорошо излагаешь! А то ведь я тут ночью один бродил, думал, сойду с ума… – немного приободрившись, произнес Дробот.

Ульянов же, напротив, вдруг понял, в какие непролазные дебри они забрались: «Тут есть с чего сойти с ума! Театральная легенда, миф и ничего конкретного. Строить на этом новую версию, отвергая другие, абсурдно! И все же, если предположить, что “танцор” – это тот, кто работал с Ливневой, то под подозрение попадает вся (!) балетная труппа Большого театра. И почему только Большого? Ведь Ливнева танцевала и в Мариинке, и в Париже, и в Лондоне…» Николай Николаевич даже зажмурился, на секунду представив себе, сколько времени потребует отработка связей Ливневой. Он представил себе всех этих танцовщиц и танцовщиков, балерин и балерунов, разодетых в пачки, пуанты, перья, крылья, колготки, и понял: в поезде работал наемник, потому что все эти «щелкунчики» и «лебеди» для такого просто не годятся.

Нет, нет и нет! Для того чтобы вычислить убийцу, надо четко определиться с мотивом. Тут одной легендой не обойдешься. Даже смешно! Перстень-талисман, ради которого можно убить человека… Надо во что бы то ни стало раскопать всю возможную информацию про это кольцо. Узнать и про тех французов, которые его продали. Замчински и второй – как там его звали? Схема «товар – продавец». Значит, кого-то надо отправить во Францию. И Ульянов снова подумал о непролазных дебрях…

Голос Аркадия прервал его размышления:

– Да-да, надо перетряхнуть всех! Это по твоей части, ты умеешь. Но огласки допустить нельзя, пусть официальное расследование идет своим чередом, а наше – своим.

– Перетряхнуть можно, хотя это потребует времени, – осторожно отозвался Николай. – Театральный мир, легенды, талисманы, суеверия разные – как дремучий лес. В лесу нам потребуется проводник. Самим нам не разобраться. Чем больше мы будем знать про этот талисман, тем быстрее вычислим убийцу. Вывод такой – нам нужен профессионал.

25. Ульянов действует

Натурализм в некоторых театрах необычайный. Даже запах портянок доносится со сцены. Только люди недостоверны.

Виктор Гюго

Из всей многотысячной армии «очкастых умников, пустомель и лоботрясов», строчащих заумные статейки про театр и балет и заламывающих руки перед телекамерами, – словом, людей бессмысленных, по твердому убеждению Николая Николаевича, – было отобрано всего десять кандидатур. Оказалось, что хороших «спецов» по истории русского музыкального театра, то есть тех, кто бы мог оказать квалифицированную помощь в неразберихе с легендами и реликвиями, считаные единицы.

После подробного обсуждения этих отобранных десятерых также подвергли жесткой селекции. Ульянов отдавал предпочтение мужчинам, и мужчинам в возрасте. В результате остались всего две кандидатуры, зато, по общему мнению, «правильные». Посчитав наконец вопрос решенным, Николай Николаевич, бывший с шести утра на ногах, отправился домой.

Зоя Тихоновна и Лена как раз только садились за стол. Выдалась редкая возможность поужинать вместе. Однако не успела Зоя Тихоновна поставить перед Ульяновым тарелку с дымящимися куриными котлетами и картофельным пюре, как позвонил его заместитель и сообщил, что один из «правильных» кандидатов лежит на больничной койке, а второй – в составе жюри какого-то театрального конкурса укатил за границу.

– Сказали, послезавтра вернется, – отрапортовал зам. – Как думаешь, Николаич, стоит подождать его или еще со списком кандидатов поработать?

«Едрить твою налево!» – подумал про себя Ульянов, а вслух сказал, что ждать нельзя, время дорого, и потом даже посетовал, что, мол, когда не надо, этих театроведов, историков пруд пруди, но как дошло до дела, то они все по больницам и командировкам попрятались.

– Поужинать человеку не дают, – тихо проговорила Зоя Тихоновна и сочувственно покачала головой.

Воспользовавшись моментом, Ленка тотчас переложила свою недоеденную котлету на тарелку отца и быстро придвинула к себе пакет апельсинового сока. Выждав, пока Ульянов закончит говорить, она подсела к нему поближе и, как-то очень по-женски подперев рукой щеку, принялась смотреть, как тот ест.

– Вкусно? – спросила она.

– Очень.

– Пап, а у тебя настоящие зубы или тоже вставные?

Ульянов засмеялся:

– Пока настоящие.

– Леночка! – Зоя Тихоновна снова покачала головой, но девочка не обратила на нее внимания, по-хозяйски размешивая сахар в отцовом стакане с чаем, она стала рассказывать про поход с классом в театр на «Синюю птицу»:

– В спектакле был такой персонаж Сахар, у него были сладкие пальцы, он их отламывал и кормил детей.

– Хм, – уже думая про свое, протянул Ульянов и поцеловал дочь в макушку, которая пахла земляничным шампунем.

Убрав посуду, Зоя Тихоновна сняла фартук и присоединилась к чаепитию.

– Простите, я тут краем уха услышала о ваших проблемах… – смущенно начала она, – …и, наверное, лезу не в свое дело… Но у моей соседки… есть дочь. Так вот она именно тот специалист, о котором вы сейчас говорили. Театровед, кандидат наук, занимается историей музыкального театра… – Ульянов обернулся к ней, слушал, не перебивая, и она продолжила: —…Пишет книги, работает в Вахрушевском музее. Женщина блестяще образованная и серьезная, не чета нынешним финтифлюшкам…

– Фин-ти-флюш-ка! – прыснула Лена.

– Значит, легкомысленный, пустой человек, – объяснила Зоя Тихоновна.

– Вы ее хорошо знаете? – спросил Ульянов.

– Довольно хорошо.

– А сколько ей лет?

– Точно не скажу, думаю, между тридцатью пятью и сорока. Если хотите, Николай Николаевич, могу дать вам ее домашний телефон.

– Пожалуй, что да… – медленно протянул Ульянов.

– Я могла бы предупредить ваш звонок своим, а заодно узнать, в Москве ли она, а то вдруг тоже уехала.

– Хм, пожалуй. Почему бы и нет… – вдруг неожиданно согласился Николай Николаевич.

И Зоя Тихоновна, преисполненная чувством ответственности, удалилась.

Включив по телевизору новости, Ульянов прилег на диван в гостиной. Глаза его слипались. По-хорошему надо было бы поговорить, поиграть с дочерью, но он очень устал. Правда, Ленку это нисколько не смущало, она притащила на диван свои игрушки и играла прямо на нем. Куклы, медведи, зайцы ходили у него по груди и почему-то все время то дрались, то целовались. Чудная игра была, видно, затеяна специально для отца. Николай Николаевич лежал, улыбался, ему было покойно и счастливо.

Вскоре пришла Зоя Тихоновна и, положив на журнальный стол листок бумаги, на котором четким, аккуратным почерком были выведены телефон, имя, фамилия и даже адрес ее протеже, радостно сообщила, что та находится в Москве, хотя на самом деле у нее отпуск.

– Простите, Николай Николаевич, я не знала, что конкретно вас интересует, поэтому просто сказала, что нужна консультация. Я разговаривала не с ней самой, а с ее матерью.

– Спасибо вам большое, – произнес Ульянов, мужественно борясь со сном.

А Зоя Тихоновна продолжила: иногда из желания угодить она делалась чересчур многословной.

– Вы не сомневайтесь, это очень серьезный, знающий человек. Даже в отпуске трудится. Сейчас, кстати, ей поручили новую ответственную работу. Деталей я, конечно, не знаю, но, как мне сказала ее мать, работа эта связана с какими-то ар-те-фактами, – слово «артефакт» Зоя Тихоновна произнесла с расстановкой, четко артикулируя, – которые некогда принадлежали Мариусу Ивановичу Петипа.

Ульянова аж подбросило на диване. Целующиеся медведи и зайцы плюшевым градом осыпались с него на пол.

– Баааах! – звонко крикнула Ленка.

Зоя Тихоновна принялась собирать игрушки, а у Николая Николаевича в оба виска застучали чугунные молотки.

«И тут тоже Петипа? Почему вдруг? И что это за артефакт? Не перстень ли? Совпадение? Нет, таких совпадений не бывает. Любопытно, кто же поручил ей эту работу? Или она по собственной инициативе? И вообще, кто она такая?»

Пустив в ход один из своих многочисленных, наработанных годами приемов «непринужденной беседы», Ульянов минут за двадцать выудил из Зои Тихоновны все, что она знала о своих соседках, а также то, чего не знала, но о чем догадывалась.

Потом Ленку повели спать, а он удалился в кабинет, где сделал несколько телефонных звонков.

Во-первых, он позвонил Мелузову, который руководил службой наружного наблюдения, а во-вторых, старинному приятелю из Конторы. Тот с незапамятных времен сидел там «на учетах» и по старой памяти помогал Ульянову с информацией, когда ему требовалось «пробить» какого-то человечка.

Таким образом, уже на следующее утро на столе Николая Николаевича лежала копия личного дела А. И. Савиновой, где вся ее биография, все тридцать девять лет жизни были видны как на ладони. Отдел «учетов» работал без сбоев.

Итак: имя, фамилия, отчество, год, место рождения, прописка, школа, университет, замужество, развод, аспирантура, второе высшее и, наконец, последнее место работы, Театральный музей Вахрушева. Далее шла информация, предоставленная отделом кадров музея: назначение на должность, с окладом согласно штатному расписанию, справки о временной нетрудоспособности, взыскание за опоздание, объяснительные записки, внеочередной отпуск, благодарность за проведение мероприятия «Ночь в музее», другая благодарность, новая должность с повышением, денежная премия за организацию научной конференции…

Да, похоже, научные заслуги Савиновой ни у кого не вызывали сомнений. Но вот последний документ был как гром среди ясного неба: заявление об уходе по собственному желанию, подписанное три дня назад!

«Получается, это у них ЧП произошло, экспонат на выставке украли… – размышлял Николай Николаевич, быстро сопоставив два последних события, кражу и увольнение. – Стало быть, Савинова сама уволилась. Или ей предложили? Формулировка гладкая, а могли бы и за халатность…»

Ульянов долго, внимательно вглядывался в фотографию женщины.

«Даже не скажешь, что ей почти сорок лет. Впрочем, в анкете – фото старое. Получается, что немолодая, незамужняя, и зарплата у нее, с учетом всех премий, мизерная. Вот и решила А. И. Савинова подзаработать… С гнильцой, видать, театровед попался? А может, запуталась в чьих-то чужих делах? Может, ее кто-то использовал, подставил?»

Ульянов придвинул к себе клавиатуру и набрал в поисковике: Театральный музей, выставка, Лемешев. На экране замелькали снимки с прошедшей презентации – лица, улыбки, выступления с трибуны, разрезание красной ленточки, шампанское.

– А вот и объект!

Среди принаряженной толпы музейных деятелей с фотографии на него смотрела молодая, привлекательная женщина, с породистым, крупной лепки лицом, по которому без всяких дипломов было понятно, что образование у нее высшее университетское, а еще аспирантура. На другом снимке Савинова стояла под руку с каким-то напомаженным хлыщом и улыбалась, то есть губы ее улыбались, а вот глаза, умные, внимательные, золотисто-карие, смотревшие прямо в камеру, выглядели печальными. И вообще, в этом ее взгляде было много всего намешано: и мнимая, напускная уверенность, и извечное интеллигентское сомнение во всем вокруг и в себе самой, и еще какая-то незащищенность, бесприютность.

«Нет, Савинова А. И. на воровку не похожа…» – подумал Николай Николаевич, продолжая листать на экране фото.

«Внешность человека важна для понимания его возможных последующих действий…» – вспомнилось ему. Когда-то, давным-давно, в школе КГБ им читали лекции по физиогномике. Курсанту Ульянову очень нравился этот предмет, несмотря на то что был он признан псевдонаукой.

На краю стола, необъятного, министерского масштаба, затренькал внутренний телефон. Звонил Мелузов с отчетом. Двое его сотрудников, занимавшихся отработкой связей Ливневой в театре, были направлены на Ваганьковское кладбище, где проходили похороны балерины.

– Кстати, там появился отец Ливневой. Хотя вроде никто его не ждал. Довольно мутный тип, и вел себя он как-то не вполне адекватно. Из-за него на поминках едва не вышел скандал с бывшей женой, то есть с матерью покойной.

– И чего он хотел?

– Да, похоже, наследство делить собирается.

– Хм. Тогда за этим Ливневым тоже придется приглядеть, – насторожился Ульянов. – Ну а с новым объектом что?

– Как ты и просил, с 8.00 взят под наблюдение. На данный момент объект из дома не выходил. Мобильник выключен. Ребята звонили по городскому, провериться, но глухо. По телефону немолодой женский голос, мать, наверное, отвечает, что объекта нет дома.

– Добро, – сказал Ульянов и, попросив доложить о результатах в конце дня, повесил трубку. – Ну так и что ж, Арина Родионовна, то есть Ивановна… – продолжил он вслух, обращаясь к женщине с фотографии, – …вот оно как в жизни-то бывает. Оттрубила ты в своем музее десять с лишним лет, а сегодня, получается, без работы осталась. Обидно, должно быть, гордость заела. И тревожно. На что дальше жить? В сорок лет найти хорошую работу непросто. Или ты, Арина Родионовна, все-таки сказочница? Недаром имя у тебя такое. Вот взяла и перехитрила всех? Получила отступного на музейной краже, подзаработала и ушла в подполье? Однако есть во всем этом одна неувязочка. Зачем Савиновой понадобился этот треклятый перстень Мариуса Петипа?!

Вопрос повис в воздухе. А Ульянов еще и еще раз прокручивал в голове разговор с Зоей Тихоновной. По ее словам, Савинова, «сутками просиживая в архивах», занималась поисками перстня уже около четырех недель. Пока неважно, выполняла ли она чей-то заказ или действовала по собственной инициативе. Самое важное то, что поиски свои она не прекратила даже после гибели Ливневой (!).

Профессиональное чутье подсказывало Ульянову, что история эта хитрая, сложносочиненная и имеет как бы двойное дно. «Привычные схемы здесь не сработают». В голове Николая Николаевича в сумасшедшем вихре завертелись мысли, одна многоходовая комбинация сменялась другой, пока наконец не созрел неожиданный и дерзкий план…

Он решил инициировать объект сам, не перепоручая это дело кому-то другому, выйти на него с ходу. А чтобы легендировать контакт, решил связать вместе два недавних преступления, две кражи, и музейную, и ту, что была в поезде.

Загоревшись своей идеей, Ульянов засуетился, принялся отпирать ящики стола. Где-то в одном из них хранилась давнишняя, еще с конторских времен, «мурка», но за ненадобностью забытая. Удостоверение сотрудника МУРа, пусть и старого образца, прекрасно вписывалось в его легенду.

– Заглянуть в чужую душу трудно, но надо попытаться. Фактор неожиданности! Оперативная комбинация на обострение!!! – Он почему-то был уверен, что все получится, что он сумеет вытащить из этой Арины Родионовны всю правду.

* * *

Примерно в то же самое время во дворе дома номер семь по Татарскому переулку, что в Замоскворечье, неприметной наружности мужчина в рабочей спецовке «Мосэнергосбыта» и со стремянкой в руках обратился к выходящей из подъезда женщине:

– Простите, это ваша машина? – и он указал на «Фольксваген Поло», который стоял под фонарным столбом. – Нельзя ли ее перепарковать? Нужно свободное место у столба…

– Ой, это наша машина. Подождите, пожалуйста, я сейчас дочь позову… – ответила женщина и вернулась в подъезд.

26. Неудачный день

Если публика будет капризничать, то я умру уже во втором действии.

Сара Бернар, перед началом спектакля «Дама с камелиями»

– Деточка, ты только послушай, что они тут понаписали… – в комнату дочери с газетой в руках вошла Тамара Павловна. – «В пятницу Москва простилась с примой-балериной Большого театра Варварой Ливневой. Ей было всего 26. Увы, эта яркая звезда светила недолго….» Нет, постой, где же это? Ах вот, нашла: «…ее внезапная трагическая гибель вызвала настоящий переполох в театральном мире. Многие коллеги, близко знавшие Ливневу, выражают откровенное недовольство работой следственных органов, заявляя, что официальная версия смерти балерины не имеет ничего общего с правдой. Так где же она, правда? Что ж, попробуем в этом разобраться. Одной из версий трагедии с газетой поделился источник, человек, близкий к балетным кругам. Он совсем не исключает, что молодая прима могла быть убита из ревности и соперничества. В театре вокруг Ливневой всегда кипели страсти. По его мнению, надо искать преступника среди коллег примы, среди тех, кому достались ее партии. Однако с этой версией не согласна мать покойной балерины, Рита Васильевна Ливнева. В своем интервью убитая горем женщина рассказала нам по-настоящему шокирующую историю. В смерти дочери мать винит ее родного отца!» – с негодованием прочитала Тамара Павловна. – Ариша, но это же уму непостижимо! Ты только послушай, что они дальше пишут: «Отец вымогал у дочери деньги и решился на преступление, потому что та ему отказала. Теперь же он намерен заявить о своих правах на ее наследство в суде». Боже мой, какая низость!

Тут Тамара вопросительно покосилась на Арину, но та смотрела в монитор и даже не повернулась, казалось, она вообще не слушала то, что ей говорили.

– Деточка, в конце концов, это просто невежливо.

– Прости, мама, я занята, – произнесла Арина тихим, уставшим голосом.

Тамаре Павловне пришлось удалиться:

– Как знаешь… Извини, что помешала…

Уже несколько дней, наблюдая за дочерью, она терзалась неизвестностью, отказывалась понимать, что с ней происходит, и всякий раз, проходя мимо закрытой двери ее комнаты, горько вздыхала: «Невероятно, как же неблагодарны дети!» Ведь, казалось бы, со своей стороны Тамара делала решительно все, чтоб только ей угодить. Она ходила в магазин, готовила обед, мыла посуду и даже погладила белье, хотя один вид утюга вызывал у нее мигрень. И что же дочь? А дочь на это ей даже спасибо не сказала.

– Вот сидит у себя в комнате и молчит, да еще угрюмая такая, злющая, того и гляди покусает. Все ей не так, все не нравится. Ты не представляешь, Людочка, как мне обидно! – жаловалась Тамара Павловна подруге по телефону.

– Еще как представляю! Обычное дело, все родители своих детей раздражают. Ты знаешь, Томочка, лучше оставь ее в покое, не донимай сейчас разговорами…

Но Тамара Павловна не могла прислушаться к советам подруги, так как испытывала постоянный и острый дефицит общения:

– Не донимай разговорами? Но если я буду все время молчать, то вообще говорить разучусь! Смешно сказать, мой единственный собеседник – попугай Гена!

Впрочем, были у Тамары Павловны и другие причины для беспокойства: поездка в дом отдыха «Бекасово» по льготной путевке, о которой они с Ариной договорились и за которую со дня на день надо было вносить деньги, повисла в воздухе. Тамаре Павловне очень не хотелось самой напоминать дочери о путевке, но та молчала… Вот и пришлось, забыв про гордость и обиды, попытаться прояснить ситуацию.

– Деточка, смотри-ка, что я тебе купила. – Вернувшись из магазина, она как ни в чем не бывало снова заглянула в комнату Арины. Та привычно сидела за столом у компьютера. – В нашем магазине появились чудесные маски для лица. В ней все, что надо: витамин А, витамин Д, фолиевая кислота, минералы. Для курильщиков особенно важно, от никотина кожа портится.

– Спасибо, мама, – после продолжительной паузы ответила Арина, лишь на мгновение оторвавшись от монитора, – но мне сейчас как-то не до масок.

– Очень жаль. В твоем возрасте за собой надо следить по-сто-ян-но, – продолжила мать. – Иначе все может печально кончиться.

– Уже кончилось!!! – сухо отрезала дочь.

– Деточка! Ну почему, зачем ты так? – И, подойдя к Арине, Тамара Павловна ласковым голосом принялась ее увещевать: – Если это из-за музея, то я вообще не понимаю, почему ты переживаешь. Ведь ты же сама, сама хотела? Не так ли? Говорила, что собираешься оттуда уходить, что тебе все надоело. Ну и вот, теперь ты свободна, можешь спокойно работать дома, писать статьи… А если так, то к чему переживать? – На этих словах она посмотрела на себя в зеркало и, немного подумав, добавила: – Или ты все-таки на меня за что-то сердишься?

– Нет, мама, я на тебя не сержусь!

– Вот и прекрасно. – Тамара Павловна благодушно улыбнулась и, чувствуя, что момент настал, решилась-таки задать вопрос о поездке в «Бекасово». – Деточка, мне просто ответь, получается или нет? А то ты все молчишь, со мной не разговариваешь, а я ничего не понимаю…

– Хорошо, мама, если ты настаиваешь, давай поговорим. – Арина резко развернулась на стуле и подняла на мать глаза (с такими глазами обыкновенно решают непростые задачи!). – Похоже, ты действительно ничего не понимаешь, но лишь потому, что не хочешь понимать! Что ж, придется повторить еще раз, для особо одаренных. Сейчас у меня на карточке – сто тысяч рублей. Это все, чем мы с тобой располагаем. И в ближайшее время никаких новых поступлений не ожидается, не считая, само собой, твоей грандиозной пенсии.

– Ариша!

– Да, мама, так получилось, что я уволилась с работы, а на носу – Новый год, Рождество. Если ты сейчас махнешь отдыхать, то у нас с тобой неплохой шанс встретить его, как тот «мальчик у Христа на елке» в известном произведении классика, – отчеканила дочь.

– Деточка, не будь такой циничной! – всплеснула руками Тамара. – Еще недавно ты ведь сама говорила…

– Да, я говорила, что хочу уйти из музея, хочу выждать подходящий момент и уйти… – Все более раздражаясь, глядя на ничего не понимающую мать, Арина повысила голос.

– Ну, вот видишь, значит, я ничего не выдумала…

– Но сейчас момент – неподходящий! Самый неподходящий!!! Получилось, что меня вынудили уйти! Понимаешь? За-ста-ви-ли!!!

– Как? Разве? – охнула Тамара, которая наконец поняла, что поездка в дом отдыха горит синим пламенем. Она жалела, что завела этот разговор, и хотела поскорее его закончить, но Арину уже было не остановить.

– Боже мой! Тамара! – взвизгнула дочь. – Сколько можно повторять?! Ты вообще когда-нибудь меня слушаешь?! У нас в музее произошла кража! Идет следствие! И в этой краже обвиняют меня! А ты мне советуешь маску на лицо наложить?!

– Обвиняют тебя, а виновата я? – обиженно протянула мать и захлопала подведенными глазами. – Почему ты так на меня кричишь?

– Потому что ни о чем, кроме масок и санаториев, ты не думаешь! Просто знать не знаешь! Потому что тебе наплевать на меня и на мои проблемы! Ты вспоминаешь обо мне только в связи с тем, что я плохо пострижена и неправильно одета! Давно бы пора смириться, что твоя дочь – урод! Но этот урод, между прочим, кормит семью! – воздев руки к потолку, заорала Арина.

Тамара Павловна в испуге попятилась, лицо ее сморщилось, а в глазах заблестели слезы.

– Как ты жестока!!! – вскричала она и выбежала в коридор, где через секунду громыхнула дверь ее спальни.

Арина в изнеможении опустилась на кровать и зажала руками уши. Душу жгло чувство отчаянной вселенской несправедливости.

«Наградил же бог матерью! Ну почему-то она так? Почему? Как это можно? Ведь именно теперь, когда так нужна ее поддержка… Нет, Тамара всегда думала только о себе и никогда никого не любила… Бедный папочка! Дорогой, любимый папочка! Как же он мог жениться на такой равнодушной, черствой, эгоистичной пустышке!» Обычно в такие горькие минуты Арина мысленно обращалась к отцу, который давно умер и без которого ей по-прежнему было пусто, тяжело, и теперь она вместо него отвечала за семью, то есть за Царицу Тамару.

Она смахнула слезу, гнев ее прошел, уступив место трезвым и горьким размышлениям. Ведь, в сущности, Тамарин эгоизм не был для нее чем-то новым, она давно с ним жила и давно примирилась. Нет, чувство несправедливости, так мучившее ее, происходило не из домашних обид, оно родилось не дома, а на работе, в музее, в кабинете Кабулова.

«Это вопиющая безответственность, Арина Ивановна, которая не может и не должна остаться без последствий!» – тотчас вспомнились ей слова директора.

А еще вспомнилась мерзкая сцена в том же кабинете, которую устроила молодая вдовушка Лара Лейбман.

Обвиняя Арину, вдова вопила так, что пяти городовых мало:

– Это она виновата в смерти мужа! Она и ее проклятая выставка!!!

Тем временем Кабулов, даже не пытаясь урезонить истеричную вдову, как всегда, осторожничал:

– Ситуация сложилась непростая.

Хотя на самом деле все было до неприличия просто: после кражи музею срочно требовался козел отпущения, и его нашли. Вот только как теперь жить с этим «козлиным билетом», Арина плохо себе представляла. А мозг ее будто бы отказывался воспринимать неслыханную, невероятную несправедливость.

В тот же день она написала заявление об уходе, прочитав которое Кабулов, это ей уже потом передали, выглядел удивленным и даже несколько озадаченным.

– Он предполагал ограничиться выговором, – сказала ей секретарша.

Она, как и многие, жалела Арину, сочувствовала ей. Но это сочувствие жгло намного больнее, чем злорадная улыбка Марины Эдуардовны.

Уходя из музея, Арина думала, точнее, утешала себя мыслью о том, что теперь все ее время будет принадлежать ей и только ей.

«Отныне никакой бумажной волокиты! Никаких занудных методичек, никаких общих собраний, никаких бессмысленных споров об эффективной организации выставочного пространства…»

Она воображала, как станет работать дома, много и плодотворно, без всякой обязаловки.

День спустя Арине позвонил Левка, цитировал статьи из Трудового кодекса, дескать, музейный кадровик что-то серьезно напортачил с ее увольнением, но ни возвращаться в музей, ни тем более судиться она не собиралась. Кроме того, Михеев, как и обещал, связался с Павленко и «навел конкретику», поэтому на допросы Арину больше не вызывали. Отныне следственные действия происходили вне поля ее зрения.

Большим утешением для нее служил этот недавний заказ фонда «Таубер» – работа, которая ее по-настоящему захватила. Да и сама заказчица, судя по всему, была довольна. Уже существовала договоренность об экспонировании двух первых мемориальных предметов из списка Натальи фон Паппен. Та не скупилась на похвалу, но торопила с поисками перстня. Наметившееся сотрудничество с фондом обещало быть прибыльным и, возможно, долгосрочным.

И вот тогда, когда, казалось бы, можно было бы немного успокоиться, забыть про музей, прийти в себя и залечить кровоточащую рану ущемленной гордости, на ее электронную почту, как удар под дых, пришло это письмо:

«…Фонд “Таубер” разочарован результатом ваших исследований… выбранное вами направление поисков оказалось в корне ошибочным… в связи с вышесказанным мы вынуждены прервать наше сотрудничество…»

Строчки заплясали у Арины перед глазами, а из груди ее вырвался глухой стон. Но стон этот тотчас утонул в Тамарином щебетании о масках и санаториях, из-за которых и вышла ссора.

И хотя в голове Арины царила полная сумятица, она все-таки жалела, что накричала на мать. Тамара, конечно, тут ни при чем, не виновата, она такая, какая есть, ее не переделаешь, и вообще у нее «руки болят, если маникюр не сделала».

Под тяжким грузом мыслей Арина поплелась на кухню. Генка сидел в своей клетке и смотрел в окно, за которым накрапывал унылый декабрьский дождь. На улице уже стемнело. Свет от фонаря блестел в большой луже во дворе у входа в подъезд. Арина зажгла плиту, поставила на конфорку кофейник и закурила. От сигареты ей стало как будто бы легче.

На плите уютно запыхтел, зафыркал кофейник, и в клетке мгновенно оживился попугай.

– Гена хор-рош-чая птич-ка! – напомнил он о себе.

С дымящейся чашкой в руках Арина прошлась по коридору. Из-за двери Тамариной спальни доносился скорбно-слезливый голос.

«Небось Людмиле с отчетом звонит, жалуется на истеричку-дочь, – вздохнула Арина. – Выпью кофейку и пойду мириться».

Тамара была обидчива, но долго обиду не держала.

В комнате Тамары царил полумрак – в трехрожковой люстре перегорели лампочки, но она никогда не меняла их сама, боялась и ждала, когда придет домашний электрик – Арина. Единственным источником света оставался торшер, подле которого в кресле, укрыв ноги пледом, сидела мать. Оказалось, она вовсе не жаловалась на дочь, а мирно читала книгу, читала вслух.

«Ну, разумеется! Ей же не с кем общаться!»

– Я вышел. Человек, одетый в черном,Учтиво поклонившись, заказалМне реквием и скрылся…

Тамара читала Пушкина, «Моцарт и Сальери», и не слышала, как вошла Арина.

Дочь тихо постояла в дверях, улыбнулась и вышла, но лишь для того, чтобы через минуту вернуться со стремянкой и лампочками.

На сей раз, увидев Арину, мать молча вскинула брови (по которым можно было понять, что она все еще обижена) и продолжила чтение:

– Мне день и ночь покоя не даетМой черный человек. За мною всюду,Как тень, он гонится. Вот и теперьМне кажется, он с нами…

Тем временем Арина взгромоздилась на стремянку и принялась менять лампочки.

Тут Тамара не утерпела:

– Это энергосберегающие? От них такой противный свет.

– «Как мысли черные к тебе придут, – прозвучало ей в ответ со стремянки, – откупори шампанского бутылку иль перечти “Женитьбу Фигаро”».

Последняя лампочка прикипела к старому патрону и никак не хотела выкручиваться. Люстра закачалась, с ней вместе, опасно балансируя на лестнице, закачалась и Арина.

– Мам, придержи стремянку-у-уй… – это было последнее, что она успела сказать перед тем, как в доме погас свет.

В кромешной тьме лампочки с грохотом посыпались на пол. Тамара в испуге вскрикнула. Арина выругалась:

– Едрена матрена! Черт знает, что за день сегодня такой! Пробки выбило! – и медленно, на ощупь начала спускаться со стремянки.

– А я тебе говорила, что надо вызвать электрика из ЖЭКа! С этой люстрой давно что-то не так. Ты, случайно, не помнишь, где у нас свечи? – донеслось из темноты Тамарино ворчание, заскрипело кресло.

«Ну вот, больше не обижается?» – улыбнулась про себя Арина.

– Подожди, мам, не вставай, сейчас я все сделаю. – Осторожно ступая, выставив вперед руки, она вышла из спальни и двинулась в конец коридора, где светился глазок входной двери.

С верхним замком ей удалось сразу справиться, а вот нижний, тугой, в темноте никак не хотел открываться.

– Черт бы тебя побрал! – со злостью прошипела она и всей силой надавила на дверь, та наконец поддалась, и Арина, влекомая инерцией, вывалилась на лестничную площадку.

Свет ударил ей в глаза, и тотчас перед ней возникла большая черная тень, будто специально караулившая ее под дверью. Тень росла и надвигалась… «…Мне день и ночь покоя не дает мой черный человек…» – пронеслось у нее в голове.

Будто в замедленной съемке, черный человек протянул к ней свои руки, и она, парализованная каким-то мистическим ужасом, не в силах остановиться и закричать, влетела в его железные объятия, испустив лишь слабый задушенный хрип.

27. Арина и черный человек

Мысль прежде, чем стать мыслью, была чувством.

К. С. Станиславский

Он сжимал ее крепко, до боли. Стиснутая руками-клещами, Арина поняла, что сейчас произойдет что-то ужасное, что она пропала. Кровь стучала в висках, ей казалось, что эта мертвая хватка длится вечно…

Внезапно откуда-то издалека до нее долетел срывающийся крик матери:

– Ариша!!! Деточка!!! Немедленно отпустите ее!!! – это прозвучало как магическое заклинание – чары пали, железная хватка тотчас ослабла.

– Не волнуйтесь, все в порядке! – отозвался Черный человек. – Я просто хотел ее поддержать, чтоб не упала.

В ответ из сумеречных недр квартиры снова прозвучало грозное предупреждение:

– Сейчас же отойдите от моей дочери! Или я вызываю полицию!

Незнакомец послушно сделал шаг назад. И наваждение прошло.

Выйдя из оцепенения, Арина сразу вспомнила про электросчетчик, но тот был слишком высоко, и она не дотянулась.

– Что вы смотрите?! Лучше помогите! Пробки выбило! – скомандовала она, стараясь за строгостью спрятать неловкость.

Черный человек повиновался:

– Да, конечно. – Он был высокого роста, поэтому легко открыл дверцу щитка и нажал на кнопку. В коридоре вспыхнул свет. Он обернулся: – Савинова Арина Ивановна? А я к вам по делу. Полковник Ульянов. МУР.

Мужчина сунул руку за пазуху и развернул перед ней такую серьезную ксиву, что проигнорировать ее было нельзя.

– Вы по поводу кражи? – выдохнула вопрос Арина.

Полковник посмотрел на нее сверлящим взглядом, не ответил.

В это время в коридоре что-то стукнуло, затем охнуло.

Это мертвенно-бледная Тамара уронила томик Пушкина.

– Деточка, мне что-то нехорошо… – жалобно пролепетала она, сдавливая руками виски, и стала медленно оседать по стене.

– Мама! Что? Давление? Сердце? – Арина рванулась к ней. – Черт знает, что за день такой сегодня!!! Боже мой! Видите, что вы наделали!

Полковник же, оказавшийся на удивление проворным, ее опередил и успел подхватить Тамару на руки:

– Куда?

Арина распахнула дверь гостиной и, показав на диван, бросилась за аптечкой. Когда она вернулась, Тамара лежала с закрытыми глазами, не подавая признаков жизни, а незнакомец из МУРа, присев рядом, мерил ей пульс.

– Мама! – всхлипнула Арина и забегала вокруг дивана.

В клетке разбушевался и зазвонил в свой набат испуганный Генка.

– Тонометр есть? – перебил ее мужчина, ослабляя ворот Тамариного платья и подкладывая подушку ей под голову.

– У нее… прекрасное здоровье, то есть давление… – как-то совсем некстати сообщила она.

– Значит, тонометра нет?

Арина развернулась и побежала на кухню за прибором. Она собиралась сама измерить матери давление, но шустрый полковник и тут ее опередил, мгновенно завладел аппаратом и с ловкостью заправской медсестры надел манжетку на худую мамину руку.

– Позвоните в «Скорую»! Принесите аспирин!! – не оборачиваясь, скомандовал он.

* * *

«Скорая» приехала быстро.

– Гипертонический криз. Эссенциальная гипертензия! – заключил тщедушный молодой врач, осмотрев Тамару, и сделал необходимые распоряжения медсестре. – Ампулу магнезии и седуксен!

– В больницу я не поеду! – бестелесным голосом произнесла Тамара, хотя после укола ей стало заметно лучше.

Собственно, на больнице врач и не настаивал:

– Сейчас подействует успокоительное, больная проспит до утра. Потом – надо в поликлинику, к терапевту. А вам бы самой укольчик не помешал, для снятия стресса, – прощаясь, сказал он Арине. – Хотите, уколем?

– Спасибо, доктор, не надо, – устало возразила она, закрывая дверь. Но дрожь в руках и ногах все никак не унималась. – И вам тоже спасибо, вы очень помогли. – Арина обернулась и вопросительно посмотрела на незваного гостя. Крупный, высокий, он скалой стоял в прихожей и, похоже, никуда уходить не собирался. «Так ведь он зачем-то пришел?»

– Простите, не запомнила ваше имя? – вздохнула она, жестом приглашая его пройти в кухню.

– Ульянов Николай Николаевич, – представился он и без паузы спросил: – У вас водка, коньяк есть? Выпейте, Арина Ивановна, от стресса. Двадцать капель, и все хвори как рукой снимет…

– Пожалуй, – протянула она. Слух резанула знакомая фразочка. – Только вы неточно цитируете.

Ульянов усмехнулся:

– «Двадцать капель валерьянки на стакан спирта…». Так, кажется, в оригинале?

Арина достала коньяк и, подумав, поставила на стол две рюмки:

– Пить будете, товарищ Ульянов, или вы при исполнении?

– При исполнении. Но могу, – ответил он, но, взяв рюмку, лишь пригубил.

Арина же выпила коньяк залпом, потом, выдержав паузу и собравшись с мыслями, спросила:

– Ну, так о чем же мы с вами будем беседовать, Николай Николаевич?

– Гм, похоже, сегодня разговора у нас не получится… – замялся он.

– Отчего же! – усмехнулась она, смешок получился натянутым. – Это было бы прекрасным завершением сегодняшнего дня. Допрос, обыск, задержание… Кажется, мне позволен звонок адвокату! – В голосе ее прозвучал вызов. Вспомнив о том, что говорил ей Левка, Арина решила стойко держать оборону.

Но Ульянов на вызов не ответил, молчал, оглядываясь по сторонам, грея в руках коньяк. Потом он скосил глаза на фотографию на стене и задал совсем неожиданный вопрос: «Простите, а кто это на фото? Ваш родственник?»

На стене висела фотография отца, одна из самых его удачных фотографий, которая очень нравилась Арине. Снимок сделал их сосед по даче, примерно за год до папиной смерти, тогда, когда уже было можно. По известным причинам Иван Петрович не любил фотографироваться.

– С какой целью интересуетесь? – ввернула отцовскую фразу Арина.

– Хм, просто так, без цели, – небрежно отозвался Николай Николаевич и принялся буквально высверливать дырки в ее лице.

– Это мой отец, Иван Петрович Савинов.

– Хм, хороший портрет. Сразу видно, фотографировал настоящий мастер… – Гость вежливо улыбнулся.

С человеком на фото он был неплохо знаком. Вот только знал его совсем под другим именем – Кудряшов Иван Петрович. «Как же так вышло, что он ошибся? Почему, «проверяя объект по учетам», он не увидел, пропустил такую важную деталь? Или не пропустил? Ведь информация могла быть закрытой? Тогда получается, что Кудряшов-Савинов служил в ПГУ? Тогда и его дочь тоже как-то связана с Конторой?»

Арина словно бы прочла его мысли:

– А вы… вы были с ним знакомы? – И она тоже впилась в него немигающим взглядом, как в детской игре, кто первый моргнет.

– С чего вы взяли?

– Да так… – Арина усмехнулась своей догадке, ее как будто бы встряхнули, она забыла и про тяжелый день, и про усталость. – Значит, вы не из МУРа, а «с горки»? – опять пригодилось папино словцо. Когда-то давным-давно известное здание на Лубянской площади называли «горкой». Теперь она почти наверняка знала, что полковник с гордой революционной фамилией ей врет, хотя совершенно не понимала смысла его вранья. Пока эти шпионские переглядки просто забавляли ее. – Рискну предположить, что вы, товарищ Ульянов, учились в школе КГБ, в которой преподавал мой отец. Даже могу примерно сказать, в какое время. А предъявленная вами корочка с Петровки – липа!

– От вас ничего не скроешь, Арина Ивановна. – Губы Ульянова растянулись в широкой улыбке, в знак согласия он поднял руки вверх. – Сдаюсь. Да, я действительно не из МУРа, я учился у вашего батюшки. Прекрасный был человек, высочайший профессионал… – Он допил наконец свой коньяк. «Ничего себе театровед! Еще неизвестно, кто тут кого расколет». И уклончиво продолжил: – Однако вы ошиблись в другом вашем предположении…

– Послушайте, но ведь это по меньшей мере странно, что музейной кражей заинтересовалось ФСБ? – не выдержав, спросила Арина. – Тем более пускать за мной шпика!

– Какого шпика? – насторожился Ульянов.

– Был один на прошлой неделе, пугливый такой, в дурацкой вязаной шапке.

– Поверьте, это не наш.

– Вы, конечно, скажете, мне показалось? От сотрудника ФСБ другого ответа ждать не приходится, – насмешливо спросила Арина, хотя теперь она и сама сомневалась, следил ли за ней тот мужик. Возможно, после всех этих допросов у нее просто разыгралось воображение.

– Нет, Арина Ивановна. Вами заинтересовалась вовсе не ФСБ, а служба безопасности концерна «Роботекс». Имя Аркадия Дробота вам о чем-то говорит?

– Ну, допустим, я слышала это имя, – протянула Арина. Было видно, как все сильнее и сильнее растет ее удивление. – Но я все равно ничего не понимаю.

– Вы просто пока многого не знаете. Вы не знаете, что была еще… и другая кража. И было убийство.

– ??? – У Арины вытянулось лицо.

– Да-да. Речь идет об убийстве балерины Варвары Ливневой.

– Так ее убили?

– Убили. И обокрали.

– Невероятно. Но следователь Павленко мне ничего об этом не гово…

– Правильно, ничего. К сожалению, я тоже не могу вас посвящать во все детали расследования. Скажу только, что есть версия, согласно которой кража на выставке, убийство и ограбление Ливневой связаны между собой.

– Невероятно! – помедлив, произнесла Арина, уже не пытаясь найти хоть какое-то объяснение сказанному. «Просто сегодня такой день, когда ничему нельзя удивляться». И уверенно наполнила рюмки. – Что же у нее украли?

– Один очень драгоценный… предмет… старинный перстень… можно сказать, уникальный, – медленно цедил слова Ульянов, сверля ее взглядом. – Этот перстень когда-то принадлежал знаменитому балетмейстеру…

– Петипа??? – прошептала Арина, чувствуя, как у нее на голове зашевелились волосы.

Николай Николаевич удовлетворенно кивнул:

– Как хорошо, что вы сами это сказали. Значит, не будем ходить вокруг да около. Ведь вы, Арина Ивановна, насколько мне известно, тоже интересуетесь этой вещью?

– О господи! Но я предположить не могла, что кольцо… так близко! Я понятия не имела, кто его нынешний владелец! Это же фантастика! – воскликнула она, вскакивая из-за стола. – Значит, перстень находился у Ливневой? Но как, от кого он к ней попал?!

– Я вам отвечу, – остановил ее жестом Ульянов. – Если не возражаете, после вас.

Захлебнувшись мыслями, Арина принялась ходить кругами по кухне. «Нет, убийство – это никакие не шутки! Варя Ливнева – такая молоденькая…» Устыдившись своей черствости, она не стала ничего скрывать и выложила Ульянову всю историю с этим странным заказом от фонда «Таубер» с самого начала и по сей день:

– А теперь представьте себе, что эта госпожа фон Паппен, до недавнего времени проявлявшая такую небывалую активность и нетерпение, вдруг ни с того ни с сего потеряла интерес к исследованию, перестала отвечать на мои письма и замолчала!

– Простите, когда это произошло? Сколько дней они молчат, не вспомните? – перебил ее Ульянов.

– Кажется, дней восемь… нет, десять, да, ровно десять дней. Разумеется, я отправила ей письмо с вопросом, чего, дескать, молчите. Но в ответ – тишина. И вот наконец сегодня получаю этот в высшей степени возмутительный, наглый ответ. Она пишет, что, мол, «выбранное мной направление поисков оказалось ошибочным». – Арина с горечью усмехнулась. – Она буквально в непрофессионализме меня упрекает. Но послушайте, такое заявление требует объяснений.

Ульянов кивнул, мысленно сопоставляя сроки: десять дней назад была убита Ливнева.

– А ведь до этого заказчики были довольны моей работой, со всем соглашались. Ни звука против. Ни о каких ошибках речи не шло. Да их и быть не могло!

– Но ведь ошибки случаются.

– Нет, нет и нет! – твердо произнесла Арина. – Только не в этом случае! У меня, как говорится, все ходы записаны.

Николай Николаевич усмехнулся.

– Не верите, можете убедиться. Я объясню. Много времени это не отнимет. – Бросив взгляд на часы, Арина стремительно вышла из кухни и вернулась со стареньким, видавшим виды ноутбуком. – Каждое свое действие я согласовывала с фондом, еженедельно отправляла им отчеты. Все мои предположения основывались и подтверждались документальными источниками. Я готова подписаться под каждой строчкой. – И, включив компьютер, стала объяснять.

Говорила она очень простым, доступным языком, изредка используя профессиональные термины и бросая взгляд на собеседника: понимает ли тот, о чем речь. Логика ее рассказа была ясной и предельно последовательной. Время от времени она прерывалась, чтобы повернуть экран ноутбука и показать Ульянову существенные для дела сканы.

Тот случай, когда сложное можно объяснить просто. Ульянов слушал, не перебивая, и даже залюбовался ею: так уверенно, воодушевленно и естественно, а вовсе не из желания показать свою эрудированность она оперировала именами, названиями и датами. В этот момент она была очень похожа на своего отца. Та же улыбка, тот же взгляд, те же интонации…

Теперь Николай Николаевич слушал не «что», а «как» говорила его собеседница. Голос у нее был приятный, низкий, грудной, с легкой хрипотцой курильщика – начав рассказ, она взяла сигареты и привычно закурила. Сигаретный дым примешался к тонкому, еле слышимому запаху духов. Или это был ее собственный аромат? Он заметил, что на лице Арины Ивановны нет ни грамма косметики, но в своей естественности она была хороша и без макияжа. При свете старомодной лампы, висящей над столом, ее гладкая бархатистая кожа приобрела персиковый оттенок. На лоб медной змейкой легла выбившаяся из-под заколки прядь волос. От Николая Николаевича не укрылось и то, что в ушах у нее разные сережки: одна – висячая, другая – круглая пуговка. И то, что под ее свободным домашним платьем нет лифчика, а также то, что в нем имеется разрез, в котором то и дело мелькает голая нога, стройная, с тонкой щиколоткой, обутая в плюшевую тапку в форме какого-то мультяшного персонажа.

Не переставая говорить, Савинова поднялась, подошла к окну и, одернув занавеску, открыла форточку. На подоконнике возвышались внушительные стопки книг и каких-то компакт-дисков с классической музыкой. Приметив знакомый со школы корешок «Мифов Древней Греции» Куна, Николай Николаевич вдруг подумал, что сам-то он, кроме деловых бумаг, уже давно никаких книг не читает.

Профессиональное чутье подсказывало ему, что никакой связи между Савиновой и убийством балерины Ливневой нет. Ее не существует.

«Этого не может быть, потому что не может быть никогда» – известный аргумент времен научного коммунизма. Арина Ивановна – человек из другого мира (хотя какая она, на фиг, «Ивановна»!), а тот, кто заказал ей исследование, просто использовал ее, и использовал втемную.

«В первую очередь надо будет проверить, что это за фонд “Таубер” и существует ли он на самом деле», – решил Ульянов, хотя в результате уже почти не сомневался.

– Обидно вдвойне, – продолжала Арина, – потому что работа проведена большая и уже находится в завершающей фазе. На данный момент я уже могла бы представить внешние характеристики этого перстня, перечислить его владельцев вплоть до 1940 года! Ох, да пошли они к черту! Как бы там ни было, я завершу начатое, – совсем тихо договорила Арина. По тону, с которым были произнесены последние слова, Ульянов догадался, что тема эта для нее особенно болезненная.

– Ну, откуда, скажите, вдруг такая нелепая, беспричинная реакция?! – повысив голос, обратилась к нему Арина.

– Вот тут вы ошибаетесь, возможно, причина у них была… – уклончиво ответил Николай Николаевич. Профессиональный опыт отучил его верить в такие случайные совпадения. И тут и там – все те же десять дней. Но о своих подозрениях он пока предпочел умолчать.

После недолгих колебаний он сунул руку во внутренний карман пиджака, извлек оттуда заключение французского ювелира и фотографии:

– Говоря откровенно, Арина Ивановна, я пришел к вам прежде всего как к эксперту. Нам хотелось, чтобы вы взглянули на это… – произнес Ульянов, предвкушая ее реакцию, и разложил перед ней на столе распечатки. – Что скажете?

Но ожидаемого эффекта почему-то не получилось.

Пробежав глазами бумаги, Савинова лишь удивленно вскинула тонкие брови и, покосившись на него, произнесла:

– Хм… Симпатично. И что же вы ждете от меня?

– То есть как что? – опешил Николай Николаевич. Настала его очередь удивляться. – Кольцо Мариуса Петипа! Разве вы не это искали?

– Нет! – невозмутимо ответил эксперт.

– Постойте, но вы даже не дочитали бумаги до конца!

– Не в них дело, Николай Николаевич. Я, конечно, не исключаю, что вещь с фото тоже когда-то могла принадлежать Мариусу Ивановичу, хотя…

– Что значит «хотя»?!

– Ладно, начнем с простого. Смотрите, в вашей бумаге указано примерное время изготовления изделия. Так? Это конец XIX века. Тогда же сделана и гравировка на ободе. А теперь обратите внимание на правописание имени, оно написано в два слова. Видите? Вот. А должно быть слитно, в одно слово – «PETIPAS», без «Т» и «S» в середине. Именно так подписывался и сам Мариус Иванович, и все его родственники. Фамилия Петипа – говорящая, скорее всего, сценическая, по-французски означает «маленькие шажки», а в сочетании с предлогом может переводиться как «шаг за шагом, постепенно, медленно». Фамилия появилась в XVIII веке, и только тогда ее написание было раздельным. Полагаю, что на вашей распечатке, на вашем кольце гравировка обозначает не имя, а что-то другое, учитывая, что надпись читается не полностью. Вот как-то так получается… – с сочувственной улыбкой произнесла Арина и вдруг расхохоталась. – …Получается два кольца, два яйца! Простите, это нервы, – объяснила она, глядя на помрачневшего Ульянова.

– Да-а-а… – протянул тот. – Выходит, что Ливневу убили из-за простой побрякушки. – Он вдруг почувствовал необъяснимую обиду, не за себя, а за Варвару и за своего шефа. А еще он никак не ожидал, что всесильного «Робота» кто-то может так ловко развести.

– Видите ли, Николай Николаевич, – снова заговорила Арина, – мой перстень, в смысле тот, который ищу я, он – другой, особый. Это в настоящем смысле талисман, который Петипа, будучи еще совсем молодым, привез из Испании и в который он очень верил. Вам… вы ведь далеки от театра?

– Так точно.

– Поэтому многое вам непонятно, в частности, то, какими суеверными бывают артисты, особенно танцовщики. Танец сопряжен с травмами! Как в спорте. Одно неловкое движение – и прощай сцена, инвалидность на всю жизнь. Петипа отлично это знал на собственном горьком опыте. Он не был особенно набожным, хотя, конечно, церковные службы посещал… – Арина снова закурила. – Нет, у него была своя вера, некий набор предрассудков, не связанных с религией. Думаю, он верил в свою сценическую удачу, счастливую звезду, которую и олицетворял этот магический перстень, талисман, оберег – зовите как хотите… Не случайно на нем изображена именно Фортуна. А Фортуна – богиня переменчивая, она то улыбается, то отворачивается, не имеет постоянного фаворита. Чтобы ей угодить, ее умилостивить, владелец талисмана должен был соблюдать определенные правила.

– Правила? – переспросил Николай Николаевич.

– Сейчас постараюсь объяснить, хотя… мне и самой до конца не все понятно. Я пока не выяснила, откуда у Петипа появился этот перстень. Но я уверена, что Мариус Иванович совершенно точно знал, что не может единолично и постоянно им владеть. Сначала он передал его своей жене, Марии Суровщиковой, кстати, тоже балерине, и весьма одаренной. Но после смерти Суровщиковой реликвия вернулась к нему обратно. Тогда в 1899 году Петипа отдает кольцо Анне Павловой.

– Той самой Павловой, которая «умирающий лебедь»? – встрепенулся Ульянов, услышав знакомое имя.

Арина кивнула:

– При передаче он объяснил ей, что, мол, вещь непростая, имеет магические свойства. 15 лет Павлова хранит талисман Фортуны, и Фортуна ей улыбается, а потом, в свою очередь, передает его танцовщице Головиной, после которой в 1926 году перстень попадает к Марине Самойловой. Есть тут и некий мистический аспект. Надо отметить, что каждая из этих балерин, став хранительницей талисмана, пережила головокружительный карьерный взлет: новые роли, успех, слава, поклонники… Разумеется, я ни в коей мере не хочу умалять их талант, работоспособность, физические данные. Но успех на сцене, особенно в начале карьеры, зависит не только от них – удача, счастливый случай чрезвычайно важны. А удачливость вообще понятие весьма эфемерное.

Ульянов кивнул, думая о другом. Получалось, что тот, кто украл у Ливневой перстень, был убежден на все сто, что тот подлинный.

– Скажите, а Самойлова кому отдала кольцо? Вы уже установили нынешнего владельца?

– Какой вы, однако, прыткий! В том-то и дело, что основным условием передачи реликвии была глубокая секретность! Хранить можно, а трепаться нельзя! Вам, Николай Николаевич, эта тема должна быть близка. – Арина лукаво усмехнулась. – Короче, владельца не так-то просто вычислить. Кто был следующим в списке, я пока не знаю. Есть только догадки… А еще я не знаю, не понимаю, не могу объяснить, какую роль в этой истории играла Фурия?!

– Фурия? – Ульянов слегка нахмурился. – Простите, Арина, я что-то уже запутался. Для такого дилетанта, как я, слишком много новых вводных… Да и время уже позднее. Может, завтра продолжим?

28. Инициация объекта

Через неделю после похорон балерины Ливневой официальное расследование по ее делу плавно сошло на нет.

– Фактов, опровергающих версию, что с ней произошел несчастный случай, выявлено не было. Индивидуальная непереносимость отдельных седативных препаратов, летальный исход составляет 2,5 процента, – сообщили Николаю Николаевичу в питерской прокуратуре.

Возражать Ульянов не стал, хотя было что. Неофициальное расследование, которым занимался он, напротив, только набирало обороты. По его распоряжению в разработке оставались все возможные версии. Отрабатывались связи Ливневой в театре, техотдел изучал биллинг ее мобильного, записи видеокамер, шла работа со списком пассажиров того злосчастного поезда, сотрудники Мелузова вели наблюдение за двумя объектами: балериной Ольгой Ряжской, Вариной дублершей, и за ее отцом. Ряжская, после смерти коллеги даже не скрывавшая своей радости, поначалу вызвала у Ульянова серьезные подозрения. Особенно когда ее подруга проговорилась, что Ольга, дескать, «давно сидит на снотворном, без таблетки уснуть не может». Удивительно, откуда у нее может быть бессонница при таком напряженном графике? Оттанцевав спектакль, Ряжская разъезжала по всей Москве, не пропуская ни одной тусовки. Гости, рестораны, клубы – она без устали таскала за собой наружку, пока наконец не привела к дверям Государственной Думы. Оказалось, что у балерины наклевывался роман с депутатом.

Впрочем, в ее виновность Ульянову верилось с трудом: слишком она легкомысленная, взбалмошная, импульсивная, такая даже с исполнителем не сможет договориться. Дура, короче.

Второй объект, отец Варвары Ливневой, казался Николаю Николаевичу более «перспективным». После развода с Ритой Васильевной, матерью Варвары, он женился повторно. В браке родился сын. У мальчика оказался врожденный порок сердца. Проблемы со здоровьем у младшего и, судя по всему, любимого сына заставили отца забыть о старшей дочери, которую он не видел много лет. Похоже, с Варей его действительно ничего не связывало, чужие люди. А раз чужие, то всякое возможно… И мотив у Ливнева очевиден: нужны деньги на операцию сына. Сотрудник, присутствующий на похоронах, сказал, что Ливнев вел себя там вызывающе, ругался с бывшей женой, причем даже не скрывал, что намерен с ней судиться. Понятно, ему срочно нужны деньги. Тогда бы он и взял деньги, а не перстень!

С утра, как обычно, у Ульянова не смолкал телефон. Первым позвонил Мелузов:

– Николаич, тут по поводу отца Ливнева выяснилась интересная деталь: в день убийства он находился в Питере и вернулся в Москву только накануне похорон.

– Может, он и в поезде с ней ехал?

– Если только по чужому паспорту. В списках пассажиров он не значится, мы уже проверяли.

– А что Ливнев делал в Питере? – спросил Ульянов.

– Соседка сказала, ездил в Институт кардиологии. Информация подтвердилась.

– А версия развалилась. – Ульянов нажал отбой и нахмурился. Столько работы, а в итоге все впустую…

Сразу вслед за Мелузовым позвонил сотрудник техотдела, который занимался записями с видеокамер. Учитывая качество изображения, плохой угол обзора, Ульянов особо не надеялся, что из него можно что-то выжать. Ан нет! Ребята оказались глазастые, запись до дыр затерли. Работали они даже не с изображением движущегося объекта, а с его тенью. И нашли-таки одну малюсенькую несостыковку! В своих показаниях проводник Ковшов утверждал, что до отправления поезда с 22.25 до 22.45 находился на летучке в штабном вагоне, слова Ковшова уверенно подтвердили другие свидетели. Однако в это же самое время по вагону промелькнула, точно призрак, едва видимая тень. На секунду-две перед камерой показался двойной лампас на брючине «неустановленного объекта». Подобные лампасы имеются на форме проводников. Таким образом, получалось, что в купе Ливневой зашел человек в фирменной одежде РЖД и десять секунд спустя оттуда вышел… Около 4.05 тень с лампасом мелькнула перед камерой вторично.

– Спасибо, это уже кое-что, – сказал в трубку Ульянов и, сунув под мышку свою неизменную папку, отправился на доклад к шефу.

Стоя в лифте, Николай Николаевич прокручивал в голове третью возможную версию преступления. После ночного разговора с Ариной Савиновой он уже по-новому смотрел на историю с перстнем-талисманом. Это направление поисков представлялось ему самым острым. Чутье подсказывало, копать надо под Арининых заказчиков, под этот пресловутый фонд «Таубер».

* * *

Вернувшись от Дробота, Николай Николаевич сразу позвонил Савиновой, чтобы договориться о встрече. Он звонил ей впервые, но телефон набрал по памяти – номер прочно засел в голове.

– Арина Ивановна, извините, что отрываю от дел, но вынужден просить о повторной встрече, – начал он чересчур казенно и мысленно отругал себя. – Вчерашний разговор мы не завершили, надо бы еще кое-что обсудить.

– Давайте. Собственно, мы с вами вчера на этом расстались.

– Точно так. Время девятнадцать тридцать вас устроит?

– Девятнадцать сорок две. – Она усмехнулась.

– В качестве места встречи предлагаю… – тут Ульянов осекся, сообразив, что ирландский паб, в котором он обычно встречался с коллегами, приятелями и устраивал рабочие встречи, находится довольно далеко от ее дома. И вообще, заведение сугубо мужское, шумное, – …выслать вам сообщение с точным адресом…

– …явочной квартиры? – договорила она.

– Зачем? – усмехнулся в ответ Ульянов. «Издевается!» Смешок получился натянутым. – Я предлагаю кафе в ближайшем радиусе.

– Отлично. Тогда до вечера.

Выбор кафе дался Николаю Николаевичу нелегко, так как оно должно было соответствовать сразу нескольким критериям. Во-первых, недалеко от ее дома, во-вторых, тихое и малолюдное, но вечером в пятницу все забито.

«Заведение должно быть солидным, но без всяких там золоченых колонн… – размышлял про себя Ульянов, просматривая в Интернете ресторанные предложения. Ему не хотелось, чтобы Савинова подумала, что он, дескать, хочет пустить ей пыль в глаза, но в то же время очень хотелось ее чем-то угостить. Он вспомнил про коньяк, который они пили у нее на кухне, к слову сказать, неважнецкий, и остановил выбор на французском ресторане с неброским названием «Бистро». Дорого, сдержанно, со вкусом и без ненужного пафоса. Заказав столик, Николай Николаевич довольно потер руки.

Стоит отметить, что после разговора с Ариной настроение советника по безопасности заметно улучшилось.

Пройдясь по кабинету и тихонько напевая что-то под нос, Ульянов оглядел себя в зеркале и решил переодеться – на работе у него всегда имелся небольшой гардероб, запас одежды на всякий случай. Сменив сорочку, Николай Николаевич надел новый твидовый пиджак, о котором Зоя Тихоновна сказала, что в нем он похож на английского джентльмена, а вот для выбора галстука, подходящего джентльмену, вынужден был пригласить секретаршу – сам он окончательно запутался в расцветках и рисунках:

– Ниночка, помогите.

С понимающей улыбкой оглядев принарядившегося шефа, Ниночка сказала, что к твиду можно вовсе не надевать галстука:

– Ведь встреча будет неофициальной.

– С какой это стати?! Обычная рабочая встреча, – отрезал Ульянов.

Секретарша пожала плечами и вышла, а он, почему-то разозлившись и на нее, и на самого себя, выхватил из шкафа первый попавшийся галстук и сунул его в карман.

«Петух гамбургский! Лучше бы о деле подумал! Вдруг она возьмет и не согласится! Тогда весь твой план летит к чертям собачьим!»

Посвящать Арину во все аспекты расследования Ульянов не собирался. Да это и не требовалось. Требовалось, чтобы она написала письмо своим заказчикам, в этот завиральный Фонд культурных инициатив. Именно завиральный, потому что проверка показала, что организации с таким названием просто не существует, не зарегистрирована ни в Германии, ни во Франции, ни в сопредельных государствах. Все это блеф, фикция, полный пшик.

Пшиком оказалась и электронная почта фон Паппен, с которой Арине отправляли сообщения. Разумеется, ульяновские сотрудники продолжали работать, но результата не было, да и будет ли. Кто их поймет, этих айтишников?! Стало быть, ни одной зацепки.

Примерно так же дело обстояло и с авансом, полученным Савиновой. По ее словам, 1500 евро были доставлены ей с курьером, в конверте и наличными. А как этого курьера отследить? Никак! Все очень предусмотрительно. Эта предусмотрительность усиливала подозрения Николая Николаевича. Скрывают тогда, когда есть что скрывать. Следовательно, единственная возможность выйти на этот таинственный фонд, то есть на подозреваемого, оставалась только через Савинову.

И сегодня Ульянов собирался, как говорили в Конторе, «инициировать объект», то есть убедить Арину написать фон Паппен письмо. Письмо однозначное, с аргументами, как она это умеет, однако строго определенного содержания. Так, мол, и так, «искренне сожалею о прекращении сотрудничества, но с моей стороны никакой ошибки не было». Что, дескать, у Петипа при жизни был не один, а «несколько перстней». В чем нет ничего удивительного. А вот «кольцо-талисман, знак Фортуны», до суеверия ценимое балетмейстером, было одно-единственное. Теперь про него Арине известно буквально все – не только как оно выглядит, но и кто его нынешний владелец. А вот слухи, связывавшие реликвию с именем умершей балерины Ливневой, несостоятельны. В самом конце Арине надлежит мимоходом намекнуть, что, дескать, история эта настолько интригующая, что на нее найдутся и другие покупатели.

По логике Ульянова, получив это письмо, заказчица обязательно выйдет с Савиновой на контакт. Шантаж – метод не новый, но действенный.

«Объявится как миленькая, в самое ближайшее время! – рассуждал Николай Николаевич, уже мысленно прикидывая, как лучше замаскировать точки наблюдения во дворе и в доме Савиновой. – Однако сейчас главное, чтобы Арина согласилась…»

* * *

Официант подал Арине меню.

– Тут, кстати, неплохие коньяки, очень рекомендую, – заметил Ульянов. Пришедший на встречу раньше намеченного времени, он выбрал уютный столик в глубине зала, заказал себе коньяк и, грея в руках пузатый бокал, с удовлетворением оглядывал зал. Выбор заведения оказался правильным: не шумно, не людно, красиво, уютно. Вдоль балок под потолком свисали пушистые еловые гирлянды, на окнах горели электрические семисвечники, на покрытых красными скатертями столах красовались мандариновые пирамидки в форме елочек.

Одним словом, обстановка располагала к разговору.

Когда Арина принялась изучать меню, в котором, по счастью, не было цен, и это существенно облегчало жизнь, Ульянов изучал Арину. В этот раз она выглядела еще лучше, чем накануне. На лице появилась косметика. Но ровно столько, сколько нужно, чтоб только подчеркнуть и без того выразительные черты. Темные с медным отливом волосы очень гармонировали с горчичного цвета платьем по фигуре, а косая челка, заходившая на правую бровь, придавала ей какое-то задорное, школярское выражение.

– Комплимент от шефа, – сказал официант и поставил перед Ариной пахнущий корицей и лимоном пунш, который она лишь пригубила, но пить не стала и тоже заказала рюмку коньяку.

– С напитками мы уже определились. А вот чем бы нам это закусить? – произнес Николай Николаевич, покосившись на спутницу.

Та покачала головой:

– Я – пас. Это вы после работы и, наверное, голодны.

– К коньяку шеф советует оленину. – Официант традиционно посоветовал самое дорогое блюдо и, получив одобрение, удалился.

– Никак не могу привыкнуть, что не надо ходить на работу, в музей… – с рассеянной улыбкой протянула Арина, внутри снова зашевелилась обида.

– Наверное, это очень неприятно – работать в стол, – тотчас продолжил он, зацепившись за ее фразу. – Вы, Арина Ивановна, потратили столько своего времени и сил, а теперь выходит, что ваш труд пропадет даром?

– Вообще-то не совсем даром… – возразила она, вспомнив про еще не тронутый аванс, который она положила на карточку и держала в качестве неприкосновенного запаса. Виды на будущее совсем не обнадеживали. – Неприятно… это не то слово! – И отпив из рюмки, она поморщилась.

– Вам не понравился коньяк? – озабоченно спросил Ульянов.

– Скорее порция, – усмехнулась она.

– Сейчас исправим. – И он немедленно заказал две двойные порции для нее и для себя. – Кстати, забыл спросить, как чувствует себя ваша матушка?

– Все обошлось, слава богу. Спасибо.

– Извините, что спрашиваю, а сколько ей лет?

– Шестьдесят девять.

– Никогда бы не подумал. Она выглядит намного моложе, как и вы… – поспешно прибавил Николай Николаевич.

– Откуда вы… Ах да, понимаю, досье. Как это, должно быть, скучно, все обо всех знать, – тихо произнесла Арина и поспешила сменить тему: – Любопытная вещь возраст, как по-разному он воспринимается. Женщине бальзаковского возраста сколько лет, как вы думаете?

– Сорок?

– На самом деле, вопреки общему заблуждению, всего 30 лет. В литературе вообще возраст – понятие относительное. Все убеждены, что Каренин – старик, меж тем у Толстого – ему 48, а самой Анне на момент самоубийства – 28. А мадам Бовари – 26, а Катерине из «Грозы» – еще меньше, про Джульетту и вспоминать не стоит.

Ульянов слушал и не слышал Арину, его завораживало само звучание ее голоса, ее спокойная, неторопливая манера говорить. О деле начинать разговор не хотелось. «Как это скучно все обо всех знать», – мимоходом бросила она фразу. Но ведь по-человечески, а не по анкете он ничего о ней не знал. Что она любит, чем занимается, куда ходит в свободное время, кто ее друзья и есть ли у нее мужчина? Над этим последним вопросом Ульянов думал со вчерашнего дня.

Им принесли оленину – две большие тарелки с выложенными брусочками темного мяса, затейливо украшенного ягодами и зеленью. Арина наблюдала за Ульяновым, ей понравилось, как он разговаривал с официантом – спокойно, уверенно, без глупого барства, свойственного новым русским, хотя было очевидно, что цены его мало заботят.

Пожевав кусок мяса, Ульянов довольно кивнул:

– Попробуйте, это вкусно. Так вот… если я правильно оцениваю сложившуюся ситуацию, такое исследование, как ваше… обычно должно где-то публиковаться. По этой тематике имеются специальные издания?

– Раньше были.

– Я, конечно, не специалист, но у вас, Арина Ивановна, в руках настоящая сенсация! Вы – потрясающий человек, проделали выдающуюся работу! – посерьезнев, заговорил Ульянов.

– Я понимаю, к чему вы клоните, – улыбнулась Арина, которой, конечно, была очень приятна его похвала, – но формально результат моей работы по-прежнему принадлежит фонду.

– Вы так щепетильны, а заслуживает ли этого фонд… – Ульянов хотел еще что-то возразить, но слова его утонули в громком, басовитом хохоте.

В центре зала за большим столом обосновалась мужская компания. Живая иллюстрация романа Олеши «Три толстяка». Толстые, вспотевшие весельчаки, повесив пиджаки на спинки стульев и шумно переговариваясь, что-то непрерывно заказывали. Один из них, коротко стриженный, с тремя складками на затылке, заявил, что будет запивать устрицы водкой, двое других его радостно поддержали.

Покосившись на них, Ульянов заерзал на стуле и продолжил:

– Так, может, вы просто откажетесь от аванса? И напишете об этом фон Паппен?

– Вот! Воистину замечательное предложение! Аллилуйя! – опешила Арина и едва сдержалась, чтоб как следует не отрапортовать вездесущему полковнику, который лез совсем не в свое дело. «Эх, а так все хорошо начиналось!» Покопавшись в сумке, она достала сигареты и, немного помедлив, произнесла: – Нет, уважаемый Николай Николаевич, ни писать фон Паппен, ни тем более отдавать деньги я не намерена. Если не возражаете, я на короткое время вас оставлю? Очень курить хочется.

Ругая себя за неловкость и за то, что поторопился, Ульянов встал и пошел за ней, предусмотрительно взяв у официанта плед.

Выйдя на улицу, он накинул его на плечи Арины. Они помолчали. Динамики при входе транслировали что-то ненавязчивое, знакомое, из французской эстрады. В воздухе кружились большие редкие снежинки.

– Первый снег… – подняв лицо в мутно-серое небо, сказала она. Упавшая на ее ресницы снежинка растаяла и превратилась в слезу.

Ульянов кашлянул и отвернулся. Глядя на нее, он вдруг понял, какой одинокой жизнью он живет годы и годы. Он едва сдержался, чтобы ее не поцеловать.

– Простите старого дурака, я не хотел вас обидеть, Арина Ивановна, – прервав молчание, осторожно заговорил он. – А что, если я вам скажу, что деньги не проблема? Мы могли бы поддержать ваше исследование.

– Боже мой, вам-то это зачем? – с неподдельным удивлением воскликнула Арина.

На что Ульянов искренне и просто ответил:

– Зачем? Ну, во-первых, мы всегда поддерживали культуру, а работа у вас интересная. Лично мне все очень интересно… чем вы занимаетесь, – как-то само вырвалось у него.

– Хм… ну и странный же вы, товарищ полковник… – Она взялась за ручку двери. – Холодно, пойдемте назад.

В обеденном зале звучало бравурное нестройное трио, толстяки затянули песню про «артиллеристы, Сталин дал приказ…».

Арина сразу направилась к своему столику, а Ульянов, чуть поотстав, задержался возле певунов и, наклонившись, что-то тихо шепнул старшему, с тремя складками на затылке.

«Ну-у-у, сейчас начнется базар…» – не успела подумать Арина. Но толстяки неожиданно, словно по мановению дирижерской палочки, притихли. Чего-чего, а такого смирения от подвыпивших балагуров она не ожидала и восторженно встретила Ульянова, когда тот вернулся к их столику:

– Умираю от любопытства, что вы им сказали?

– М-н-э… неважно!

– Ну а все же?

– Секрет, – довольно усмехнулся он.

– Да уж… прелесть иных секретов заключается в том, что они никогда не умирают, – заключила Арина, вспомнив классика. – Кстати, Николай Николаевич, в продолжение нашего разговора о перстне и изображении на нем Фурии мне пришла такая мысль. Коль скоро этой вещи приписывали магические свойства талисмана… – она немного помедлила, – то, помимо благоприятного влияния, перстень вполне мог оказывать на своего владельца и какое-то негативное. И поэтому все владельцы избавлялись от него по истечении определенного срока. Чтоб стало понятнее, приведу пример. Это, скажем, как хорошее обезболивающее, которое гарантирует облегчение от боли, но имеет противопоказания.

Арина украдкой посмотрела на толстяков.

В продолжение всего вечера те вели себя тихо, выпивали и с аппетитом кушали, правда, то и дело бросали любопытствующие взгляды на Ульянова и на Арину и, улучив момент, когда тем принесли очередную порцию коньяка, почтительно обернувшись, издали подняли рюмки, «за компанию!».

* * *

Ульянов вызвался проводить Арину до дома, идти было близко, но он настоял. Снег валил валом, пушистые белые хлопья, пригасив городской шум, превратили Пятницкую улицу в настоящую театральную декорацию. Опера «Евгений Онегин», второй акт, сцена дуэли, «…куда-куда вы удалились…».

– И все-таки я не понимаю… – в задумчивости протянула Арина, подняв глаза на спутника.

Припорошенные снегом волосы казались совсем седыми, но седина Ульянову шла, как и строгое, шоколадного цвета пальто, в котором он казался еще более высоким. Снег, притихшее Замоскворечье, рядом с Ариной шел высокий седой мужчина и держал ее под руку, крепко, надежно – в этот момент он напомнил ей отца.

– Учитывая интересы следствия, я не могу вам всего рассказать… Но будьте уверены, Арина, завтра мы перечислим на ваш счет всю сумму за исследование в полном объеме, – ответил ей Ульянов. – Что касается публикации, то вы можете просто порекомендовать нам какое-то периодическое издание, а дальше мы будем действовать сами…

– Звучит заманчиво, – отозвалась она.

– Тогда соглашайтесь.

– И что вы хотели, чтоб я написала фон Паппен? – со вздохом спросила Арина, хотя при одном упоминании о заказчице у нее свело скулы, как от кислятины.

29. Самый лучший день

Не понимаю, почему вы так волнуетесь.

В конце концов, она всего лишь обыкновенная богиня.

Алексей Толстой о Галине Улановой

Свое слово Арина сдержала, сообщение для фон Паппен, все в точности, как и просил Ульянов, отправила еще вечером, вернувшись из ресторана. В глубине души она не верила в то, что заказчица его прочтет и уж тем более как-то на него отреагирует. Впрочем, теперь ей было уже наплевать.

Утром, часов в десять, когда она только просыпалась, на прикроватной тумбочке робко звякнул мобильный – пришла эсэмэска и сообщила Арине о ее невиданном богатстве. Ульянов тоже сдержал свое слово. Молоток мужик! Перечислил ей на карточку такие деньжищи, каких она давным-давно не видывала… Пожалуй, что со времен продажи дачи.

В 1999-м, после смерти папы, когда его внушительный банковский счет обратился в полное ничто, им с Царицей Тамарой пришлось основательно затянуть пояса. Просто жить было не на что. И тогда она продала дачу.

Но сегодня вспоминать об этом не хотелось. День начался просто великолепно! «Эх, счастье ты мужицкое, дырявое с заплатами, горбатое с мозолями…» – крутились в голове некрасовские строчки.

С наслаждением выпив крепкий кофе и выкурив сигарету, Арина выпустила из клетки Генку, посадила его себе на плечо и бродила по дому в пижаме, в расслабленной неприбранности. Такое было возможно только в отсутствие Тамары, а та с утра отправилась в поликлинику и аптеку.

Позвонила Юлька. Она предлагала вечером зайти к ней на огонек:

– Будут все свои. И Анатолий тоже придет, если ты, конечно, не против.

– Ох, сваха, Юлька, из тебя никакая!

– Просто хочу быть спокойной за твое будущее, – ответила подруга.

– Не переживай, дорогая! Тут уже кое-какие перспективы наметились! – засмеялась Арина и поделилась с подругой новостью о вчерашнем походе в ресторан и внезапно свалившемся на нее ротшильдовском богатстве. – Эх, Юлька! Закончилась моя черная полоса! Музей, кража, Кабулов, следователи, допросы… Пропади они все пропадом! После них у меня даже видения начались, будто за мной кто-то следит. Настоящая мания преследования!

– От нервов и не такое бывает! – отозвалась Юлька.

– Вот и я про то! Нет, хватит! Слава богу, теперь все закончилось! В кои-то веки хороший денек выдался. Прости, дорогая… – И она поспешила повесить трубку: в прихожей звонил другой телефон.

– Утро доброе, Людмила Васильевна, а мамы нет. Конечно, свой мобильный она не взяла. Нет, я думаю, скоро вернется и вам перезвонит. Пока-пока.

Арина так и не успела переодеться, когда пришла Тамара Павловна. Слишком занятая своими мыслями, мать проигнорировала пижаму дочери и принялась раскладывать на кухонном столе покупки, жалуясь на страшную дороговизну в аптеке.

– Врач выписал мне еще какой-то импортный препарат, но цена космическая. Посоветовали дженерик. Говорят, он не хуже. Но я покупать не стала. Боже, чем нас травят!

– Напиши мне название, мам, я сегодня куплю, – с заговорщицкой улыбкой произнесла Арина. – И знаешь что… я тут прикинула, если еще не поздно с путевкой, то отправляйся-ка ты в свое «Бекасово»!

Тамара Павловна осторожно покосилась на дочь:

– Деточка, ты же говорила…

– Я сама не ожидала, но они вдруг взяли и заплатили мне за всю работу.

– Надо же! Как вовремя! Это каким-то образом связано с тем мужчиной, что к нам приходил? – поинтересовалась мать, хотя было очевидно, что ее интересы уже устремились в сторону жемчужных ванн, баночного массажа и раскрывающей поры кедровой бочки.

– Тогда я звоню Людмиле? – все еще сомневаясь, переспросила Тамара.

– Звони, конечно, звони. И если у них со скидкой уже «йок», то бери за полную стоимость, – крикнула ей вдогонку Арина.

И если бы не царственная поступь Тамары, то она бы, конечно, не пошла, а побежала за телефоном. Арину всегда изумляла эта ее способность по-детски радоваться совершенным пустякам – банке крема, новому бальзаму для волос, визиту к массажистке. Все-таки ее Тамара – настоящая, стопроцентная, до мозга костей женщина. А сама Арина – нет… После вчерашнего похода в ресторан настоящая женщина уже давно бы все передумала, пересчитала все знаки внимания и сделала бы вывод, что встреча носила не вполне рабочий характер…

Кстати, о работе – ходи не ходи, а начинать-то надо.

– Эх, как же не хочется! – воскликнула Арина, раскинув в стороны руки.

Генке это очень не понравилось, он вспорхнул и полетел к себе. В клетке как-то спокойнее, привычнее, все любимые вещи под рукой: колокольчик, зеркальце, качели. Попугай подсел поближе к колокольчику и надел его себе на голову, как каску.

Заглянув в почту, Арина обнаружила там два новых сообщения. Одно, которое она, в общем-то, уже не ждала, было из фонда:

«…в следующем месяце предполагаю прилететь в Москву, надеюсь при личной встрече все обсудить и уладить».

«Нет уж, дудки! – мысленно возразила Арина. – Теперь “все обсуждать и улаживать” вам придется с товарищем полковником», – и переслала сообщение на его почту. Хотя по-хорошему Ульянову стоило бы позвонить и поблагодарить, но ей не терпелось прочесть второе письмо.

Примерно две недели назад, рассылая запросы своим европейским коллегам, в том числе в Международную ассоциацию балета, Арине удалось выйти на некую Марию Ортега.

В прошлом довольно известная балерина, ныне преподаватель школы классического танца Мадрида, Мария уже несколько лет занималась изучением европейского наследия Петипа. Недавно в парижском издании «Фуэте» вышла ее статья. Статейка-то, говоря откровенно, была чистой беллетристикой, но кое-что в ней Арину зацепило. Рассказывая об испанском турне Петипа (1845–1847 гг.), его выступлениях и постановках в Мадриде, Севилье и т. д., Ортега остановилась и на некоторых аспектах его частной жизни, указав при этом на «намеренные неточности», допущенные им в мемуарах. Например, в качестве объяснения своего отъезда из Испании, отъезда неожиданного, больше напоминавшего бегство, Петипа напустил много туману, как истинный француз, намекнул, что, мол, cherchez la fеmme, что была некая благородная донна, из-за которой он едва не подрался на дуэли. (Не балетмейстер, а мушкетер какой-то!) Так вот, Мария Ортега утверждала, что не только выяснила настоящее имя этой женщины, так как сам Петипа его намеренно изменил, но узнала всю историю их взаимоотношений. Не скупясь на эпитеты, она поведала миру «о тайном, страстном и трагическом романе балетмейстера». Справедливости ради стоит отметить, что в конце статьи Ортега все же ссылалась на некие обнаруженные ею документы. Они-то главным образом и заинтересовали Арину.

Ответ из Испании пришел именно сегодня. Все-таки жизнь полосатая! Сначала – черная, а потом – вот такой день-сюрприз, когда все, что ни задумаешь, мгновенно исполняется, ложится точно в масть, кучно и в яблочко!

«Уважаемая сеньора Савинова! Мне чрезвычайно приятно, что Вы проявили интерес к моей работе. Надеюсь, мой скромный вклад в жизнеописание великого Петипа окажется полезным его русским биографам…» – только и успела прочесть она, как снова зазвонил мобильный.

Не ответить было нельзя. Звонил Ульянов:

– Вынужден опять вас побеспокоить, Арина Ивановна. Пять минут, больше у вас не отниму.

– Хоть десять, – соврала она. – И потом, мы же с вами договорились, никакой Арины Ивановны. Кстати, хочу поблагодарить вас, деньги пришли. Так что, show must go on. Вот сижу, работаю.

– Значит, вы сейчас дома? Выходить никуда не планируете? Тогда, если вы не против, я заскочу буквально на минутку.

«Ничего себе! Прёт как танк!» – с улыбкой заключила Арина, а вслух опять соврала:

– Буду рада!

Едва нажав отбой, она забыла и про Ульянова, и про то, что до сих пор сидит в пижаме, и окунулась с головой в испанскую беллетристику.

С трудом переводя французский текст (Ортега писала по-французски), продираясь сквозь многословный поток ее выспренних выражений, поэтических сравнений, гипербол, Арина едва улавливала суть и раздражалась. Собственно, речь шла о любовных отношениях, связавших скромного 27-летнего танцовщика Мариуса Петипа и графиню Марселину Монтес де Кастилья, немолодую, по меркам XIX века, богатую вдову. Но в изложении Марии Ортега эта история сильно смахивала на греческую трагедию.

«Вы спрашивали меня о подарках, – писала испанка. – Да, разумеется, они были. Какой роман обходится без них! Любовь всегда щедра на знаки внимания! А донна Марселина была не просто увлечена, она любила страстно, глубоко, по-настоящему. Необычайная была женщина, большая оригиналка, под стать своему избраннику. Впрочем, слова здесь излишни. Пусть о себе расскажут сами влюбленные, то есть их письма…»

– Едрёна матрена! – застонала Арина, с ненавистью посмотрев на разливавшийся трелью мобильный телефон. На дисплее высветилась фамилия «Михеев». И опять нельзя было не ответить.

– Алло! Ариш! Вот что за жизнь пошла – ни минуты свободной! Собственно, я тебя поздравить хотел, сообщить радостную новость… – хохотнув, начал Лева. Тут в телефоне что-то затрещало, прорезался женский голос вредной секретарши, и Михеев заспешил, затараторил: – Блин. Прости, Риша, меня зовут, я – в суде, перезвоню после, надо будет встретиться.

Бывает же так, что неделями ни одного звонка, а сегодня все трезвонят, будто сговорились. В недоумении Арина повесила трубку, но гадать, какая радостная новость ее ждет, не стала и вернулась к работе.

«…Черновик письма Марселины Монтес я отыскала год назад в библиотеке монастыря Сан-Хуан, в Старой Кастилии. При монастыре с давних пор до середины XX века работала лечебница для душевнобольных. Туда несчастную поместили насильно. Любовь всегда наказуема: связь с Петипа в аристократической среде считалась мезальянсом и вызвала громкий скандал. Все ополчились против нее: и родственники, и общество, и даже крестьяне ближайшей деревни, которые сожгли ее поместье. Конечно, влюбленных разлучили, Петипа спешно покинул Испанию, а убитую горем и близкую к помешательству Марселину заключили в монастырь Святого Хуана. Там наряду с другими вещами, принадлежавшими графине, я и нашла черновик ее письма. Он написан по-французски, и с переводом Вы справитесь без моей помощи. В письме идет речь о некоем кольце. Возможно, Вы интересовались именно им?»

– Браво, Мария! – испустила ликующий крик Арина и, потирая руки, уже собиралась открыть вложенный файл. Ее охватило счастливое, ни с чем не сравнимое предчувствие скорой победы. Она уже почти не сомневалась, что в нем и есть разгадка. В голове грянули литавры, сводный духовой оркестр заиграл туш, да так громко, что она даже не сразу сообразила, откуда доносятся голоса…

Звонок в дверь минутой ранее она не слышала вовсе.

– Ариша! К тебе пришли! – донеслось из прихожей. Ермоловские обертона в голосе матери сигнализировали о том, что в доме – мужчина.

Напрочь забыв про пижаму, Арина шагнула в коридор. Там, в дверях, переминаясь с ноги на ногу, стоял Ульянов, держа в руках, точно винтовку, огромный букет роз, и слабо отнекивался от настойчивого Тамариного предложения «выпить чайку».

Увидев дочь в пижаме, Тамара Павловна сделала страшные глаза и для большей убедительности одними губами прошептала что-то угрожающее.

Когда Арина, наскоро приведя себя в порядок, пришла в кухню, Тамара и Ульянов о чем-то беседовали, увлеченно и вполне по-свойски, будто были знакомы сто лет.

– Не беспокойтесь, Арина… я на минутку. – Николай Николаевич привстал. Высокий, широкоплечий, казалось, что он занимал половину кухни. – Просто хотел засвидетельствовать свое уважение. М-н-э-э… это вам. – И он кивнул на стоявший в кувшине роскошный букет, видно, подходящей вазы для него не нашлось.

– Очень красиво, – с умильной улыбкой произнесла Тамара Павловна и покосилась на дочь.

Та, соглашаясь и вспоминая, когда в последний раз ей дарили цветы, одобрительно закивала:

– С вами, товарищ полковник, чем дальше, тем удивительнее. Спасибо, приятно. Сообщение, как мы договорились, я вам переслала.

– Да-да, так точно, я все получил. – Освобождая для нее место на диване, Ульянов подвинулся, под его весом старый югославский уголок протяжно застонал, а из лежащей рядом сумки, любимого Арининого кожаного мешка, на пол посыпалась всякая всячина: косметика, расческа, диски, портмоне, книга мемуаров Дандре…

Ульянов вскочил, рассыпался в извинениях и уже было ринулся под стол, но Арина его остановила:

– Позвольте, я сама. – Наклонившись, она вернула содержимое обратно в сумку.

– Это потому, что кое-кто никогда не убирает за собой вещи! – произнесла Тамара Павловна и понимающе удалилась.

– И как это женщины носят с собой столько всего… – в смущении бормотал Ульянов, допивая остывший чай. – Кстати, Арина, по поводу публикации вашего исследования, сегодня с утра я переговорил с нашим отделом культурных инициатив, так вот они готовы сотрудничать, могут подключить прессу, телевидение…

– Николай Николаевич, прошу, приберегите хоть что-нибудь на завтра! А то все сразу, в один день! И цветы, и телевидение! – весело засмеялась Арина, от переизбытка новостей голова у нее шла кругом. – Да и работа моя еще не завершена.

Ульянов усмехнулся в ответ, но глаза его при этом были как-то уж очень серьезны, казалось, в глубине их таится тревога.

– Собственно, я только это… только с этим пришел.

– Может, вы что-то еще хотели сказать?

– Не возражаете, если я завтра вам позвоню?

– Буду рада, – сказала Арина. Она действительно была рада.

* * *

Выходя из дома Савиновых, Николай Николаевич ругал себя последними словами, хотя, казалось бы, действовал в строгом соответствии с планом – с планом, который сам же продумал во всех мелочах. Цветы, чаепитие, опрокинутая сумка, на дно которой полчаса назад лег крохотный маячок, устройство аудиослежения, – все было исполнено предельно четко и быстро. Теперь главное – обеспечить объекту полную, стопроцентную безопасность.

«Объекту…» Ульянов горько усмехнулся. В привычную схему Арина Савинова, дочь его учителя, кандидат наук, историк театра, а еще просто женщина, к которой его неудержимо влекло, совсем не вписывалась. Он как будто вновь ощутил на себе ее взгляд. Бархатные золотисто-карие глаза Арины смотрели внимательно и немного насмешливо – это из-за кривой школярской челки, заходящей на правую бровь.

На душе у Николая Николаевича сделалось нестерпимо гадко…

30. Неотправленное письмо

«Дорогой мой друг Хайме! Вы, верно, догадываетесь о цели моего письма. В последнюю нашу встречу, когда я передала Вам эту вещь, мы лишь начали разговор, но нам, увы, помешали… Посему я вынуждена повторить свою просьбу, чтобы не осталось никаких… (следующая по тексту строчка была зачеркнута, и Арине прочесть ее не удалось). Как никто другой, Вы, верный мой Хайме, понимаете, что значит для меня Мариус, поэтому не станете возражать и, не тратя время впустую, ибо его осталось мало, приступите к делу. Мне хорошо известны и Ваши умения и мастерство, я уверена, что задача сия Вам по силам. Выслушайте же теперь мои резоны и сделайте то, о чем я прошу.

Несколько времени назад вы соглашались со мной, что Марио феерически талантлив и что его ждет колоссальный успех. Но… сценическая слава скоротечна. Через пять, может, десять лет все о нем забудут. Увы, на свете мало талантов, слава которых пережила бы их зажигательный танец. Таков закон сцены. Однако в вашей власти переломить этот закон.

Сейчас Мариусу – двадцать лет или чуточку больше, мой талисман подарит ему еще столько же. То будет время его триумфа, славы, удачи. И тогда, преисполненный благодарности, Марио будет помнить обо мне всю жизнь.

А чтобы память его не подвела даже тогда, когда меня уже не будет подле него, Вы, Хайме, должны сообщить перстню еще одно свойство! У нашей медали есть и обратная сторона! Знайте, сама мысль о его счастье подле другой мне нестерпима! Пусть же Фортуна благоволит таланту Марио на сцене, а в его семейном очаге разводит огонь Фурия. Припоминаю, именно с нею Вы сравнили меня после ссоры с дядюшкой Эрнандо. Посему заклинаю Вас сделать так, чтобы возлюбленный мой не вкусил иного счастья, кроме того, что дарует ему театр!

Через несколько времени, точнее, в канун el Dia de Todos los Santos…[28] Вы помните, что этот день значит для меня, в Толедо состоится праздник, на котором выступит Марио. Надеюсь, мне удастся ускользнуть от дядюшкиных шпионов. О! Если бы Вы только знали, как я устала от этой вечной войны с родней! И все же присутствовать на представлении я буду, чего бы это ни стоило. И звезды нам благоволят! Прежде Вы сомневались, теперь же видите, что ювелир, которому я велела изготовить оправу для нашей медали, успел закончить заказ в срок! Не правда ли, изящная работа? Перстень непременно понравится Марио!

Итак, друг мой, жребий брошен, я приеду в Толедо, несмотря ни на что… (далее по тексту зачеркнуто)…найму лучшую гостиницу, где встречу моего возлюбленного и преподнесу ему этот перстень. А потом, возможно, открою Мариусу тайную силу моего подарка…»

К сожалению, некоторые строчки письма были перечеркнуты, и Арине расшифровать их не удалось. По всей видимости, речь в них шла о некой «новой формуле и магическом порядке чисел», которые необходимо применить, чтобы придать талисману двойные свойства.

31. Самый лучший день. Продолжение

Телефон в доме не затихал. На сей раз звонили из музея.

«Вот оно! Сейчас будет ложка дегтя в бочке меда!» Сначала Арина не хотела подходить, но потом все-таки ответила, решив, что бывший начальник, зам. директора по финансам Грушин, уже не испортит ей настроение, даже если будет очень стараться.

Разговор Грушин начал, как всегда, осторожно и очень издалека. Но Арина, не расположенная обсуждать метеосводки с бывшим начальником, попросила его перейти к сути:

– Простите, Петр Борисович, ограничена временем.

– Что ж, тогда будем говорить начистоту. Н-да… Мне думается так: ваше заявление, Арина Ивановна, вы написали, как бы это сказать, сгоряча, не подумав. Да и Кабулов все равно не дал ему хода. Сейчас время прошло, все успокоилось. Так что нравится вам это или нет, но вы по-прежнему наш сотрудник… – доносился из трубки тихий, почти ласковый голос зам. директора. Таким же ласковым голосом он сообщал сотрудникам о лишении их премии, о зарплатных вычетах, о «черных» субботах. Из-за этой манеры говорить, а также из-за всегдашнего желания обходить острые углы Грушина называли в музее «Лукой».

«Всяко живет человек… как сердце налажено, так и живет… сегодня – добрый, завтра – злой…»

Петр Борисович говорил что-то еще, но Арина уже не слушала, выждав паузу, она поблагодарила его за звонок, сказала «подумаю» и повесила трубку. Рука сама потянулась к пачке сигарет, но та оказалась пустой.

«И когда же она успела все выкурить?! Теперь придется выходить, значит, опять переодеваться».

Джинсы, рубашка, пуловер, ботинки – рыжие, из грубой кожи под цвет вязаного шарфа. Остановившись в прихожей у зеркала, Арина слушала довольное Тамарино щебетание о том, что «в кои-то веки у ее непутевой дочери появился достойный ухажер»:

– …Импозантный, воспитанный и совсем не старый. Да ты и сама уже не девочка. Мне даже показалось, что Николай Николаевич чем-то похож на нашего Ваню. Не проморгай, деточка. Сейчас женское одиночество превращается в настоящую социальную проблему.

– Меня мать венчать хотела по старинке с кольцами, по-другому вышло дело в клубе с комсомольцами! – отозвалась Арина.

– Глупо и не смешно!

– Ты, Тамарочка, сильно опережаешь события.

– Женщины могут пропустить землетрясение, но чужой роман – никогда! Тем более роман дочери! – назидательно заключила мать и удалилась к себе в комнату.

Арина взяла сумку и закопалась в поисках кошелька, который по закону подлости болтался на самом дне, так что пришлось вывалить все содержимое на тумбочку. В это время в кармане пальто в очередной раз зазвонил мобильный, и, хотя номер абонента не определился, она покорно взяла трубку.

– Арина Ивановна, дорогая, это Каратов беспокоит. Как ваши дела? Все в порядке? Отлично. Вы, полагаю, уже слышали последнюю новость?

– Которую из них?

– Про Лару Лейбман, вдову Григория Борисовича?

– Нет. А что?

– Арестована!

– Как?! – Тут у Арины в буквальном смысле отвисла челюсть.

– Так я был уверен, что вы уже в курсе, все закончилось, музей ликует.

– У меня же отпуск… – Арина замялась, ей не хотелось рассказывать Каратову про увольнение.

– Что ж, буду вам добрым вестником! Не беспокойтесь, информация из надежного источника. Шепнул кое-кто по секрету. Думаю, в понедельник история просочится в СМИ, а те ударят залпом из всех орудий. Представьте, какой скандал! Кражу на лемешевской выставке организовала вдова коллекционера Лейбмана! Кхэ-кхэ. Оборотистая оказалась дамочка.

– Не понимаю! Бессмыслица какая-то! Ей-то это зачем?

– Ага, любопытно? – игриво пропел в трубку Каратов. – А я возьму и не скажу. Точнее, скажу, но только при личной встрече. Не хотите кофейку где-нибудь неподалеку? Или у меня? Я ведь живу совсем рядом.

– Что? К вам? Прямо сейчас? – с сомнением протянула Арина. – Ой, как-то это неожиданно… – Теперь она догадалась, какое радостное событие хотел с ней обмывать Левка Михеев.

– Да-с, неожиданно-с… – в бодром тенорке Арнольда Михайловича послышались укоризненные нотки. – Между прочим, вы моя должница! Ай-ай-ай, как нехорошо! Кто-то обещал ведь взглянуть на мою коллекцию. Или я что-то путаю?

Отказывать Каратову было неудобно, в конце концов, если б не он, то накрылась бы ее командировка в Питер, Арина сдалась:

– Что ж, давайте, только ненадолго.

* * *

Новенький серебристо-серый седан «Мерседес», мигая огнями, стоял на углу Большого Татарского переулка.

Увидев Арину, Арнольд Михайлович замахал ей рукой и вышел. По обыкновению элегантно одетый, с приветливой улыбкой на лице.

– Очень, очень рад вас видеть, дражайшая Арина Ивановна! С первым снежком вас! – Приложившись к ручке и расцеловав ее в обе щеки, Каратов с поклоном открыл пассажирскую дверь. – Прошу садиться.

За этой сценой, будто заимствованной из какого-то старомодного водевиля, пристально наблюдали из машины по соседству. Наблюдение вел Мелузов и в режиме онлайн докладывал Ульянову:

– Николаич, пошло движение по месту. Объект «А» вышел из дома, на углу встретился с объектом «Х», сел к нему в машину. Похоже, они прекрасно знакомы. Поцелуи, объятия при встрече… Может, кавалер ее или сожитель? Регистрационный номер его «мерса» мы сейчас пробьем. «Мерс» будет вести группа Кузьмина, а я отсюда – в офис. Кстати, сигнал маяка пропал, как только она вышла.

– Скверно, – глухо отозвался Ульянов, а про себя подумал, может, оно и к лучшему. С неожиданной горечью на память ему снова пришли слова Арины: «Как это, должно быть, скучно, все обо всех знать…»

«С чего ты решил, что она одинока? – спросил себя Николай Николаевич, душу его жгли досада, разочарование, глупая мальчишеская обида. – Сам же хотел ее об этом спросить, вот тебе и ответ на вопрос!» – и ему вдруг показалось неприличным прослушивать, нет, подслушивать, ее разговор с близким человеком.

* * *

Когда Арина устроилась на пассажирском сиденье рядом с Арнольдом Михайловичем, тот молитвенно сложил руки:

– Я так давно мечтал залучить вас к себе! Ваше мнение, ваш наметанный взгляд… Коллекция моя невелика, но, уверяю, кое-какие редкие вещицы имеются, автографы, письма, фотографии… Их еще мой дед, кумир публики, собирать начал. Ну, так что, Ариночка, поедем?

– С удовольствием! – улыбнулась она, решив, что добрые дела надо делать под хорошее настроение.

Каратов просиял и нажал газ, машина медленно тронулась в сторону улицы Бахрушина.

– А то ведь перевожу свои раритеты с места на место, с дачи на квартиру, с квартиры опять на дачу. То там ремонт, то тут, третьего дня соседи сверху потолок залили. Ношусь туда-сюда, как медведь с чурбаком, чтоб, не дай бог, ничего не пострадало. Нуте-с, продолжаем разговор? – продолжил он. – Итак, почему же арестовали Лейбман и зачем унтер-офицерская вдова сама себя высекла, то есть обокрала?

– Не томите, Арнольд Михайлович, выкладывайте.

– Вы, разумеется, знаете, что все экспонаты, передаваемые из частных коллекций в музеи на выставки, должны быть застрахованы? И ваш случай – не исключение.

– Само собой. Только я этим не занимаюсь…

– Конечно, этим занимаются ваши юристы-экономисты. Уж не знаю, как они там просмотрели, тоже не последний вопрос, но сумма, в которую старик Лейбман оценил свое добро, была непомерно, непомерно высока! У Григория Борисовича, безусловно, авторитет, ему все доверяли, но он умер, а вдова быстро смекнула, как и где можно подзаработать.

– Вот мерзавка! – в сердцах воскликнула Арина. Все это так неожиданно свалилось на ее голову. – Теперь я поняла! Боже мой! Это ее вранье, истерика в кабинете Кабулова… Так что же, лемешевский ежедневник нашли?!

Каратов довольно кивнул.

– Теперь понятно, почему мне звонил Грушин. Как, оказывается, все до противного просто объясняется!

– Со мной не поделитесь?

– Представьте, Арнольд Михайлович, ведь Лейбман обвиняла меня, что, дескать, я, будучи куратором, вошла в сговор с похитителями и все специально подстроила…

– Известное дело! Лучший способ защиты – нападение!

– А наш Кабулов ее слушал и молчал! Молчание – знак согласия. Словом… после этой отвратительной сцены я написала заявление и ушла!

Каратов мгновенно посерьезнел:

– Ох, Ариночка, я ничего этого не знал. Простите великодушно, у вас такие неприятности, а я к вам со своими пустяками лезу, время отнимаю.

– У безработных время не считано.

– Куда нам торопиться, над нами не каплет… – с улыбкой ввернул цитату Каратов.

Светофор моргнул зеленым глазом, и «Мерседес», уступая дорогу очкастому водителю в замызганной «девятке», свернул с Садового кольца на проспект Мира. Машиной Каратов управлял осторожно, даже чересчур осторожно. Про себя Арина сразу отметила, что езда не доставляет ему удовольствия. Может, еще не освоился, автомобиль-то новый, с иголочки. Хотя бывают водители поневоле, которые, невзирая на стаж, за рулем всегда чувствуют себя некомфортно. Они проехали «Алексеевскую».

– Так мы все-таки на дачу? – спросила Арина, оглядывая роскошный кожаный салон, где все буквально сияло. Ей хотелось закурить, но в такой стерильной чистоте неловко было даже думать об этом.

– Это ближнее Подмосковье. 25 минут. Коли прикажете, можем вернуться? – смиренно отозвался Арнольд.

– Нет-нет, мы же договорились, – успокоила его Арина. «Дача – так дача, не хочется его обижать». И она продолжила: – Кстати, Арнольд Михайлович, еще одна деталь вспомнилась. Сегодня мне позвонил зам. директора и предложил вернуться в музей.

– Хм.

– То есть неделю назад они приняли на веру сомнительные аргументы вдовы, были убеждены в том, что я воровка или аферистка. А сейчас, когда арестовали Лару Лейбман, моя порядочность уже не вызывает у них сомнений.

– Да уж, пошляческая философия…

Арина задумалась, замолчала.

Паузу нарушил Каратов:

– Послушайте, Ариночка, зато теперь вы вернетесь в музей настоящим триумфатором. Вы не просто вернетесь, но и пополните музейный фонд ценными дарами! А новые экспонаты, согласно воле дарителя и вашего покорного слуги, надлежит описать и каталогизировать вам.

– Честно говоря, я совсем не уверена, что вернусь…

За разговором время летело быстро. Машина свернула с Ярославского шоссе и, насквозь без пробок проскочив наукоград Королёв, въехала в поселок Валентиновка, а затем – на территорию ДСК «Чайка», о чем сообщал ветхий деревянный указатель.

Вдоль белой, после снегопада, дороги росли высоченные старые сосны, улица больше напоминала лесную просеку. Здесь, в ДСК «Чайка», участки не жались в тесноте друг к другу, а, широко раскинувшись, плавно тянулись по ходу движения. По обочинам высились заборы: то каменная неприступная стена с видеокамерами, то уныло-казенный металлический профиль, а то и низенький покосившийся штакетник.

Улица, по которой они ехали, носила имя актрисы Веры Пашенной.

– Да. У нас тут, знаете ли, не только Пашенная жила. Такие персоналии, еще с довоенных времен… землицу-то выделил сам Иосиф Виссарионович, своей щедрой рукой. Куда ни ткни – знаменитость: Вертинский, Царев, Жаров, Шнитке, Олег Ефремов, Юрий Никулин… Я помню, как он здесь со своим черным терьером, Федей, гулял… А propos, Ариночка. То, что вы в музей не вернетесь, правильное решение. Надо знать себе цену! Вы умница, красавица, вам везде будут рады! Хм… и я в том числе… – на этих словах Каратов запнулся, оглядел свою пассажирку долгим внимательным взглядом и едва вписался в поворот.

На скользкой дороге машину слегка занесло, Арину качнуло в сторону, и она схватилась за ремень безопасности.

– Кхэ… простите, – смущенно кашлянул Каратов. – Летняя резина, не успел переобуться. К вам торопился… Кстати говоря, как там ваша поездка в Петербург? Чем-то порадовала?

– О, даже очень!

– Вы говорили, это связано с Петипа?

– Совершенно справедливо.

– Я, признаться, был тогда удивлен. Тема-то, кажется, хорошо разработана. Балетоведы ее до дыр затерли, ничего нового не выжмешь….

– Моя работа не связана с его хореографическим наследием. Она скорее из области личного, биографического… – усмехнулась Арина, – …или даже мистического. Балетные предания, легенды, суеверия…

– Так что же вы ко мне не обратились?! По части преданий я главный Нестор-летописец. В театре родился, в театре вырос, в балетном мире кручусь без малого тридцать лет. Столько всего вам могу порассказать!

– История, которой я занимаюсь, если помните, слишком давняя. Ей не тридцать лет, а сто тридцать. Живых свидетелей не осталось, только письма…

– На то они и предания, что не имеют срока давности, передаются из уст в уста, из поколения в поколение…

– Однако при этом сильно искажаются. Люди любят приврать. Моя же задача – отделить факты от вымысла. К примеру, вы, вероятно, слышали, что Мариус Иванович был до крайности суеверным человеком?

– Ну, разумеется, – подхватил Каратов. – Я даже помню историю о треснувшем на сцене «волшебном зеркале». Казалось бы, примета, пустяк. А старик тогда всерьез заболел.

– Именно так. Скажу больше, Петипа был человеком весьма склонным к мистицизму. Само собой, эти его особенности послужили поводом для разнообразных слухов в театральном мире. Самые невероятные оказались наиболее живучими и со временем оформились в целые мифологемы.

Каратов хмыкнул, на лице его нарисовалась лукавая улыбка.

– Понимаю, звучит несерьезно. Раньше я тоже так считала, – пояснила Арина, – пока одна из этих легенд не получила самое что ни на есть документальное подтверждение. Да-да. Вы напрасно смеетесь.

– Я не смеюсь, я радуюсь! – пряча улыбку, ответил Арнольд Михайлович. – Просто мы уже приехали. Вот он, наш дом с мезонином!

32. Дом с мезонином

«Мерседес» остановился у деревянных ворот, за которыми виднелась лишь забеленная снегом крыша дома. Каратов нажал кнопку на пульте, ворота со скрипом поползли в стороны.

На большом участке, границы которого едва угадывались, в окружении сосен стоял величественный, старый, но отнюдь не ветхий дом, построенный в стиле довоенной подмосковной архитектуры, – деревянный, с резным мезонином, кружевными наличниками на окнах, с террасой и нарядным крылечком, по бокам которого застыли ностальгические вазоны со снежными холмиками вместо цветов.

– Какая красота! – вырвалось у Арины, при одном взгляде на эту рождественскую открытку накатило предчувствие скорого праздника, Нового года, Рождества.

Внутри дом, выдержанный в той же стилистике довоенных дач, был ничуть не хуже – идеальная съемочная площадка для сериалов про сталинские времена. Из прихожей с рогатой деревянной вешалкой, чучелом совы и старинным, чуть потускневшим зеркалом поднималась лестница на второй этаж и вели две одинаковые филенчатые двери, определенно не нынешней работы.

– Ох, так давно уже никто не строит, – приоткрыв одну из них, объяснил Арине Каратов. – Здесь анфиладная, круговая планировка. Но переделывать за дедом я не решился.

Миновав гостиную, вся мебель в которой, исключая пианино, была одета в чехлы, Каратов провел Арину в столовую:

– Давайте-ка здесь устроимся.

Столовая имела более жилой, но все же несколько музейный вид. Каждый предмет был тщательно подобран и стоял строго на своем месте. Круглый стол под белой льняной скатертью, над ним абажур с кистями, венские стулья, дубовый буфет. Все старинное, но в идеальном состоянии и среди идеальной же чистоты. Ничего лишнего, случайного – лапидарная красота, за которой, без сомнения, кто-то присматривал, или сам хозяин, или прислуга.

– Вы не замерзли? – заботливо спросил гостью Арнольд Михайлович.

– Нет-нет, у вас очень тепло, – отозвалась та. – Так где же ваша коллекция?

– Может, прежде чего-нибудь горяченького тяпнем! Чайку, кофейку или что-то покрепче? Сейчас я организую. – Не обращая внимания на Аринины протесты, Каратов скрылся за портьерами, продолжая на ходу говорить. В соседней комнате, очевидно кухне, загремела посуда, захлопали кухонные полки, и через несколько минут хозяин появился с подносом в руках, все так же хитро посмеиваясь. – А по поводу легенд, Ариночка, дайте-ка я попробую угадать. Уж не идет ли в ней речь о волшебном кольце Петипа?

– О! Стало быть, вы тоже про него слышали?!

– А как же! Еще от матушки. Вот уж кто был настоящим собирателем театральных баек!

Насмешливый тон Каратова, с которым он произнес последние слова, покоробил Арину.

– Мама в оперетте пела. Дивное лирическое сопрано. А еще до вокального отделения четыре года отучилась в балетном училище. Чего я только от нее не наслушался! – продолжал хозяин, любовно расставляя на столе антикварные фарфоровые чашки, розетки, вазочки и поглядывая на Арину. – Значит, вы в самом деле занимались поисками этого мифического перстня?!

– Не такой уж он мифический, – возразила она.

– Извините мне мой скепсис, но это все равно что искать Синюю птицу. Талисман Терпсихоры, дарующий удачу, успех, власть над сценой. Матушка рассказывала, что наши балетные дивы тайно владели перстнем Терпсихоры и что, дескать, он превращал их танец в полет…

– Все так. Но только не Терпсихоры, а Фортуны! – непроизвольно вырвалось у Арины. – Точнее, Фортуны и Фурии. Последняя-то и придала перстню такие ярко выраженные фатальные свойства…

– Какая чушь! Что вы несете! – вскрикнул вдруг Каратов, и лицо его неприятно передернулось, как от судороги. – Ну, откуда вы все это взяли?! Что вы можете об этом знать?!

Арина опешила и даже не сразу нашлась что ответить:

– Простите, Арнольд Михайлович, я вас не понимаю. Раньше вы как будто доверяли моему мнению! Иначе зачем я сюда приехала? – сухо произнесла она, но мгновение спустя мелькнула догадка: Терпсихора, муза танца, была на кольце, украденном у балерины Ливневой. В голове ее отчетливо прозвучали слова Ульянова: «Вероятно, из-за этой вещи ее убили». Но откуда об этом знает Каратов? И вообще, почему он вдруг снова заговорил о перстне? Ведь он не в первый раз спрашивает о нем. Это было накануне ее поездки в Петербург… – по спине Арины побежал холодок. Ей вдруг стало страшно, хотя она до конца еще не понимала, откуда пришел этот страх. И она попыталась скрыть свое волнение.

Меж тем Каратов как ни в чем не бывало улыбнулся и подлил ей чаю (теперь эта насмешливая улыбка показалась Арине крайне подозрительной), а потом, взяв стоявшее на комоде фото, передал его ей:

– Взгляните, вот моя матушка какая была! Настоящая красавица. Я, увы, не в нее пошел… – ни с того ни с сего сказал он.

– Очень хороша! – деревянным голосом произнесла гостья, стараясь придать своему лицу более естественное выражение.

* * *

У людей, живущих одиноко, всегда бывает на душе что-нибудь такое, что они охотно бы рассказали…

 А. П. Чехов

Женщина на портрете действительно была красивой и улыбалась – улыбкой светлой, лучистой, заразительной, адресованной и тому, кто ее снимал, и цветам сирени у нее в руках, и самой жизни…

Августа Германовна Каратова любила сирень – она напоминала ей молодые годы и родной Саратов. Там началась ее сценическая карьера. «Наша Волжская соловушка» – любовно называли ее саратовцы и, оборвав в парке все кусты сирени, стоя аплодировали ее задорной Сильве.

Вскоре Авва перебралась в Москву. Но в столице ее вокальная карьера не задалась. Нет слов, как обидно и горько после заглавных партий Марицы и Сильвы петь в хоре на балу графа Орловского. Впрочем, обиды молодой провинциалки быстро забылись – нашелся достойный утешитель. К тому моменту Михаил Арнольдович Каратов был уже известным артистом, а еще известным на всю Москву волокитой, дважды разведенным, гулякой, выпивохой и балагуром. Поначалу никто из его многочисленных друзей и поклонниц не воспринял всерьез его роман с молодой певичкой. Про женитьбу – и говорить нечего. Однако друзья Аввочку недооценили. Через шесть месяцев после знакомства Каратов сделал ей предложение, а еще через год у них родился сын.

Молодая певица разумно рассудила, что семья в жизни женщины – главное, а в семье должен быть лишь один кумир. Вот и получилось, что ее сочное сопрано звучало чаще дома в кругу друзей, чем на сцене Театра оперетты.

Появления наследника в семье Каратовых ждали с нетерпением, причем ждали именно сына – продолжателя актерской династии. Редкое имя Арнольд мальчику досталось от легендарного деда, его полного тезки. Арнольд Каратов-старший снимался еще на заре кинематографа у самого Ханжонкова и переиграл десятки ролей.

С самого раннего детства Нолик знал, что тоже должен стать артистом. А кем же еще?! По-другому и быть не может. Уже в шесть лет состоялся его актерский дебют. И хотя для спектакля нужна была девочка, режиссер взял Арношу Каратова. Во-первых, Авва умела убеждать, а во-вторых, переодетый в платье мальчуган, пухленький, в золотистых кудряшках, смотрелся просто великолепно.

«Малыш так естественно держится на сцене. Сразу видно, актерское дитя».

В сущности, задача у Нолика была несложная. Режиссер ему все так понятно объяснил:

– Выходишь на сцену, подбегаешь к тете, которая лежит на кровати, и плачешь.

Плакать у него особенно хорошо получалось, но это уже благодаря маме:

– Представь, Арноша, что это я вместо чужой тети лежу, болею и понарошку умираю.

Позднее, когда Нолику исполнилось десять, у него появилась роль со словами. В пьесе «Новая история Спящей красавицы» он играл мальчика-скорохода, к слову, довольно вредного, и произносил целых три реплики, да еще какие! Арнольд запомнил их на всю жизнь. Как и то новое, незнакомое, сладкое чувство, которое он испытал, когда вышел на сцену. Сцена была ярко освещенной и казалась гораздо больше, чем на репетиции. За рампой она резко обрывалась, и вставала тьма, но не страшная, а совсем наоборот – живая, теплая, дышащая, притихшая, словно бы в ожидании именно его слов.

– Не верю я ни в какое волшебство! – произносил Нолик, выходя на авансцену. – Старуха только претворялась феей, а принцесса заснула, потому что кто-то просто дал ей снотворное!

И сразу его будто жаром обдавало. То была энергия зрительного зала, как позднее понял он, которая питает каждого, стоящего на сцене. Энергия артиста, направленная зрителям, многократно умножившись, возвращается.

Однако одним театром воспитание Каратова-младшего не ограничивалось. Августа Германовна, представляющая искусство оперетты, то есть синтетическое искусство, стремилась вырастить из сына артиста-универсала.

– Пение, хореография, музыкальные инструменты, акробатика – это основы актерской профессии! Их надо постигать с детства, – говорила она мужу.

– Зачем? Всему этому его научат в театральном, – вяло протестовал Михаил Арнольдович. Обычно отец не вмешивался в процесс воспитания, полагаясь на жену. Лишь на людях, при гостях он входил в роль отца и исполнял ее так же превосходно, как и другие свои роли. Когда же спектакль под названием «Счастливое отцовство» заканчивался и опускался занавес, то Михаил Арнольдович вновь становился самим собой – народным артистом СССР, любимцем публики, подписывающим открыточки поклонницам и предстоящим в выгодном для фотографирования ракурсе.

Аввочка с мужем никогда не спорила, но поступала по-своему, нанимала сыну репетиторов, возила на хореографию и в музыкальную школу. Вся жизнь Нолика была расписана по часам. Ни одной свободной минуты. И все же, несмотря на эту поистине министерскую занятость, Нолик вспоминал свое детство как время абсолютного счастья. Благодаря маме, конечно. Ведь его любимая Авва вовсе не была занудой, она умела не только требовать, но и баловать.

– Арноша! В субботу мы веселимся! Выбирай, идем на «Остров сокровищ» в «Иллюзион» или в СТД эклеры лопать? – подбадривала она изнывающего над гаммами Нолика.

А еще Аввочка была удивительной рассказчицей и рассказывала сыну уморительные театральные байки, анекдоты, курьезы.

Обычно они начинались так:

– Один молодой артист страшно нервничал перед спектаклем и забыл свой текст…

Нолик обожал ее слушать и хохотал до слез над этим вечно путающим свои реплики актером, который вместо «Пики козыри!» произносил «Копи пизари!», вместо «Черный цвет» – «Цветный черт», а вместо «Ах! Ваш муж!» – «Вах мух, аж!».

Были, впрочем, и другие истории. Авва умела рассказать интересно про скучное, увлекательно про сложное, умела учить легко, играючи, без назидательности. Концерты классической музыки в консерватории, балетные спектакли в Большом – с ее подачи Нолик стал неплохо разбираться в музыке, научился понимать язык танца.

Успехи Каратова-младшего в учебе, разумеется, сопровождались подарками. В эпоху дефицита у него было все, о чем другие даже не мечтали: коллекционные машинки, фломастеры, конструктор «Лего», кроссовки, стереомагнитофон, джинсы, водолазка, дубленка…

Правда, водолазка и джинсы «в обтяг» смотрелись на плотном, коренастом Арноше неидеально.

– Да, фигура-то у мальчика подкачала.

– При таких красавцах родителях – на удивление бесцветный парень!

– Что ж вы хотите. Природа на детях отдыхает!

Услышав этот разговор соседок, Нолик тотчас бросился к зеркалу и принялся изучать свое лицо. Он смотрел и не понимал. Что с ним не так? Вроде бы все на месте: лоб, глаза, брови, нос, кожа гладкая, чистая, без бородавок и прыщей… Мама его всегда хвалила. Почему они сказали «бесцветный»?

С тех пор это слово, казалось бы, совсем не обидное, стало всюду преследовать Нолика, буквально впилось в него со всей силой.

«Бесцветный, бедно окрашенный тембр голоса, притом что музыкальный слух превосходный…» – звучало в музыкальной школе после занятий хора.

«Бесцветно и торопливо представлен выученный отрывок…» – заявил ему педагог драмстудии.

Бесцветный, бесцветный… то есть без цвета. Куда же он делся, этот проклятый цвет? Или его никогда не было?

Однажды, перед вступительными экзаменами, Нолик вернулся домой раньше – заболел его педагог по актерскому мастерству. Родители были дома, сидели на кухне и не слышали, как он вошел. Меж тем говорили они про него. Обсуждалось грядущее поступление в театральное училище.

Голос у отца был вялым, уставшим – он, по обыкновению, выпил. Аввочка же, энергичная, бодрая, на чем-то настаивала:

– Мишаня, не говори глупостей! Приемная комиссия скажет то, что скажешь им ты. У нас не семеро по лавкам, а единственный сын! Поверь, Арноша оправдает все твои усилия.

– Единственное, что он оправдает, – это свое имя! – с зевком возразил Каратов-старший. – Нолик – значит Ноль! Полный ноль! Таким на сцене нечего делать. Бесцветная тень. Я удивляюсь, как ты этого до сих пор не поняла.

Авва разразилась возмущенной тирадой. Но Арнольд уже не услышал ее слов… Его будто под дых ударили, он не мог дышать – не хватало воздуха.

В старых напольных часах при входе заскрипела пружина, пробило три часа. С последним, третьим, нестерпимо громким ударом Арнольд понял, что жизнь его кончена. Он решил повеситься. Только жаль было маму.

– Бедная, бедная моя Аввочка! – Каратов вскочил на ноги и заходил вокруг стола. – Она в меня верила. Для нее я всегда был единственным и самым талантливым. Как же я ее подвел!!! Это ведь Авва вытащила меня из петли… – воскликнул он, окидывая невидящим взглядом комнату и даже не замечая, что говорит вслух.

«Душевный стриптиз какой-то! Зачем? Зачем он мне все это рассказывает? Мы не так близко знакомы. Боже мой, я же его совсем не знаю!» – пронеслось в голове Арины. Боясь пошевелиться, она застыла, держа в одной руке чашку, а другой отчаянно и безуспешно пыталась нащупать в сумке телефон. «Неужели остался в пальто?»

– Кхэ… в институт я тогда все-таки поступил, легко, без всяких проблем. Разумеется, не в театральный! Через пять лет получил диплом. Музыкальный критик – какое скучное дело рассказывать о чужом успехе! Не правда ли, унылая профессия?

– Не могу с вами согласиться. Профессия как профессия, – осторожно возразила ему Арина, боясь сказать что-то лишнее, и попыталась сменить тему: – А может, мы посмотрим вашу коллекцию?

– Ничтожная и нищая! – не услышав ее, продолжил Каратов. – Хотя уже с третьего курса я начал подрабатывать. Кхе-кхе. Представьте, клакером в Большом театре. Платный хлопальщик! Обычный зритель, приходящий в театр, фуэте от пируэта не отличит, смотрит и ни-че-го-шеньки не понимает. Зрители – это стадо, апеллируя к их стадному инстинкту, можно очень легко ими манипулировать. Заставить аплодировать вовремя, в нужном месте и нужному артисту. Клакеры задают тон, похлопают, пару раз выкрикнут «браво», а там уж и зритель подтянется. Аплодисменты после коды, всего какие-то две-три минуты, но за это время балерина сможет дыхание перевести. Я всегда говорил, правильная красивая овация должна быть хорошо подготовлена. Платили нам билетами, а мы их перепродавали. Поначалу доходы были скромными, а когда в Москву повалил иностранец с долларами, то я стал зарабатывать вдвое больше, чем мой именитый papa… Вот это был успех! Мой успех! Какое сладкое чувство! Очень, знаете ли, хотелось доказать, что я кое-что могу! И самому себе, и Аввочке, и друзьям… – Нарезая круги по комнате, Каратов вдруг остановился и со злостью выкрикнул: – А главное – доказать это моему отцу!!! Он никогда не задумывался, каково это жить Ноликом, нулем, сознавая свою собственную бездарность!

Крик его эхом прокатился по дому и стих где-то в прихожей на лестничном пролете второго этажа. Старая дача располагала к общению с призраками прошлого.

* * *

Незанятые актеры как призраки, ищущие тело, в которое они могли бы вселиться.

 Гейл Годвин

И все же Арнольд Михайлович ошибался, он был талантлив по-своему. Бизнес, зарабатывание денег из ничего, из воздуха, на пустом месте – вот где ему не было равных, вот где был его настоящий талант!

Деньги всегда давались Нолику легко, быстро, просто – они сами текли ему в руки. Вскоре он покинул ряды клакеров, обзавелся нужными связями и занялся… Впрочем, детали здесь ни к чему, достаточно сказать, что Каратов занялся коммерцией. В конце 1980-х это слово лишь входило в обиход, как и слова «шоу-бизнес», «театральный продюсер», «балетный агент»…

Энергичный, прекрасно образованный, красноречивый, он легко сходился с людьми, заводил нужные знакомства, мгновенно извлекая из этого пользу. Нолик умел и нравиться, и убеждать, и манипулировать… Тут, конечно, очень пригодились родительские связи, так как на работе его по-прежнему окружали люди искусства: киноартисты, певцы, музыканты, режиссеры, хореографы, танцовщики. Для себя он крепко усвоил, что артисты – те же дети: капризные, самовлюбленные, ревнивые, завистливые, злые, неумные. Нолик знакомил одних с другими, устраивал ужины, поил шампанским, одалживал деньги, договаривался о ролях, концертах, гастролях, прессе, телевидении, он научился быть нужным, научился им помогать. Одной из своих подопечных актрис он так помог, что даже сгоряча на ней женился. Впрочем, брак продлился недолго.

Так родилось его агентство. Первый европейский контракт подвернулся Каратову в ноябре 1989 года. Он, признаться, даже сам не понял, как ему все удалось «обтяпать». Молодость, напор, интуиция, вопиющая самоуверенность при отсутствии каких бы то ни было профессиональных навыков…. Зато очень кстати пришлись уроки английского с репетитором, на которых так настаивала Аввочка. В Лондон при посредничестве Нолика приехал молодой бас, самородок из Сибири. Концертная программа включала в себя все «русско-советское», бывшее тогда на волне. Само собой, лондонский продюсер ободрал как липку и Каратова, и сибирского баса. Но на кожаный портфель, туфли и классический костюм-тройку у Нолика денег хватило. Статус требовал солидного гардероба. Для солидности же Каратов отпустил усы и чеховскую бородку, которой очень гордился. Можно сказать, благодаря этой бородке он и познакомился с Алексеем.

– Это у вас накладная? Ах, своя? – спросил тот Каратова. – Какая прелесть!

Разговор произошел у барной стойки ночного клуба «Три обезьяны», куда Алексей, танцовщик, солист Музыкального театра Станиславского, частенько заглядывал.

Эх, счастливое было времечко, молодое! И неважно, что красавец Алексис был глуп как пробка, заикался и двух слов без подсказки связать не мог, за что Аввочка прозвала его Одноклеточным. Нет, Нолик ценил Алексея совсем за другое: сам того не подозревая, Алекс сумел дать ему очень многое. С ним в жизнь Каратова-младшего пришло новое удивительно счастливое чувство сопричастности, близости сцены, зрительного зала, о которых Арнольд не забыл даже спустя годы. Его несбывшаяся мечта о сцене по-прежнему жила в нем, таилась где-то глубоко внутри, до времени не проявляясь, не давая о себе знать. Она жила и крепла незаметно, как раковая опухоль, прорастая метастазами, перерождая и трансформируя его личность.

Сидеть на репетициях, смотреть спектакль из-за кулис, иногда сопровождать труппу на гастролях, слышать аплодисменты, видеть, чувствовать, осязать театр изнутри – вот что было для Арнольда истинным наслаждением.

Когда Алексис ушел из театра, Нолик как-то сразу потерял к нему интерес, и они расстались, хотя отношения их длились семь лет.

Семь лет! Какой идиот сказал, что семь – счастливое число?! Ведь и теперь с Федором они вместе семь лет. О боже! Эта проклятая семерка приводила Арнольда в ужас, будто именно в ней была причина всех его бед, а главное, разлада с Федором. Без него вся жизнь Каратова мгновенно теряла смысл, все его счастливые планы рушились, все мечты, он так много всего себе намечтал, летели в тартарары. Ведь Федор был его вторым «я», его плотью и кровью, его неотделимой половиной. Обаятельный, красивый, неглупый (что само по себе – редчайший случай для балетных) Федор Ноговский был еще очень одаренным танцовщиком. Его щедрый самобытный талант Каратов заметил и оценил еще в ту пору, когда Федор танцевал в кордебалете. Арнольд Михайлович похлопотал, поговорил с кем надо, и на молодого танцовщика обратили внимание (тогда, семь лет назад, у Нолика все почему-то получалось). Их отношения вне театра сложились как-то сами собой, просто, естественно, без усилий и натужных намеков. С появлением Федора Каратов, возможно, впервые после смерти матери забыл про свое одиночество. Он вдруг понял, что наконец нашел того, кого так долго ждал. Для него, так мечтавшего о театре и сцене, яркий неистощимый талант Федора был как воздух, которым он дышал, который сводил с ума и возбуждал, подобно афродизиаку. Он жил его танцем, его успехом, его молодой энергией.

«Я чувствую, будто мое сердце завернули в мех», – любил повторять Нолик слова классика, когда Теодор приезжал к нему на дачу в Валентиновку и выходил утром в сад заниматься классом. Станком ему служили лестничные перила, солнечные лучи играли в его золотистой шевелюре, бликовали на гладкой коже, а цветущая сирень, столь любимая Аввочкой, все обволакивала пьянящим ароматом…

Ах, как же хорошо было тогда! Почему, черт возьми, нельзя остановить время!

В который раз, точно заезженная пластинка, в ушах звучал упрек Федора: «Я хочу танцевать, хочу успеха, славы, миллион лайков, хочу, чтоб по телику показывали!»

Нет, Нолик – не волшебник! Волшебник был, да весь вышел! В последние несколько лет дела у Каратова шли далеко не так блестяще. Старые связи все еще работали, но уже не давали ни прежних доходов, ни прежнего влияния. Теперь Каратов все чаще чувствовал свой возраст, шаткость своего положения. В отчаянном стремлении удержать Федора он перепробовал уже все: звонил, ходил по кабинетам, просил. Но в Большом решения принимали новые люди! Ему было страшно подумать, что он теряет Федора, но сделать его звездой он не мог. Мысль о разрыве сводила Каратова с ума, воя от ярости и собственного бессилия, он уповал только на чудо.

И оно произошло… во сне. Однажды на даче Нолику приснилась мать, он видел ее так четко, будто наяву. Авва присела на краешек его кровати, как бывало в детстве, и рассказала ему ту давнюю историю о магическом перстне Петипа, приносящем невероятную удачу каждому, кто его носит. Потом нежный тихий голос матери говорил ему о том, что у каждого человека должна быть мечта и что в нее надо верить и за нее бороться. Эти простые Аввочкины слова во сне показались ему настоящим откровением. Голос матери успокоил его и вселил надежду: «Ты – сильный, Арноша, у тебя все получится!»

Проснувшись наутро, Каратов ощутил небывалый прилив сил, он словно помолодел на двадцать лет, в голове его вдруг наступила поразительная счастливая ясность, все вокруг сделалось таким простым, понятным. Он даже расхохотался, удивляясь, почему не понял этого раньше: вот же оно – решение! Все было так очевидно!

Быстро, взволнованно переходя из комнаты в комнату, радуясь произошедшей в нем перемене, он разговаривал сам с собой:

– Какой же я болван! Конечно! Мне нужен этот перстень! Ха, ха, ха! Конечно, придется потрудиться, но я умею, я найду его! Обязательно! Я сделаю это ради Федора! Нет, почему? Ради самого себя! И будут у Федора новые роли, и никуда он не денется! Все вернется на круги своя, все будет хорошо, как прежде! Или даже лучше! – казалось, это говорил не он, а какой-то другой человек, дерзкий, молодой, энергичный, веселый, который умел и знал, что и как надо делать.

Улыбаясь своим мыслям, Нолик поспешно оделся и поехал в Москву, к себе на Глинищевский, а там засел за компьютер и со всей полнотой и деятельностью, на какую был способен, отдался новому своему делу. Поначалу он думал, что справится самостоятельно. Но задача оказалась сложнее, и потребовалась помощь профессионала. Тогда Каратов написал Савиновой, но не от своего, а от вымышленного имени. Эта анонимность, секретность, которой он окружил поиски талисмана, еще больше его вдохновили. Он как будто участвовал в некой тайной азартной игре, в которой чем больше риск, тем больше выигрыш. Игра стоила того, чтоб рисковать, на кону была его жизнь.

Федор принял подарок с благодарностью и некоторым удивлением, в тот вечер он не уехал, а остался у Каратова. То был знак! И на следующий день он снова приехал в Валентиновку. Радостный, необычайно оживленный, как бывало в прежние годы, Федор рассказывал о новой постановке «Пахиты», в которой, по слухам, он может получить партию Иниго. Арнольд же, мгновенно поверивший в могущество талисмана, уже нисколько не сомневался в результате и пребывал в счастливом предвкушении чуда.

Федор позвонил спустя неделю. Пьяным и каким-то чужим голосом он сообщил, что в «Пахиту» его не взяли, что его вместе с партнершей пригласили в Петербург и что в марте они поженятся.

Нолика точно обухом ударило. «Не верю я ни в какое волшебство, старуха только претворялась феей!»

* * *

– Что ж, пусть будет по-вашему – Фортуна и Фурия… – словно выйдя из оцепенения, снова заговорил Каратов. – Ну, так и что, что с этим перстнем? Вам удалось его найти?

– Да, я его нашла, – помолчав, осторожно сказала Арина, про себя решив, что надо соврать. Ложь во спасение, так безопаснее, врать и не возражать. Безумному нельзя противоречить. А то, что ее визави безумен, она уже нисколько не сомневалась. – Я даже могу назвать имя его теперешнего владельца… – с безмятежным видом продолжила Арина. Она пригубила совершенно остывший чай, потянулась к столу и поставила чашку на самый его край. Рука ее дрогнула, несколько капель пролилось на скатерть, чашка упала и разбилась. – Ой, простите! Как я неловка!

Арнольд Михайлович посмотрел на осколки и проступившее на белоснежной скатерти пятно, лицо его исказила гримаса, он отправился в кухню за тряпкой. Этого Арина и ждала, она все рассчитала правильно, поэтому мгновенно выскочила из-за стола и стрелой бросилась к выходу. Пробежав через «зачехленную» гостиную, она оказалась в прихожей и, схватив с вешалки пальто, уже метнулась к входной двери… Но не тут-то было! Пальто зацепилось за рогатую вешалку, и, когда Арина дернула его сильнее, вешалка, покачнувшись, со страшным грохотом обрушилась на пол. Вспомнив про спасительный телефон, оставшийся в кармане, она замешкалась на какие-то секунду, две… – их-то ей и не хватило!

В это время открылась дверь, ведущая в противоположную часть дома («…здесь круговая планировка, так уже никто не строит…»), и появился хозяин.

– Я всегда знал, что вы умная женщина, Арина Ивановна, умная и очень догадливая! Жаль… – произнес он спокойным, каким-то даже кротким голосом, но взгляд его говорил об обратном – такой взгляд бывает, когда принимают непростые решения.

Арина похолодела.

– Вы сами виноваты. – Каратов надвинулся на нее, и она подалась назад. – Вы не оставляете мне выбора, вы же это понимаете…

– Арнольд Михайлович! Не делайте того, о чем потом придется пожалеть! Не надо. Ничто не проходит бесследно. Чехов говорил, что каждый наш шаг имеет значение для будущей… – начала она, но, не договорив, развернулась и бросилась в глубь дома.

Снова пробежав через гостиную с чехлами, потом столовую с абажуром, она влетела в кухню и чудом не угодила в зияющую в полу черную дыру – крышка люка в подвал была открыта. Похоже, ее открыли для нее…

Кровь стучала в висках, сердце билось как сумасшедшее. Мгновение балансируя на краю, Арина успела заметить ведущие вниз бесконечные ступени…

Удар не был сильным и пришелся по затылку. Она вскрикнула от неожиданности, даже не успев почувствовать боли, рефлекторно подалась вперед и рухнула в бездонную черную пустоту.

33. Снегопад

Часам к пяти на поселок наползали сумерки и начался сильный снегопад, внезапно, будто кто-то кнопку нажал. И сразу завьюжило, замело, закружило. Тронутые ветром, зашумели старые валентиновские сосны, то сбрасывая с ветвей белый покров, то вновь седея под шапками снега.

По обочинам улиц росли и без того внушительные сугробы, а на проезжей части, под колесами проезжающих автомобилей, пушистая белая перина мгновенно превращалась в грязное мокрое месиво.

Подмосковье – не Москва, со снегоуборочной техникой знакомо лишь понаслышке.

Серебристый «Мерседес», не успев выехать из ворот ближней к лесу дачи по улице Москвина, забуксовал на повороте.

– Че ж резину-то не сменил? – бросил на ходу парень, случайно оказавшийся рядом. Он и помог вытолкать машину из сугроба.

Пару минут спустя, взметая колесами снежную жижу, «Мерседес» укатил, а парень, проводив его взглядом, быстро свернул за угол.

Там у обочины с работающим двигателем стояла видавшая виды «Нива», из окна которой высунулась голова в вязаной шапке-менингитке:

– Ну, и че там, Санек?

– Дело – дрянь. В машине, кроме водителя, никого, – не садясь в салон, ответил Санек, вопросительно посмотрев на напарника.

– Уверен?

– А то! Ну и какие наши действия?

– Сейчас выясним, – отозвался напарник и тотчас набрал кому-то по мобильному. Разговор длился не более минуты, повесив трубку, он помрачнел, выругался и вылез из машины: – Так! Ты, Сань, чеши за «мерсом». Дорога тут одна, никуда он не денется.

– А ты, Ген?

– А мне по ходу придется здесь… Мелузов приказал действовать по обстановке. Злой как черт. Все, Санек, шуруй! Не тяни резину.

* * *

Прорезающая насквозь поселки Валентиновка и Загорянка улица Котовского, тесная двухрядка, с латаным-перелатаным дорожным покрытием, перед выездом на Щелковское шоссе лихо петляет между старыми участками. Всюду на поворотах – знаки ограничения скорости, вплоть до 30 км/ч. Обычно движение по Котовского оживленное, но в субботу вечером, да еще в такой снегопад, улица была почти пустой.

– Как назло, трасса голая, даже спрятаться не за кого, – подумал про себя Санек, точнее, Александр Загребаев.

Водителем Загребаев был виртуозным, настоящим асом, но в службе наружного наблюдения работал недавно и в одиночку на маршрут еще не выходил.

Приметив впереди на дороге серебристый «мерин», который тащился как черепаха, Загребаев, чуть тронув педаль тормоза, осторожно сбросил скорость и, держа объект на безопасной дистанции, «встал на курс», а уж затем связался по рации со старшим – доложился. Короче, сделал все так, как делал Гена Кузьмичев, его напарник.

Беда была в том, что видимость в условиях снегопада сократилась до 50 метров. Плюс дорога незнакомая. Вправо и влево убегали узкие, плохо освещенные дачные проулки.

– Так и объект потерять недолго, – забеспокоился Загребаев и решил подобраться к нему ближе.

Тут-то его и заметил водитель «мерса», вычислил, занервничал и резко поддал газу.

– Это ты зря, мужик… – покачал головой Санек. В свете фар сквозь снежные вихри он видел, как мотыляет по дороге набиравшую скорость машину. – Эй, чудило, кто ж так водит! Держись правей! – в сердцах закричал Загребаев, когда на обочине вырос предупреждающий знак «Крутой поворот».

Но водитель «Мерседеса» знака не заметил и, когда дорога резко вильнула влево, со всей силы нажал на тормоза. В поворот машина не вошла и потеряла управление. Санек выругался, инстинктивно вывернул руль вправо к обочине и через секунду воткнулся в сугроб. Взметнулся снежный фонтан и, облепив лобовое стекло, полностью лишил Загребаева обзора.

Он уже не увидел, как «мерин» закрутило на дороге, как он пошел юзом и вылетел на встречку. Не видел Санек и того, как через мгновение из-за поворота вынырнул груженый «бычок» и на полном ходу подмял под себя неуправляемый серебристый седан.

Удар пришелся на левую дверь, не оставляя водителю шансов выжить.

34. Секреты, которые никогда не умирают

Настоящее горе уродливо; задача актера представить его не только правдиво, но и красиво.

Сомерсет Моэм. Театр (Джулия Ламберт)

По дороге в Валентиновку Ульянов сходил с ума от неизвестности и гнал машину как бешеный. Выжимая педаль газа, он то клял себя последними словами, то молился, повторяя непонятно откуда пришедшие слова:

– Господи, спаси и помоги. Будь милосердным, сделай так, чтоб она была жива, жива, жива…

Он оказался на месте первым, опередив и своих сотрудников, и полицейских.

К этому времени Кузьмичев уже осмотрел все закоулки каратовской дачи, но никаких следов Савиновой не обнаружил:

– В прихожей – женское пальто, в кармане пальто – мобильный Савиновой, с севшей батареей… Больше нигде и ничего. Тишина мертвая! – виновато произнес Кузьмичев. Встретив шефа у входа в дом и глядя в его застывшее, точно маска, мертвенно-бледное лицо, Кузьмичев уже предчувствовал бурю: почему, дескать, вовремя не доложился, почему бездействовал. – Николай Николаевич, может, она все-таки у него в машине? В доме, правда, еще чердак имеется, без стремянки туда не залезть… – добавил он неуверенно.

Но слова его повисли в воздухе, потому что Ульянов уже вбежал в дом. Замерев на мгновение в прихожей, он весь обратился в слух, вслушиваясь в тишину старой дачи. На второй этаж он подниматься не стал, не задержался он ни в гостиной, ни в столовой, где на белой скатерти под абажуром еще оставались следы чаепития. Ульянов будто с самого начала знал, где надо искать, и, раздвинув портьеры, прошел в кухню, а там, едва ступив на расстеленный на полу половик, рывком отбросил его в сторону.

Кузьмичев придержал крышку люка и подал Ульянову фонарь, тот присел и заглянул в подвал. Луч света выхватил из темноты уходящие вниз бетонные ступени. Пахнуло сыростью, холодом, лицо Ульянова исказилось, он надсадно кашлянул и рванулся вниз. В метре от лестницы в неестественной позе лежало тело Арины Савиновой. Признаков жизни она не подавала.

* * *

Через час бригада «Скорой помощи» уехала и увезла Арину, которая так и не пришла в сознание. Ульянов поехал с ней.

А еще через час в ходе обыска дачи, который проводили сотрудники оперативной группы МУРа, были обнаружены форменная куртка, фуражка и брюки сотрудника РЖД, а также паспорт гражданина Молдавии на имя Игната Чорба. В местном отделении полиции сообщили, что об утрате удостоверения личности Чорба, подвязавшийся в Валентиновке на строительных работах, заявил несколько месяцев назад. Дачные соседи показали, что молдаванин работал у Каратова. Этим паспортом он и воспользовался, чтобы купить билет на поезд до Петербурга, в котором ехала Варвара Ливнева.

Что же касается Вариного кольца – кольца Терпсихоры, то на его поиски ушло изрядное время. Оно нашлось позднее у Федора Ноговского. Да и то по чистой случайности. В ходе обыска московской квартиры Каратова кто-то из сотрудников неловко задел и опрокинул клетку с механической птичкой. А в ней обнаружился дневник преступника…

Какая, в сущности, глупая причуда доверять свои мысли бумаге! Но если бы не она, то мотивы преступления так остались бы до конца неясными. А тут, пожалуйста, все черным по белому, никакого компьютера, аккуратным, ровным почерком, на прекрасном русском языке. Зачитаешься! Настоящий талант! Полная информация о преступлении, от его замысла до реализации. Оказалось, что интерес к магическому талисману появился у Каратова за несколько месяцев до описываемых событий и постепенно превратился в настоящую манию. Тогда он и написал письмо Арине Савиновой от имени несуществующего фонда. Арнольд Михайлович понимал, что исследование потребует времени, и был готов терпеливо ждать от нее результатов. Если б в дело не вмешался случай. Как-то раз Сергей Байков, балетный премьер и партнер Ливневой, поделился с Арнольдом, что видел у той перстень с гравировкой Мариуса Петипа. И Каратов, решив проверить эту информацию, под благовидным предлогом навестил балерину в гримерке.

План похищения талисмана родился у него сразу после этого визита. Скорее всего, Ливнева сама рассказала Арнольду о предстоящем выступлении и о том, что поедет в Петербург на поезде. Откуда у Каратова взялась форма проводника, оперативникам выяснить так и не удалось. Впрочем, это уже детали. Справедливости ради стоит отметить, что Нолик не собирался убивать Варвару. Ему нужно было лишь на время усыпить ее. Для этого он подмешал в минеральную воду реланиум и подменил бутылку, а потом просто забрал ее с собой, оставив на столике неоткупоренную.

Никаких угрызений совести после убийства Каратов не испытывал, он был абсолютно убежден в том, что украденный перстень и есть тот самый талисман – магический перстень Мариуса Петипа, и пребывал в полной эйфории. «Теперь все будет иначе, – пишет он в дневнике. – Он – у меня…» Но талисман почему-то не действовал. И тут как гром среди ясного неба приходит письмо Савиновой, из которого следует, что кольцо, доставшееся ему такой дорогой ценой, – просто кольцо, золотая побрякушка. Ульянов все правильно рассчитал, его провокация сработала.

* * *

Впрочем, самого Николая Николаевича все это уже мало интересовало. Следующие двое суток он провел под дверями палаты интенсивной терапии в Центральной клинической больнице, хотя Юлька с Тамарой Павловной и пытались отправить его домой. Казалось бы, посторонний человек, чего ему тут…

– Можно я останусь? – тихо спросил он Юлю, отведя ее в сторону. Было видно, что ему трудно говорить. – Я хочу, чтобы вы знали, вся ответственность за произошедшее полностью лежит на мне. Пожалуйста, позвольте мне остаться.

Заплаканная Юлька в недоумении пожала плечами.

В тот момент мысли обеих женщин были заняты совсем другим. Однако вскоре они убедились, что Ульянов именно тот человек, который им нужен, который умеет решать проблемы. Он беседовал с врачами, договорился с администрацией, чтобы Юлю и Тамару Павловну комфортно разместили в больнице на ночь, ходил за сигаретами, кофе, зарядкой для телефона.

На третий день, когда кризис миновал и Арину надо было переводить из реанимации в отделение, Ульянов настоял, чтобы палата у нее была лучшая. Сколько стоил этот двухкомнатный номер люкс с отдельным санузлом, плазменным теликом, дизайнерской мебелью и личной медсестрой, осталось тайной.

Разумеется, Юля пыталась прояснить ситуацию, но в ответ получила:

– Об этом, пожалуйста, не беспокойтесь, главное, чтобы с Ариной все было в порядке.

– Да-да, с ней все будет в порядке… – поспешно согласилась Юля. Хотя смотреть на подругу, распластанную на больничной кровати, как морская звезда, ей было тяжело.

При падении в тот злосчастный подвал Арина получила множественные переломы ребер, перелом правой ноги, левой руки, а также ушиб головного мозга. Все, что можно было ей загипсовать, загипсовали, остальные части тела туго забинтовали и заклеили пластырем – словом, ни одного живого места.

– Сущий Франкенштейн! – заключила Арина, оглядев себя в зеркале.

Вскоре, несмотря на ее отчаянные протесты, в больницу потянулась вереница визитеров. Среди первых ее навестил Лева Михеев с цветами и обстоятельным отчетом о ходе расследования дела Ларисы Лейбман. Юрий Шнурков оказался соучастником кражи, бывшим любовником Лейбман. Это он срежиссировал спектакль на лемешевской выставке и теперь был объявлен в розыск. Одновременно с Михеевым к Арине приходил следователь с Петровки, но уже по другому делу. Присутствие адвоката его смутило. Пробыл он недолго, задав всего несколько вопросов о Каратове и той их роковой встрече на даче в Валентиновке. Следом заявился художник Шитиков с собственной картиной, которую он немедленно разместил над кроватью больной. По его словам, картина имела потрясающий целебный эффект и вылечила всех его родственников. Потом больную навестили коллеги, Вика и Софья Семеновна. Но музейные сплетни Арину почему-то не заинтересовали, даже назначение блистательной Марины Эдуардовны на должность заведующей экскурсионным отделом она вопреки обыкновению никак не прокомментировала.

И вообще, настроение у Арины было так себе, средней паршивости – «то ли чаю пойти выпить, то ли повеситься», как говорил классик. В сущности, для себя она уже давно решила, что в музей больше не вернется.

– Мерзко, гадко, – призналась она Юльке. – После всего, что было, не хочу. Обратной дороги нет. Лучше я как-нибудь сама… – и затребовала в больницу свой ноутбук.

– А чего делать-то будешь? – удивилась подруга, впрочем, несколько притворно. Имелись у Юли кое-какие догадки, озвучивать которые она не торопилась, ждала подходящего момента.

Этот момент настал незадолго до выписки, когда лечащий врач заговорил с Ариной о восстановительном периоде и посоветовал несколько московских реабилитационных центров. При разговоре присутствовали Тамара Павловна и Юля.

– Нужно ли вам направление? – спросил врач.

– Думаю, в этом нет необходимости, – с загадочной улыбкой ответила за Арину подруга. – Наша больная будет проходить реабилитацию в Германии.

Врач пожал плечами и вышел.

Через минуту в палату постучали, на пороге возник Ульянов. Женщины многозначительно переглянулись и, объявив, что пойдут выпить чаю, удалились.

– Я вижу, у вас тут целый заговор… – провожая их взглядом, недовольно пробурчала Арина.

Не случайно два часа назад Тамара так расхваливала ей уникальные условия больницы. «Тут даже салон красоты есть!» – и убедила вызвать в палату парикмахера.

Ведь мама была права – теперь за прическу не стыдно! Больница не больница, но в присутствии Ульянова Арина испытывала неловкость за свой внешний вид.

Николай Николаевич вошел, держа в руках большую коробку португальских сардин, и, не зная, куда ее пристроить, рассеянно опустился на стул:

– Врачи говорят, сардины полезны при переломах.

Арина не ответила, отвернулась, на глаза ее предательски навернулись слезы. Плаксой она никогда не была, но в последнее время с ней это случалось. По словам врачей, обычное явление, «посттравматический синдром, депрессивная рефлексия».

Да, за три недели на больничной койке Арина много чего передумала: и про себя, и про то, что случилось на валентиновской даче, и про загадочный перстень, и про Ульянова. И конечно, Юлька была бы не Юлька, если бы не расписала ей во всех подробностях, как тот трогательно дежурил у ее палаты, как переживал и бегал по врачам. «Представляешь, подходит ко мне, а на нем лица нет, и заявляет, что во всем виноват только он!»

– А еще сказали, надо есть холодец, – нарушил молчание Ульянов. – Арина, вы любите холодец?

– Похоже, вы за меня уже все решили, – помедлив, произнесла она с обидой в голосе.

Ульянов попытался что-то возразить, но Арина его оборвала:

– И почему вдруг Германия, с какой это стати мне туда ехать?!

– Там лучшие реабилитационные центры.

– А вы, стало быть, щедрой рукой намерены это оплатить?

– Деньги – не проблема, я уже говорил. Главное, вы живы.

– Но Германия – это же так далеко! Чужая страна! А я одна и ни слова по-немецки не знаю! Нет, Николай Николаевич, спасибо вам, конечно, но ни в какую Германию я не хочу и не поеду! – отрезала она.

– И не надо. Тогда просто скажите, куда бы вам хотелось? – тотчас согласился Ульянов, так спокойно, кротко, мягко, будто разговаривал с ребенком, который вот-вот разревется. Арина посмотрела на него, в этот момент он снова напомнил ей отца.

– Я домой хочу, – голос ее дрогнул, а в душе заворочалось, зашевелилось давно забытое теплое чувство – чувство уверенности в том, что о тебе позаботятся.

– Значит, вы отсюда – домой? – Казалось, Николай Николаевич был расстроен, что Арина поедет домой, потому что там его помощь окажется ненужной. – Просто я хотел… я не знаю, что могу для вас сделать…

Арина усмехнулась:

– Ну, вот сардины принесли, и хватит. Кстати, помогите открыть баночку, а то мне самой неудобно. – Она кивнула на загипсованную руку и вдруг рассмеялась: – Вспомнилось тут, папа говорил, что искусствовед – безопасная профессия.

Ульянов тоже засмеялся:

– Ну а как ваше исследование? Я договорился, статью ждут. Публикация будет там, где вы хотели.

– Спасибо.

– Арин, вы огорчены, что перстень не нашелся? Будете продолжать искать?

Арина неуверенно пожала плечами и тотчас поморщилась от боли.

Ульянов же, вдруг вспомнив о чем-то и приободрившись, продолжил:

– Кстати, я хотел официально вам сообщить, что в истории с перстнем Варвары Ливневой поставлена наконец точка. Тут поступила информация от наших юристов из парижского представительства. Им удалось выяснить всю, так сказать, предысторию кольца Терпсихоры до момента его покупки. Как вы знаете, Дробот приобрел его во Франции у некоего польского антиквара. Так вот, стоило нашим юристам появиться на его пороге, как этот полячишка сразу, извините, наложил в штаны и свалил всю вину на своего знакомого. Дескать, он тут ни при чем, потому что кольцо ему принес Владислав Замчински, он все организовал и придумал. Скользкий тип, по отзывам шефа. Его наши люди тоже, конечно, разыскали. Представьте, с метлой в руках за уборкой мусора где-то на улицах Парижа. Он был присужден к общественным работам, но не по нашему делу…

– Значит, бог шельму метит, – отозвалась Арина.

– Да, обстоятельства для него сложились не лучшим образом. Возможно, поэтому он и согласился ответить на все вопросы. Насколько правдиво? Кто же его знает? Короче, по словам Замчински, перстень Терпсихоры он получил в подарок от своей подруги, некой Эжени. Но подтвердить это некому. Балерина Евгения Щёголева, дочь русских эмигрантов первой волны, умерла около двух лет назад в пансионе Сен-Дени в возрасте 97 лет. Ни родственников, ни друзей у нее не осталось, Замчински был единственным, кто ее навещал.

– Так он ее и убил?

– Маловероятно, – помедлив, ответил Ульянов. – Судя по отзывам, этот Замчински – мошенник, аферист, но не убийца. Вот стащить кольцо он бы мог. Так же как и стереть часть текста гравировки, в чем позднее сам признался. На ободе кольца Щёголевой имелась гравировка, полный ее текст содержал еще слово «любовь», которое было затерто.

– Вот! Я же вам говорила! – воскликнула Арина. – Конечно! «Amour `а petits pas»! Маленькими шажками. Это не имя, а поэтическое выражение. То есть не любовь с первого взгляда, а та, что приходит постепенно, приближаясь, шаг за шагом.

На этих словах Ульянов отвел от Арины взгляд и как-то совсем уж по-мальчишески потупился.

Наступившую паузу, подавляя улыбку, прервала Арина:

– Кстати, если вам интересно, мне тоже кое-что удалось выяснить. Так уж сложилось, что в этой истории два кольца, а посредине гвоздик… Так вот, я про настоящий перстень… Мариусу Ивановичу его подарила одна богатая испанская донна. Тут, поверьте, обошлось без надувательства, действительно подарила, есть ее письмо. Донна эта была большой оригиналкой, помимо того, что она без памяти влюбилась в иностранца-танцовщика, она еще увлекалась магией.

– Я почему-то так и думал, что без колдовства здесь не обошлось, – усмехнулся Ульянов.

– А вот знал ли об этом Петипа или только потом догадался о свойствах своего талисмана, история умалчивает.

– А вы сами в это верите? – тихо спросил Николай Николаевич.

Арина замотала головой, но как-то неопределенно, из чего нельзя было сделать вывод, верит она или нет. Она продолжила:

– С приездом в Россию Петипа ждали успех, удача, которыми он, в общем-то, не был избалован. Все, что касается его творчества, работы, складывается замечательно. Но в то же время в личной жизни – неурядицы. Первый брак распадается. И тогда Петипа решает расстаться с талисманом. Следующая хранительница перстня Мария Суровщикова. И что мы же видим? Одаренная, яркая танцовщица несчастна в любви. Потом Анна Павлова, которая добивается мирового признания, но не предложения о замужестве от возлюбленного. Барон Дандре его сделает потом, когда уже будет поздно. В итоге они так и не поженились.

– Невероятно, как совпадает!

– И все-таки это только предположения. Следующая в списке – балерина Головина, бесспорный талант, ее Жизель вошла во все балетные справочники, а жених повесился. Потом знаменитая Марина Самойлова. Возможно, она догадалась, что талисман мешает, словно бы «ревнует» ее к семейному счастью. Самойлова решительно избавляется от перстня сразу после ареста мужа. Правда, его все равно расстреляли…

– А потом кто? – спросил Ульянов, искренне увлеченный рассказом.

– Кому передала реликвию Марина Тимофеевна… я пока не знаю, хотя кое-какие догадки есть… – с расстановкой произнесла Арина, посмотрела на собеседника. – Прелесть иных секретов заключается в том, что они никогда не умирают.

– Кто это сказал?

– Бес его знает, забыла, – ответила Арина.

Они помолчали, как будто растерялись, не зная, как поддержать разговор, что сказать. Николай Николаевич осторожно поставил коробку на пол, поднялся и собрался уходить.

В эту минуту в голове Арины словно бы колокола зазвонили: «Ну, скажи же ему хоть что-то!»

– Вы навещать-то меня будете? Еще холодец обещали! – окликнула его она с улыбкой и, поддев вилкой сардину, отправила ее в рот. – Вкусно!

Ульянов просиял:

– Обязательно! А как же! Я еще вам надоем!

Покидая отделение травматологии, Николай Николаевич Ульянов тщетно пытался спрятать гулявшую на лице улыбку, радостную, несмелую и глупую, он думал о том, что в жизни его, помимо Ленки, появилась еще одна женщина – любимая женщина.

От автора

Не будучи профессионалом, но большим и искренним почитателем искусства балета, я хотела бы еще раз признаться в любви всем тем, кто посвятил свою жизнь танцу. Школа, традиции, великие имена русского балета являются для меня безусловным предметом гордости, а каждое посещение Большого театра – восхитительным праздником. Грустно, однако, что праздник этот сохранился лишь в моих воспоминаниях, обновить их в нынешних условиях ни мне, ни многим другим поклонникам балета, увы, оказалось не по карману.

Примечания
1

Но он такой очаровательный, настоящий душка (фр.).

2

Название «Вахрушевский музей» вымышленное. Любое сходство, совпадение случайны.

3

Первое Главное управление КГБ СССР – структурное подразделение Комитета государственной безопасности, отвечающее за внешнюю разведку, существовало с 1951 по 1991 год.

4

Несносный, избалованный ребенок (фр.).

5

Отче наш (лат.).

6

Французишка (исп. презрит.).

7

Древнейший закон, включающий наследственное право.

8

Дважды вдова (исп.).

9

Традиционное место прогулок в Мадриде.

10

1 Гений, дух места (лат.). В римской религии – дух-покровитель того или иного конкретного места.

11

Вымышленное имя.

12

В данном случае приводится мнение о постановке В. А. Кулакова, искусствоведа, историка музыкального театра.

13

Астенический тип телосложения, отличающийся легкостью, стройностью, относительно длинными конечностями и тонкими костями.

14

Salero – самое лестное выражение, каким мужчина может похвалить женщину, ее грацию и ловкость.

15

Алхимическая печь.

16

Внутренняя часть римского храма.

17

Здравствуйте, меня зовут Марио.

18

Распутница (исп.).

19

Так в Испании во времена инквизиции называли евреев, отказавшихся покинуть страну и принявших христианство. Считалось, что те лишь внешне соблюдают христианские обряды.

20

Комната очень красивая (фр.).

21

Нелепица, возникающая при прочтении по-русски латинских букв в балетном термине pas de deux.

22

Вот она, Кармен! (фр.)

23

Вы читаете по-французски? (фр.)

24

Талисман (фр.).

25

Заключение эксперта-ювелира.

26

Вымышленное имя.

27

Сфрагистика – одна из исторических дисциплин, изучающая печати, штампы, матрицы и оттиски на различных материалах.

28

День Всех Святых.