Палева нет » HOME » Наталья Александрова - Волшебный компас Колумба

Наталья Александрова - Волшебный компас Колумба

Наталья Александрова

Волшебный компас Колумба


Темно-серый внедорожник свернул с шоссе на узкую бетонную дорогу, прорезавшую чуть тронутую ранним золотом березовую рощу. За этой рощей начинались поля, впереди змеилась серебристая лента реки. За рулем внедорожника сидел худощавый голубоглазый мужчина с длинными седыми волосами, в черном, отлично сшитом на заказ итальянском костюме и такой же черной водолазке.

За рекой показался большой загородный дом, обнесенный высокой кирпичной стеной. Внедорожник по мосту перелетел через реку, подкатил к воротам, остановился. Камера над воротами повернулась к нему, загудел мотор, и ворота раздвинулись.

К автомобилю подошел рослый парень в камуфляже, взглянул на водителя и кивнул:

— Проезжай, тебя ждут.

Внедорожник проехал по усыпанной гравием дорожке, обогнул огромную клумбу, на которой полыхали поздние розы, и остановился перед высоким каменным крыльцом.

На крыльце стояла женщина лет тридцати в строгом брючном костюме, подчеркивающем сухую спортивную фигуру.

Водитель внедорожника поднялся по ступеням, остановился перед женщиной и привычным жестом поднял руки. Ни слова не говоря, она быстро и умело обыскала его и отступила в сторону, пропуская в дом.

Седой мужчина в который уже раз подумал о бессмысленности такого обыска: если человек умеет убивать — он может сделать это и голыми руками или любыми подручными средствами, а тому, кто не умеет — не поможет никакое оружие.

Войдя в дом, седовласый прошел по знакомому коридору, подошел к двери, возле которой стоял пожилой человек с лицом, изрезанным глубокими морщинами.

Здесь снова повторилась процедура обыска: Степаныч, как все знакомые звали пожилого охранника, не доверял никому, кроме себя, и руководствовался старым правилом: «доверяй, но проверяй».

Тщательно проверив посетителя, он кивнул и открыл еще одну дверь.

За этой дверью находилась большая комната, отделанная и обставленная в готическом стиле. На стенах — темные деревянные панели, антикварные гравюры, старинное оружие, вокруг круглого стола — десяток стульев с высокими резными спинками черного дерева, на самом столе — несколько серебряных канделябров с горящими свечами, распространяющими едва уловимый запах восточных благовоний. В большом камине, отделанном черным камнем, пылал огонь. Возле камина, в двух глубоких креслах, обитых тисненой кожей, сидели два удивительно похожих друг на друга человека. Не просто похожих — похожих как две капли воды, так что ни у кого не могло быть сомнений, что это — братья-близнецы.

Возраст их было довольно трудно определить — возможно, им было пятьдесят лет, а может быть, и около семидесяти. Оба совершенно лысые, с желтоватой пергаментной кожей, словно натянутой на череп, резкими чертами лица, делавшими их похожими на двух хищных птиц или, скорее, на двух старых стервятников. Это сходство еще более усиливали внимательные темные глаза за круглыми стеклами очков. Одеты они были по-домашнему — в теплые стеганые куртки тяжелого плотного шелка. У одного куртка была бордового цвета, у другого — темно-коричневая. Кажется, это было единственное, что их отличало.

— Здравствуйте, господа! — проговорил вошедший почтительно, но с достоинством.

— Здравствуйте, — ответил тот, что в бордовой куртке. — Чем вы нас порадуете?

— Я нашел ту вещь, о которой вы говорили, — ответил седой.

— Вот как? — подал голос тот, что в коричневом. — И где же она?

— У некого Вячеслава Самохина.

— Самохина? — переспросил коричневый, переглянувшись со своим двойником. — Кто это такой?

— Бизнесмен, довольно крупный, — ответил седой. — Работает в страховом бизнесе в банковской сфере.

— Вы купили у него эту вещь?

— К сожалению, он отказался ее продать.

— Не люблю фразы, которые начинаются со слов «к сожалению». Говорите просто — я не справился с заданием. Ваша репутация немного преувеличена. Нам придется поискать другого специалиста.

— Моя репутация безупречна, — сухо возразил седой. — И я провел большую работу. Проследил историю вещи, нашел ее нынешнего владельца…

— Большая работа — это только слова. Вы должны были принести нам эту вещь — вы этого не сделали. Вы не справились!

— Подожди, Вилен! — остановил его брат нетерпеливым жестом. — Дай человеку договорить, дай объясниться.

— Ты слишком снисходителен, Марксэн! — поморщился второй. — Не забывай, что я твой старший брат!

— Ты старше меня всего на десять минут!

— Все равно — я старше! Ну ладно, объяснитесь, — повернулся он к седому. — В чем же дело? Почему Самохин не продал вам эту вещь? Вы предложили ему слишком низкую цену?

— О цене разговор не шел. Он принципиально отказался говорить о продаже. Сказал, что эта вещь досталась ему от отца, и она дорога ему как память.

— Вы не хуже меня знаете, что все продается. Вопрос только в цене. Разговоры о памяти, семейных ценностях — это всего лишь старый фокус, чтобы взвинтить цену. Вы должны были договориться с ним!

— Говорю же вам — он отказался говорить о цене! Он меня буквально выпроводил! Сказал мне, что деньги его вообще не интересуют, ему вполне хватает того, что он зарабатывает!

— Его не интересуют деньги? — Человек в коричневой куртке снова переглянулся с братом. — Ты когда-нибудь слышал такое, Марксэн?

Брат ничего ему не ответил. Он думал. Через минуту лицо его посветлело, и он проговорил довольным голосом:

— Ему хватает денег? Так сделаем так, чтобы их ему не хватало! Говорите, он работает в страховом и банковском бизнесе?

Человек в бордовой куртке потянулся к телефону, снял трубку, набрал номер. Услышав приветливый голос секретарши, сухо проговорил:

— Соедините меня с Антоном Артуровичем! Кто спрашивает? Узнавать надо по голосу!

Затем его голос изменился, стал более приветливым и жизнерадостным:

— Здравствуй, Антон! Да, это я. Мы тут сидим с Виленом и тебя вспоминаем… Почему вспоминаем? Потому что думаем — скоро платежи в бюджет, тебе деньги понадобятся… Да-да, не волнуйся, все на прежних условиях. Кстати, ты ведь наверняка знаешь такого Вячеслава Самохина? Знаешь? Ну, я так и думал… Не мог бы ты — не в службу, а в дружбу — немножко усложнить ему жизнь? А то, понимаешь, он стал о себе слишком много воображать! У тебя ведь сохранились прежние связи в прокуратуре? Ну, я так и думал! Очень обяжешь нас с Виленом!

Желтолицый человек положил трубку и удовлетворенно проговорил:

— Ну вот, теперь этот Самохин не сможет сказать, что его не интересуют деньги! И вы сможете закончить то дело, которое мы вам поручили…

— Все равно ваша репутация завышена! — добавил старший брат, поморщившись. — Нам приходится вмешиваться, подключать свои связи, а это — дорогой ресурс!

— Какие будут дальнейшие распоряжения? — осведомился седой, не отвечая на эти нападки.

— Распоряжение только одно, прежнее: вы должны принести нам эту вещь. Как вы это сделаете — нас не интересует. В деньгах мы вас не ограничиваем, так что постарайтесь довести дело до конца!

Седой человек развернулся и покинул кабинет братьев.

Он не любил работать с ними — братья никого не уважали, никого не ценили, даже такого суперпрофессионала, как он. Особенно старший, Вилен. Однако платили они хорошо, так что приходилось держать свои амбиции при себе.

Спустившись с крыльца, он сел во внедорожник и отправился в обратный путь. Однако прежде чем выехать на шоссе, съехал на обочину, заглушил мотор и открыл бардачок.

После этого он проделал очень странные манипуляции.

Первым делом снял седой парик, надел вместо него другой — темный, с короткой стрижкой. Затем заменил голубые контактные линзы на другие — светло-коричневые. Затем что-то подложил в нос, что-то — за щеки, под конец нанес несколько штрихов гримерным карандашом и удовлетворенно взглянул в зеркало.

На него смотрел другой, совершенно незнакомый человек — коротко стриженный брюнет с желто-коричневыми тигриными глазами и хищно приподнятыми крыльями носа. Да, это был незнакомый человек, совсем не тот, который только что стоял в кабинете братьев-близнецов и выслушивал нотации Вилена.

Впрочем, этот человек давно привык к переменам в своей внешности и уже сам плохо помнил, как он выглядит на самом деле. Да и что такое — на самом деле?

Спала она долго. Было так приятно вытянуться на широкой кровати на чистых простынях, едва уловимо пахнущих лавандой. Заснула она быстро и спала крепко, без сновидений. Кстати, снов Антонина вообще никогда не видела, даже в детстве. Она открыла глаза и лежала, глядя в потолок, пока не сообразила, как она оказалась в этом доме. Ага, все правильно, она тут на месте. Во всяком случае, на две недели можно забыть обо всем и обрести покой, который так ей сейчас нужен.

Антонина села и босыми ногами почувствовала теплые доски пола. В доме было тихо, только потрескивало дерево. За кружевной занавеской мелькнула тень, на подоконник села синичка и затинькала, как будто сейчас не осень, а ранняя весна. Как тут хорошо! Однако что-то она разоспалась.

Антонина встала и побрела в ванную прямо в пижаме. Никого же нет, хоть голой ходи! Привычно уже поразившись великолепию ванной комнаты, она долго стояла под горячим душем, потом растерлась жестким махровым полотенцем, набросила хозяйский шелковый халат и отправилась на кухню.

Там она достала из холодильника замороженные круассаны, положила их в духовку, засыпала кофе в кофеварку. Через минуту по кухне поплыли божественные запахи кофе и свежей выпечки. Антонина не спеша сервировала завтрак для себя одной на большом столе, села перед окном, за которым пламенели кисти рябины, намазала круассан маслом и джемом, пригубила кофе.

Жизнь была если не прекрасна, то вполне удовлетворительна. Хотя бы на какое-то время можно было забыть безденежье, поиски жилья и работы, пожить здесь на всем готовом, в просторном доме, на свежем воздухе, в тишине…

В тишине…

Антонина осознала, что с самого утра не слышит Рика.

Не сказать, что он очень доставал ее своим лаем, но все же время от времени с улицы доносился его строгий басовитый голос. Все же Рик — охранная собака, должен проявлять себя. А сейчас — ни звука.

И вообще, ей стало стыдно, что она наслаждается кофе с круассанами, а собаку еще не покормила… Он же всю ночь на улице, проголодался небось!

Не удержавшись, она откусила еще один кусочек выпечки, сделала глоток кофе и поднялась. Взяла со столика связку ключей, направилась к выходу. Ах да, на ней же чужой халат, ну да ладно. Рик ее не выдаст.

В прихожей было темно, и ей показалось, что перед дверью валяется какой-то мешок.

Откуда он здесь взялся?

Антонина протянула руку, щелкнула выключателем…

И вскрикнула от ужаса.

На полу перед закрытой дверью лежал человек.

Первым ее побуждением было броситься наутек, бежать прочь из дома, куда угодно, куда глаза глядят, но этот человек лежал как раз на пути к двери.

Но в следующее мгновение Антонина взяла себя в руки, приглушив приступ паники. У этого может быть вполне реальное и логичное объяснение: возможно, неожиданно вернулся хозяин дома, вошел в комнату, и ему стало плохо…

Но тогда ему нужно помочь!

Преодолев страх, Антонина шагнула вперед, наклонилась над незнакомцем, окликнула его:

— Эй, что с вами? Вы вообще кто?

Тот не отзывался и даже не шелохнулся. Он лежал лицом вниз, бессильно раскинув руки.

Антонина опустилась рядом с ним на колени, осторожно дотронулась до запястья, попробовала найти пульс.

Пульса она не нашла, но это еще ничего не значило — в конце концов, она же не врач… Кроме того, рука была неприятно холодная, но это опять же ничего не значило — на улице сейчас довольно холодно, особенно ночью и ранним утром.

Вспомнив, что видела подобное в каком-то фильме, Антонина потрогала шею — но и там ничего не нащупала, только ощутила тот же неприятный, неживой холод.

Она неловко перевернула человека, чтобы увидеть его лицо — и вот теперь отчетливо поняла две вещи: во-первых, никогда этого человека она не видела, и во-вторых — что он мертв. Только у мертвеца могли быть такие пустые и неподвижные глаза, темные и холодные, как вода в глубоком колодце.

«Господи, ну за что мне это? — подумала Антонина безнадежно. — За что? За какие грехи?»

Только что она радовалась таким простым, незатейливым вещам — спокойному утру, чашке крепкого кофе, свежему круассану — и все, ее хрупкий покой раскололся на мелкие куски!..

Тут она заметила, что на полу возле мертвеца что-то блеснуло, протянула руку и подняла связку ключей.

Точно такую же, как та, которую она взяла со стола, чтобы выйти из дома и покормить Рика.

Чтобы убедиться в этом, Антонина достала свои ключи из кармана, сравнила две связки. С виду они были абсолютно одинаковые.

Наличие ключей подтверждало версию, что перед ней лежит хозяин дома. Но, как бы то ни было, он был мертв, и с этим срочно нужно было что-то делать.

То есть в обычной ситуации нужно было бы вызвать полицию и «Скорую», но Владимир Борисович несколько раз предупреждал Антонину, чтобы в случае каких-то неожиданностей она звонила не в полицию, а по тому телефону, который он ей оставил.

Она вскочила, бросилась на кухню за телефоном, но тут вспомнила, что телефон у нее в кармане, там же, где ключи, и вытащила его.

Руки у нее тряслись от волнения, она выронила злополучный мобильник. Он упал на пол и откатился под лестницу. Да так неудачно, что и не видно совсем.

Нагнувшись, Антонина пыталась нашарить телефон, но пришлось заползти под лестницу. И в этом ракурсе она взглянула на покойника, и ей показалось, что он шевельнулся.

Она резко вскочила и со всего размаху ударилась головой о ступеньку лестницы.

Свет в глазах померк, и Антонина провалилась в беспамятство.

Сквозь черную глухую пелену до нее донесся стон.

Через какое-то время — через минуту? Через час? — этот стон повторился, и внезапно Антонина осознала, что это ее собственный стон: она лежит на полу с затекшими от неудобного положения руками. Она снова застонала, попыталась подняться на локте и приоткрыла глаза.

Где это она лежит?

Что с ней случилось?

Она находилась в каком-то темном и тесном закутке, над ней находилась низкая наклонная крыша.

Мучительным усилием воли она вгляделась в нее и поняла, что это никакая не крыша, а лестница, ведущая на второй этаж, и она лежит на полу под этой лестницей. Но как она здесь оказалась?

Тут память вернулась к ней.

Антонина вспомнила, как завтракала на кухне, как пошла покормить Рика, увидела перед дверью в прихожей мертвого человека, с перепугу выронила телефон… Вот тогда она ударилась головой и потеряла сознание. Непослушной рукой она потрогала голову в месте удара. Вроде бы шишка намечается, но крови нет. Ничего себе звезданулась, могла и убиться насмерть. Кстати, один труп уже есть.

Вспомнив о трупе, она снова впала в панику.

Антонина выбралась из-под лестницы, постаравшись снова об нее не удариться, выпрямилась, прислушиваясь к своим ощущениям.

Голова болела и немного кружилась, но в принципе ничего страшного, она ожидала худшего.

В прихожей было темно.

Странно, Антонина отлично помнила, как включала свет. Хотя после удара головой у нее могли быть и сдвиги в памяти…

Она снова потянулась к выключателю, щелкнула.

В прихожей стало светло, но она стояла, глядя себе под ноги, и не решалась поднять глаза, боялась взглянуть на мертвого человека, как будто оттого, что она на него не смотрит, он перестанет существовать и проблема сама собой рассосется.

Наконец она поняла, что нельзя прятать голову в песок, и подняла взгляд…

И попятилась от удивления.

Никакого трупа на полу не было.

На полу вообще никого и ничего не было, никаких следов мертвого незнакомца.

В первое мгновение Антонина почувствовала облегчение: проблема действительно сама собой рассосалась. Его нет — значит, его никогда и не было, он ей просто приснился, привиделся, померещился. Можно подобрать еще несколько синонимов, которые ничего не изменят.

Но потом в ее душе вскипела новая волна паники.

Она видела, действительно видела этого человека!

Антонина четко помнила его темные пустые глаза, жесткие, тронутые сединой волосы.

Она не только видела его — даже к нему прикасалась!

Сейчас она явственно ощутила холод его шершавой кожи…

Все это не могло ей померещиться!

Тоня прекрасно видела, что он лежал здесь, вот на этом самом месте…

Антонина опустилась на колени, тупо разглядывая домотканый коврик, застилавший пол, даже зачем-то потрогала его. На нем не было никаких следов мертвого человека. Коврик был чистый, как будто его только что как следует вытрясли.

Но она точно видела мертвеца, подняла с пола связку ключей, которую он принес с собой…

Вспомнив про ключи, Антонина полезла в карман, чтобы достать свою собственную связку, как будто холодная тяжесть ключей могла доказать или опровергнуть загадочное появление и исчезновение в прихожей незнакомого мертвеца.

Да, вот они, эти ключи.

Она сжала их в руке, пытаясь успокоиться. Вот ключ от калитки, вот — от входной двери, вот от двери сарая, бани… А это что?

На связке был еще один ключ, маленький, из желтого металла, с фигурной бородкой.

Антонина была уверена, что раньше этого ключа в ее связке не было.

Совершенно точно не было.

Она помнила все эти ключи, потому что несколько раз ими пользовалась. И если бы на связке был такой необычный ключ, она бы его непременно запомнила.

Хотя, впрочем, сейчас она уже ни в чем не была уверена.

Антонина села на сундук и попыталась собрать расползающиеся мысли. Впрочем, ей это никак не удавалось — мешала боль в ушибленной голове и непривычная тишина пустого загородного дома…

Тишина!

Уже второй раз за это утро она осознала, что не слышит Рика.

Всполошившись, Антонина открыла входную дверь (она была-таки заперта), вышла на крыльцо. Глоток холодного осеннего воздуха взбодрил ее, прояснил мысли. Спустившись с крыльца, она оглядела двор.

У Рика была большая теплая будка и загородка, где он находился днем, а на ночь Антонина выпускала его во двор, где он и бегал до утра на свободе. Вчера она так и поступила. Утром Рик встречал ее возле крыльца радостным лаем, потому что знал — сейчас она его покормит, а потом пристегнет поводок и поведет гулять в ближний лесок.

Но сейчас собаки не было возле крыльца, не было и на виду.

— Рик! Рикуша! — позвала пса Антонина.

Он не отозвался, и у Антонины тревожно защемило сердце.

Она обошла двор, подошла к воротам — и там увидела Рика.

Он лежал на покрытой гравием дорожке неопрятным серо-рыжим холмиком. Совершенно неподвижным холмиком.

— Рикуша! — вскрикнула она, бросилась к собаке, опустилась перед ней на колени…

При этом у нее мелькнуло неприятное и болезненное ощущение дежавю — совсем недавно она так же стояла на коленях перед телом незнакомого человека.

Только сейчас чувства у нее были совсем другие — не изумление и растерянность, а щемящая жалость. Антонина успела привязаться к Рику, и теперь ей показалось — она потеряла близкого друга. Кроме того, она осознала, что теперь останется одна, совершенно одна в этом доме, в этом обезлюдевшем поселке.

Она прикоснулась руками к густой жесткой шерсти Рика, попыталась приподнять большую голову. Ей показалось, что большое тело пса еще хранит живое тепло…

Вдруг Рик тихонько заворчал, его глаза чуть заметно приоткрылись, сквозь узкие щелки проглянули черные зрачки, наполненные болью и страданием.

— Рикуша! — повторила Антонина, прижимаясь к теплому собачьему боку. — Рикуша, милый, что с тобой случилось?

Он снова негромко заворчал и шире открыл глаза. Казалось, жизнь понемногу возвращается к нему.

Антонина прижимала его к себе, гладила, словно пытаясь перелить в него часть своей жизненной силы.

Вдруг она обо что-то укололась. Невольно вскрикнув, ощупала шерсть на загривке — нашла там застрявший кончик стальной иглы.

Вытащив его из собачьего загривка, удивленно осмотрела.

Это был отломившийся кончик иглы для инъекций.

Самого шприца нигде не было — его несомненно унесли… Унесли, чтобы не оставлять улик…

Эту мысль непременно нужно было додумать, но сейчас у Антонины была более насущная забота: нужно было помочь Рику. Конечно, она не знала, что ему вкололи, но могла сделать хотя бы одно — перетащить собаку в тепло.

Она вскочила, бросилась в дом, притащила один из ковриков, устилавших прихожую, с трудом перекатила на него тяжелое тело Рика и потащила его к крыльцу.

Рик был так называемой восточноевропейской овчаркой — эту породу вывели из немецкой овчарки в клубах Советского Союза и России. Умные и хорошо поддающиеся дрессировке, «восточноевропейцы» заметно крупнее и светлее своих немецких сородичей, а Рик был крупноват даже для своей породы, так что сейчас Антонина на себе почувствовала, как много он весит.

Впрочем, до крыльца она дотащила собаку без проблем, но вот втащить его по ступенькам в дом оказалось невероятно трудно. Рик тихо скулил и, казалось, чувствовал себя виноватым, что причиняет ей такие хлопоты. Но он мог только едва-едва поднимать голову, лапы были неподвижны. «Неужели пса парализовало? — с ужасом подумала Антонина. — Что она будет с ним делать?»

Наконец она втащила Рика на крыльцо.

Дальше было проще — перетащила через порог, в тепло дома, закрыла за ними дверь.

Оставив пса в прихожей, сходила за водой, поднесла миску к его морде. Рик несколько раз жадно глотнул, потом широко открыл глаза и вдруг лизнул ее руку холодным шершавым языком.

— Ну что ты, миленький! — смущенно проговорила Антонина и ласково почесала его за ушами. — Все будет хорошо!

Она тут же сама почувствовала в своем голосе фальшь, а собаки ведь понимают это гораздо лучше.

Пес шумно вздохнул и посмотрел на нее виновато.

Антонине показалось, что она прочитала мысли, светившиеся в его больших выразительных глазах: прости меня, я должен был защищать тебя, должен был поднять тревогу, когда в дом пробрался чужой — а вместо этого только причиняю тебе беспокойство!

— Что ты, мой хороший! — повторила Антонина.

Он снова вздохнул и положил большую голову на лапы. Голова теперь поднималась хорошо, и даже лапы чуть шевелились, стало быть, действие отравы потихоньку прекращается.

Теперь Антонина действительно верила, что все с ним будет хорошо, и Рик очухается.

Теперь она смогла додумать мысль, которая мелькнула у нее при виде обломанной иглы от шприца.

Рику что-то вкололи.

Наверное, не яд, а какое-то сильное парализующее средство. Или снотворное.

Вкололи, чтобы он не мешал, не поднял шума.

Из этого можно сделать по крайней мере два вывода: во-первых, в доме действительно кто-то был, мертвое тело в прихожей не померещилось Антонине.

И во-вторых — это был кто-то чужой, кто-то посторонний, а вовсе не хозяин дома, как она подумала, увидев на полу связку ключей. Ведь хозяину не было бы нужды отключать Рика — пес и так не стал бы лаять на него, не стал бы поднимать шум…

Антонина снова взглянула на пса.

Он выглядел теперь гораздо лучше, чем тогда, когда она нашла его на улице. Чувствовалось, что жизнь с каждой минутой возвращается в его большое, сильное тело.

И еще…

Он лежал на том же месте и почти в такой же позе, как человек, которого нашла Антонина час назад.

Только тот человек потом бесследно исчез, а Рик никуда не денется, она в этом уверена.

Тут же у нее мелькнула еще одна мысль, от которой по спине пробежал холодок страха.

Мертвец исчез. А ведь сам уйти он не мог, она не сомневается, что он был мертв.

А это значит, что его кто-то унес, пока Антонина была без сознания. Не только унес труп, но еще и убрал за собой все следы пребывания в доме. Значит, этот кто-то уже был здесь, когда она увидела труп, проверяла его пульс и без чувств лежала под лестницей…

А может быть, он и сейчас здесь?

Антонина испуганно завертела головой… Но тут же отбросила эту паническую мысль: Рик непременно почувствовал бы, что в доме есть чужой и дал бы ей знать…

Ноги затекли, к тому же из-под двери дуло, так что Антонина поднялась на ноги. Рик тотчас поднял голову и посмотрел на нее страдальческими глазами.

«Не уходи, — говорил его взгляд, — побудь со мной, мне плохо…»

Он даже сделал попытку помахать хвостом. Не получилось, хвост оставался неподвижным. Да, задняя часть явно еще не отошла.

Антонина сдернула с вешалки чью-то неновую куртку — может, хозяин в ней с Риком гулял — и бросила ее прямо на пол рядом с собакой. Когда она села, пес положил голову ей на колени и закрыл глаза. Антонина вздохнула и стала думать, с чего же свалилась на ее голову очередная порция несчастий.

Началось все с того, что повесился Мишка. Да нет, началось все раньше, когда ее уволили с работы. Хотя тоже нет, началось с того, что ее выгнали из собственной квартиры.

И опять-таки, все началось еще раньше, гораздо раньше, когда она развелась с Викой. А если на то пошло, то вовсе не надо было выходить за него замуж. Но, с другой стороны, она-то думала, что с замужеством настанет у нее новая жизнь — интересная и полная любви и нежности. Ага, как же, размечталась.

Ну да, если уж быть до конца точной, то началось все еще до ее рождения. Где-то там наверху решили, что необходимо пополнить ряды неудачников, и вот она, Антонина Барсукова, классическая неудачница, потрясающая недотепа, рохля, мямля и недоумок. Ничего ей не отсыпали на небесах при рождении — ни красоты, ни ума, ни характера.

«Бесполезное ты существо, Антонина, — твердил, бывало, дядька, когда был в относительно хорошем настроении, — никакого с тебя проку не будет. Ничего в жизни не достигнешь, ничего не добьешься, так и просидишь вековухой…»

Она, Тоня, молчала, как всегда глядя вбок, отчего дядька начинал потихоньку накаляться.

«Что молчишь? Язык проглотила? Нечего возразить? Знаешь такие стихи: «А вы на земле проживете, как черви слепые живут, ни сказок о вас не расскажут, ни песен о вас не споют!» Знаешь такие стихи? Отвечай, когда взрослые спрашивают!»

А у нее, маленькой, язык и правда присыхал к гортани от его громкого голоса, и не было сил им пошевелить. С детства с ней так было, очень пугалась криков. Как только повысят на нее голос, так нападал на девочку ступор, замирала она, глядя вбок, шею скосив, за что дядька в сердцах обзывал частенько племянницу полудурком. Она уж привыкла, перестала внимание обращать.

Дядька был Тоне неродной, а муж тети Лины. А тетя Лина приходилась сводной сестрой ее матери. Жили две сестры после смерти родителей в одной большой квартире, тетя Лина вышла замуж за завхоза педагогического техникума, где сама преподавала русский язык и литературу. Теткин муж был иногородний, оттого и устроился завхозом, ему дали в техникуме маленькую комнатку под лестницей. Какое ни на есть, а жилье.

Разница между сестрами была лет семь, тетя Лина вышла замуж поздно, когда уже все надежды на удачное замужество улетучились, так что сгодился и завхоз. Он, кстати, переехав к молодой жене, из завхозов сразу ушел и переквалифицировался не то в управдомы, не то техником в жилконтору.

Через какое-то время дослужился он до заведующего, но пробыл на этом посту недолго, пришлось уволиться, потому что, как он говорил, «всюду интриги», и это место получил один такой… лицо кавказской национальности. Дядька добавлял еще некоторые непечатные эпитеты, он вообще в словах не стеснялся.

После жилконторы дядька устроился в одну организацию начальником по снабжению, и тоже через некоторое время пришлось уйти по собственному желанию, потому что прицепилось к нему начальство по поводу каких-то строительных материалов, которые он якобы пустил налево.

Сейчас Тоня точно знает, что дядька проворовался. Он, в общем-то, был жулик, причем мелкий, но тогда она вместе с тетей Линой считала, что дядьку необоснованно оболгали.

Тоня помнит все перипетии дядькиной карьеры, потому что это неоднократно обсуждалось на кухне во время ужина. Дядька вообще любил поговорить, и были у него только две темы для беседы: его карьера и Тонины глупость и бесхребетность.

Дядька твердил едва ли не каждый день, что Тоня — совершенно бесполезное существо, ничего путного из нее никогда не выйдет, что яблочко от яблони недалеко падает, и так далее. После чего переходил к своей непутевой свояченице, Тониной матери. Тут тоже все было как обычно, дядька никогда не отступал от темы.

Рик пошевелился, отчего Тоня почувствовала, как затекли ее ноги.

— Ты бы лег на пол, — сказала она, — раздавил меня совсем…

Она легонько спихнула голову пса на коврик и выяснила, что он спит. Не открывая глаз, пес стукнул по полу пушистым хвостом. Ого, дела идут, вот уже хвост двигается!

— Умница моя! — Тоня погладила пса по загривку и снова углубилась в воспоминания.

Тонина мать родила Тоню без мужа. Нагуляла — как говорил дядька, — неизвестно от кого. И бросила Тоню в возрасте двух лет. Просто вышла как-то из дома и не вернулась. Сказала сестре, что идет устраиваться на работу, дескать, приличная фирма, расположена удобно и платить будут хорошо. Больше ее никто не видел.

Тетя Лина через положенные три дня заявила в милицию, те нехотя завели дело, а когда узнали, что остался двухлетний ребенок, то только рукой махнули. Так и сказал пожилой мент тете Лине — дескать, дело ясное, бросила сестричка на тебя свою девчонку, а сама удрала легкой жизни искать. Оттого и придумала, что на работу устраивается, чтобы документы с собой взять. А вещи оставила, чтобы ее не заподозрили.

Все это Тоня знает в мельчайших деталях и подробностях, опять-таки, потому что дядька неоднократно орал на кухне, какими только эпитетами не награждая сестру жены. Бросила, мол, свое отродье, корми-пои девку, одевай-обувай, а кто платить станет? И такая она, и сякая, немазаная, сухая…

Порывался сдать он Тоню в детский дом, но тут повадились в квартиру ходить люди из той самой жилконторы, где он раньше работал, дом как раз и находился на ее территории. То ли через милицию, то ли через соседей узнали они, что мать Тони пропала, да и начали к квартире пристально приглядываться. И то сказать — квартира трехкомнатная на Петроградской, потолки — три с половиной метра, комнаты огромные, коридор чуть не с километр длиной…

Тогда еще ни о какой собственности на жилплощадь и слыхом не слыхали, прописаны в квартире были четверо, а если меньше станет народу, то можно бы и подселить кого-нибудь… Были тогда такие законы.

Дядька был хоть и небольшого ума, как понимает теперь Тоня, однако себя считал прозорливым и дальновидным человеком, да тут и ума большого не нужно, чтобы сообразить, как уберечь квартиру от подселения. Тоню никуда не стали оформлять, тетя Лина о ней заботилась. Ничего плохого Тоня не может сказать, голодом ее не морили, в отрепьях она не ходила, игрушки тетя Лина ей покупала, на мороженое давала, никогда грубого слова не сказала, не то чтобы шлепнуть или подзатыльник дать.

Дядька тоже ее не бил, предпочитал словами ранить. Да Тоня и привыкла уже, на слова его внимания не обращала. То есть это только кажется, а на самом деле вбил дядька в нее навеки устойчивое убеждение, что ни на что она не годна, а самое главное — никому не нужна. Тетя Лина никогда его не поддерживала, но Тоню ни в чем не разуверяла, не заступалась за нее. Сколько себя помнит, никогда тетя Лина мужу не перечила.

«Как скажешь — так и будет», — только и ответ был на все.

А дядька говорил. Даже слишком много. И все успокоиться никак не мог, заставил тетю Лину в розыск на сестру подать — или, кричал, жива она, тогда пускай сама на свою деваху раскошеливается, а если нет ее на свете — то государство должно пенсию платить.

Тоне уж тогда лет шесть было, скоро в школу идти. Те, в милиции, заявление приняли и вызвали как-то тетю Лину на опознание неизвестного трупа молодой женщины, подходящей по описанию на Тонину пропавшую мать. После посещения морга тетя Лина явилась домой бледная, как сама смерть, и вдруг упала в коридоре на пол и затряслась. А потом стала кататься и биться головой о стену. Тоня, выскочившая в коридор, взвыла от страха. Пока дядька брызгал на тетю Лину водой и орал на Тоню, чтобы та заткнулась, в незапертую дверь заглянула соседка и, сориентировавшись в ситуации, вызвала «Скорую».

Медики приехали быстро, накололи тетю Лину успокоительным, сказали, что это нервный срыв. Как узнали, что в морге была по поводу опознания, так только руками развели — что же вы хотите, ничего удивительного, такой стресс.

Дядька не то чтобы испугался за жену, просто не хотелось с ней возиться, поэтому на следующее опознание тетю Лину не пустил. А потом вдруг в почтовом ящике оказался конверт с деньгами.

«Моей дочери» — было написано на конверте. И все — ни письма, ни подписи, ни обратного адреса. Их адреса тоже не было, и марки тоже, стало быть, кто-то просто пришел в их подъезд и опустил конверт в почтовый ящик.

«Жива, шалава», — сказал тогда дядька и послал тетю Лину в милицию забирать заявление. С тех пор деньги приходили — мало и нерегулярно, а потом перестали, потому что началась перестройка.

Организация, где дядька работал начальником административно-хозяйственного отдела (так у них назывался завхоз), закрылась, дядька устроился завхозом в ведомственную поликлинику, через некоторое время там сняли главврача, поскольку пропали все материалы, выписанные на ремонт.

Тут уже Тоня была не такой маленькой, чтобы понять — дядька тоже успел половить рыбку в мутной воде, уж очень трясся он вечерами, ожидая неприятностей. Все обошлось, поскольку организация, от которой была поликлиника, тоже закрылась. Дядька спешно уволился и по знакомству устроился мелким служащим во вновь выбранную местную администрацию. С тех пор так и закрепился там, переходил потихоньку с должности на должность, а после стал директором какой-то мелкой фирмочки. Зарплату получал приличную, однако делать, как понимает теперь Тоня, ничего особенного не умел, только на подчиненных орал, так что года через два уволили его.

Но дядька не растерялся, оброс за это время полезными знакомствами и устроился в салон красоты директором. Салон этот как раз продали другим хозяевам, потому что прибыли не приносил совсем, одни убытки. Тоня к тому времени выросла и как-то подрабатывала в салоне этом уборщицей. Деньги небольшие, но зато девочки стригли и причесывали ее бесплатно.

Училась Тоня в школе средне, так и говорили учителя — серединка на половинку, никакими предметами особо не интересуется, кое-как переползает с тройки на слабую четверку. После девятого класса уговорила ее тетя Лина поступать в свой техникум, который назывался теперь колледжем. Тоне было, в общем-то, все равно куда поступать, только она твердо знала, что никогда не станет заниматься детьми. Это дело все-таки любить надо, а Тоня детей не то чтобы не любила, но больше любила животных.

С детства ни одной бродячей кошки пропустить не могла, всех ей надо было погладить и пожалеть. Собак тоже совершенно не боялась, ни одна собака на нее не зарычала. Дядька, однако, этот вопрос решил раз и навсегда — никаких животных в доме, от них только грязь и блохи. Ни собак, ни кошек, ни попугая, ни канарейки, ни мышей, ни крыс, ни морских свинок! Увижу какого-нибудь хомяка — ногой раздавлю и в туалет спущу! Тоня верила, что так оно и будет.

Один раз в своем подъезде нашла Тоня котенка — рыжий пищащий комочек. Принесла домой, напоила молоком, после чего котик заснул у Тони на руках. И тогда, пожалуй, первый и единственный раз за все детство, почувствовала Тоня небывалое счастье.

Тетя Лина, придя с работы, нахмурила брови, потом поглядела на Тоню и промолчала. Тонино счастье продолжалось до прихода дядьки, после чего начался обычный крик и последовал строгий приказ — унести из дома эту гадость. Где взяла — там и оставь, хоть в помойку выброси, сказал дядька, с этой дрянью ты в дом не вернешься.

И Тоня решилась. Она молча оделась, сунула котенка за пазуху и шагнула к двери. Она решила не возвращаться. Просто идти и идти, пока не упадет на улице. Будь что будет, но выбросить беспомощного котенка в мусорный бак она не в состоянии. Лучше самой умереть.

Очевидно, тетя Лина почувствовала что-то, заметив, как тщательно Тоня завязывает капюшон куртки и ищет варежки, потому что она взяла Тоню за руку и сказала, что они поспрашивают соседей, может, кто возьмет котеночка.

Взяли Звонаревы со второго этажа, их Ленка училась с Тоней в одной школе, на класс старше. С тех пор Тоня перестала вслушиваться в дядькины крики. Не волновали они ее больше. Никому не нужна, ни на что не годна, ни к чему не приспособлена, ни рожи ни кожи… Про жилплощадь дядька не прибавлял, потому что сумел приватизировать квартиру, оформив-таки Тонину мать умершей, нашел нотариуса, который сквозь пальцы посмотрел на сомнительную ситуацию.

Было у него желание и Тоню площади лишить, но тут номер не прошел, нотариус не решился впрямую закон нарушить. Не то дядька пожадничал и заплатил ему мало, не то побоялся в совершенный криминал соваться — как бы вообще квартиру не отобрали.

В общем, заикнулась как-то Тоня, что хочет после школы на ветеринара пойти учиться — такого от дядьки наслушалась. Всю жизнь — орал он — котов больных будешь усыплять, а здоровых — кастрировать! Того и гляди собака бешеная покусает или от попугая орнитоз подхватишь, или еще что-нибудь похуже!

К тому времени дядька устроился в салон красоты и старался показать себя умным и культурным человеком. Он купил костюм, надевал к нему галстук, постригся коротко (задаром, в том же салоне) и даже поставил коронку на передний зуб. В салоне он затеял полное переоборудование, заявил, что теперь будет не парикмахерская, а косметическая клиника, нахватался разных красивых слов («фотоомоложение», «мезотерапия» и так далее), сумел заморочить голову хозяйке салона, наврав ей, что имеет отношение к медицине — работал, мол, в ведомственной поликлинике, не уточняя, что трудился завхозом. Об этом подробно сообщила Тоне Ленка Звонарева, которая устроилась после окончания школы в этот же салон администратором.

Никакое улучшение внешности дядьке не помогло, клиентки, завидев в помещении здоровенного громогласного мужика, который приставал к ним с разговорами и орал на мастеров, пугались, были очень недовольны и многие больше не приходили. Еще дядька заявил мастерам, что их услуги скоро будут не нужны, раз теперь будет не салон, а клиника.

Коллектив салона в полном составе перешел на другое место и увел оставшихся клиентов, а из дядькиной затеи ничего, разумеется, не вышло, потому что не было у него ни лицензии, ни разрешения на открытие клиники от горздрава и еще много чего. Взбешенная хозяйка салона велела дядьке убираться вон, так он еще перед уходом пустил налево массажные столы и еще кое-какое оборудование. Об этом Тоня тоже узнала от Ленки.

О ветеринарном институте пришлось забыть, дядька сидел без работы и скрепя сердце разрешил Тоне поступать в педагогический колледж. И то потому, что после школы можно было пойти только в продавщицы, а дядька был твердо уверен, что Тоня по своей глупости проторгуется в первый же день.

В колледже как раз открыли секретарское отделение, отдавая дань моде, и тетя Лина посодействовала, чтобы Тоню приняли туда с плоховатым аттестатом. Дядьке про это решили не говорить, чтобы не слушать его непременных воплей по поводу секретарш и козлов-начальников, которые лапают их в своих кабинетах. Дядька по обыкновению употреблял бы более сильные слова.

В колледже Тоню не замечали. Девчонки на секретарском отделении подобрались все хорошенькие, но ленивые. Учились в школе неважно, вот и решили пойти в секретарши. А что, если фирма попадется приличная, то можно если не с начальником закрутить, то какого-нибудь мужчину найти побогаче. Замуж выйти или так, через постель, в общем, в жизни устроиться.

Тоня в этом плане была личностью бесперспективной, это каждому было ясно. Не то чтобы выросла она очень уж некрасивой, нет, тетя Лина, бывало, глядя на нее, вздыхала тихонько — вроде бы и черты лица правильные, нос-глаза на месте, не толстая и не худая до безобразия, ноги не кривые, а вот поди ж ты, все вместе какое-то несуразное, несочетаемое. На занятиях тоже ничем особенным Тоня себя не проявляла, так что преподаватели только плечами пожимали — кто ее, такую растелепу, на работу возьмет?

Как встанет боком, да глянет искоса, и в глазах такое отрешенное выражение — нет, с этой девчонкой каши не сваришь…

Однако на третьем курсе как-то Тоня выровнялась, с учебой наладилось, подрабатывала летом — листовки раздавала, подписи собирала, потом приоделась немножко, стала с девчонками ходить на дискотеку, на озера ездить купаться.

Не слишком ее привечали, да если честно, ей и самой такое времяпрепровождение не нравилось — парни грубые, только пиво пьют да гогочут. Девчонки визжат, развлечения у них какие-то глупые. Подкрадутся, кинут кого-нибудь в воду в одежде — то-то весело. Но все-таки не одна как перст, не дома же сидеть, дядькину ругань слушать.

После косметического салона дядька долго сидел без работы — растерял прежние связи, поскольку все старые знакомые его в местной администрации давно уволились, на их место пришли молодые и, по дядькиному выражению, наглые до неприличия, подметки на ходу рвут, им бы только от государственного пирога кусок побольше откусить, а больше их ничего не интересует.

Тоня еще тогда плечами пожимала — как будто дядька не этим самым всю жизнь занимался, да только не слишком хорошо у него это получалось, вот он и злится. Дядька перехватил ее взгляд и хоть и был по природе сильно толстокожим, все же что-то понял и открыл было рот, чтобы заорать на нее, но тут тетя Лина вовремя отвлекла его каким-то хозяйственным вопросом.

Дядька смирился с тем, что он не будет больше начальником, и стал искать работу попроще. Но, как уже говорилось, делать толком он ничего не умел, и катило уже ему к пенсии, так что можно было найти работу только сторожем или сменным вахтером. Консьержем и то не брали — дядька пытался по старой памяти орать на жильцов, изображая начальника, а им это не нравилось.

Девочки из салона подсуетились, рассказывали всем клиентам, что за человек дядька, как он обманул хозяйку, да еще и обокрал по мелочи, так что связываться с ним в районе никто не хотел.

На выпускном вечере Тоня впервые в жизни напилась. Это получилось случайно, выпила пару коктейлей, да еще ребята водки налили. Как домой добралась, не помнит, провожать, конечно, никто не стал, хорошо хоть в такси посадили. Таксист попался жуликоватый, вытащил все деньги из кошелька, правда было там немного, да еще и сережки из ушей вынул, теткин подарок на восемнадцатилетие.

Тысячи девчонок ездят в такси, и ничего, а тут попался подлец. Такое уж Тонино счастье. Дядька, увидев Тоню, просто оторопел, а тетя Лина только руками всплеснула. Дядьке бы промолчать тогда, да где там, начал орать как обычно.

Все знают, что с пьяным ругаться бесполезно, себе дороже обойдется, но дядька никогда здравым смыслом не руководствовался. Тут уж Тоня не стерпела, тетя Лина ей потом рассказывала. Как начал дядька ее неприличными словами костерить, так обозвала она его тоже по-всякому да поварешкой по лбу съездила. Удар получился несильный, все же здорово она была пьяна, да только дядька заголосил, упал. «Скорую», — кричит, — милицию вызывай. Больше Тоня ничего не помнит, очнулась в своей комнате, спит на кровати одетая. Плохо ей было, в горле пересохло, она и пошла тихонько на кухню. А там свет горит, и голоса слышатся. Подкралась Тоня тихонько к двери, приникла к щелочке.

Дядька сидит на стуле, на голове мокрое полотенце. С виду ничего в нем не изменилось, крови не видно, отлегло у Тони от сердца. Злой, как обычно, я говорит, эту… такую-сякую в тюрьму посажу. Пойдет у меня на зону баланду жрать да охранниц ублажать. Завтра же в милицию пойду и заявление на нее напишу.

Тетя Лина полотенце у него забрала да и встала напротив. Только было Тоня подумала, что скажет тетка свое обычное: «Как хочешь, так и будет», как вдруг тетка хлестнула мужа своего полотенцем и сказала тихо так, но твердо:

«Никуда ты не пойдешь. Мало ты ей жизни испортил, так еще и на зону отправить хочешь? Имей в виду, я ничего подтверждать не стану, а еще и скажу, что ты сам упал, а на нее сваливаешь. Соседи все подтвердят, что у нас каждый день скандалы, ты своими криками всех достал. Да еще и порасскажу там, в милиции, про твои темные делишки».

Дядька-то трус был изряднейший. А тут так удивился, что жена бессловесная заговорила, что едва со стула не упал.

«Ты что, — кричит, — ты в уме ли — такое говорить?»

А тетя Лина свое твердит:

«Оставь племянницу в покое, и так девчонке досталось — без отца, без матери растет. Да ты еще тут. Так что угомонись, никуда не ходи, ничего с тобой не случилось, подумаешь, по голове поварешкой получил. Да у тебя там монолит. Чего ты к ней привязался? Не пьет, не гуляет, учится как-никак, по дому помогает, парней не водит — чего тебе еще? Не знаешь ты, какие дети бывают, я на своей работе нагляделась. Вот окончит она уже колледж, работать пойдет, жизнь свою устроит, нам на старости помощь будет…»

«Вот это, — дядька говорит, — вряд ли. От осинки, милая, не родятся апельсинки. Если мать была шалавой последней, ребенка малого бросила, то и дочка рано или поздно такой же станет».

На это тетя Лина промолчала, а Тоня напилась воды в ванной прямо из-под крана и спать пошла.

Утром пришлось, конечно, перед дядькой извиняться. Он против обыкновения сильно орать не стал, но и милицией не грозил. И пошло у них все по-старому.

Дядька-то мерзавец, конечно, каких мало, но тетя Лина всегда к Тоне хорошо относилась, не было у нее никого, кроме тетки. Зато Тоня с ней нехорошо поступила. Тетки в живых нет, а ей теперь всю жизнь будет стыдно. И теперь получается, что нет у Тони никакого родного существа, кроме вот Рика. Только он к ней хорошо относится. Как познакомились, сразу ее принял.

Рик, должно быть, почувствовал, что Антонина думает о нем. Он приподнялся, взглянул на девушку своими умными темными глазами. В этих глазах светилась преданность и благодарность.

Девушке сразу стало легче — все-таки она не одна, Рик не даст ее в обиду.

— Да ты уже и на лапы опираешься! — обрадовалась она. — Ну, Рикуша, скоро бегать станешь!

Рик едва слышно рыкнул и снова сделал попытку положить голову ей на колени. Антонина, смеясь, схватила его за уши и поцеловала в нос. Рик отстранился и чихнул. И даже рыкнул посильнее — мол, что ты себе позволяешь, я же серьезная сторожевая собака, а не диванная болонка или там что-то мелкое, что под мышкой носят вместо сумочки. Этих можно тискать и целовать…

— Да ладно, — сказала Антонина, — я же вижу, что тебе нравится. И потом, никто же не узнает.

И почесала пса за ухом. Он блаженно вздохнул и закрыл глаза.

Успокоившись, она вспомнила, что так и не позвонила по тому номеру телефона, который ей дал Владимир Борисович. А ведь он велел ей звонить в случае любых неприятностей, или форс-мажорных обстоятельств, как он выразился. Ни в полицию, ни в другие службы, а только ему.

Она начала уже набирать номер и вдруг задумалась.

Что она скажет?

Что в доме неизвестно откуда появился труп незнакомого ей человека, и что потом этот труп необъяснимым образом исчез? Пока она, как полная дура, валялась под лестницей.

Как она будет выглядеть?

В лучшем случае как законченная идиотка. А может, как наркоманка, которая нанюхалась или наелась какой-нибудь дряни, и теперь у нее начались галлюцинации… Реакция нормального человека — немедленно выгнать ее из дома!

Нет, про непоседливого покойника говорить никак нельзя!

Так, значит, может, вообще не звонить? Ничего не говорить о том, что произошло?

Но так ей никто не поможет, и она останется один на один со своими проблемами. А что, если этот кошмар повторится? Да она теперь ночью глаз не сомкнет.

Ну, конечно, она не совсем одна, у нее есть Рик…

Тут Антонина сообразила, что она может сообщить по телефону: кто-то проник на участок и отключил Рика, сделав ему укол снотворного. Уж это-то ей точно не привиделось — вот обломок иглы, который она извлекла из шкуры пса, да и сам Рик еще не отошел от укола. От этого факта не отмахнешься, так что тот, кому она позвонит, должен будет принять какие-то меры…

Она набрала номер, поднесла телефон к уху, но жизнерадостный голос сообщил ей, что данный абонент временно недоступен.

Вот так вот! Владимир Борисович дал ей этот телефон, чтобы звонить по нему в случае экстренной необходимости — а он недоступен! А что, если бы ситуация действительно была форс-мажорная? Что, если бы в дом ломились бандиты или если бы он горел?

Тоня еще раз набрала тот же номер, прослушала такой же жизнерадостный ответ и убрала телефон в карман.

Рик крепко спал на коврике, отбросив лапы. Выглядел он получше, так что Тоня отошла тихонько. Чем так сидеть, лучше заняться делом, а то так и сбрендить недолго. Воспоминания то и дело лезут в голову, а что ей вспоминать-то? Ничего хорошего у нее в жизни не было, одна беспросветность.

Текущее дело у нее было одно, а именно — уборка.

На это у нее уходило пока все свободное время — дом большой, хозяева, должно быть, уезжали в спешке, потому что все брошено как попало, в полном беспорядке. За два дня она успела прибрать в спальне и вымыть кухню, а также разобраться в столовой и начерно вымести холл на первом этаже, оставались еще две детские, кабинет и комната для гостей.

Комната была явно нежилая, пахло там затхлостью и пылью, кровать была вовсе без матраса, так что Тоня ночевала не в хозяйской спальне, а на первом этаже, в небольшой комнатке, примыкающей к кухне. Владимир Борисович так и сказал — живи, где хочешь, ешь, что найдешь, только приберись как следует.

Тоня тяжко вздохнула и приступила к детским комнатам. Там царил совершеннейший кавардак. Она знала, что в доме жила семья — родители и двое детей — мальчик и девочка.

Судя по обстановке, мальчишка был подростком, а девочка лет семи. В ее комнате все было гламурно-розовое, занавески в рюшечках, покрывало на кровати разрисовано шариками и медвежатами, на стенах портреты семи сказочных принцесс. Тоня рассмотрела Белоснежку, Жасмин и Русалочку, потом ей надоело. Осторожно ступая, она собрала с пола игрушки, книжки, какие-то коробочки и пластмассовые части конструктора. Была еще колония меховых зверей, на полке игрушечная посуда и пластиковые продукты — торты, пирожные, гамбургеры, овощи. Тоня улыбнулась своему интересу: вот бы такое было у нее в детстве!

Разборка всего этого заняла почти час.

У мальчика было и того хуже. Все валялось на полу вперемешку — носки, майки, кроссовки, спортивные принадлежности, сломанная игровая приставка, порванные плакаты, тетрадки, учебники. Компьютера не было, очевидно, забрал с собой.

Тоня распихала мелочи по ящикам письменного стола, собрала одежду с пола и развесила по шкафам, сдернула залитое апельсиновым соком и колой постельное белье и сунула его в стиральную машину.

За такой работой время пролетело незаметно. Тоня утомилась и захотела поесть.

Она произвела очередную ревизию холодильника и буфета и выяснила, что там еще довольно много замороженных овощей и мяса, но совсем нет хлеба. И ничего сладкого. А сладкого очень хотелось — это самый доступный способ снять стресс.

Напиться горячего крепкого чаю с печеньем да с шоколадными конфетами. Ох, какое печенье тетя Лина пекла по праздникам! Фигурное, а в середине шоколад или варенья капелька. И во рту выпечка прямо рассыпалась, жевать не нужно было. Или еще такие смешные кулечки с брусничным вареньем, назывались они почему-то «жулики». Дядька перед телевизором целое блюдо сожрать мог, тетя Лина Тоне заранее на тарелочку откладывала и в секретном месте прятала.

Тут в доме ничего нет, даже леденцов детских не завалялось, сахар кусковой и тот кончился.

Тоня подумала и решила прогуляться до магазина — купить все самое необходимое, а заодно пройтись, подышать свежим воздухом. На улице не было дождя, и даже солнце несмело пробивалось из-за туч. Рик поднял голову и даже попытался встать, но лапы разъехались, и он снова плюхнулся на коврик.

— Ничего, — сказала Тоня, — все будет хорошо. Ты полежи здесь, а я тебе колбаски принесу. Или сыру.

На собаке хозяева не экономили, в сарае стоял мешок сухого корма, однако Рик сразу же дал понять Тоне, что не откажется и от человеческой еды. И Владимир Борисович говорил, что дети его избаловали, сосисками кормили и сухим печеньем.

Надев кроссовки и куртку с капюшоном, а самое главное — потрепав на прощание Рика по загривку, Тоня вышла из дому, открыла калитку и покинула участок.

Антонина не стала брать машину — до магазина было недалеко, и ей хотелось прогуляться.

День оказался совсем солнечный. На березах уже появились желтые листья, расцветив золотом зеленый фон ближней рощи, черепичные крыши соседских коттеджей бросали вокруг красноватые отблески.

Коттеджный поселок «Холодный ключ» был построен неподалеку от обычной деревни Заречье, где собственно и находился магазин, куда направилась Антонина. Поселок соединяла с деревней хорошая шоссейная дорога, по сторонам которой рос густой темный ельник. Девушка уже вышла на эту дорогу, когда услышала позади поспешные шаги и шумное, с присвистом, дыхание.

Обернувшись, она увидела, что ее догоняет толстая тетка лет пятидесяти в леопардовых лосинах и полосатом свитере ручной неаккуратной вязки. На ногах у тетки были ярко-желтые галоши, в которых ходят в огород.

— Постой! Обожди! — окликнуло ее это чучело. — Куда ты так несешься? Обожди минутку, мне тебя не догнать!

Антонина нехотя замедлила шаги и дождалась незнакомку. Та, громко пыхтя, нагнала ее и проговорила, отдуваясь:

— Ну вот, еле догнала! Ты ведь в магазин идешь, в деревню? И я тоже в магазин. Прикинь, в доме ни печенья, ни конфет не осталось, чаю выпить не с чем!

«А тебе бы, милая, про конфеты и печенье лучше вовсе забыть, — подумала Антонина, критически оглядев ее фигуру. — А то ты скоро ни в одну дверь входить не будешь!»

— Так что пойдем вместе, а то одной-то через лес страшновато… По дороге далеко, а вместе мы по тропиночке срежем. Там метров пятьсот всего пройти — и вот он, магазин-то! Там, правда, тоже мало что купишь, — вздохнула толстуха. — Одно слово — «сельпо»! А ты ведь за домом Самохиных присматриваешь?

— Ну да, — проговорила Тоня, покосившись на спутницу.

Вот интересно, откуда она все знает? Вроде Антонина ни с кем не общалась, никому ничего не говорила…

— А я — за домом Лисовских, — сообщила та. — Меня Анфиса зовут, Анфиса Павловна…

— Антонина, — лаконично представилась девушка и снова замолчала. У нее не было никакого желания поддерживать разговор.

— Твои-то так спешили, так спешили, когда уезжали… — снова заговорила Анфиса, не в силах помолчать дольше минуты. — Кое-как вещи покидали в багажник — и помчались, будто за ними черти гонятся…

— Спешили? — переспросила Антонина, искоса взглянув на спутницу.

Она и сама заметила в доме следы поспешного отъезда, но хотела понять его причины.

— А как же, конечно, спешили! — подхватила Анфиса, почувствовав в ее голосе интерес. — На самого-то, на Вячеслава Андреевича, здорово наехали, так ему пришлось все бросить и когти рвать!

— Наехали? — снова переспросила Антонина. — В аварию, что ли, попал?

— В какую аварию? — Анфиса взглянула на нее, как на ребенка. — Ты что, не знаешь, как наезжают?

— Ах, в этом смысле! — сообразила Антонина. — А кто же на него наехал?

— А вот это уж я не знаю! — Анфиса поджала губы. — А ежели я не знаю — никогда лишнего говорить не стану! А ты-то ничего про них не знаешь? Не знаешь, к примеру, куда они уехали? — Глаза Анфисы зажглись жгучим интересом.

— Ничего не знаю! — отрезала Тоня. — Я вообще им человек посторонний, наняли за домом присмотреть, пока Владимир Борисович в отъезде — и все.

— Ну, это ты, конечно, правильно, что лишнего не говоришь, — пробормотала Анфиса с обидой. — Посторонним ничего выкладывать не надо. Да только я-то не посторонняя, и если я что знаю — то я никому и ничего, я как могила…

«Ага, никто, кроме всех на базаре, не узнает! — подумала Антонина. — Да если бы я что-то и знала — ни за что бы такой тетке не сказала!»

— Говоришь, Владимир Борисович тебя нанял… — продолжала Анфиса с ехидной улыбочкой. — Ну, Володька, хозяином заделался, персонал начал нанимать! Футы-нуты, какие мы важные! Как говорится — кот из дома, мыши в пляс! Вот тут свернем, вон она, тропинка-то…

Идя по тропинке, Тоня оценила пользу Анфисиных галош. Дорожка была узкая, плохо протоптанная, со всех сторон наступали кусты и мох. Антонина прекратила пустую беседу и сосредоточилась на выискивании сухих мест. Это удавалось ей плохо, ноги в кроссовках мигом промокли.

Между тем они вышли к деревне, миновали два-три невзрачных домика и подошли к магазину. Анфиса вошла первой и разочарованно протянула:

— Ну, так и знала! Ничего нету!

— Зря вы так, женщина! — возразила ей продавщица, чем-то неуловимо на нее похожая. — Сегодня же привоз был, и хлеб свежий привезли, и молоко, и даже окорочка куриные замороженные!

— Сама вот и пей чай с морожеными окорочками! — фыркнула Анфиса. — А печенья хорошего нету! И конфет тоже!

— Как это нету? — возмутилась продавщица. — А это что же — не печенье? Вот ведь — и курабье есть, и суворовское…

— Где курабье? — повысила голос Анфиса. — Это? Какое же это курабье? Что я — курабье не знаю?

— А что же это, как не курабье? — не сдавалась продавщица. — Вон и этикетка на нем — написано «курабье»!

— Мало ли, что этикетка! — не унималась Анфиса. — Этикетку можно какую хочешь прилепить, а только это никак не курабье! Если хочешь знать, это венское печенье!

Антонина молчала, с тоской глядя на грязноватый прилавок. Сухое печенье было навалено на нем неаппетитной кучей, да еще и ползали по нему неторопливые осенние мухи. В конце концов она взяла завалявшуюся в углу шоколадку и полкило кускового сахару.

Анфиса Павловна долго препиралась с продавщицей, наконец выбрала все же печенье и велела взвесить карамелек в ярких обертках.

— Хоть фантики красивые, — ворчала она.

Зато хлеб был свежий, еще теплый.

— Они его из пекарни привозят, тут недалеко, — сказала Анфиса, — ай да ладно, хлеб такой с маслом да с вареньем — и ничего больше не надо!

Тоня хотела неодобрительно скривить губы — дескать, от хлеба толстеют, но поймала себя на мысли, что тоже ужасно хочется хлеба с вареньем. И чай чтобы горячий, крепкий, сладкий… Что-то она тут разъелась, на свежем воздухе.

Обратно шли медленно, Анфиса все время отставала.

— Я тут постоянно живу, — пыхтя, рассказывала она, — летом-то все тут, а осенью и зимой только по выходным приезжают. Ну, ясное дело, друзья, компании разные у них, потом уборки — ужас! Все бы ничего, хозяин вообще ни во что не вмешивается, хозяйка не вредная, только она, понимаешь, подвинута на здоровом образе жизни. Сама худая, как спица от велосипеда, ничего не ест, пьет только воду, и то какую-то специальную, при виде сладкого прямо трястись начинает. И ну мне выговаривать! Еще тоже взяла моду — подробно перечисляет, что с моими внутренностями делается, когда я конфеты ем!

— Да ей-то какое дело до ваших внутренностей! — не выдержала Тоня.

— Вот и я о том же! — подхватила Анфиса. — Но, сама понимаешь, с хозяевами спорить, что против ветра плевать — все на меня же и попадет. Думала я даже уволиться, да больно место хорошее. Всю неделю-то я одна в пустом доме. Приберусь, да и делаю что хочу. И платят прилично, грех от такого места отказываться. Так-то, на буднях, здесь почти никого нет, но ты не бойся, пока соседи вокруг есть.

— Да не боюсь я, у меня собака, — ответила Антонина.

— Рик? Хороший пес, серьезный, не пустолай какой-нибудь, — согласилась Анфиса. — Когда Самохины уезжали, Татьяна, жена-то самого, уж очень Володьку просила — не оставьте, говорит, собаку, проследите, чтобы с Риком все в порядке было, чтоб накормлен и все прочее. А он, вишь, слинял, тебя нанял…

— Он сказал — на две недели. Мать, говорит, заболела, надо съездить… — неизвестно зачем объяснила Антонина.

— Ну не знаю… — Анфиса поджала губы, — что-то не слыхала я, что у него мать жива. Один, говорил, как перст, никого нету. А после говорил: денег ему оставили прилично — дескать, живите, за домом смотрите, пока мы не объявимся. Да только я скажу, что здорово их припекло, раз собаку они бросили, вот что…

Она замолчала и несколько минут шла тихо, но не выдержала и снова заговорила:

— Тут как было: иду это я к Молоковским, что на соседней улице живут, ихняя кухарка Анна мне рецепт яблочного повидла обещала. Яблок нынче уродилось — неизмеримое количество, у нас хоть за яблонями никто не смотрит, все равно урожай хороший. Думаю, соберу хоть сколько-то да и сварю. Спрячу подальше, чтобы хозяйка не увидела, да и буду повидло всю зиму кушать! Ну, иду это я, вдруг машина Татьянина летит на полной скорости. Чуть кота Аникеевых, что через дом от них, насмерть не сбила! И то сказать, кот у Аникеевых больно наглый, ходит вечно посреди дороги, и все машины его объезжать должны. Ну, вывернулся он тут, со страху на забор взлетел. А Татьяна ворота не закрыла, даже во двор заезжать не стала. Бегом в дом, дети за ней. Гляжу — тащат вещи кой-какие, девчонка ревьмя ревет, Рика обнимает, брат ее схватил в охапку да и в авто. Татьяна выбегает, вся запыхалась, волосы растрепаны. Что-то на ходу Владимиру кричит, в машину села да и газанула, только ее и видели вместе с детьми. Я как такое увидела, так и встала столбом. А после очухалась, да и спрашиваю Владимира — что случилось-то? А он как рявкнет — иди по своим делам и в чужие не суйся!

«Это правильно», — подумала Антонина.

Когда они вернулись в коттеджный поселок, Анфиса попыталась напроситься к Антонине в гости.

— Посидим, чаю попьем… Тут ведь такая скука смертная!

Антонина отказалась наотрез — мол, Владимир Борисович настрого запретил ей пускать в дом посторонних.

— Так то — посторонних! — ныла Анфиса. — А я разве же посторонняя? Такая же, как ты!

— Не велено — и все! — отрезала Антонина.

Анфиса разобиделась и свернула к своему коттеджу.

Антонина пошла дальше.

Свернув к дому Самохиных, она удивилась: возле ворот стояла большая черная машина, а перед калиткой переминался с ноги на ногу высокий мужчина в темном костюме с галстуком.

Девушка подошла к незнакомцу и удивленно спросила:

— А вы кто? Что вам нужно?

Тот махнул перед ее лицом каким-то удостоверением (она не успела разглядеть ни имя, ни название организации) и, в свою очередь, спросил:

— А вы кто такая?

Антонина назвала свое имя, объяснила, что оставлена здесь присматривать за домом.

— Давайте тогда продолжим наш разговор внутри! — сухо заявил мужчина. — Ни нам, ни вам не нужно, чтобы о нашем визите пошли разговоры.

Антонина хотела было ответить, что ей, в общем-то, все равно, но решила не зарываться. Она вошла в калитку, открыла ворота. Машина въехала во двор, и из нее вышли еще двое — женщина, тоже в темном костюме, и молодой парень в кожаной куртке, видимо, шофер. Женщина эта Антонине сразу не понравилась — какая-то она была сухая, и глаза холодные, как две льдины. И вроде бы не толстая, а костюм сидел на ней плохо. Мужской она, что ли, купила? Да не может быть. Под костюмом была у нее блузка, фасоном как мужская рубашка, только галстука не хватало. На ногах уродские туфли без каблуков. Прямо агент ФБР, как их в американских боевиках показывают!

Женщина сразу перехватила инициативу — должно быть, она здесь была старшей.

— Значит, Самохин нанял вас, чтобы присматривать за своим домом, — проговорила она, сверля Антонину холодным неприязненным взглядом. — Когда и как вы с ним познакомились?

— Я с ним вообще не знакома! Я его никогда не видела!

— Что-то у вас концы с концами не сходятся, — прошипела женщина в черном. — Вы только что сказали моему коллеге, что Вячеслав Самохин нанял вас присматривать за своим домом!

— Да не говорила я, что он меня нанял! — огрызнулась Антонина. — Я даже его имени не знала, пока вы сейчас не сказали!

— А кто же вас тогда нанял?

— Владимир Борисович нанял… Здешний сторож, он сказал, что ему надо отлучиться ненадолго…

— А его вы откуда знаете?

— А меня с ним познакомил охранник из фирмы, где я раньше работала…

— Владимир Борисович? А фамилия у него есть?

— Есть, конечно, да только я ее не знаю!

Женщина переглянулась со своим коллегой, и тот быстро проговорил:

— Владимир Борисович Василенко. Тот еще прохиндей. Сам сбежал в неизвестном направлении.

— Ах, вот даже так… — Женщина поморщилась, как будто раскусила лимон. — Допустим… В розыск его объявили?

— Да с чего бы?.. — проговорил мужчина неуверенно.

— Ладно, пока подождем… — процедила женщина после некоторого молчания.

Она быстрым взглядом окинула двор, потом подошла к крыльцу, поднялась.

— Эй, а вы куда? — спохватилась Антонина. — Мне не велели никого в дом пускать!

— К нам это не относится! — отрезала женщина.

«Вот как, — подумала Антонина, — этой швабре, оказывается, все можно. Только непонятно, кто они такие, эти люди в черном».

Женщина ей активно не нравилась, вот бывает так — увидишь человека, вроде бы он тебе ничего плохого не сделал, вообще двух слов не сказал, а от его вида тебя прямо тошнит. И хорошо, если человек этот к тебе никакого отношения не имеет. Ну, познакомились случайно да и разошлись как в море корабли. А если это окажется, допустим, новый начальник? Тогда нужно срочно увольняться.

Женщина между тем вошла в дом. Оттуда донеслось басовое рычание Рика, и женщина тут же вылетела на крыльцо как пробка из бутылки. Ее прежняя невозмутимость исчезла без следа, лицо было красным, на нем злость смешалась со страхом.

— Собака! Там собака! Почему мне никто не сказал? Вы же знаете, что я… Уберите сейчас же собаку!

— Да, шеф! — выпалил ее помощник и бросился в дом, на ходу что-то вытаскивая из-за пазухи.

Антонина, однако, опередила его, первой влетела в прихожую и увидела Рика, который стоял напротив двери. Он был еще слаб, ноги плохо его держали, но героический пес грозно скалил желтоватые клыки и рычал на незваных гостей, давая им понять, что никого не пустит в дом. По крайней мере без боя.

Антонина обняла его, стараясь успокоить, заслонила от мужчины в черном и бросила тому в лицо:

— Вы что, совсем сдурели? Стрелять будете в больную собаку? Тогда сначала меня убейте!

— Да никто твоего пса не собирается убивать, — примирительно проговорил мужчина, одергивая пиджак. — Ты его просто попридержи… А то, видишь ли, рычит тут!

— Он свою территорию охраняет! — огрызнулась Антонина. — Для него ваши удостоверения ничего не значат! Вы для него чужие, и все тут!

Женщина в черном показалась за спиной своего напарника. Она немного успокоилась, лицо больше не было малиновым, губы не дрожали, только в глазах метался страх, что Антонина отметила с неизъяснимым злорадством.

— Так уведите свою собаку! — прошипела она недовольно. — Заприте ее где-нибудь!

— Саму тебя надо запереть… — вполголоса пробормотала Антонина и повернулась к собаке:

— Рик, лежать! Все в порядке, это свои!

Рик посмотрел на нее недоверчиво.

«Знаю я, какие это «свои», — казалось, говорил его выразительный взгляд. — Но раз ты говоришь — я подчиняюсь. Дисциплина есть дисциплина. Я не какой-нибудь дворовый пес, я в собачьей школе обучался».

Он лег на коврике, положив морду на лапы, и только исподлобья посматривал на незнакомых людей.

— Он будет спокойно лежать, — проговорила Антонина, поглаживая пса между ушами. — Не бойтесь!

— Я ничего не боюсь! — рявкнула на нее женщина в черном. — Мне нечего бояться! А вот тебе… У тебя, кстати, паспорт имеется?

— А как же! У меня все, что нужно, имеется!

— Так принеси!

— С чего это вы мне тыкаете? — фыркнула Антонина.

— Не нравится — можно и на вы, — проскрежетала женщина. — Не хочешь здесь разговаривать — поедешь с нами, будем говорить в другом месте…

Антонина посмотрела на нее пристально. Глаза этой бабы горели неукротимой злобой. Такая здорово жизнь испортить может. Вот скажет своим — и, правда, посадят Антонину в машину и увезут. Толку им от этого чуть, поскольку Антонина ничего не знает, но баба эта хочет над ней свою власть показать. Тем более Антонина видела, как она собак боится, а ее Рик слушается. Она перевела взгляд на мужчину в черном костюме. Показалось ей или нет, что он едва заметно мотнул головой — мол, не ерепенься, делай, что эта зараза велит, а то огребешь неприятностей по полной. Я-то знаю, давно с ней работаю, это такая стерва…

— Ладно, — смирилась Антонина. — Спрашивайте, что вам нужно!

— Паспорт! — Женщина протянула руку.

— Сейчас принесу! — Антонина прошла в свою комнату, мужчина в черном шел следом за ней как пришитый. Она почувствовала неловкость, увидев свою незастеленную кровать, и разозлилась.

— Ты и в туалет за мной пойдешь? — осведомилась она, покосившись на мужчину.

— Надо будет — пойду! — спокойно ответил он.

Антонина достала из сумочки свой паспорт, вернулась в прихожую, протянула документ женщине:

— Ну, вот! Еще что нужно?

Женщина внимательно изучила паспорт, долго задержалась на странице с регистрацией, наконец подняла взгляд на Антонину:

— И что же вы здесь делаете, Антонина Алексеевна?

— Я вам уже сказала — присматриваю за домом.

— С чего бы молодая женщина вроде вас согласилась на такую странную работу? Сидеть одной в деревне, где вокруг ни души… Никаких развлечений… Это скорее для пенсионеров подходит, и то не всякий согласится!

«А тебе-то что…» — подумала Антонина, но вслух, разумеется, ничего не сказала.

— Мне жить негде, вот и согласилась! — наконец неохотно проговорила она.

— Жить негде? — недоверчиво переспросила женщина. — Странно, вот здесь написано, что вы зарегистрированы в хорошем районе, в центре города…

— Там у меня с родственниками проблемы… — буркнула Антонина, всерьез разозлившись.

Не рассказывать же этой заразе про дядьку, про его Мариночку, про Аслана и Махмуда, про то, как ее едва с лестницы не спустили, и про свой страх, когда ощутила прикосновение ножа к горлу.

— Допустим… — процедила железная женщина. — Допустим, что вы и в самом деле ничего не знаете и просто присматриваете за домом. Но тогда другой вопрос. За то время, что вы здесь находитесь, вы не видели ничего необычного? Сюда никто не приходил?

Антонина вспомнила труп, который нашла в прихожей, и невольно взглянула на то место, где он лежал. У нее мелькнула мысль рассказать об этом трупе, но она тут же остановила себя — если она расскажет, эта железная женщина окончательно уверится в ее причастности к тому, что здесь происходит, и уже точно заберет ее с собой.

— Никто не приходил, — отчеканила она. — И никого и ничего не видела.

Женщина, однако, перехватила ее взгляд и посмотрела на пол — туда, где Антонина нашла труп. Теперь там лежал Рик.

— О чем это вы подумали? — спросила она раздраженно.

— О том, что собаке нужна помощь! — выпалила Антонина. — А я вместо этого трачу на вас свое время!

Она вдруг не выдержала и повысила голос:

— Слушайте, да какое вам до всего этого дело? Какая вам разница, о чем я думаю? Задавайте свои вопросы и уматы… Уезжайте, откуда приехали!

— А вот уедем мы тогда, когда посчитаем нужным! — процедила женщина в черном, опасливо обошла Рика и уверенно направилась наверх. Ее напарник пошел следом.

— Эй, вы куда это? — бросила им вслед Антонина. — Мне никого не велели пускать…

— К нам это не относится! — повторила женщина не оборачиваясь.

— Как же, не относится… — проворчала Тоня и села на коврик рядом с Риком. Его спокойный взгляд и ровное дыхание успокаивали ее, придавали уверенности.

С ее места было видно, что женщина в черном и ее напарник закрылись в кабинете. Оттуда доносился шум — выдвигали ящики, что-то бросали на пол.

«Опять мне придется там порядок наводить…» — тоскливо подумала Антонина.

Молодой шофер остался в прихожей. Он походил взад-вперед, потом открыл комнату, которая служила иногда гостиной. Тоня до нее не добралась еще с уборкой. Парень вошел туда и начал с интересом перебирать разбросанные вещи.

Антонина вскочила, встала на пороге:

— Эй, ты что тут шастаешь? Пропадет что-нибудь, а с кого спросят? С меня!

— Да не возьму я ничего, не беспокойся! Больно надо, тут и ценного ничего нет, одна ерунда! И вообще, никто с тебя ничего не спросит! — миролюбиво ответил парень. — Сбежали твои хозяева.

— Сбежали? — переспросила Антонина. — В каком смысле сбежали?

— В самом прямом. Жена и дети вылетели в Германию, оттуда — еще куда-то, а сам хозяин исчез. Наверное, тоже улетел, только по чужим документам.

— Ну надо же… — протянула Тоня.

Выходит, Анфиса Павловна все точно рассказала, ничего от себя не присочинила. Тоня не очень-то ее слушала — про повидло и кота ей было неинтересно.

— Только зря я тебе это все рассказываю… — Водитель опасливо поглядел на потолок, со второго этажа по-прежнему доносился шум.

— Да ладно, я не болтливая. А чего это она так из-за Рика переполошилась? — Тоня тоже кивнула на потолок.

— Соколова-то? Да она очень собак боится. Так — железная женщина, а как увидит собаку — прямо сама не своя… С детства это у нее, что ли… Случай какой-то был… Вроде от бешеной собаки она убегала…

«Жаль, что убежала», — подумала Тоня.

Они еще несколько минут поговорили. Потом дверь кабинета открылась, по лестнице спустилась железная женщина со своим напарником, подошла к Антонине, смерила ее взглядом.

— Имейте в виду, Барсукова, если вы нас ввели в заблуждение — ответите по всей строгости! И никуда отсюда не уезжайте, вы нам можете еще понадобиться! Имейте в виду — мы все про вас знаем и найдем вас, где бы вы ни скрывались!

— С чего бы это мне скрываться? — проворчала Антонина. — Я ничего плохого не сделала!

— А уж это нам лучше знать! — отрезала железная женщина и направилась к выходу, стараясь держаться подальше от Рика.

Рик проводил ее спокойным, неодобрительным взглядом и рыкнул вслед что-то нелицеприятное.

Вся троица спустилась с крыльца, погрузилась в машину и уехала, оставив после себя раздражение и запах бензина.

Антонина закрыла за ними ворота, вернулась в дом и погладила Рика по загривку:

— Ну все, Рикуша, все ушли, можно расслабиться! А ты держался молодцом! Скоро ходить будешь, а потом и бегать!

Рик благодарно заворчал.

Вдруг это ворчание оборвалось, он приподнял голову, уши встали торчком, шерсть на загривке поднялась дыбом, и на смену уютному ворчанию прозвучал грозный рык.

— Что с тобой, Рикуша? — удивленно спросила Антонина.

Тут в калитку позвонили.

— Вот черт, они вернулись! Забыли что-нибудь?

Девушка вышла из дома, подошла к калитке и открыла ее, не задавая вопросов.

И тут же пожалела об этом.

По ту сторону стояла не железная женщина Соколова, не ее верный напарник и не симпатичный молодой шофер. Там стоял крайне неприятный тип в коротком черном пальто. У него были выступающие вперед кривые зубы, приплюснутый нос и маленькие бегающие глазки. В довершение портрета нужно добавить, что он жевал резинку, мерно двигая челюстями из стороны в сторону.

Антонина попыталась закрыть калитку, но неприятный тип выставил вперед ногу, а потом весь протиснулся в калитку и встал перед Антониной, сверля ее своими маленькими глазками. Он обернулся и коротко свистнул, и тут же в калитку протиснулся второй тип — здоровенный и толстый, как надувной человек, рекламирующий шины «Мишлен», с маленькой круглой головой на широченных плечах. Он встал за спиной первого, так же флегматично пережевывая резинку.

Когда он освободил проем калитки, Антонина увидела на улице перед воротами черную машину, большую и квадратную, как сарай на колесах.

— Вы еще кто такие? — проговорила девушка, стараясь не показать свой испуг.

Неприятный тип с торчащими зубами выплюнул резинку на траву, ухмыльнулся и спросил:

— Чего им было нужно?

— Кому? О чем ты вообще? И кто ты такой, черт тебя побери?

— Спрашиваю еще раз — что им было нужно?

— О ком ты?

— Ты отлично знаешь, о ком! — прошипел бандит, скрипнув зубами. — К тебе только что люди приезжали. Трое, на черной машине. И не вздумай мне врать — мы не они, у нас разговор короткий! Раз-два, и готово! Правда, Матюша?

Верзила у него за спиной убедительно хрюкнул, что должно было обозначать подтверждение.

— Про хозяев спрашивали, — неохотно ответила Антонина, прислушиваясь.

Ей показалось, что из дома доносится какой-то шум.

— Ага! — Бандит удовлетворенно кивнул. — Значит, от них он тоже ушел? Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел… Тоже мне, колобок нашелся! Ну, от нас-то он не уйдет!

Он хрипло загоготал, потом резко помрачнел и вызверился на Антонину:

— А ты знаешь, где он прячется?

— Откуда мне знать? — Антонина пожала плечами. — Я его вообще в глаза не видела! Меня другой человек нанял за домом присматривать, прибираться здесь и все такое… Неужели вы думаете, что мне что-то известно?

— Кто тебя знает! — Бандит обежал взглядом двор и повторил: — Кто тебя знает, что тебе известно! Хозяин твой хитрый… То есть это он так думает, но с нами у него ничего не выйдет! Думает, можно наши денежки прихватить и уйти? Нет, с нами этот номер не пройдет! От нас он далеко не уйдет! Правда, Матюша?

Верзила за его спиной снова утвердительно хрюкнул.

— Так что лучше не играй с нами в прятки. Говори, что тебе известно! Где он прячется? Куда он спрятал наши деньги?

— Говорю же вам — я ничего не знаю!

— Не хочешь, значит, говорить? Думаешь, мы дураки, да? Думаешь, мы тебе поверим? Но это ничего, мы с тобой поговорим по душам и тогда точно будем знать…

В это время за спиной у Антонины хлопнула дверь, раздалось шумное дыхание и короткий грозный лай — рядом с ней возник Рик.

Теперь он казался вполне здоровым, полным сил и очень свирепым. Он застыл рядом с девушкой и чуть впереди ее, обнажив клыки и тихо, угрожающе рыча, в любую секунду готовый броситься на врага и растерзать его.

— Подожди, Рик, подожди, — проговорила Антонина тихо, — без команды не нападай!

Кривозубый бандит заметно побледнел. Он потянулся к карману и проговорил неуверенным голосом:

— Да я его сейчас…

— Не советую, — перебила его Антонина. — Пес отлично обучен, как только увидит оружие — порвет тебе горло! Ему на это нужно меньше секунды! Я его уже видела в деле! Так что лучше держи руки на виду и не делай резких движений!

— Матюша… — проблеял бандит, опустив руки и не сводя глаз с Рика.

— И напарник твой ничего не успеет сделать, — предупредила его девушка. — Он ведь у тебя здоровый, но не очень расторопный, правда? Пока до него дойдет, ты уже будешь на том свете!

Бандит ничего не ответил, тем самым подтвердив ее правоту.

Они стояли друг против друга — бандиты и Антонина с Риком, и никто не решался сделать первый шаг.

В шахматах такое положение называется цугцванг — когда любой ход приводит к неминуемому проигрышу.

Антонина покосилась на пса и поняла, что он еле держится на ногах. Скоро бандиты это заметят, и тогда… Тогда временное равновесие сил закончится не в ее пользу…

Но в это время калитка скрипнула, в нее протиснулась Анфиса Павловна во всей своей красе. На ней был тот же самый неровно связанный свитер, только вместо лосин теперь были надеты обыкновенные тренировочные штаны, отвисшие на коленках. Очевидно, лосины считались парадной одеждой, предназначенной для выхода в свет.

— А я иду мимо, — проговорила она, разглядывая немую сцену и переступая ногами в желтых галошах, — вижу, у тебя открыто. Ну и решила зайти. Прикинь, была в магазине и забыла чаю купить. У тебя нету?

Она снова оглядела бандитов и с интересом осведомилась:

— А вы, наверное, из областного энергонадзора? Счетчики проверять приехали?

— Да, мы из надзора… Насчет счетчика… — протянул кривозубый и попятился, отступая к калитке. — Но мы уже все выяснили. Девушка нас, кажется, поняла…

С этими словами он выскользнул на улицу. Его надувной напарник послушно последовал за ним, и из-за ворот донесся шум отъезжающей машины.

— Ты чего калитку открываешь разным-всяким? — сердито заговорила Анфиса. — Тебя для того в приличный дом пустили, чтобы ты этих уродов принимала?

— Никого я не принимала! — огрызнулась Антонина, отходя от пережитого страха. — Думала, те вернулись…

— А те кто такие? — приступала Анфиса. — Полиция?

— Черт их знает, — честно ответила Тоня, — показали документы, только я не разобрала, откуда они.

— Чего им надо было? — Анфиса потихоньку теснила Тоню к дому, чтобы пролезть туда, все осмотреть, пошнырять по комнатам, а потом все растрепать соседям.

Тоня уже смирилась — не драться же с приставучей теткой, все-таки она ее от бандитов спасла. Но тут Рик поднял голову вверх и залился таким громким лаем, что Анфиса Павловна удивленно попятилась обратно к калитке.

— Рик, — умильно обратилась она к нему, — хорошая собачка. Ты что, меня не узнал?

Рик громко лаял, рычал и делал вид, что старается вырваться из Тониных рук.

— Что-то он нервничает… — Анфиса неохотно вышла за калитку, — ладно, я попозже зайду.

И аккуратно прикрыла калитку. Тоня выждала три минуты, после чего заперла калитку изнутри и направилась в дом, потому что ноги ее не держали.

Ну и денек сегодня выдался! После утреннего кофе она нашла труп в прихожей. И одного этого события довольно, чтобы надолго вывести человека из равновесия. А тут еще ее угораздило стукнуться головой, а потом, когда очнулась, последовал еще больший стресс — труп исчез в неизвестном направлении. Рика отравили, а потом приехали эти, из какой-то таинственной конторы, а потом еще бандиты. Да, самое время сейчас выпить чаю.

Готовить еду она была не в состоянии, поэтому заварила чаю покрепче, нарезала хлеб потолще и как следует намазала его маслом. Хорошо бы сейчас еще варенья…

Может, зря она шуганула Анфису? Было бы к чаю яблочное повидло. Но нет, Тоня представила, как Анфиса с топотом носится по всему дому, трогает руками чужие вещи и болтает, болтает, так что голова у Тони начинает пульсировать болью. Вот, кстати, надо было сразу к шишке холодное приложить.

Так что обойдемся, чем есть. Тоня откусила бутерброд и глубоко задумалась.

Хоть дядька и твердил все время, что Тоня глупа как пробка, но в данном случае ума большого не надо, чтобы догадаться: дело в этом доме нечисто. Видно, рыльце-то у хозяина этого Самохина в пушку, раз его ищут все, кому не лень — и бандиты, и компетентные органы, вот только непонятно, какие точно.

Правильно сказали, что сторож Владимир Борисович — тот еще прохиндей, удрал в неизвестном направлении, поскольку знал, что не будет в этом доме покоя. Просто так собаку бросить, видно, совесть не позволила, а скорее всего побоялся, что хозяева вернутся, узнают, что пес с голоду умер, так ему мало не покажется.

Деньги-то хозяйка ему на собаку, конечно, оставила, тут Анфиса не наврала. И вообще, правильно она этого сторожа оценила, нет у нее к нему доверия. А Тоня, как всегда, в дураках — полезла в пекло по собственному желанию.

Самое умное, что можно сейчас сделать — бежать отсюда как можно скорее. А что, сесть в машину да и уехать. Ключи от дома у Анфисы оставить. Или под крыльцо подсунуть. Конечно, это не самое надежное место, ну и ладно.

Да, но Рик? Как же она может бросить собаку? Ведь Владимир Борисович две недели точно не вернется, да и потом-то вряд ли. И тогда Рик умрет с голоду, а скорее всего его раньше пристрелят либо бандиты, либо эта ненавистница собак Соколова.

Взять Рика с собой? Но куда она его повезет? У нее нет ни жилья, ни денег, чтобы снять квартиру, да и кто пустит квартирантку с такой большой собакой?

И как же так получилось, что она оказалась совершенно одна, просто как перст, как дуб среди долины ровной? Нет у нее ни друзей, ни родственников, ни человека надежного, чтобы можно было к нему обратиться и чтобы помог в трудную минуту?

А вот так и получилось, что Тоня — законченная неудачница. Чему ж тут удивляться? Никогда ей не везло, а сейчас уж полный край настал. А она-то надеялась, пыталась как-то бороться, притчу о лягушках в сметане вспоминала. Дескать, одна лягушка лапки опустила, сдалась да и утонула в сметане. А другая — смелая и целеустремленная — не сдалась, работала лапками, сбила из сметаны масло, да и выскочила из горшка. Это в школе им об этом учительница рассказывала, а Тоня тогда еще подумала — кто это масло есть будет, после лягушки-то…

В общем, вранье это все, от судьбы не уйдешь, уж Антонина-то это точно знает.

После окончания колледжа пошла она работу искать. Знакомств никаких, связей тоже — прочитает в газете, что нужен секретарь, да и звонит туда. Половина мест к тому времени было уже занято, остальные по голосу ее определяли, что не подходит. В пару мест съездила, там какие-то фирмочки зачуханные, так и то начальник, как посмотрит на Тоню, на лице сразу разочарование проступает. А кого он ждал-то на мизерную зарплату, «мисс России», что ли?

Лето прошло, и тетя Лина устроила ее в тот же колледж в деканат. Работа унылая, зарплата — одни слезы. Все Тоню шпыняют, до последней уборщицы. Дядька в открытую радуется — говорил, орет, что ничего путного с нее не выйдет, так оно и получилось, даже в секретарши не берут! Да куда тебе, милая, там же с начальством спать надо, а на тебя, уродину, кто польстится… И так далее в таком же духе.

Прокантовалась так Тоня года полтора, а потом привалила ей неожиданная удача.

То есть это она так сначала подумала. Одна родительница, чья дочка уж такая оторва попалась — ничего делать не хотела, учебу прогуливала, преподавателям хамила напропалую, на Тоню внимание обратила. Она, мамаша оторвы этой, часто в колледж таскалась, уж очень надеялась, что дочка доучиться сумеет, все-таки при деле ребенок. А муж у нее какой-то был бизнесмен. Как раз у него секретарша уволилась, так женушка Тоню ему и сосватала. А для чего — это Тоне в первый же день на новой работе сотрудницы объяснили.

Хозяин фирмы, муж этой тети, оказывается, жуткий бабник был. И шел по пути наименьшего сопротивления, то есть предпочитал спать с секретаршами.

Все было бы отлично, если не жена. Она, естественно, супруга своего знала как облупленного и строго следила за его моральным обликом. Послать ее подальше он не мог, поскольку в фирме была достаточно приличная доля ее акций. Вот она и держала руку на пульсе, то есть сама подыскивала ему секретарш.

Ее муженек прекрасно знал, что находится у жены под колпаком, но ничего не мог с собой поделать. Каждую новую секретаршу он окружал заботой, обхаживал ее и стремился уложить в постель. Это было непросто, поскольку жена была начеку и подбирала соответствующих кандидаток. Однако ничего не помогало — ее всеядному благоверному годились все без разбора. Толстые и болезненно худые, коротко стриженные мосластые девчонки с обгрызенными ногтями и дамы не первой молодости с хриплым голосом и неистребимым запахом табака.

Была одна невеста, которой роман с директором не помешал выйти замуж в назначенный срок, была добропорядочная мать троих детей. Как только становилось ясно, что начальник преуспел в своих амурных начинаниях, его жена тотчас секретаршу увольняла. И все начиналось по новой.

Когда директор увидел Тоню, он и глазом не моргнул — бывали у него всякие, а эта вроде на первый взгляд и ничего себе. Не красавица, конечно, но бывали и похуже. Но его жена была тетка не промах, она-то видела в свое время Тоню во всей красе.

Дело в том, что муж ее был мужчина громкоголосый и грубоватый. И в процессе работы часто повышал голос на подчиненных, а уж поорать на секретаршу было для него обычным делом. Так-то он был человек незлой, и никто не обращал на его крик особого внимания.

Иное дело Тоня. У нее, доведенной дядькой до белого каления, реакция на крик была однозначной — она впадала в ступор, глядя вбок невидящими глазами, и вид у нее в этот момент был невменяемый. Дядька, как уже говорилось, в словах не стеснялся и называл в такие минуты племянницу полудурком. И вот, как только начальник с утра пораньше заорал да бросил на пол не те бумаги, то и увидел свою секретаршу в ступоре.

Тоня ничего не могла с собой сделать. Она путала документы, роняла на пол ценные образцы, проливала кофе, не могла ответить по телефону. Она до сих пор не понимает, как директор не выгнал ее сразу. Наверно, не хотел идти с женой на открытую конфронтацию.

Он выбрал иной путь. Промучившись с Тоней некоторое время, он послал ее на курсы. А потом устроил помощником товароведа в свою же фирму. Тоня тихонечко сидела за компьютером и учитывала поступающие товары. Никто на нее не орал, так что дело шло если не быстро, то все же без проволочек. Еще через некоторое время дела на фирме пошли плохо, и директор уволил половину служащих. И Тоню тоже, но к тому времени она и сама нашла работу получше.

Так и пошло. Долго на одном месте она не могла удержаться — либо фирма разорялась, либо директор осуществлял ротацию кадров, либо атмосфера накалялась, и Тоня сама решала переменить работу.

С сотрудниками она не конфликтовала, но и душой коллектива никогда не была. Работала в небольших фирмах — менеджером, товароведом, даже кладовщицей на складе.

Понемногу приоделась, даже съездила отдохнуть на море. Пригласила сотрудница, у которой не было спутника. Тоне понравилось, но та коллега больше ее не приглашала, а потом вообще уволилась. Дома все как-то устаканилось. Дядька дежурил где-то сутки через трое, и в эти сутки Тоня бывала дома. Помогала тете Лине по хозяйству, просто так сидели они вместе, разговаривали. Тетка стала прихварывать, выглядела неважно, но никогда не жаловалась.

Прошло еще какое-то время, и Тоня познакомилась со своим будущим мужем. Точнее, он с ней познакомился. Она, растяпа, выронила кошелек, а он поднял. И подал ей, и помог упаковать покупки. Тетя Лина давно уже не ходила за продуктами, у нее от тяжелого начиналась одышка, дядька же, находясь три дня дома, требовал полноценного четырехразового питания, так что Тоне приходилось бегать по магазинам чуть ли не каждый день. В их старом районе магазинов было мало, а супермаркет далеко.

Тогда Тоня поблагодарила доброго человека и пошла своей дорогой. Но порвался пакет, и она остановилась, беспомощно взирая на раскатившиеся по асфальту апельсины и пачки творога. Дядька к старости проникся вдруг здоровым образом жизни и требовал полноценных витаминов. Хорошо хоть бутылка «Боржоми» не разбилась, что покупала Тоня для тети Лины.

И вот, снова нагнал ее тот самый мужчина, собрал раскатившиеся апельсины, закинул ее пакеты в свою тележку и предложил подвезти. Тоня сначала отказалась, но потом представила, как идет она, придерживая разорвавшийся пакет, к остановке, а маршрутки нет как нет, а когда придет, то набьются в нее такие же, как она, навьюченные продуктами люди, представила, как все будут пинать ее пакеты и обругают по-всякому. Представив все это, она согласилась.

Машина у него оказалась недорогая, та самая старенькая «Хонда», которую увезла с собой Тоня после развода. В автомобиле и познакомились. Звали его Викентием, но он сказал, что имя свое старообразное не очень любит, и друзья называют его Викой. Тогда в первый раз, Тоня не слишком его разглядывала, больше беспокоилась, чтобы апельсины не раскатились. Ну, поблагодарила, конечно, да и хотела пойти домой, только он выпросил ее номер телефона. И свой дал, дескать, если соберетесь в супермаркет, то позвоните, вместе веселее.

Дома дядька разорался, что купила все не то, и Тоня про Вику совершенно забыла. До следующей субботы, когда он позвонил и предложил свои услуги. Тут уж она призадумалась, в зеркало на себя поглядела, макияж навела поярче.

В тот раз после покупок пригласил он ее тут же, в супермаркете, кофе выпить, там кафе довольно приличное располагалось. Посидели, поговорили, Тоня его как следует рассмотрела.

Мужчина, конечно, не первой молодости, на вид все сорок, стало быть, лет на пятнадцать ее старше. Да только ей выбирать не приходится, до того, как с Викой познакомилась, пару раз только парень на свидание пригласил. А после как-то на вечеринке переспала с одним, так потом он от Тони шарахнулся как от чумной, у него оказалась жена ревнивая, если что узнает — Тоне тоже не поздоровится.

Так что выбирать Тоне особо не из кого. А тут все-таки приличный человек. Хотя внешность, конечно, так себе. Был он среднего роста, не толстый, но и не худой, лицо бледноватое, кожа хоть и чистая, но какая-то блеклая, глаза серые, незаметные, волосы тонкие, редковатые, на висках — залысины.

Заурядный, в общем, человек, ничем не примечательный. Да только Тоне ли об этом говорить? Она сама ничем не примечательная личность, обыкновенная, ни умом, ни красотой не блещет, никакими талантами бог не наградил, ни рожи, в общем, ни кожи, как дядька говорит. Так что если нашелся мужчина, который обратил на нее внимание, то грех от такого отмахиваться.

Ну и стали они с Викой встречаться. В кино сходили, в театр, в музей даже. По городу погуляли, он рассказывал что-то про Монферрана да про Растрелли. Теперь-то Тоня знает, что никаких особенных знаний у него не было, все из школьного учебника, а тогда казался он ей необыкновенно умным. Серьезный человек, солидный, а что внешне не красавец писаный, так это и ни к чему, Тоня свое положение очень даже хорошо понимает, дядька с самого детства ей внушил.

А самое главное, что ее привлекло — говорил Вика всегда тихо, голоса никогда не повышал, улыбался редко, а смеха его громкого она никогда не слышала. И привыкла к нему потихоньку. А уж когда в ресторан он пригласил, а после домой позвал, Тоня пошла без раздумий.

Квартира у него оказалась двухкомнатная и очень чистенькая, нигде ничего не валяется, никакого ненужного хлама, что тоже произвело на Тоню приятное впечатление. В постели ничего такого особенного она не ощутила, но отнесла это за счет своей неопытности.

Они встречались месяца два, когда Вика предложил ей остаться. А если тебе неудобно, добавил он, то давай поженимся.

Дома тетя Лина приступила к Тоне с расспросами, видно заметила, что с племянницей что-то происходит. Тоня отмалчивалась, так как не уверена была, что тетя Лина дядьке не проболтается. А уж тот-то на Тониных косточках попляшет, все выскажет, такой уж у него характер.

Вика все настойчивей звал ее переехать, и как-то, когда Тоня заночевала у него и забежала домой утром перед работой, дядька устроил грандиозный скандал. Он орал так, что стекла дрожали, и соседка снизу стучала по трубе. Но дядьку это не остановило, он поминал Тонину мать, обзывал ее последними словами и утверждал, что Тоня пошла по той же дорожке.

Глядя на его распахнутый в крике рот, Тоня решилась. Она собрала чемодан и ушла, хлопнув дверью напоследок. Тетя Лина ее не останавливала, она стояла у двери бледная, держась за бок. Как теперь понимает Тоня со стыдом, тетке было очень плохо, уже тогда у нее начинались боли. Ну, с дядьки-то какой спрос, всегда последней скотиной был, а Тоня могла бы заметить. Теперь ей с этим всю жизнь жить.

А тогда началась ее семейная жизнь. В первое время Тоня ожила, представляя, что никогда больше не увидит дядькиной гнусной рожи и не услышит его криков, что они с Викой будут жить в этой тихой, чистой квартире, а потом у них родятся дети.

Не сейчас еще, но в будущем.

Они расписались в ЗАГСе, никого не позвав на регистрацию. Вика сказал, что у него никого нет, родители умерли, братьев-сестер не имеет. Еще он признался, что был раньше женат, но жена его умерла давно от тяжелой болезни. Он долго был один, а теперь встретил Тоню и надеется создать с ней крепкую семью. Она, дура, еще пожалела его тогда, по головке гладила. Ну, дура и есть, иногда ей кажется, что дядька был прав.

Близкой подруги у Тони не было, даже в свидетели позвать некого. А сотрудникам из фирмы, где тогда работала, не хотелось Вику показывать. И тогда уже смутно она понимала, что гордиться нечем.

В первое время вроде бы и ничего такого особенного у них не было. Вика в еде нетребовательный был, не пил, не курил, на работе не задерживался. Тоня в привычках своих скромная, вроде бы и денег им хватало. Чистоты только требовал и порядка, ну, так Тоня у дядьки хорошую школу прошла, тот вечно соринку найдет какую-нибудь и орет, хотя сам был неряха и грязнуля ужасный. Тем более что Вика никогда на нее не кричал, вообще голоса не повышал, уже за одно это Тоня к нему хорошо относилась.

Вот в постели только у них не ладилось. Ничего Тоня не чувствовала, хоть убей. То ли муж это понимал, то ли и правда, сексом не очень интересовался, только занимались они этим не чаще раза в неделю. Ну, Тоня думала, все-таки у него возраст, а ей-то хоть бы и совсем не надо. Ну и что с того, и так люди живут, зато у нее муж с квартирой, про дядьку можно забыть.

Прошло какое-то время, и как-то Тоня наливала мужу чай да и обожгла руку. Он дернулся неловко, кипяток и пролился на нее. Было очень больно, Вика всполошился, намазал руку какой-то мазью, забинтовал, пожалел, она даже растрогалась. А он вдруг в постель ее потянул, еще и девяти часов не было.

Тоня слабо сопротивлялась — дескать, больно мне, не до того сейчас, Вика и не слышит. Набросился на нее со страстью, никогда она таким его не видела. Ему-то хорошо, а ей плохо. Руку больную в процессе задевает, она прямо стонет, а он и не слышит.

В общем, закончился этот кошмар, заснул он, а утром про это они не говорили. Рука зажила, все стало по-прежнему, снова Вика к сексу охладел. А Тоня и рада, не нужно ей ничего. Еще время прошло, пришла Тоня как-то с работы пораньше, грипп у нее начинался. Температура подскочила, а от высокой температуры всегда у нее голова ужасно болит. Ну, еле до постели дотащилась да и легла. Не спит, а в забытьи находится. И чувствует вдруг, что кто-то на нее навалился. Оказалось — родной муж. Тоня хочет ему сказать, что плохо ей, голова сейчас лопнет от боли, а языком пошевелить не может. Опять он со страстью на нее набросился, а она об одном только думает — как бы все поскорее кончилось. А потом он голову ей повернул резко, и Тоня сознание потеряла. Пришла в себя — никого нет рядом, в соседней комнате телевизор работает, едой пахнет — ужинает он. Лампа над столом горит, все так тихо, чисто.

Прошла у нее болезнь, и снова все стало по-прежнему. Только Тоня задумываться начала. А тут тетя Лина позвонила — как живешь, да как твоя семейная жизнь.

А Тоне и сказать нечего, тетка, видно, поняла что-то, забеспокоилась, приходи, мол, поговорим, вижу, что не все у тебя ладно. А Тоне стыдно стало, что ничего у нее не получается, она и ляпнула тете Лине: не тебе, мол, меня учить семейной жизни, такого брака, как у тебя, вообще никому не пожелаешь, даже врагу злейшему, уж я-то знаю во всех подробностях. И трубку повесила.

А на следующий день полезла Тоня в кладовку, там, на верхней полке, порошок у нее стиральный стоял и средства чистящие. И вдруг упала на нее здоровенная банка с краской, Вика потом сказал — от ремонта осталась. Хорошо хоть не по голове попала, а по ноге. Но боль была жуткая, Тоня испугалась, что кость раздробила и теперь на всю жизнь хромой останется. Нога на глазах опухла, повез ее Вика в травмпункт. Оказался ушиб очень сильный, больничный дали на две недели, потому что ходить Тоня с трудом могла.

Ну, вечером, как домой вернулись, Тоня уже представляла, что будет. И решила отпор дать Вике, когда на него страсть накатит. Да ничего не вышло. Тоня кричит, отбивается, а он будто не слышит. Смотрит на нее, а глаза прямо белые какие-то.

Тоня испугалась — чужой человек совсем. Ну, сомлела от страха да от боли. Наутро он встал как ни в чем не бывало, чаю даже ей в постель принес. Так еще раза три потом повторилось, пока нога не прошла. А Тоня, сидя дома, стала думать, откуда та банка с краской взялась, что ей на ногу свалилась. Не было ее раньше на полке, не место ей там, Тоня точно помнит. Сопоставила еще кое-какие вещи и поняла, что муж ее — патологический садист. Возбуждается он только тогда, когда ей больно. А так она ему неинтересна совсем.

Что делать? Кому жаловаться? Да ее на смех поднимут, никто не поверит. Уходить обратно к себе, чтобы снова дядька на нее орал? Никак невозможно.

Решила Тоня осторожной быть, так-то в открытую Вика сделать ей ничего не сможет, побоится. А пока на больничном сидела, познакомилась с соседкой, что в квартире напротив жила. Вика, когда она к нему переехала, с соседями велел не болтать попусту, ничего про себя не рассказывать. А тут столкнулись на лестнице, та женщина пожилая спросила, что с ногой, к себе пригласила чаю попить. Тоня и пошла, чтобы от грустных мыслей отвлечься. И узнала много интересного.

Оказывается, Вика в эту квартиру въехал по обмену всего за полгода до того, как с Тоней познакомился. А в этой квартире жила соседкина подруга, одинокая и немолодая, она в тот дом поменялась, потому что у нее родственники там живут. И соседка с той своей подругой поддерживала связь, часто по телефону разговаривала. Подруга была женщиной общительной и мигом подружилась на новой квартире со всеми соседями. И соседи ей рассказали, что Вика жил в той квартире с женой, которая болела, а потом куда-то делась, а Вика переехал.

— Умерла… — сказала Тоня.

— Да нет, — покачала головой соседка, — она упала, спину повредила, так что ходить совсем не могла, в инвалидном кресле ездила. А потом они развелись.

Тоня тогда поскорее распрощалась и ушла.

Не дело это — обсуждать собственного мужа с малознакомой соседкой. Но какой-то червячок точил душу — а что, если это правда? Ей он сказал, что первая жена болела и умерла давно, а по словам соседки получается, что она вовсе не умерла и женат на ней Вика был недавно. Тоня нашла в ящике комода его паспорт, там вообще не было никаких отметок — ни о разводе, ни о женитьбе. У нее хватило сообразительности посмотреть на дату. Паспорт был выдан за год до нынешнего числа. Все ясно: заявил в полиции, что потерял или украли документы, заплатил штраф, ему и выдали новый паспорт. Чистый, без отметок.

Ну и что такого, тут же возразила себе Тоня, ну не хотел человек вспоминать о неудачной женитьбе, вот и сказал, что жена умерла. Так-то оно так, но учитывая все происходящее с ней сейчас…

Она осторожно пошевелила ногой. Боль почти прошла, через два дня на работу.

Пару месяцев она продержалась, чувствуя себя как индейский охотник в прерии. Она следила за всем, несколько раз уворачивалась от горячего утюга, едва не наступила на разбитую бутылку, умудрилась в самый последний момент вытащить пальцы из дверной щели. Вика, казалось, ничего не замечал. А после того как Тоня просидела дома с больной ногой, он даже сделал ей подарок — свою старую «Хонду». Себе купил новую машину, а ей, сказал, и этой пока хватит, пусть учится. И Тоня пошла на курсы. Она стала реже бывать дома и немного ослабила бдительность, что было ее ошибкой.

Однажды утром спросонья она наступила на кухне в лужу разлитого масла и с размаху плюхнулась на кафельный пол. В первый момент она не могла встать и подумала, что с ней все кончено. На шум явился Вика, подхватил ее на руки и понес в спальню. Тоня кричала, что он все это сделал нарочно, перед отходом ко сну она все проверила и пол был чистый, он ее не слушал.

Боли она почти не чувствовала, только шок, это было хуже всего. Боль пришла позже, она даже обрадовалась, значит, позвоночник цел. Когда на следующий день хирург увидел ее поясницу, он чуть со стула не упал. Синяк был величиной с половину арбуза.

— Повезло тебе, могла с того пола вообще не встать, — сказал он.

«Надолго ли»? — с тоской подумала Тоня.

Потом, когда синяк рассосался, позвонил дядька — умерла тетя Лина. Потом началось безобразие с квартирой. Вика ни на чем не настаивал, как теперь понимает Тоня, ему не нужна была ее жилплощадь, ему нужно было, чтобы она оставалась с ним.

После того как Тоня сильно порезала руку ножом (кажется, тут Вика был ни при чем, но просто воспользовался ситуацией), она решила, что с нее хватит. Рассчитывала, идиотка, на ту половину квартиры, что после смерти тети Лины полагалась ей по закону. В крайнем случае можно ее разменять. Как всегда, просчиталась, но об этом после. А тогда встретила она снова ту болтливую соседку и попросила ее раздобыть телефон бывшей Викиной жены. Потому что очень Тоне не понравились слова хирурга — чудом, мол, не расшиблась до инвалидного состояния. А та вроде как раз расшиблась.

После того как Тоня едва уберегла глаза от едкой струи жидкости для мытья окон, когда Вика якобы случайно нажал на кнопку, соседка отдала ей бумажку с номером телефона.

Бывшую жену звали Лизой. Тоня решила не звонить ей из квартиры и по мобильному тоже, а поговорила с работы. Надо сказать, та быстро уразумела ситуацию и велела Тоне приехать к ней, сама она из дому не выходит.

Дверь открыла женщина постарше, по виду крепкая, с крупными руками и ногами. Молча кивнув, она провела Тоню в комнату. Там в инвалидном кресле сидела худая и болезненно бледная женщина без возраста. Возможно, и довольно молодая, но в глазах ее не было жизни. Ни радости, ни надежды, ни тепла, никакого проблеска в общем.

— Ну, что скажешь? — спросила она.

Тоня плюхнулась на диван и затихла. Лиза внимательно ее осмотрела и вздохнула.

— Все вижу — и шрамы, и ожоги, и что хромаешь ты. Слушай, он же псих законченный! Маньяк и садист! Думаешь, ты у него одна такая? Или вот еще я? Я точно знаю, что до меня у него уже была жена, она из окна выбросилась.

— Как? — ахнула Тоня.

— Молча, — хмыкнула Лиза, — попала в нервное отделение, он довел, там и выбросилась. Потому ему ничего и не было, врачи вроде недоглядели. Он квартиру поменял, паспорт новый получил да на мне женился. А у меня тогда мама умерла, отец давно нас бросил, я от одиночества за него и пошла. Думаю, человек вроде приличный, все не одна буду, ну, ты сама знаешь… Меня мать в строгости воспитывала, я так в девках до тридцати лет оставалась. Не сразу разобралась, что к чему. А потом он как в полную-то силу вошел, я сунулась — куда деваться? Квартиру эту на год сдала, не на улицу же идти. Думаю, может, продержусь сколько-то, пока жильцы не съедут. Не успела.

Лиза закашлялась и знаками показала Тоне, чтобы подала стакан с водой, что стоял на столе, потом спросила:

— Он тебе занавески поменять не предлагал?

— Нет… Мне и эти нравятся…

— Тогда слушай: беги от него, пока можешь это сделать на своих ногах. Потому что если ты инвалидом сделаешься, тут уж он себе волю даст, начнет над тобой измываться. Я ведь отчего такой стала — вешала занавески, с табуретки упала. И точно я знаю, что он ножки у табуретки подпилил. Да только не доказать ничего, он ее сразу выбросил. Думала, что так и помру там в мучениях, хорошо сестра двоюродная из Твери приехала. Она от своего алкоголика ушла, теперь вот за мной ухаживает. Так что беги ты от этого садиста, пока можешь. А я ему все равно отомщу, хоть всю жизнь думать буду, но придумаю как.

Дома Тоня застала оживленного мужа. В углу были свалены рулоны обоев и банки с краской.

— Тебе получше, так что будем ремонт делать, — заявил Вика, — заживем потом в чистой квартире, как в раю!

На следующий день Антонина собрала вещи и сбежала тайком, твердо зная одно: что бы ни случилось, она в эту квартиру больше никогда не вернется.

Она долго сидела на кухне, допивая остывший чай.

Шоколадка отдавала по вкусу оконной замазкой, а сахар пахнул почему-то бензином. Вот чай был хорош, очевидно, еще из хозяйских запасов. Рика она выпустила во двор, чтобы побегал. День сегодня был теплый, Рик согласился размять лапы, он держался все увереннее, еще немного, и полностью вернет себе форму.

Тоня так и не надумала ничего путного. По всему выходило, что деваться ей некуда, и нужно оставаться здесь, несмотря на то, что в доме опасно. Будут теперь шляться все, кому не лень — и эти из секретной конторы, и бандиты, и соседи. Но не может же она бросить Рика на произвол судьбы.

Антонина легла в постель, но никак не могла заснуть. Стоило ей закрыть глаза, как перед ее внутренним взором появлялось лицо мертвого незнакомца, которого она нашла утром в прихожей, его пустые темные глаза, тронутые сединой волосы. Она взглянула на темное окно — и ей померещилось по другую сторону стекла то же самое мертвое лицо с черными провалами глаз.

Сейчас забылись почему-то все последующие события этого длинного дня, а вспоминался только ужас, когда увидела она в прихожей возле двери мертвое тело. Несомненно, труп был, она видела его наяву. Но куда же он делся? А вдруг он все еще здесь?

Антонина вскочила с постели, метнулась к окну — и поняла, что за ним нет ничего, кроме раскачивающейся под ветром ветки рябины.

Она плотно задернула занавеску и снова легла в постель.

Тут же она услышала какой-то стук, доносящийся со второго этажа. Антонина подумала, что забыла закрыть одно из окон. Она снова выбралась из теплой постели, накинула халат и вышла из спальни.

Как хорошо, что она взяла на ночь в дом Рика! Она хотела его оставить, но пес с негодованием отказался — он ведь охранная собака, а не украшение дивана.

«А чего ж тогда позволил себе вколоть эту гадость? — попеняла его Антонина. — Вообще мог не очнуться!»

Тут же осеклась, потому что Рик посмотрел на нее с огромной обидой — и так, мол, мне стыдно, а ты еще по самому больному бьешь… Антонина хотела поговорить с ним ласково, но обиженный Рик уже ушел в дальний угол двора. Пришлось долго его уговаривать и даже просить прощения, только тогда он согласился провести ночь в доме, но не шагнул дальше прихожей.

Темный дом встретил ее враждебной, настороженной тишиной. В коридоре и по углам затаились мрачные тени. Зябко поведя плечами, Антонина пошла вперед.

В прихожей лежал Рик. При ее появлении он поднял голову, чутко повел ушами. Пес был спокоен, и его спокойствие невольно передалось и Антонине.

Она поднялась по лестнице, которая негромко скрипела под ее ногами. Раньше этот скрип казался ей уютным, но сейчас он тоже показался враждебным и пугающим.

Поднявшись на второй этаж, она включила свет и снова настороженно прислушалась.

Какое-то время было тихо, но потом снова раздался отчетливый, громкий стук.

Антонина одну за другой обошла все комнаты, всюду проверила окна.

Они все были плотно закрыты.

Выйдя из последней необитаемой комнаты для гостей, она еще раз огляделась и тут же увидела еще одну дверь. Эта дверь вела в помещение под скосом крыши, должно быть, что-то вроде чулана или кладовки. Она, единственная из всех дверей второго этажа, была заперта, и ни один из ключей на связке к ней не подходил.

Судя по всему, именно из этого чулана и доносился напугавший Антонину стук.

Она снова достала из кармана ключи, машинально перебрала их, негромко позвякивая.

Тут ей попался на глаза тот маленький ключик с фигурной бородкой, медный или латунный, который появился на связке после истории с мертвым незнакомцем.

Повинуясь внезапному побуждению, Антонина вставила этот ключ в замочную скважину…

Ключ легко вошел.

Со странным, беспричинным волнением она повернула его по часовой стрелке.

Ключ с мягким скрипом повернулся. Замок негромко щелкнул, и дверь открылась.

Антонина заглянула в темный проем.

Из-за двери пахло сухой слежавшейся пылью и еще чем-то трудноуловимым. Какое-то время она колебалась — если хозяева закрыли эту дверь и не дали ей ключ от нее, значит, они не хотели, чтобы она сюда входила. С другой стороны, она же не взломала эту дверь, она открыла ее ключом…

Из темноты снова донесся стук, и это положило конец ее колебаниям. Антонина шагнула вперед.

Она оказалась в небольшой темной комнате со скошенным потолком, в комнате, заваленной всевозможным хламом. Из темноты выступали какие-то коробки, ящики, старые чемоданы. В дальнем конце помещения виднелось неплотно открытое окно — наверняка это оно стучало, то захлопываясь, то открываясь под порывами ветра. Надо закрыть окно, чтобы прекратился этот действующий на нервы стук!

Под потолком мелькнула какая-то тень — должно быть, подумала Антонина, листок бумаги, подхваченный сквозняком.

Она шагнула к окну, протискиваясь между коробками.

Вдруг дверь у нее за спиной с грохотом захлопнулась.

Антонина осталась в полной темноте.

Девушка вскрикнула и замерла на месте. Хотя в чулане было холодно, на лбу от страха выступила испарина. От страха она вообразила, что кто-то запер ее в этом чулане — хотя наверняка этому было простое и реальное объяснение. Скорее всего, дверь захлопнул тот же сквозняк, из-за которого и стучало окно.

Тут, как будто мало было этого страха, этой темноты, этой неизвестности, что-то живое метнулось мимо девушки, задев лицо.

Антонина закричала от ужаса, замахала руками, отбиваясь от того, что пряталось в темноте…

При этом она, должно быть, случайно задела выключатель, и под потолком чулана загорелась лампочка.

Обычная лампочка слабого накаливания, голая, без абажура или плафона — но Антонина так обрадовалась ей, как будто ее желтый неяркий свет вернул девушку к жизни.

Только что ее окружала глухая враждебная тьма, в которой прятались сотни неизвестных опасностей — а теперь она оказалась в самом обыкновенном чулане, заваленном всевозможным хламом… Да, но что пролетело только что мимо нее в темноте?

Антонина завертела головой — и вдруг увидела под потолком забившуюся в угол птицу. Птица сидела на балке, испуганно нахохлившись, и смотрела сверху на девушку. Видимо, случайно залетела в окно и теперь не может найти выход.

Антонина совсем некстати вспомнила, что птица, залетевшая в окно — недобрая примета, она предвещает чью-то смерть. Так тетя Лина говорила, она в конце жизни в приметы стала верить. Не в такую ерунду, конечно, чтобы встать не с той ноги или во сне покойника увидеть к перемене погоды. Но вот про птицу почему-то тетка верила.

Хотя можно считать, что одну смерть эта примета уже принесла — смерть того незнакомца, которого Антонина нашла утром в прихожей. Только вот имеют ли приметы обратную силу…

Тут окно снова громко хлопнуло, прервав течение мыслей, птица испуганно сорвалась со своего места, перелетела пониже.

Антонина замахала на нее руками, и несчастное создание, испуганно заметавшись по комнате, наконец подлетело к окну, забилось в стекло. Девушка быстро открыла окно, и птица вылетела на улицу. После этого Антонина снова закрыла окно, плотно задвинула шпингалет и перевела дыхание.

Теперь она внимательно оглядела чулан.

Чулан как чулан.

Как она увидела несколько минут назад, при слабом свете, проникавшем сюда из коридора, здесь были свалены ненужные, отслужившие свое вещи — старые чемоданы, картонные коробки, сломанный велосипед…

Антонина удивилась, подумав, откуда могло взяться столько бесполезного хлама в этом новом, аккуратном загородном доме. Разве что привезли какое-то старье из прежнего жилья… Но зачем тащить с собой весь этот хлам? Впрочем, Антонина хозяев не знала, возможно, у них были свои резоны.

Но для чего хозяевам понадобилось запирать этот чулан, если в нем нет ничего ценного?

Или все же есть?

Антонина еще раз внимательно оглядела чулан.

Сломанный велосипед и еще один — детский, трехколесный. Такой же был в детстве у самой Антонины.

Старый чемодан с оторванной ручкой, допотопный кожаный саквояж, несколько картонных коробок.

В глубине, у самой стены, стояла старинная швейная машинка фирмы «Зингер» с красивой чугунной станиной. Сама машинка убрана внутрь, а на деревянном столике Антонина увидела красивую шкатулку черного дерева с инкрустацией.

Эта шкатулка словно магнит притянула к себе ее взгляд.

Антонина протиснулась между завалами хлама к швейной машинке, осторожно взяла шкатулку в руки.

Шкатулка была тяжелая, и девушке показалось, что она теплая.

Впрочем, наверное, это ей действительно показалось.

Антонина попыталась открыть шкатулку — но из этого ничего не вышло: дело было не в том, что шкатулка заперта — у нее вроде бы вовсе не было крышки, не было и замочной скважины, она представляла собой единое целое.

Девушка еще раз внимательно оглядела свою находку.

По гладкой поверхности черного дерева бежал сложный узор инкрустации. Этот узор, в неярком свете лампы отливающий то золотом, то серебром, напоминал морские волны, набегающие на берег и стремительно убегающие назад, в бесконечное пространство моря.

Антонина поворачивала шкатулку к свету то одной стороной, то другой — и от изменения освещения узор оживал, приходил в движение, словно его и правда покрывали морские волны.

Может быть, это вовсе и не шкатулка, а резной декоративный куб из черного дерева?

Антонина встряхнула свою находку — и почувствовала, как внутри что-то тяжело перекатилось, стукнувшись о деревянную стенку.

Значит, это все же шкатулка, только необычная. Больше того, внутри нее что-то спрятано.

Ну, да, она слышала от кого-то, что бывают шкатулки с секретом, которые можно открыть только каким-то особым способом.

Приходил как-то к ним в колледж один старичок. Учительница истории уезжала с мужем на полгода в Финляндию, он в строительной фирме работал, какой-то там был у них с финнами совместный проект. Место она терять не хотела, вот и привела соседа по даче.

Звали его Павел Арнольдович. Какой-то он был не то профессор, не то просто научный сотрудник. Здорово старый, но на уроках у него стояла полная тишина, до того интересно рассказывал разные истории. Как будто все исторические личности были его давними близкими приятелями.

Как-то этот старый преподаватель задержался в деканате, Тоня его чаем поила, он и рассказал ей про старинные шкатулки с секретом. Делали их мастера в Германии и во Франции, особенно славился такими шкатулками древний Нюрнберг.

Занятный был старик, только директриса была им недовольна — не по программе историю читал. Ну, та училка вернулась через полгода, и больше старика этого в колледже они не видели.

Тоня так и этак повертела шкатулку, поднесла к свету, но ничего не нашла — не знала, как к ней подступиться. Ну да, тот старик говорил, что если не знать секрета, такую шкатулку очень трудно открыть…

Внизу недоуменно рыкнул Рик — куда, мол, пропала, что ты там ходишь, шумишь, мебель двигаешь… Видимо, ему тоже передалось ее беспокойство.

— Иду уже! — вздохнула Тоня.

Она хотела поставить шкатулку на прежнее место, но с изумлением поняла, что не может этого сделать. В голове зашумело, в ушах слышался даже не звон, а равномерный тяжелый стук, как будто где-то рядом заколачивали сваи. Какая-то сила заставила ее прижать шкатулку к груди. Стало легче.

Тоня постояла так немного, стараясь унять бьющее сердце. Дыхание выровнялось, исчез шум в ушах. Она повернулась, чтобы положить шкатулку на швейную машинку, и тут же ей показалось, что золотые драконы, которыми была расписана чугунная станина, раскрыли пасти и замахали крыльями.

Что это с ней? Тоня пошатнулась и едва не выронила шкатулку. Наверное, это от духоты. Нужно спуститься вниз, окно раскрыть, воды выпить, а то от этой пыли задохнуться можно. Это же надо, сколько хлама люди тут хранят!

Прижимая шкатулку к груди, Тоня спустилась вниз. Рик посмотрел на нее вопросительно — что ты там делала так долго?

— Смотри! — Она показала ему шкатулку.

Пес подошел и осторожно обнюхал незнакомую вещь. Потом сморщил нос и чихнул — видно, от пыли.

— Что ты об этом думаешь? — спросила Тоня и едва не поперхнулась, представив себя со стороны.

Вроде бы нормальная женщина сидит на полу и разговаривает с собакой. А что делать, если никого больше рядом нет? Если больше не с кем поделиться своими мыслями?

Рик потрогал шкатулку лапой и посмотрел недоуменно — что тут интересного, ни съесть, ни поиграть.

— Ладно, будем спать! — сказала Тоня, поставив шкатулку на стул возле своей кровати.

«Давно бы так!» — тихонько рыкнул Рик.

— Проснитесь, синьор, проснитесь!

Кристофоро открыл глаза, приподнялся в постели. Возле кровати стояла служанка Симона со свечой в руке, на ее заспанном лице застыло выражение недовольства.

— Чего тебе, Симона? — проговорил Кристофоро, протирая глаза. — Который час? Что случилось?

— Вас спрашивает слуга синьора Кастельнуово. — Симона поджала губы, недвусмысленно показывая, что не слишком уважает и самого этого господина, и его слуг.

— Не знаешь, что ему нужно?

— Откуда же мне знать? А только порядочный человек не станет ломиться в приличный дом посреди ночи!

Кристофоро вздохнул и начал одеваться.

Господин Паоло Кастельнуово уже второй месяц болел, и если он ночью прислал своего слугу — значит, дело плохо.

Слуга господина Паоло ждал его в прихожей. Это был рослый и туповатый деревенский парень с бельмом на левом глазу. Он сидел на резном сундуке-кассоне и при виде Кристофоро тут же вскочил, затопотал большими ногами, забормотал, прижимая руки к груди:

— Идемте скорее, добрый синьор, как бы не опоздать! Мой господин совсем плох! Видать, смерть за ним пришла!

— Но я не врач и не священник, — удивленно перебил его Кристофоро. — Чем я могу ему помочь?

— Уж я не знаю, добрый синьор, только мой господин послал за вами. Видать, хочет сказать вам что-то важное…

— Ну, коли так… — Кристофоро накинул плащ, прицепил к поясу короткий меч — ночью на улицах Генуи было неспокойно.

Они вышли на улицу. Слуга Кастельнуово поднял над головой горящий факел, но светлее от этого не стало. Они шли по мощенной камнем улице, возле церкви Святого Духа свернули в узкий переулок. Дорогу им перебежала черная кошка, слуга испуганно закрестился, забормотал молитву, но все же пошел дальше. Из темной подворотни высунулась подозрительная фигура, но тут же скрылась, увидев дюжего слугу. Откуда-то издалека донеслась перекличка ночной стражи.

Наконец они подошли к дому синьора Паоло.

В окнах этого дома горел свет, доносились тревожные голоса.

Слуга постучал в дверь.

— Это я, Петруччо! — ответил он на невнятный вопрос. — Я привел синьора Коломбо!

Дверь открылась, их встретила простоволосая заплаканная служанка, схватила Кристофоро за руку и повела за собой, приговаривая:

— Скорее, добрый синьор! Скорее! Мой господин очень плох, он непременно хочет увидеть вас перед смертью! Я хотела уже позвать священника, брата Бартоломео, но он сперва, уж не знаю почему, пожелал увидеть именно вас!

С этими словами она втолкнула Кристофоро в спальню хозяина, сама застыла в дверях со скорбным лицом, сложив руки на груди.

Спальня синьора Кастельнуово была жарко натоплена, в камине пылала целая груда дров. На столе возле постели горели три свечи в серебряном канделябре. Сам хозяин дома высоко лежал на подушках, лицо его было бледно, седые волосы слиплись от пота, глаза горели тусклым лихорадочным блеском.

— Здравствуйте, дорогой друг! — проговорил Кристофоро, остановившись в изножье кровати. — Вы хотели меня видеть?

Синьор Кастельнуово разлепил губы и проговорил слабым, едва слышным голосом:

— Я умираю, Кристофоро, я умираю.

— Никто этого не знает, — возразил ему молодой гость. — Никто, кроме Творца, не знает дня и часа нашей смерти. Вы еще поправитесь, дорогой друг, и мы с вами еще выпьем веселого кьянти…

— Пустое. — Больной поморщился. — Я точно знаю, что час моей смерти пришел. Это вернулась болезнь, которую я подцепил в Гвинее. Она иногда отступает, но потом снова возвращается, и тогда уж не дает своей жертве пощады. Я точно знаю, что не доживу до сегодняшнего утра, не увижу рассвет.

— Так, может, позвать лекаря Соломона? — предложил Кристофоро. — Он опытен, знает всякие травы и припарки…

— Пустое! — повторил больной. — Откуда ему знать об этой гвинейской лихорадке? Лучше послушай меня, Кристофоро! Я хочу рассказать тебе нечто очень важное и передать тебе одну вещь…

— Слушаю вас, дорогой друг, слушаю вас со всем моим вниманием!

Синьор Паоло Кастельнуово в свое время немало постранствовал. Он жил в Португалии во времена достославного принца Энрике Мореплавателя и на португальских кораблях плавал к берегам Африки и на Канарские острова. В этих путешествиях синьор Кастельнуово заработал немалые деньги, торгуя с местными жителями. Впрочем, все эти деньги он потратил на новые путешествия и к старости почти ни с чем вернулся в родную Геную. Кристофоро не раз в волнении слушал его рассказы о дальних странах, о населяющих их удивительных народах и о сказочных богатствах заморских земель. Поэтому сейчас он и впрямь с волнением ждал, что расскажет ему старый путешественник.

Тот, однако, не спешил начинать свой рассказ.

Сперва он нашел глазами свою служанку и едва слышно прошелестел губами:

— Бьянка, открой кассоне, что стоит возле двери.

— Что это вам в нем понадобилось? — осведомилась своевольная служанка. — Вам о душе пора подумать… Позвольте мне послать за священником!

— Делай, что я велю! — приказал хозяин, сурово сдвинув брови.

Служанка еще что-то невнятно пробормотала, но открыла резной сундук.

— Видишь там черную шкатулку? Принеси ее сюда и поставь на стол возле моей постели!

Служанка подчинилась. Она поставила на стол шкатулку черного дерева, украшенную богатой инкрустацией.

— А теперь оставь нас, Бьянка! — приказал господин Кастельнуово, повернувшись к служанке. — Выйди из комнаты и не вздумай подслушивать!

— Больно надо! — фыркнула служанка, неторопливо выплывая из опочивальни. — Никогда за мной такого не водилось, чтобы подслушивать да подсматривать!

— Знаю я тебя! — проговорил ей вслед хозяин и обратился к Кристофоро:

— Возьми в руки эту шкатулку!

Кристофоро подчинился, взял шкатулку двумя руками.

Ему показалось, что от нее исходит живое тепло, как от человеческой руки. Он внимательно осмотрел шкатулку — и усомнился в том, шкатулка ли это: у нее не было ни крышки, которую можно открыть, ни замочной скважины, в которую можно вставить ключ.

— Эта шкатулка с секретом, — тихо проговорил синьор Кастельнуово. — Ее нельзя открыть, если не знаешь этого секрета. Но я расскажу его тебе…

— А что в ней хранится?

— В ней хранится самое большое сокровище, какое только можно себе представить!

Кристофоро с сомнением взглянул на шкатулку, затем перевел взгляд на больного друга.

Уж не бредит ли он?

Если в этой шкатулке заключено столь ценное сокровище — почему же синьор Паоло держит ее в простом сундуке? И почему он живет в скромном доме, а не в роскошном палаццо?

— Это не золото и не драгоценные камни, — продолжал между тем умирающий. — Это нечто гораздо большее: ключ к исполнению желаний. То, что хранится в этой шкатулке, может привести тебя к тому, что для тебя важнее всего.

«Точно, он бредит! — подумал Кристофоро. — Служанка права, нужно бы и впрямь вызвать священника, чтобы тот соборовал синьора Паоло перед смертью!»

Больной между тем продолжал:

— Помнишь ли ты, как мы говорили с тобой о морском пути в Индию?

— Еще бы не помнить!

— Путь этот долог, он сопряжен со многими опасностями…

— Но зато Индия полна несметных сокровищ, и тот государь, который владеет Индией — владеет всем миром!

— Это правда. — Больной опустил веки. — Но помнишь ли ты, как мы говорили о том, что должен существовать еще и короткий путь в Индию? Что туда можно доплыть, двигаясь не на восток, а на запад?

— Еще бы!

Кристофоро прекрасно помнил, как они говорили об этом. Несколько лет назад они прочли письмо астронома и географа Паоло Тосканелли, в котором тот излагал эту идею. И правда, если земля круглая, как давно уже доказали астрономические исследования, то в любую ее точку можно попасть двумя путями.

Правда, новый, западный, путь в Индию может быть сложен и полон всевозможных опасностей, поэтому крайне трудно уговорить богатого судовладельца или кого-то из христианских государей рискнуть несколькими кораблями ради такой рискованной затеи.

— Я хорошо помню это, — проговорил Кристофоро. — Только при чем здесь ваша шкатулка?

— Скоро ты это узнаешь… — прошелестел слабый голос синьора Кастельнуово. — Но сначала я хочу рассказать тебе, как она попала ко мне в руки…

Десять лет назад я плыл на португальской каравелле вдоль западного берега Африки. Вдруг мы увидели на горизонте мавританский корабль. Наш капитан, дон Барталемеу Солер, посчитал этот корабль пиратским и бросился его преследовать. Наша каравелла была лучше оснащена и куда быстроходнее, так что к полудню мы догнали мавров. Сперва мы дали по кораблю залп, а потом пошли на абордаж…

Голос синьора Кастельнуово стал еще тише, но Кристофоро отчетливо слышал каждое слово. Постепенно он словно перенесся в тот жаркий день возле берегов Африки, словно сам оказался на борту португальской каравеллы.

Мавры сопротивлялись отчаянно, но португальцев было вдвое больше, и они были лучше вооружены, так что через час схватка была закончена. Палуба мавританского корабля была усеяна трупами, несколько пленных, связанных по рукам и ногам, перевели на португальскую каравеллу.

Обшарив трюм захваченного корабля, португальцы нашли немало золота, серебра и несколько мешков пряностей. Однако капитан подозревал, что это еще не все: мавры где-то прячут самое ценное.

Пленных стали пытать, чтобы найти спрятанное. Синьор Кастельнуово, хорошо знавший язык мавров, выступал в качестве переводчика. Однако мавры держались твердо и повторяли, что на корабле больше ничего нет. Тогда их одного за другим сбросили в воду.

В последний момент старик купец, захваченный вместе с командой, взмолился о пощаде. Он сказал, что и впрямь спрятал нечто ценное на корабле, и привел португальцев к тайнику. Под обшивкой в его каюте была спрятана шкатулка черного дерева.

Шкатулка была с секретом — у нее не было крышки, но старый мавр нажал на несколько особых планок, повернул стенку — и шкатулка открылась.

Португальцы были разочарованы: в шкатулке не было ни драгоценных камней, ни золотых украшений. В ней был всего лишь компас — старинный, сделанный из необычного сплава.

— Это не простой компас! — говорил старый мавр, выпучив глаза от страха. — Он указывает направление не на север, а на то место, которого ты желаешь достичь больше всего на свете!

— Что говорит этот старик? — спросил португальский капитан у переводчика.

— Он говорит, что этот компас испорчен и больше не показывает на север, — солгал синьор Кастельнуово. — И он просит, чтобы его окрестили, прежде чем предать смерти.

— Нет проблем, — усмехнулся португалец. — Пусть умрет крещеным. А компас этот и правда неисправен — его стрелка показывает куда угодно, только не на север!

— Позвольте, дон Бартолемеу, я возьму его себе, — попросил Кастельнуово. — У меня будет память об этом славном дне.

— Бери, ты неплохо сражался. Тем более от этого компаса все равно нет никакого прока!

Старого мавра окрестили (при этом он верещал как свинья перед закланием) и сбросили в воду, как и остальных его соплеменников.

А синьор Паоло Кастельнуово стал обладателем удивительного компаса.

— Удалось ли вам проверить его чудесные свойства? — недоверчиво спросил Кристофоро, когда больной закончил свой рассказ.

— Да, удалось! — отвечал тот. — Вскоре после того случая с маврами мы попали в шторм, который повредил оснастку нашей каравеллы и пригнал нас к берегам, где обитали мавры. Иноверцы преследовали нашу каравеллу и на этот раз догнали ее. Корабль взяли в плен и привели в порт, весь экипаж продали в рабство.

Я сказал, что хорошо разбираюсь в картографии и мореплавании, и меня купил владелец нескольких кораблей. Шкатулку с компасом мне удалось сохранить, поскольку я сказал, что это мой профессиональный инструмент, без которого я как без рук.

Вскоре мой новый хозяин отправился в плавание.

Он плыл вдоль берегов Африки в поисках знаменитого Золотого Города. Мавры слышали, что там, во владениях какого-то негритянского царька, золото стоит не дороже простого песка.

У моего хозяина были старинные карты, на которых был отмечен Золотой Город, и он хотел, чтобы я прочитал эти карты и привел его к тому богатому месту. В случае если мне это удастся, мавр обещал отпустить меня на свободу.

Я долго разбирался в старых мавританских картах, но никак не мог проложить по ним курс. Тогда я попытал счастья и повел корабль по направлению, которое указывал компас старого мавра.

Стрелка компаса четко указывала направление.

Мы плыли по новому курсу несколько дней и наконец подошли к заливу, который далеко вдавался в африканский берег.

Стрелка компаса указывала прямо в этот залив — я направил в него корабль, несмотря на то, что глубины залива едва хватало для маневра.

Мой хозяин волновался, но моя уверенность вселила в него надежду, и мы поплыли в глубину залива.

Залив был извилистым, мы то и дело меняли направление и наконец на второй день увидели впереди стены города.

— Это он, это Золотой Город! — повторял мавр, расхаживая на носу корабля. — Я богат, богат как халиф!

Я сказал ему, что ближе подходить опасно, залив слишком мелок — но он и слушать меня не захотел. Близкое богатство застилало ему глаза, и он повторял только одно: «Вперед! Вперед!»

Наконец наш корабль сел на мель в трех фарлангах от берега.

Мавр опомнился и приказал своим матросам спускать шлюпки.

— Постойте, господин! — сказал я ему, глядя на стены города. — Здесь что-то не так. Я не вижу людей на стенах, не вижу кораблей в гавани.

Мавр, однако, не слушал меня.

Он вместе со своими людьми сел в шлюпки и поплыл к берегу. Я тоже был в одной из шлюпок.

Мы подплыли к стенам города — и тут страшная правда открылась перед нами. Компас не подвел, мы и впрямь нашли Золотой Город — но он был много лет назад разграблен и разрушен дикарями, и в нем не было ни души. Мавр как безумный ходил по опустевшим улицам, надеясь найти там золото.

В конце концов мне удалось уговорить его вернуться на корабль. Тем временем начался отлив, и наш корабль, который и до того сидел на мели, оказался на голых камнях. Днище его было повреждено, он завалился на бок и пришел в полную негодность.

Нам нужно было думать уже не о золоте, а о своем собственном спасении.

Мавры сняли со своего корабля все, что могли унести, в первую очередь оружие и припасы, и мы отправились в пеший поход, чтобы добраться до населенных мест. Хозяин корабля приказал мне определить направление. У меня не было карты тех берегов, и прежде нас никто там не бывал, но я воспользовался своим компасом и повел отряд на северо-восток.

Мы долго шли через джунгли, пробивая себе дорогу саблями и топорами. На нас нападали дикие звери и еще более опасные дикие люди, нас мучил голод и страшные болезни, мы потеряли половину своего экипажа, но стрелка компаса показывала прежнее направление.

Через неделю мавр сказал, что больше не верит мне и моему компасу, что он с оставшимися людьми вернется к Золотому Городу и будет ждать там, пока его не спасет какой-нибудь корабль.

— Вы не дождетесь помощи, добрый господин, — возразил я. — Поверьте мне, еще немного — и мы придем в населенные места!

— Еще немного — и мы все умрем! — ответил мне мавр.

— Позвольте мне только подняться на этот холм! — проговорил я, указывая на заросшую лесом возвышенность.

— Так и быть…

С того холма я увидел стоянку белых людей. Это были испанцы, искавшие в тех местах слоновую кость и золото. Они накормили нас и вывели к берегу, там посадили на свой корабль и привезли нас в Кадис. Там меня освободили, а мавров отпустили на родину после того, как за них заплатили выкуп.

Из Кадиса я вернулся в родную Геную.

Я подорвал свое здоровье в африканских джунглях и поэтому больше не выходил в море, но я не сомневаюсь, что именно этому компасу обязан своим спасением, и верю, что мой компас приведет тебя к новым, удивительным берегам…

Проговорив последние слова, синьор Кастельнуово без сил опустился на подушку и едва слышно пролепетал:

— Забирай компас и уходи… Для меня настало время предстать перед Создателем…

Сон не шел. Тоня ощутила вдруг такое одиночество, как будто кроме нее нет никого не то что в этом поселке, а во всей Вселенной. Наверно, все же начала она засыпать, потому что показалось вдруг, что лежит она на чем-то твердом, а над ней раскинулось огромное небо с мириадами звезд. Тоня хочет найти на небе ковш Большой Медведицы, но его нет, и Полярной звезды тоже нет. И Тоня понимает, что звезды такие крупные и яркие, какие не могут быть на северном небе. Пахнет свежестью, и ее ложе тихонько покачивается.

Да ведь она же на корабле, поняла она, а вокруг открытое море. Или даже океан.

Тоня вздрогнула от свежего ветерка и очнулась на самой обычной кровати в самой обычной комнате. Что это был за сон? Во всяком случае, он куда приятнее яви. И вообще, лучше быть одной, чем с такими родственничками, как у нее. Мать бросила в младенчестве, тетка… Пожалуй, тетка относилась к ней неплохо, и она, Тоня, могла бы быть к ней повнимательнее.

Тетя Лина умерла, когда Тоня жила еще с Викой. Оказывается, она болела уже давно. Онкология. Но она никому не говорила, даже мужу своему. Ему-то уж всяко не нужно было говорить — все равно помощи никакой не было бы.

Но вот что к Тоне тетка не обратилась — это уж, конечно, Тонина вина. Она когда замуж выходила, то думала, что уходит из той квартиры навсегда, что дядьку-то уж, во всяком случае, больше никогда не увидит. Думала, что закрыла эту страницу своей жизни.

Ошиблась, конечно, как и всегда. Не получилось у нее счастливого замужества. Но про это лучше не вспоминать сейчас, а то вообще до утра не заснешь.

Тетка в больнице не лежала, дома и то недолго на больничном была. Дядька позвонил — умерла, говорит, вчера вечером, уже увезли ее. Деньги нужны на похороны.

А если бы не деньги, то и не позвонил бы. Тоня прибежала — как, что, отчего умерла-то? Тут и выяснилось все про теткину болезнь. В участковой поликлинике так и сказали — лечение ничего не дало, она все про себя знала и родственникам говорить запретила.

Ну, похоронили, поминки справили, народу было прилично — соседи, учителя из колледжа.

А через несколько дней звонит ей дядька — и ну по телефону матом крыть.

Тоня тогда отвыкла от его криков, так просто бросила трубку. Так дня два продолжалось. Наконец сообразил он, что криками ничего не добьется, и объяснил суть.

Оказалось, тетя Лина оставила свою долю квартиры Тоне. Специально нотариально все оформила. А дядьке ничего не сказала. И после смерти никакого ему письма с объяснениями — того, мол, с тебя хватит, что есть. Ужас, как дядька рассвирепел, никогда Тоня его таким не видела. Судом грозил, адвоката нанял, я, орет, тебя, такую-сякую, вообще без площади оставлю!

Справки принес, что он пенсионер и инвалид труда. Откуда уж взял, купил, наверное, инвалидность, он всегда был здоров как бык, на нем стадион вспахать можно.

Нотариусу, видно, слушать все это надоело, он и спрашивает строго: чего конкретно от племянницы хотите? Чтобы она вам квартиру отдала? В честь чего? Дядька так оторопел и снова начал про больного пенсионера, которого все обижают. Ну, нотариус его из кабинета выгнал и говорит Тоне вполголоса, что закон, конечно, на ее стороне, но дядька может судиться, ему спешить некуда и заняться нечем. Втянет Тоню в тяжбу, а ей это надо? Лучше договориться по-хорошему, чтобы квартира была у них пополам. А он уж дядькино согласие обеспечит.

Тоня-то на все была согласна, она, как обычно, от крика в ступор впала, ничего не соображает. На том и порешили. А только пользы от такого соглашения Тоне мало было. Сначала-то она у мужа жила. А потом, когда от Вики ушла и домой заявилась, на свою законную жилплощадь, такое там застала…

Оказывается, дядька женился. Вот так вот, все законно, в ЗАГСе расписался, жена его Тоне документ показала. Официальный, с печатью. Но это потом, а поначалу Тоня обалдела прямо, когда увидела, что в квартире творится.

Тетя Лина-то квартиру в порядке содержала. Ремонта дорогого, конечно, не было — откуда денег взять? — но все аккуратно, обои подклеены, нигде ничего не валяется. А тут в прихожей тюки какие-то, чемоданы, сумки, коробки, музыка играет, из кухни чад, как будто там целого барана жарят. Тоня о тюки споткнулась, свой чемодан уронила. Выходит из дальней комнаты какой-то тип — черный, с усами. Посмотрел так, ты кто, спрашивает?

«А тебе-то что, — Тоня отвечает, — хозяин где?»

«Хозяин? — протянул так, а сам глазами засверкал. — Ну, я хозяин, а что?»

Тоня аж поперхнулась, сумку выронила, куда, спрашивает, дядьку девали? Хочет крикнуть, а в горле ком. И не то чтобы дядьку она так пожалела, просто уж больно противно все. Ну, тот крикнул что-то на своем языке, похоже на «Мириам», что ли, и тут же выбежала из кухни женщина. Вроде молодая, только лицо какое-то несвежее, как будто молью траченное. Зуб золотой торчит, улыбка от этого неприятная, фальшивая. Руками всплеснула, якобы обрадовалась, а как заметила Тонин чемодан, так посмурнела лицом. В комнате скрылась, и тотчас оттуда дядька вышел. Небритый какой-то, неаккуратный, потертый. Лицо помятое, желтое, одет неряшливо. У тети Лины не такой был — сытый, гладкий, чистый весь, аж лоснился.

Ни «здрассти» не сказал, ни еще какого привета. Только уставился на чемодан и сумку как баран на новые ворота.

— Эт-та чего? — наконец спросил и пальцем ткнул, а голос хриплый, как будто с похмелья.

Да это так и есть, поняла Тоня, когда дядька подошел ближе, он же с жуткого похмелья. И вообще он пьет. Вот уж чего не водилось раньше, при тете Лине.

— Эт-та чего? — повторил дядька и пнул Тонин чемодан.

— Вещи мои, — Тоня решила держаться тверже, — а это кто такие? — Она махнула рукой в сторону коридора, где стояли теперь трое — женщина и двое мужчин, один тот, усатый, другой худой, небритый, щеки впалые, глаза ввалились.

— Эт-та? Жена моя, Мариночка… — сказал дядька, — и братья ее Аслан и Махмуд.

— Ты женился? — удивилась Тоня. — Еще со смерти тетки года не прошло!

— А твое какое дело? — вызверился на нее дядька. — Ты мне будешь указывать?

Тут эта его женушка всплеснула руками и скрылась на минуту в комнате, а после принесла корочки. И показала их Тоне из своих рук. Все правда, свидетельство о браке, дядькина фамилия черным по белому, и эта Мириам, что ли, или Малика, на «М» в общем.

— Да мне, в общем, все равно, — Тоня отступила, поскольку от дядьки жутко разило перегаром, а от его женушки — бараньим салом, — у тебя своя жизнь, у меня — своя.

И подхватила чемодан, намереваясь войти в дальнюю комнату, которая раньше была ее.

— Куда это? — прошипел дядька. — Там занято!

А тот, усатый, широко распахнул перед Тоней дверь. Она хотела войти, но встала на пороге как вкопанная. Ее комната под завязку была набита мешками, тюками и коробками. Еще какие-то вещи лежали просто так, на полу.

— Видала? — злорадно усмехнулся дядька. — Нет у тебя здесь комнаты, я ее сдал. Ты меня, инвалида-пенсионера, бросила без средств к существованию, должен я на что-то жить? Пенсии-то на лекарства не хватает.

— Ага, и на выпивку тоже, — разозлилась Тоня.

— Ты меня не трогай! — заорал дядька дурным голосом. — Чужие люди приласкали, накормили, обогрели! А племянница родная бросила как собаку бездомную!

Тут он икнул и закашлялся. Если бы дядька был в голосе, то Тоня бы отступила, потому что на его крик она реагировала всегда одинаково — застывала в полном ступоре и не могла ничего с собой сделать. Но сегодня дядька был не в лучшей форме, а у Тони просто не было выхода — жить-то негде.

— Половина квартиры моя по закону, — сказала она, — так что освобождайте комнату. Или я пока в другой поживу.

— В другой мы живем, — с ужасным акцентом сказал усатый, — тут тебе места нету…

— Вот так вот прямо? — Тоня очень рассердилась. — А если я в полицию пойду? У вас документы в порядке?

— Какая полиция, какая полиция? — затараторила бабенка визгливым ненатуральным голосом. — У нас документы в порядке, у нас с полицией никаких конфликтов нету, в нашем отделении брат мой двоюродный работает.

— Ты туда и не суйся, — прохрипел дядька, — у них там все схвачено. Уходи по-хорошему, если неприятностей не хочешь. А то напишу на тебя заявление, что ты наркоманка, так еще и загребут.

— Ах ты, скотина! И так столько крови мне попортил! — Тоня была на грани отчаяния. — Думаете, в вашем паршивом отделении вся власть? Ишь что выдумал — всю квартиру захапать! Тебе это так просто не сойдет, и этим тоже!

Тут вперед выскочил тот худой со впалыми щеками. Неожиданно сильной жилистой рукой он толкнул Тоню в узкий тупичок перед ванной и прижал к стене. Тоня содрогнулась, увидев совсем рядом его глубоко посаженные глаза, желтые, как у кошки, которые горели сейчас диким безумным огнем.

— Никуда не ходи, — прошипел он, и она с ужасом почувствовала прикосновение чего-то страшного и холодного к своей шее, — пойдешь — прирежу, как куренка. Тогда вся квартира наша будет. А тебя кто хватится, кому ты нужна?

Тоня почувствовала, что ноги стали ватными и сползла бы по стенке вниз, если бы страшный тип не держал ее.

— Поняла? — прошипел он. — Вали отсюда и сиди тихо, тогда будешь жива!

Еще раз тряхнул ее и ушел. Тут прибежала Мириам или как там ее, снова всплеснула руками, залопотала по-своему, затормошила Тоню, протащила по длинному пустому коридору и вытолкала на лестницу, выбросив следом ее вещи.

Опомнилась Тоня уже на улице и заторопилась уйти как можно дальше от этого дома, уж очень страшным было лицо одного из братьев, Махмуда кажется, и жутким прикосновение ножа к ее шее.

Она сняла комнату у тетки на вокзале, думала, что временно, а осталась там надолго. Сунулась было к юристу насчет квартиры, но тот ничем ее не обнадежил. В суд, конечно, подать можно, сказал он, но дело это долгое, муторное, дядька не будет на заседания являться, отговариваясь болезнью, кучу справок принесет. А этих его новых родственников выкурить из квартиры никак не получится, раз у них вся местная полиция подмазана.

Так и бросила Тоня это дело — против лома, как известно, нет приема. Не очень даже она и удивилась такому повороту событий — ясно же, что полная она неудачница, раз уж с замужеством не получилось, то и квартиру оттяпали. Насчет дядьки она никогда не сомневалась, что сволочь он первостатейная.

Понемногу отходила она от своей, с позволения сказать, семейной жизни. Выбросила Вику из головы, такое лучше вообще забыть навсегда. Что она и сделала. Поменяла в очередной раз работу, купила кое-какие вещи в хозяйство. Тетка, что квартиру сдавала, оказалась редкостная выжига, у нее на кухне мебель вся ломаная да пара кастрюль закопченных и вилки гнутые.

Подала Тоня на развод с Викой, чтобы уж совсем мосты за собой сжечь. Он, правда, звонил пару раз, предлагал помириться, да Тоня послала его подальше, вспомнив кое-какие слова из дядькиного лексикона. Не знаешь, когда пригодится!

Развели их без проволочек — ни детей нет, ни имущества общего. А через некоторое время звонит та самая соседка да и рассказывает, что попал Вика в аварию на новой своей машине, ударился головой, кости кое-какие переломал.

В общем, прогноз неблагоприятный, если и не останется инвалидом, то долго будет в себя приходить. Удивилась тогда Тоня — неужели это Лиза ему отомстила? Да нет, скорее судьба вмешалась, чтобы этот маньяк следующую дурочку не охмурил и мучить не начал. Так или иначе, к Тоне у полиции претензий не было — они к тому времени в разводе с Викой были.

Понемногу жизнь налаживалась. Тоня хоть успокоилась, спать стала лучше. Квартира съемная была двухкомнатная, и во вторую комнату привела как-то хозяйка жильца. Там комнатка была крошечная, мебели вообще никакой, только раскладушка да стол кухонный, с помойки хозяйкой принесенный. Никто там жить не хотел за ту цену, что тетка требовала, она жадная была до неприличия.

А тут один согласился. Как посмотрела на него Тоня, так сразу все поняла: алкаш самый настоящий, такому уже ничего не поможет, сопьется вскорости совсем, дело решенное. А пока Мишка этот, женой давно выгнанный, пристроился где-то дежурить два через два дня.

Пока нет его, Тоня старалась все дела хозяйственные переделать, чтобы на кухне не сталкиваться. Хотя мужик оказался не вредный, после работы напьется да и спит до полудня. Как глаза продерет, так, конечно, смотреть на него страшно — глаза мутные, рожа синяя, грязный весь, перегаром несет. Говорить даже не может, только подбородком трясет и заикается. Тоня поначалу боялась и на кухню выйти, потом привыкла, даже пива бутылку в холодильнике держала. Мишка пива выпьет, глаза продерет, а потом снова спать. А на следующий день уж только поест. Только Тоня его не кормила, еще чего не хватало.

Продержался Мишка так несколько месяцев, а потом его с работы уволили. Говорит, ни с чего, на работе он не пил, а Тоня подумала, что у него на роже все написано, вот начальство и распорядилось такого алкаша убрать с глаз долой. Запил тогда Мишка по-черному, с Тоней они поругались. И как-то не заметила она, что перестал он из комнаты своей выходить. Ну, ей еще и лучше. Вот приходит как-то она с работы, а он стучит в стенку. Тоня зашла — чуть не задохнулась, до того вонь в комнате стоит. Видит — совсем плохо Мишке, бледный весь, стонет тихо, голоса нет.

Вызвала «Скорую», увезли Мишку, две недели он в больнице провалялся, операцию какую-то сделали. Тоня в больницу не ходила, а тут врач звонит — так и так, выписываем его, так хоть заберите, а то он слабый совсем. Ну, жалко Тоне стало Мишку, все-таки не скотина, забрала она его, привезла на машине домой. Прибралась в комнате, еды какой-то купила, суп сварила. Все выходные с ним провозилась, лекарство по часам давала, чаем поила, воспитательную беседу проводила. В понедельник пошла на работу, а Мишка каждый час ей звонит. Где то, да где это, да когда придешь, да я есть хочу. Разозлилась Тоня да и высказала ему все как есть. Что ты себе выдумал? Я тебя не нянька, сам все найдешь, не младенец грудной! И не смей звонить на работу, еще не хватало, чтобы меня уволили!

Ну, Мишка и отстал. Приходит вечером Тоня, в квартире тихо. Она еще обрадовалась, помылась, ужин приготовила. А потом зашла к Мишке — а он уже холодный. Ремень привязал к трубе да и удавился. И записку оставил: «Совсем один, все плохо, все равно умру, так лучше сразу».

Тоня тогда от стресса сама чуть рядом не свалилась. Но опомнилась, вызвала медиков да полицию. Участковый приличный попался — не кори, говорит, себя, это он, видно, «белочку» поймал. Алкаши часто вешаются. Не переживай, никто его силой не тянул.

Ну, увезли его, Тоня сначала-то вздохнула с облегчением — одной заботой меньше. Хозяйка, выжига, едва начерно прибралась в комнате, даже раскладушку Мишкину выбрасывать не стала. Судачили бабки во дворе, что надо бы батюшку в квартиру пригласить, чтобы он что-то там сделал, покадил, освятил, молитвы прочитал, святой водой окропил. А иначе жить в той комнате нельзя. Ну, дождешься от жадины, как же! Хотела Тоня съехать, да деньги у нее вперед заплачены были за два месяца, а выжига ни за что не отдаст. А у Тони что — деньги лишние, что ли? Тем более что драла баба за комнату непомерно.

Правду люди говорили — не зря батюшку в таких случаях зовут. Потому что Тоня спать вообще перестала. Лежит до утра, прислушивается, все ей кажется, что Мишка в той комнате ходит. Ночью в туалет выйти боится — а вдруг Мишка выскочит. А если увидит она его лицо синее да язык вываленный, так сразу на месте умрет.

Стала Тоня нервная, вздрагивает, вещи роняет. На работе перепутала пару раз документы, заказы не туда послала. Начальник наорал, она, как обычно, в ступор впала. Он ее и уволил по-быстрому. Тоня спорить не стала, собрала вещички, расчет получила да и пошла. А охранник внизу пожалел ее, дал телефон Владимира Борисовича, там, сказал, работа есть с проживанием. Тоня и согласилась. И первый день думала, что ей повезло. Ага, как же, похоже, что и тут все закончится плохо. Такая уж у нее судьба, что ничего хорошего в жизни ей не отпущено.

Тоню разбудил телефонный звонок. Спросонья она долго искала мобильник, а он все заливался и заливался не умолкая. Наконец телефон нашелся под кроватью, бог знает, как он туда завалился, ни кошек в доме нет, ни детей.

— Да! — сказала Тоня. — Слушаю!

В трубке долго молчали, потом послышался какой-то скрип. Номер на дисплее был незнакомый, Тоня недоуменно пожала плечами и хотела уже нажать кнопку отбоя. Ясно же, что не туда попали, как тут прорезался женский голос.

— Это Антонина?

— Ну да…

Голос слышался издалека, как будто с другого конца земли, да еще все время прерывался.

— Это говорит хозяйка дома, я ваш номер у Владимира узнала.

— Татьяна? — Тоня вспомнила рассказ ушлой Анфисы Павловны. — Но ведь вы…

— Не говорите ничего по телефону! — испуганно забормотала женщина. — Ну да, это я. Понимаете, я хочу забрать собаку, Рика, мы не можем его бросить. Так вот не могли бы вы привезти его ко мне? Я сама не могу появляться дома…

Тоня изумленно молчала. Кто это звонит? Ведь хозяева дома сбежали всей семьей. Анфиса рассказывала, как жена хозяина с детьми уехала, как будто за ней черти гонятся, и этот водитель, что с Соколовой приехал, говорил, что сам Самохин в розыске, а семья его улетела в Германию.

— Вы меня слышите? — взывал женский голос в мобильном.

А с чего Тоня решила верить посторонней тетке и водителю? То есть Анфиса-то, может, и видела, как те уезжали, но вот водитель про Германию спокойно мог наврать, чтобы перед Тоней хвост распустить, будто он все знает, во все посвящен. Да кто ему расскажет такие подробности, его дело — только баранку крутить.

— Так вы мне поможете? — спрашивал голос. — Нужно только привезти собаку сюда, я заплачу вам за услуги, не сомневайтесь!

— Да, — наконец решилась Тоня, — да, конечно, я привезу его, говорите адрес.

— Кузнецовская улица, дом шесть, корпус три! — выпалила женщина. — Это недалеко от платформы «Паровозный музей»!

«Даль-то какая, — недовольно подумала Тоня, — что она, поближе подъехать не может? У нее самой машина».

— Знаю, что далеко, — женщина как будто подслушала ее мысли, — но вы ведь на автомобиле…

— Ну да, — неохотно согласилась Тоня, — хорошо, я успею за полтора… Нет, за два часа.

— Буду ждать!

Тоня с недоумением смотрела на мобильник. Что-то не понравилось ей в разговоре, голос у женщины был какой-то ненатуральный. Но, возможно, все дело в плохой связи. Так или иначе, для нее это какой-то выход. Вчерашний день показал, что находиться в этом доме небезопасно. Она решила остаться здесь только ради собаки. Невозможно бросить Рика на произвол судьбы. А так все устроится, она отдаст собаку хозяйке и может ехать на все четыре стороны.

Вот именно, как раз идти-то и ехать ей некуда. Так жалко Рика… Она успела привязаться к псу, и он к ней тоже. Тоня зажмурила глаза, чтобы отогнать набежавшие слезы. Ну что за ужасный рок висит над ней? Только появилась у нее близкая, родная душа, как судьба норовит ее отнять!

Тоня устыдилась своим мыслям и потрясла головой, чтобы выбросить их из нее. Нельзя быть такой эгоисткой, нужно рассуждать здраво. И поступать так, как будет лучше для Рика. Нужно отвезти его хозяйке, это будет справедливо.

Тоня шмыгнула носом и вытерла глаза кулаком, потом наскоро умылась и подкрасилась. Все-таки в город едет. Время неумолимо бежало вперед, и не осталось его даже для того, чтобы позавтракать.

Она закусила куском черствой булки и насыпала Рику в миску побольше сухого корма. Он посмотрел равнодушно и подошел к двери — сначала, мол, прогулка, а потом — еда.

— Ешь! — прикрикнула Тоня. — Потом во двор выпущу!

Снова Рик удивился — по утрам полагается полноценная прогулка в соседнем лесочке, он собака воспитанная, двор держит в чистоте.

— Рикуша! — Тоня присела перед ним и обняла за шею. — Ну, не капризничай, мы торопимся. На машине поедем.

Рик понял, что она расстроена, и тихонько лизнул в щеку. С другой стороны, раз она говорит: «Мы поедем», значит, берет его с собой. И это здорово.

Восточноевропейские овчарки очень умные, они понимают многие слова.

Тоня взглянула на часы, ахнула и побежала собираться. Когда она прыгала на одной ноге, натягивая джинсы, ей на глаза попалась шкатулка, которую нашла она ночью на чердаке. Тоня взяла ее в руки, теперь, при дневном свете, все равно не было видно ни замка, ни вообще никакой щели. Тоня встряхнула шкатулку и снова почувствовала, как внутри перекатывается что-то круглое и тяжелое.

И снова накатило вдруг такое чувство, как ночью. Захотелось прижать шкатулку к груди и никогда с ней не расставаться. Значит ли это, что в шкатулке находится что-то ценное? Скорей всего. И ее нужно отдать хозяйке этого дома. Потому что Тоня отсюда точно съедет — без Рика ей здесь делать нечего.

Вот вернется, соберет вещи, оставит ключи Анфисе Павловне или кому хозяйка скажет, да и поедет. Куда — это большой вопрос, но она подумает об этом потом. Сейчас нужно отвезти Рика.

Тоня упаковала шкатулку в два непрозрачных пакета, взяла свою сумку — там паспорт, документы на машину, еще кое-какие бумаги. Как положила все это в сумку, когда уезжала с квартиры съемной, так и лежат они там.

Рик оживленно вертелся рядом.

Тоня взяла поводок, что висел на крючке возле двери, и пристегнула его к красивому кожаному ошейнику. Рик не возражал, он знал, что когда идут мимо домов к лесочку, полагается надевать поводок. Хотя глупо это, конечно, что он — щенок безмозглый, что ли? Он службу знает, в собачьей школе обучался. Экзамен, между прочим, сдал на «отлично». Так что уж пройти рядом, возле ноги, как-нибудь может и без всякого поводка. По сторонам, конечно, смотрит — мало ли кто захочет эту Антонину обидеть, но ни на что не отвлекается. Уж на что у Аникеевых котяра наглый, так и норовит оскорбительное что-то мяукнуть, когда мимо проходит, но Рик на провокации не реагирует. На детей или на постороннего человека никогда не рыкнет. Детей он не то чтобы любит, но привык, пока жил тут, к девчушке хозяйской. Славная такая была, все норовила за уши его потрепать и печеньем накормить. Ревела в голос, когда увозили.

Рик вздохнул. Чуяло его собачье сердце еще тогда, что не увидит он больше девочки. Так оно и вышло. Уехали они, а его оставили на попечение сторожа. Ну, тот мужик противный, при хозяевах-то скромно держался, а без них совсем обнаглел. По дому шляется, спиртным от него пахнет, на него, Рика, раз поводком замахнулся. Ну, ударить-то не посмел, Рик за себя постоять сумеет.

В общем, не задалась у них совместная жизнь — кормил сторож плохо, гулял мало. И во дворе, говорит, посидишь, не барин какой. А потом слинял сторож куда-то. Привел эту вот Антонину. Девка добрая, к Рику хорошо относится, да только несуразная она какая-то, всего боится. И не может никак ей Рик объяснить, что с ним-то бояться ей нечего, он от любой беды ее защитит. Потому что — охранный пес, в специальной собачьей школе обучался.

Тоня взялась за ручку двери и оглянулась по сторонам — вроде бы ничего не забыла. Документы на машину, ключи, Рик — вот он, рядом топчется. Ах да, намордник… Ведь они поедут в город, а мало ли там придется идти пешком. Привяжется кто-нибудь — почему собака без намордника? Народ нынче сердитый, еще полицию вызовут. Станут расспрашивать, кто такие, документы велят предъявить. Задержат, а их Татьяна ждет. И рассказывать подробно ничего нельзя — можно человека подвести, они ведь скрываются.

Тоня на миг задумалась, в чем собственно дело, что такого сделал хозяин дома Вячеслав Самохин, что его так активно преследуют. Непонятно. Бандиты говорили, что он им деньги должен. С другой стороны — человек Самохин был, судя по всему, приличный и не бедный. И даже Тоня понимает, что не стал бы он связываться с такой шантрапой, как эти двое, что пришли к ней. Один Матюша чего стоит — видно, что совсем без мозгов, те что были, давно жиром заплыли. Ну ладно, не ее ума это дело, ей нужно Рика доставить по назначению. Где может быть намордник?

Она сунулась в нижний ящик, где валялись всякие мелочи — старый поводок, расческа, строгий ошейник (вот еще выдумали!), яркий надкушенный мячик (наверное, с девочкой играли). В кладовой стоял мешок сухого корма и запасная миска.

— Рик, у тебя был намордник?

Пес в ответ негодующе гавкнул, наверняка отлично ее понял. Антонина пожала плечами и наугад открыла один из встроенных шкафов. И тут…

Тут на нее вывалилось что-то большое и тяжелое. Тоня сама удивилась, что успела отскочить в сторону. И это что-то задело ее за плечо, и Тоня отлетела к стене. И сползла по этой стене на пол, потому что ноги ее не держали.

Потому что из шкафа вывалился труп.

Тот самый, что видела она вчера утром в этой самой прихожей. Только тогда труп лежал на коврике у входной двери, а теперь валялся в непристойной позе прямо на полу. Хотя какая может быть пристойная поза у трупа?

Тоня медленно приходила в себя, тупо глядя на то, что лежало перед ней. То самое тело, принадлежащее мужчине, те самые жесткие, слегка тронутые сединой волосы, только глаза теперь были полузакрыты, и в них отражалась мутная пустота. И лицо, вчера это лицо было если не живым, то издалека можно было так подумать. Сейчас же сразу было ясно, что перед Тоней покойник: серая кожа и поза, которой никак не может быть у живого человека.

Вот, значит, как. А она-то, дура такая, думала, что все ей привиделось. Глюки у нее, видите ли, начались! Да с чего им быть, глюкам-то? Она не пьет, не колется и таблетки никакие не принимает. Вот он, покойничек-то, на полу лежит. Вид у него самый что ни на есть настоящий. Несвежий вид, прямо скажем. И даже припахивает чуть-чуть.

Тоня мимоходом удивилась своему спокойствию. Привыкла уже, что ли… И потом она в ступор впадала, только если на нее громко кричат. А этот лежит себе тихонько…

Значит, тот, кто успокоил этого мужика, просто запихнул его в шкаф, когда она, опять-таки, как полная дура, валялась под лестницей. И дверцу закрыл.

Тоня в шкаф этот до сих пор не заглядывала. Куртку на вешалку вешала, что возле двери, ботинки там же оставляла. А пуховик зимний из чемодана и не доставала — зачем? Она ведь тут всего на две недели, и погода стоит теплая.

И что же получается? Покойничек этот как раз тут и отдыхал себе в шкафу, когда эти из секретной конторы приходили. А если бы мадам Соколова его обнаружила, то…

От такой мысли Тоня вскочила как ошпаренная. Тут подал голос Рик, который до этого тоже смотрел на покойника в полном изумлении и растерянности.

— Да молчи ты! — в сердцах сказала Тоня. — Тоже мне собака, ночь рядом с покойником провел и ничего не учуял.

Она привязала Рика к входной двери и задумалась. Собственно мысль была одна: бежать. Бежать из этого дома как можно быстрее. И никогда сюда не возвращаться. Но пока она будет собирать вещи, пройдет уж минут сорок. А она уже опаздывает на встречу. Собственно, черт бы с ней, с этой Татьяной, но вот куда девать Рика?

— Ладно, — сказала она вслух, — я отвезу тебя, а потом вернусь. Соберу вещи и отчалю.

Рик уселся поудобнее, поднял голову и завыл. Как полагается, по покойнику.

— Ты с ума сошел? — накинулась на него Тоня. — Замолчи сейчас же! Еще не хватало, чтобы Анфиса твое завывание услышала и приперлась. Или еще кто-нибудь.

Она даже легонько стеганула его поводком. Рик обиделся и замолчал. Тоня еще раз поглядела на покойника. Все-таки это не дело, что он так валяется. Все равно придется его двигать потом, потому что чемодан не протащить.

Тоня заглянула в шкаф. Ничего там не висит, места достаточно. И полка для обуви внизу крепкая. Что ж, нужно вернуть покойника в шкаф, там ему самое место.

Сама себе удивляясь, она подхватила тело под мышки и попыталась поднять. В обморок от страха она не упала, истерики тоже не было. И соображает относительно неплохо. Наверное, это потому, что покойник молчит.

Через некоторое время исчез не только страх, но и вообще все чувства кроме одного: злости на то, что труп такой тяжелый. Пыхтя и ругаясь сквозь зубы, Антонина доволокла тело до шкафа и с трудом умостила его внутри.

Долго не удавалось закрыть дверцу — то рука торчала, то нога, так что когда это наконец получилось, Тоня утерла со лба трудовой пот и перевела дух. Но расслабляться было некогда, так что она прихватила Рика, сумку и пакет со шкатулкой, закрыла дверь на все замки и бросилась к машине.

Рик с трудом уместился в ее старенькой «Хонде». Намордника они так и не нашли.

— Есть хочется! — ныл здоровенный детина, сидевший на переднем пассажирском сиденье «Гелендвагена».

Детина был весь раздут, как человечек с рекламы шин «Мишлен».

Его напарник, тощий тип с кривыми, торчащими вперед зубами, опустил бинокль и удивленно проговорил:

— Ты же купил на заправке целый пакет гамбургеров!

— Так это когда было-то!

— Когда-когда! Всего три часа назад! Неужели уже все сожрал? Ну ты и обжора! — с некоторым восхищением протянул напарник.

— Ну, ты же знаешь, Хорек, у меня такой обмен веществ! Что я могу поделать? У меня молодой растущий организм! Мне нужно есть часто и помногу! — завелся «Мишлен».

— Ты и так толстый как боров! Лопнешь скоро!

— Чего?! — Толстяк набычился. — Ты чего несешь? Сам боров! Это у меня такая мышечная масса! У меня жира вообще нет ни грамма! И вообще, за борова ответишь!

— Ну ладно, ладно, беру свои слова обратно… Не боров, а молодой, растущий подсвинок… — усмехнулся Хорек.

— То-то же!

Хорек снова поднял бинокль, направил его на загородный дом, навел на резкость.

— Эй, — окликнул его напарник. — Я же есть хочу! Ты че, не слышишь меня?

— Ну, Матюша, неужели ты не можешь потерпеть? Мы же должны за этой бабой следить! В три часа нас сменят, тогда и поедим!

— Да ты что?! До трех часов я с голода умру! Вот, уже чувствую — сейчас у меня будет голодный обморок!

— Ну и что ты предлагаешь?

— Давай съездим снова на ту заправку, купим еще гамбургеров. Я побольше возьму, чтобы до трех часов хватило.

— Ага, а что, если пока нас нет, она куда-нибудь сорвется? Нам тогда Мазай головы оторвет! Тебе-то твоя башка без надобности, тебе что с ней, что без нее, а мне-то каково? Он нам велел за этой девкой следить, куда она уйдет, кто к ней придет…

— Она два дня в доме сидит, только раз в магазин вышла, с чего ей вдруг куда-то срываться? Ну давай, Хорек, мы быстро! Купим гамбургеров и колы и тут же обратно!

Кривозубый неприязненно взглянул на напарника. Он понял, что тот не успокоится, пока не набьет живот.

— Ладно, твоя взяла! Сгоняем туда по-быстрому. Надеюсь, за это время ничего не случится…

Антонина открыла ворота, выглянула на улицу. Было тихо — позднее утро, работающие люди разъехались по своим офисам, неработающие сидели за заборами.

Ей показалось, что в конце улицы промелькнула громоздкая черная машина, похожая на сарай на колесах — вроде той, на которой приезжали двое бандитов.

Черная машина скрылась за поворотом.

«Мало ли похожих машин», — подумала Антонина, садясь за руль своей старенькой «Хонды».

Рик сидел рядом, возбужденно поскуливая — видимо, ему передалось ее волнение.

Антонина проехала через коттеджный поселок, выехала на шоссе и покатила к городу.

Когда она проезжала мимо ближайшей автозаправки, снова увидела квадратную черную машину, но не обратила на нее внимания — мало ли на дорогах похожих авто.

В районе Сертолова, как обычно, была пробка. Машины выстроились длинной вереницей, кто спокойно ждал, кто раздраженно сигналил, кто пытался объехать пробку по обочине.

Антонина ждала, то и дело поглядывая на часы. Время у нее было на исходе.

Наконец пробка рассосалась, и через двадцать минут ее «Хонда» въехала на Кольцевую дорогу.

До встречи, которую назначила ей хозяйка Рика, оставалось чуть больше часа, а место, куда нужно было приехать, находилось в противоположном конце города, неподалеку от Рыбацкого. Антонина выжимала из своей старенькой машины все, что можно, и наконец доехала до нужного съезда.

До назначенного времени оставалось минут двадцать.

Антонина проехала под железнодорожным мостом и на всякий случай сверилась с бумажкой, где записала адрес, который ей продиктовала хозяйка Рика.

Кузнецовская улица, дом шесть, корпус три. Неподалеку от железнодорожной платформы «Паровозный музей».

Вот она, платформа. По другую сторону от нее виднелись старые паровозы. А где здесь Кузнецовская улица?

Вдоль путей тянулся широкий заасфальтированный проезд, за ним — унылый ряд обветшавших хрущевских пятиэтажек. Однако ни на одном из этих домов не было таблички с названием улицы и номером дома. И вообще, дома мрачно смотрели на проезд и железную дорогу обратной, глухой стороной.

Антонина притормозила, опустила стекло и окликнула переходящую дорогу старушку:

— Бабуля, где здесь Кузнецовская улица?

Та, однако, взглянула на нее испуганно и скороговоркой ответила:

— Не местная я, не местная! К внучке из Саратова приехала, а какие тут улицы есть — не знаю…

Проехав еще немного, Антонина увидела рослого бритоголового мужчину лет сорока, который выгуливал крошечного песика породы чихуахуа.

— Извините, — окликнула его девушка. — Не подскажете, где здесь Кузнецовская улица?

Песик остановился, повернулся к Тониной машине и оглушительно залаял. Рик, который до этого безмятежно дремал на сиденье, приподнялся и повел ухом. Владелец чихуахуа взял своего любимца на руки, почесал его загривок и ласково проговорил:

— Успокойся, Ромуальд, успокойся, никто меня не обижает!

Только после этого он повернулся к Антонине:

— Это он охранную собаку из себя изображает… А Кузнецовская — она вот и есть, вы по ней едете.

— А дом шесть? — продолжила Антонина расспросы. — Извините, но тут номеров нигде нет.

— Номера с обратной стороны. А шестой дом — вон тот, около перекрестка.

Антонина поблагодарила обоих — чихуахуа и его хозяина — и поехала в указанном направлении.

Остановив машину возле нужного дома, она открыла дверцу, выбралась из машины, выпустила Рика и пристегнула поводок к его ошейнику. Обойдя дом вокруг, она убедилась, что с обратной стороны на нем действительно есть табличка — Кузнецовская улица, дом шесть, корпус один. Обратная сторона этого дома вообще была более обжитой — здесь имелся сквер с детской площадкой, сидели на скамейке старушки, шаркал метлой дворник, уроженец Средней Азии.

До назначенного времени оставалось всего пять минут, но Антонина подумала, что хозяйка Рика немного подождет. Правда, нужно еще найти злополучный третий корпус…

Она прошла до следующего дома, но это был уже дом номер восемь. Значит, она прошла мимо. Тогда Антонина вернулась и растерянно огляделась по сторонам.

Тут к ней обратился дворник-гастарбайтер. Опершись на метлу, он осведомился:

— Ты, дэвушка, что здесь ходишь? Ты что здесь ищешь? Тэбе что нужно? Я тут всэх знаю, если кого надо — скажу…

— Дом шесть, корпус три… — машинально выпалила Антонина.

Дворник отчего-то помрачнел, на его лице проступило явное неодобрение.

— Такой хороший дэвушка, а про третий корпус спрашивает… — протянул он, покачав головой.

— Так где этот чертов третий корпус? — переспросила Антонина, не обращая внимания на это неодобрение.

— Вон там. — Дворник ткнул метлой в сторону кирпичных гаражей, окруженных кустами шиповника и черноплодной рябины. — Там, за гаражами… — Он продолжил старательно разметать пыль, утратив интерес к Антонине.

— Спасибо! — бросила девушка в его осуждающую спину и зашагала к гаражам.

За гаражами она увидела одноэтажный кирпичный дом с маленькими, забранными решетками окнами — возможно, какая-то котельная. И на этом доме действительно криво висела табличка с номером дома — тем самым, который искала Антонина.

Однако сам дом производил мрачное и нежилое впечатление.

— Странное место встречи назначила твоя хозяйка! — проговорила девушка, обращаясь к Рику.

Рик и сам заметно нервничал — оглядывался по сторонам, негромко поскуливал, шерсть у него на загривке поднялась. Это место ему определенно не нравилось. Тут Антонина была с ним полностью согласна, ей и самой было здесь не по себе.

Вдруг из-за угла дома показался черный кот.

Этому коту явно пришлось не раз побывать в переделках — одно ухо у него было разорвано, шерсть на боках торчала клочьями, он хромал на левую переднюю лапу, но в глазах его горел боевой дух и готовность к новым приключениям.

При виде этого кота Рик оглушительно залаял, рванулся к нему и бросился в атаку, вырвав поводок из рук Антонины, как видно, его хорошее воспитание быстро забылось вдали от дома. Кот взглянул на него насмешливо, однако убежал обратно за угол.

— Рик, куда же ты! — вслед ему безнадежно воскликнула Антонина, но пес ее не слышал — волоча за собой поводок, он с заливистым лаем скрылся за углом.

Антонина в растерянности стояла возле котельной, не зная, что делать. Бежать за ним? Но кто его знает, куда помчался чертов пес?

Вдруг она услышала за спиной шаги, обернулась и увидела женщину средних лет в ярко-красной куртке с капюшоном.

Женщина пристально посмотрела на Антонину и проговорила:

— Это ты, что ли, Тоня? Опаздываешь! А собачка где же?

— Да сбежал он… — в сердцах выпалила Тоня. — Кота увидел и сбежал… Всегда такой послушный был, а тут вдруг поводок вырвал, и был таков, а я удержать не смогла…

Тут до нее дошло, что женщина в красном не похожа на владелицу загородного дома, и она спросила:

— А вы кто?

— А меня хозяйка послала… — протянула женщина, чуть отступив и склонив голову набок.

— Татьяна? — переспросила девушка.

— Она, Татьяна! — закивала незнакомка, и на лице у нее появилась неприятная улыбка. — Пойдем, я тебя к ней отведу! Она тут, близехонько совсем…

— А как же Рик? Надо же сначала Рика найти… Она ведь хотела забрать его…

— Ничего, мы его потом найдем! Пойдем к ней… — Женщина пятилась и манила за собой Антонину.

В ее поведении, во всем ее облике было что-то неприятное и ненатуральное, улыбка ее была кривой и отталкивающей, казалось, даже одежда на ней была с чужого плеча. Антонина нехотя последовала за ней — она надеялась увидеть Татьяну и поговорить с ней, возможно, та как-то объяснит все происходящее.

Женщина в красном завернула за угол — не за тот, куда убежал Рик, преследуя кота. Здесь обнаружился вход в подвал, к которому вели несколько выщербленных ступеней.

— Сюда, сюда! — позвала ее женщина, спустившись по этим ступеням и делая приглашающий жест. — Спускайся, не сомневайся! Иди сюда! Она тебя ждет!

— Татьяна там, в подвале? — удивленно переспросила Тоня. Она остановилась, недоверчиво глядя на подвальную дверь.

— Там, там! — Женщина энергично закивала головой, открывая скрипучую дверь.

— Не может быть! — заартачилась Антонина. — Что ей там делать?

— Так прячется она… — протянула женщина, и улыбка сползла с ее лица. — Иди сюда, говорят тебе!

— Я никуда не пойду! — отрезала девушка. — Если Татьяна действительно там, пускай она к нам выйдет! И собаку свою пускай сама ищет! Я ей ни к чему!

— Вот еще, упрямая какая! — Улыбку на лице женщины в красном сменил волчий оскал, и она посмотрела куда-то за спину Антонины. — Константин, давай уже, хватит валандаться… Сколько можно время терять…

Тоня обернулась и увидела за своей спиной, совсем близко, здоровенного дядьку лет пятидесяти в длинном засаленном пальто и надвинутой на глаза кепке. Несмотря на низко опущенный козырек, под одним его глазом был виден здоровенный синяк.

Антонина попыталась проскочить мимо него, но дядька выбросил вперед длинную, как у гориллы, руку, схватил ее за плечо, толкнул назад, к своей напарнице. Та перехватила Тоню и поволокла вниз по ступеням. Дверь подвала с жутким скрипом распахнулась, Тоню втолкнули внутрь в затхлую темноту.

Она не удержалась на ногах, упала лицом вперед.

К счастью, на бетонном полу были грудой навалены пустые мешки, так что она не разбила лицо и ничего себе не сломала.

Поднявшись на ноги, она бросилась обратно к двери, дернула ее, но дверь уже была заперта. Она хотела закричать, позвать на помощь, заколотить по двери кулаками, но вдруг услышала за дверью голоса и замерла, прислушиваясь.

— Ты куда это, Константин? — проговорил женский голос, определенно принадлежащий особе в красном.

— Так ведь куда? — отозвался мужской голос, гнусавый и тягучий, несомненно, голос жуткого мужика в засаленном пальто. — Известно куда! В подвал! Пойду погляжу, жива она или как! Потому как ежели она жива, то это одно, а ежели нет — то совсем другое…

— А тебе какое до этого дело?

— Может, ей первую помощь оказать нужно!

— Знаю я эту твою помощь — и первую, и вторую! — перебила его женщина. — Нам с тобой что велели? Велели ее запереть, чтобы она там часа два-три просидела, за это нам и заплатили, а делать с ней нам ничего не приказывали!

— А тебе не все равно, что я с ней сделаю? — огрызнулся мужчина. — Ей не убудет, а мне приятно!

— Мне лишние неприятности не нужны! — отрезала женщина. — Нам велели запереть — и все! Так что проваливай отсюда по-хорошему! И смотри, чтобы близко тебя здесь не было! Увижу — в темноте ходить тебе хорошо будет!

— Это еще почему? — осторожно осведомился мужчина.

— Потому что я тебе под вторым глазом фонарь организую!

— Да ты ревнуешь, что ли, Марюсенька? — слащавым голосом проговорил мужчина. — Так это ты зря! Ты же знаешь, Марюсенька, какое у меня к тебе исключительное отношение! Для меня помимо тебя ни одна женщина принципиально не существует!

— Все, разговор окончен!

Антонина услышала удаляющиеся шаги злоумышленников и отступила от двери.

Из услышанного разговора она сделала два вывода — и оба неутешительные.

Во-первых, ее сюда заманили нарочно, наверняка чтобы удалить из загородного дома. А значит, ей звонила вовсе не Татьяна Самохина, а какая-то другая женщина, выдававшая себя за нее. Может быть, даже эта мерзкая тетка в красной куртке. Голос в трубке был так плохо слышен, что все возможно.

И во-вторых — выбраться отсюда без посторонней помощи очень трудно или вообще невозможно, именно поэтому злоумышленники выбрали этот подвал. Вдобавок ко всему кошмарный мужик явно постарается вернуться сюда, как только отделается от своей сожительницы, и тогда… О дальнейшем страшно было и подумать.

Вот так вот. Ну скажите пожалуйста, с кем еще могло бы такое случиться, кроме как не с ней, хронической неудачницей и вообще ни к чему не приспособленной идиоткой? Правильно дядька звал племянницу полудурком. Хотя неправильно, потому что она — полная дура!

Ну как можно было поверить на слово и переться на другой край города по первому слову совершенно незнакомой женщины? Мало ли кто по телефону позвонит!

Тут она вспомнила о своем мобильном телефоне и решила вызвать полицию. Конечно, ей придется многое им объяснить, но лучше это, чем перспектива встретиться с тем жутким мужиком… А если они вообще про нее забудут? Никто не придет, и она так и умрет с голоду в этом подвале. Конечно, дураков учат, и так ей и надо, но все же закончить жизнь в этом вонючем подвале — это перебор.

Антонина достала телефон, нажала кнопку… и убедилась, что в подвале нет сигнала сети.

Ну, ясно, поэтому они и не отобрали у нее телефон! Все предусмотрели, мерзавцы!

Антонина закусила губу.

Помощь полиции отпадает, так что приходится рассчитывать только на свои собственные силы. Для начала она решила обследовать подвал, несмотря на безнадежность этого предприятия.

Глаза ее постепенно привыкли к темноте, и она начала различать смутные тени предметов, но не более того.

Впервые в жизни Антонина пожалела, что не курит — так у нее была бы зажигалка или хотя бы коробок спичек…

Тут она снова вспомнила о мобильном телефоне.

Нет, не зря дядька сомневался в ее умственных способностях!

Пусть здесь нет сигнала сети, но телефон можно использовать хотя бы как источник света!

Она снова достала телефон, нажала кнопку. Дисплей засветился тусклым призрачным светом, и Тоня пошла вперед, направляя этот свет перед собой и время от времени нажимая кнопку, когда он гас.

Так она обошла подвал по периметру и убедилась, что из него нет никакого выхода, кроме того, через который ее втолкнули, а он был надежно заперт.

Сам подвал когда-то использовался как склад — здесь было множество пустых ломаных ящиков и пыльных мешков.

Антонина невольно порадовалась, что упала на груду мешков, а не на голый цементный пол или на ящики — в этом случае ей не удалось бы отделаться парой ушибов и царапин.

Еще одно наблюдение, которое она сделала, обходя подвал: помещение показалось ей значительно меньше, чем кирпичное здание бывшей кочегарки. Конечно, она могла ошибиться, темнота искажала все пропорции, но ей все же показалось, что под этим зданием не один, а как минимум два подвала. Но найти проход во второй она не смогла — или его не было, или ей не удалось найти его при скудном свете, какой давал дисплей мобильного телефона.

Завершив обход своей одиночной камеры, Антонина села на груду пыльных мешков в позе роденовского мыслителя и задумалась — а что еще делать в этой позе?

Положение ее казалось безнадежным, да и было таким, с какой стороны ни посмотри.

Она заперта какой-то парочкой уголовников в подвале нежилого дома, где ее никто не будет искать. Да ее и некому искать — не только потому, что никто не знает, куда она отправилась, но и потому, что в целом мире никому нет до нее никакого дела.

Правда, та мерзкая тетка в красной куртке сказала, что им велели запереть ее всего на несколько часов — но наверняка она не собирается выпускать Антонину живой, потому что это ничего ей не дает, кроме неприятностей.

Все же, кому понадобилось удалять ее из дома Самохиных, да еще таким сложным способом?

Железной женщине Соколовой с ее подчиненными?

Нет, конечно — она и так может хозяйничать в доме сколько душе угодно. И Тоню нейтрализовать ей — раз плюнуть, может даже задержать ее и в камеру посадить, сама говорила.

Той парочке бандитов, которая появилась в доме после ухода спецслужб?

Это тоже вряд ли — они люди простые, как грабли, и незатейливые, как редис, они не стали бы выдумывать такой хитрый план, просто ударили бы ее по голове и сделали в доме все, что хотели. Вот чего они хотели от Тони — тоже ясно, они хотели, чтобы она сказала, где искать хозяина. Она понятия не имеет, куда он делся, но бандиты думают, что она знает. Так что удалять ее из дома им совсем не нужно, наоборот, им нужно в дом попасть, когда Тоня там находится.

Но тогда кто?

Додумать эту мысль до конца она не успела, потому что внезапно почувствовала, что в ее руку ткнулось что-то холодное и мокрое.

Антонина вздрогнула от неожиданности, но тут же почувствовала на своей руке жаркое прерывистое дыхание и поняла, что рядом с ней появился Рик.

— Рик, Рикуша! — проговорила девушка радостно и благодарно. — Ты пришел ко мне! Ты меня не бросил!

Рик облизнул ее руку шершавым языком, показав ей, что тоже ужасно рад их встрече и извиняется за свое легкомысленное поведение. Что поделаешь — увлекся, забыл, что эту несуразную Антонину нельзя одну оставить ни на минуту, сразу же она в какую-нибудь неприятность вляпается.

Теперь Тоне было не так страшно: она была не одна.

Во всяком случае, Рик не даст ее в обиду тому жуткому мужику!

Но в следующую секунду в голове Антонины возникла следующая мысль, еще более обнадеживающая: если Рик сумел сюда пробраться — значит, точно тем же путем можно отсюда и выбраться! Значит, в этом подвале есть еще один вход — или выход, что звучит намного приятнее! Выход, который она не нашла, когда в темноте обследовала свою одиночную камеру!

Рик, кажется, подумал о том же самом: он поднялся и двинулся в темноту, потянув ее за собой.

Пес уверенно шел через темный подвал, и в душе Антонины засияла надежда. Верный пес снова выручит ее! Он выведет ее из этого подвала на свободу! Тогда она даже не станет выговаривать ему за то, что помчался за помойным котом и оставил ее одну с той преступной парочкой. Это было сильнее его.

Они подошли к стене, Рик лег на пол и ткнулся носом в груду ломаных ящиков. Антонина помогла ему отодвинуть эту груду в сторону и увидела под ними квадратное отверстие в стене, достаточное для того, чтобы в него могла пролезть крупная собака.

Но вот сможет ли сама Тоня пролезть через это отверстие?

Рик оглянулся на нее и по-пластунски пополз в темный лаз, казалось, говоря — делай как я.

Через полминуты он исчез, и из-за стены донеслось его призывное поскуливание. Антонина тяжело вздохнула — если она не хочет остаться в этом отвратительном подвале, ей ничего не оставалось, как последовать за собакой.

Она вползла в проем. Голова прошла легко, но плечи застряли.

Тут Антонина почувствовала дикий страх.

Прежде она не замечала, что боится тесного, замкнутого пространства, но раньше ей и не приходилось в нем оказываться. Сейчас же, оказавшись в темной и душной тесноте, она пришла в ужас.

Стены давили на нее, как будто она была заживо похоронена, и на нее обрушили многотонную могильную плиту. Сердце забилось как барабан, дыхание перехватило, и она поспешно выползла назад.

Антонина долго сидела на полу, приходя в себя.

Наконец дыхание выровнялось, сердце перестало бешено колотиться, и она смогла трезво оценить свое положение.

Из-за стены доносился призывный голос Рика. Он не понимал, почему девушка не последовала за ним. Ведь он показал ей выход к свету и свободе…

Но это было сильнее ее.

Антонина вспомнила приступ клаустрофобии, охвативший ее минуту назад, и поняла, что скорее умрет в этом подвале от голода и жажды, чем повторит свою попытку.

Тут она услышала скрип двери и знакомый гнусавый голос:

— Ну, как ты тут, девонька, не соскучилась?

Дверь подвала широко открылась, и на фоне светлого прямоугольника возникла массивная сутулая фигура с длинными, чуть не до пола руками. Затем она разглядела засаленное пальто, надвинутую на глаза кепку и узнала мерзкого мужика, который на пару со своей подругой запер ее в этом подвале.

— Не соскучилась? — повторил тот, спускаясь по ступеням. — А вот и дядя Костя! Ну, со мной ты скучать не будешь, со мной ни одна баба не скучала!

Он двинулся к Антонине, широко раскинув длинные, как у гориллы, руки, как будто собирался обнять ее. Антонина попятилась, пока не уткнулась спиной в стену, подобрала с полу подвернувшуюся доску, приготовившись к обороне.

— Ты что же это задумала, девонька? — протянул Константин своим гнусавым голосом. — Ты поиграть со мной хочешь? Я и сам иногда люблю поиграть, да только сейчас мне с тобой возиться некогда. Марюсенька моя в магазин ушла, того и гляди вернется, так что нам поспешить надо, у нас времени мало! Марюсенька моя, она очень ревнивая, так что нам до ее прихода успеть надо!

Он подошел еще ближе и протянул руки к Антонине. Та замахнулась и изо всех сил ударила его по голове доской.

Однако никакого результата это не принесло: подгнившая доска раскололась от удара на множество кусков, а Константин только плотоядно ухмыльнулся:

— Надо же, какая игривая!

Он вплотную придвинулся к Антонине, обдал ее своим зловонным дыханием, отдающим чесноком и застарелым перегаром. Девушка почувствовала, что сейчас потеряет сознание от омерзения… Может быть, это и лучше — потерять сознание, чтобы ничего не видеть и не чувствовать. А еще лучше — умереть…

Тут рядом с ней мелькнула темно-серая тень, раздалось грозное рычание, и Рик, блистательный Рик в огромном прыжке налетел на Константина, сбив его с ног.

Константин истошно заверещал, замахал руками и ногами, как перевернутый на спину жук, но Рик прижал его лапами к полу, не давая пошевелиться. А по дороге еще, верно, куснул, поскольку Константин заорал вовсе уж истошно:

— Караул! Бешеные собаки загрызли!

Антонина не стала дожидаться конца этой сцены, она бросилась к выходу, в два счета взлетела по выщербленным ступеням и оказалась на свободе.

Только там она остановилась и перевела дыхание.

Она была на свободе!

Она могла дышать свежим прохладным воздухом ранней осени, а не спертым затхлым воздухом подвала!

Из подвала доносилось верещание Константина и грозное рычание Рика. Пес завершал воспитательную работу.

Антонина решила, что он догонит ее, когда управится с Константином, и отправилась к своей машине.

Обойдя котельную, она увидела свою «Хонду» и застыла как вкопанная. Около ее автомобиля стояла компания подростков. Один из них уже открыл дверцу «Хонды» и сидел за рулем, пытаясь соединить провода зажигания, второй копался в открытом багажнике, остальные с интересом наблюдали за происходящим.

Тот, который рылся в багажнике, выпрямился. В руках у него был пакет — тот самый, в который Антонина упаковала шкатулку.

— Гляньте-ка, пацаны, что тут! — проговорил он, гордо подняв свою находку.

— Эй, вы что тут делаете?! — закричала Антонина, приближаясь. — А ну, пошли вон!

— А это еще кто тут у нас? — протянул подросток, в руках которого была шкатулка.

Должно быть, он был лидером своей компании, потому что остальные сгрудились вокруг него и явно ожидали какого-то увлекательного аттракциона.

— Это моя машина! — выпалила девушка, подходя еще ближе. — А ну, пошли прочь!

— Была ваша — стала наша! — нараспев проговорил мальчишка и повернулся к одному из своих спутников: — Ну-ка, Геша, подержи пакет, пока я с ней разговаривать буду!

Освободив руки, он шагнул навстречу Антонине, сплюнул на землю и прошипел:

— Тут платная стоянка! Раз ты здесь поставила машину — должна с нами расплатиться! Верно, Геша?

— Верно! — подхватил его приятель, преданно глядя на вожака. — Мы здесь оплату собираем!

— Напомни, Геша, сколько здесь стоянка стоит!

— Десять минут — тысяча рублей!

— Слышала, что Геша сказал? Десять минут — тысяча! И это еще по льготному тарифу, для жильцов нашего дома! А ты здесь посторонняя, так что на тебя льготный тариф не распространяется! Короче, гони все деньги, которые у тебя есть!

— А у меня никаких денег нет, — ответила Антонина, не слишком отступая от истины.

Денег у нее и правда было маловато. В противном случае разве согласилась бы она жить в этом подозрительном загородном доме, отчего и пошли все ее бесконечные неприятности? Хотя нет, неприятности начались раньше, если честно — с самого ее рождения. Но не об этом сейчас надо думать.

Антонина огляделась по сторонам.

Как назло, вокруг не было ни души, так что не приходилось рассчитывать на чью-либо помощь.

— Ах, у тебя денег нет? — протянул мальчишка. — Как же это ты не подумала? Разве можно из дома без денег выходить? Но если денег нет, тогда придется твою машину конфисковать. Хоть она и рухлядь, конечно… А ну, гони ключи!

— Не дождешься! — процедила Антонина.

— А мы и без ключей обойдемся! Витек, он в этом деле опытный, он твою консервную банку и без ключей заведет! Верно, Витек? — Он бросил взгляд на того мальчишку, который копошился в салоне «Хонды». — А мы пока твои карманы проверим, может, у тебя все же есть деньги! Может, ты нас обманываешь!

Он шагнул к Антонине, а остальные подростки окружили ее, как стая шакалов, отрезав пути к отступлению.

Шакалы — мелкие и трусливые хищники, поодиночке они не представляют серьезной опасности, но когда сбиваются в большую стаю, становятся смелыми и смертельно опасными…

Антонина попыталась отступить, но один из мальчишек подставил ей ногу, она споткнулась и упала, не выпуская из рук сумку. Там же все документы, замучаешься потом восстанавливать.

Маленькие мерзавцы сгрудились над ней, возбужденно сопя…

И в этот миг снова рядом с ней возник Рик!

Он одним прыжком оказался в центре толпы возбужденных подростков, обвел их взглядом и грозно зарычал.

В собачьей школе учили его так рычать непосредственно перед нападением.

Мальчишки попятились: пес выглядел грозно. Однако они все еще переглядывались, никто не хотел первым показать слабину.

Тут Рик, мгновенно выделив взглядом главного из них, прыгнул к нему и схватил зубами за ногу.

Точнее, не за ногу, а всего лишь за штанину — пес здраво рассудил, что этого будет достаточно, чтобы переломить ситуацию.

Он оказался прав.

— Тикаем! — дурным голосом закричал неформальный лидер шайки малолетних подонков и первым бросился наутек.

То есть только хотел это сделать. Но Рик по-прежнему держал в зубах его штанину, так что, сделав шаг, он потянул собаку за собой. Точнее, попытался. Рик был собакой крупной даже для своей породы. Поэтому он без труда устоял на ногах.

Первыми не выдержали брюки. Оставив в зубах Рика клочья штанов, сверкая голой икрой, вожак малолетних бандитов помчался прочь, громко подвывая от страха. Остальные не заставили его повторять и бросились врассыпную. Рик выплюнул невкусные лохмотья брюк и залаял вслед убегающим.

Антонина поднялась на ноги и огляделась по сторонам.

Благодаря Рику она уже второй раз подряд выпуталась из безвыходного положения! Малолетние грабители сбежали, поле битвы осталось за ней! Точнее, за Риком…

Она обняла преданного пса, погрузила лицо в его шерсть и благодарно пробормотала:

— Спасибо тебе, дорогой! Ты меня снова выручил, снова спас… Не представляю, что бы со мной без тебя было!

Рик смущенно заворчал — в глубине души он не одобрял все эти телячьи нежности. Это — для маленьких диванных собачек, для всяких болонок и чихуахуа, а он — серьезный служебный пес, суровый и мужественный…

В этот момент рядом раздался негромкий звук работающего мотора — юный угонщик сумел-таки завести мотор «Хонды», машина тронулась с места, набрала скорость, и прежде чем Антонина успела понять, что происходит, скрылась за углом. Как видно, Витек все-таки был мастером своего дела.

— Вот черт! — выразила Антонина свои эмоции и снова огляделась.

Теперь у нее не было не только жилья и работы, но даже средств передвижения. Рик опустил голову — а что делать-то, машину за капот не укусишь…

— Ничего, — бодрилась Антонина, — ты не виноват.

Правда, какие-то плюсы в ее незавидном положении были: во-первых, при ней был верный Рик, и, во-вторых, на асфальте остался пакет с таинственной шкатулкой — видно, трусливый Геша бросил ее, прежде чем сбежать.

— Ну, все, — проговорила Антонина, поднимая тяжелый пакет со шкатулкой, — Рикуша, поехали домой, пока с нами еще чего-нибудь не случилось! Наверно, на сегодня хватит… Домой, в тепло, чай пить…

Она покрепче перехватила поводок Рика, чтобы он от нее снова не сбежал, и зашагала к злополучной Кузнецовской улице.

На ее счастье, скоро подошла маршрутка, которая следовала в нужном им направлении. Правда, когда они с Риком забрались в салон маршрутки, какая-то тетка заголосила:

— Ты куда с собакой такой огромной прешься? Ты с ума сошла, что ли? Ты бы еще с лошадью влезла!

Обычно Антонина пасовала перед таким напором и впадала в ступор. На крик она всегда реагировала одинаково. Но теперь с ней что-то случилось — то ли потому, что дело касалось не ее, а ее спасителя, ее дорогого Рика, то ли после ужаса, пережитого в подвале котельной и стычки с малолетними грабителями, она стала другим человеком, но только она смогла дать вредной тетке отпор. И даже применила военную хитрость, что было на нее совсем не похоже.

Она прикрыла глаза, оставив узкие щелочки, запрокинула голову, вытянула вперед руку, как будто нащупывая дорогу, и проговорила обиженным, возмущенным тоном:

— Вы что, не видите — это не простая собака, а собака-поводырь! С ней в любой транспорт можно!

Тетку тут же пристыдили, со всех сторон понеслись возмущенные голоса:

— Вы что же, не видите, девушка слепая, ей без собаки никак нельзя! Надо же совесть иметь!

Какой-то мужчина освободил Тоне самое удобное место, Рик улегся под сиденьем, и в итоге они со всеми удобствами доехали до конечной остановки.

Дальше общественный транспорт не шел, нужно было ловить такси или попутку.

Антонина встала на обочине шоссе и подняла руку, Рик с самым послушным и невинным видом улегся у ее ног.

Однако все машины, как одна, со свистом проезжали мимо — никто не хотел подвозить пассажирку с собакой. Антонина расстроилась — не идти же пешком пятнадцать километров!

Тут случилось чудо: рядом с ней остановился старенький, видавший виды пикап, за рулем которого сидел пожилой дядечка в круглых металлических очках.

— Садись, дочка, — проговорил он приветливо. — И друга своего сажай! Давно ждете?

Антонина замялась, и водитель грустно улыбнулся:

— Вижу, что давно! Люди ведь собак возить не любят, им своя машина дороже не то что собаки, а человека! А у меня и свои собаки всегда были, и чужих я никогда не обижал… Твой-то, сразу видно, отличный пес — и породистый, и воспитанный…

Антонина поблагодарила его и забралась на заднее сиденье вместе с Риком.

К счастью, оказалось, что дядечка едет в Заречье — в ту самую деревню, которая располагалась рядом с коттеджным поселком. Оттуда им с Риком уже рукой подать!

Скоро пикап остановился в Заречье. Дядечка погладил Рика на прощание и наотрез отказался от денег.

— У тебя и так их негусто, вижу ведь, так что лучше собаке мяса лишний кусок купи!

Антонина еще раз поблагодарила водителя, и они с Риком бодро зашагали по шоссе. Антонине было даже стыдно немного — отзывчивый водитель не знал, что Рика ожидает полный мешок корма в сарае, а у нее холодильник набит всяческой едой. Ну ладно, говорят, что делать добро — полезно, дядечке потом зачтется.

Вскоре они вошли в коттеджный поселок.

Там царило непривычное для этого времени года оживление.

По улице одна за другой проезжали машины с синими полицейскими мигалками, и даже одна сверкающая пожарная машина скрылась за поворотом именно в том конце поселка, где был дом, за которым присматривала Антонина.

В душе Антонины возникло тягостное предчувствие. Она подумала, что ее неприятности вовсе не закончились — они только начинаются. Рик тоже занервничал, он тянул поводок и тревожно принюхивался.

На всякий случай они обошли поселок с другой стороны и поднялись на пригорок, откуда можно было разглядеть дом Самохиных, при этом оставаясь незамеченными…

— Ну, теперь ты доволен? — проворчал Хорек, покосившись на своего напарника.

Тот дожевал третий гамбургер и теперь сидел умиротворенный, с замасленным ртом и сонными от сытости глазами.

— Я-то доволен, — отозвался Матюша, сыто цыкая зубом. — Это ты все время волну гонишь! Ну вот видишь — мы отлучились ненадолго, и ничего не случилось!

— Не знаю… — с сомнением протянул Хорек. — Что-то мне не нравится… Что-то тут не так…

— Да вечно ты по ерунде нервничаешь. Что не так? Все путем! Ты бы лучше поел, сразу бы перестал нервничать! Хочешь, дам тебе один гамбургер?

Матюша заглянул в пакет из закусочной и передумал:

— Нет, тут вообще-то и для одного меня мало!

— Да не нужен мне твой гамбургер! — отмахнулся Хорек. — Пойди лучше, загляни через забор — что там во дворе делается.

— Да что там может быть? — заныл Матюша. — Тихо там, я и так вижу! Все спокойно!

— Как это ты видишь? У тебя что — рентген в глазах?

— А как, интересно, я через забор загляну? Забор-то высокий!

— Ладно, пойдем вместе! — Хорек первым выбрался из салона «Гелендвагена». — Тебе полезно прогуляться, а то так растолстеешь от этих гамбургеров, что из машины не вылезешь!

Матюша тяжело вздохнул и нехотя последовал за своим непоседливым напарником.

— Ну и как ты туда хочешь заглянуть? — опасливо спросил он, остановившись возле глухого забора.

— Очень просто. Ты встань рядом с забором, обопрись на него, а я залезу к тебе на плечи.

— Почему я? — привычно заныл Матюша.

— Ты еще спрашиваешь? — покосился на него Хорек. — Да я под твоим весом пополам сломаюсь! И, в конце концов, должна от тебя быть хоть какая-то польза?

Матюша вздохнул и нехотя прислонился к забору. Хорек взобрался к нему на плечи и заглянул во двор.

— Ну, что там? — прохрипел Матюша.

— Стой спокойно, не шевелись! Не шевелись, говорят тебе, а то я свалюсь…

— Да, тебе хорошо говорить… Ты хоть ногами-то не топчись, больно же! У тебя что — шипы на ботинках?

— Потерпи… Я же должен все рассмотреть как следует! Стой спокойно, тебе говорят!

— Ну, что там? Что ты видишь? Все в порядке?

— Какое там! — откликнулся Хорек, слезая на землю. — Машину ее помнишь?

— «Хонда», что ли, старенькая?

— Вот-вот! Нет этой «Хонды»!

— Куда же она делась, развалюха эта? Угнали, что ли? Да кому же эта рухлядь понадобилась?

— Ты что — совсем тупой? Уехала девчонка! Уехала, пока мы с тобой… Пока ты свои гамбургеры покупал!

— Что же мне — с голоду помирать?

— Не умер бы! А что нам теперь делать? Упустили девчонку! Сбежала, пока мы с тобой отсутствовали! Все из-за тебя, из-за обжорства твоего! Потерпеть не мог!

— А что я могу поделать, если у меня организм постоянно еды требует? Если у меня такой обмен этих… веществ?

— А что нам теперь делать? Запороли операцию! Имей в виду: я перед Мазаем тебя покрывать не стану! Хотя толку-то, Мазай нас обоих по стенке размажет!

— Ну, так давай, зайдем в дом и осмотримся!

— Прямо даже не знаю… Нам ведь велели только следить…

— Ну, раз не уследили — давай хоть что-то сделаем. Доложим, что дом осмотрели. Может, и найдем что-то важное. Мы же один раз уже пробовали… Да, кстати, а собака там?

— Нет собаки. Видно, девчонка, когда уезжала, взяла ее с собой…

— Ну, тогда точно надо зайти, воспользоваться случаем. Прошлый раз нам собака помешала…

Бандиты опасливо огляделись по сторонам. Улица казалась вымершей. Тогда они подошли к калитке, Хорек поковырялся в замке и благополучно открыл его.

Войдя во двор, Матюша снова огляделся.

— Точно нет собаки?

— Ну, ты же видишь, что нет.

— Так может, она в доме? — Матюша привстал на цыпочки и вгляделся в окна.

— Если бы собака была в доме, она бы лаяла!

— Погоди-ка… Там в доме кто-то есть!

— Где? — недоверчиво переспросил Хорек.

— Да вот, в окне только что кто-то мелькнул!

— Где? Никого не вижу! Тебе, наверное, показалось!

— Ничего не показалось!

— Да кто здесь может быть?

Хорек смело прошагал к крыльцу и дернул дверную ручку. Дверь была не закрыта.

— Странно… — протянул он, заглядывая в прихожую. — Что это она дверь не заперла?

— Вот и я говорю — странно! — Матюша посмотрел через его плечо. — Но собаки по крайней мере нет!

Хорек вошел в прихожую, настороженно огляделся.

— Говорю тебе — здесь никого нет, — произнес он, невольно понизив голос.

— А если никого нет, так что же ты шепчешь?

— Я не шепчу! — огрызнулся Хорек. — Я просто тихо говорю! А что я, по-твоему, кричать должен на весь поселок? Чтобы все знали, что мы тут шастаем? Еще тетка эта припрется, как в прошлый раз, полицию вызовет! А Мазай конкретно сказал — чтобы все тихо было! А ты хочешь, чтобы все сбежались?

— Кто это — все? — Матюша опасливо огляделся по сторонам. — Ты же говорил, что здесь никого нет!

— Ну, это я так сказал, для примера…

— Ты уж лучше какие-нибудь другие примеры приводи… — проворчал Матюша. С этими словами он шагнул вперед, потянул на себя ручку стенного шкафа.

Дверца широко распахнулась, и из шкафа прямо на него выпал покойник.

Матюша вскрикнул неожиданно тонким визгливым голосом, отскочил назад, зацепился ногой за коврик и грохнулся на пол.

Хорек стоял посреди прихожей, переводя удивленный взгляд с неизвестного трупа на своего поверженного напарника.

— Ты чего? — спросил он наконец Матюшу.

— Я чего? — отозвался тот, пытаясь подняться. — Я тебе говорил — тут кто-то есть! Я тебе говорил, что кого-то видел в окне!

— Ты что, хочешь сказать, что видел в окне этого жмурика?

— Ну, может, он тогда еще был жив!

— Ага, а потом залез в шкаф и там умер. Или наоборот — умер, а потом залез в шкаф. Тебе как больше нравится?

— Мне никак не нравится. Я вон головой шандарахнулся…

— Ну, это для тебя совсем не опасно — у тебя голова не является жизненно важным органом.

— Не знаю, а только кровь течет…

Хорек взглянул на своего невезучего напарника и сочувственно вздохнул:

— Ну, погоди, сейчас мы что-нибудь найдем, чтобы перевязать твою голову…

С этими словами Хорек прошел в соседнюю комнату. Матюша остался стоять посреди прихожей, опасливо оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к доносящимся из соседней комнаты звукам.

Оттуда доносился скрип мебели, звуки выдвигаемых ящиков, раздраженное бормотание Хорька. Потом скрипнула дверь, и наступила тишина.

— Хорек! — окликнул Матюша напарника. — Эй, Хорек, ты там?

Из соседней комнаты никто не отозвался.

— Эй, Хорек, ты чего молчишь? Ты чего не отзываешься? Ты прикалываешься, что ли, надо мной?

Напарник по-прежнему не издавал ни звука.

Тогда Матюша открыл дверь и заглянул в соседнюю комнату.

Хорька там не было, хотя видно было, что он там похозяйничал — дверцы шкафов открыты, ящики выдвинуты, на полу валялась разбросанная одежда. Наверное, Хорек искал бинты, не нашел их и пошел дальше, в следующую комнату.

Матюша открыл вторую дверь, опасливо заглянул в нее и вполголоса окликнул:

— Хорек, ты тут, что ли?

Ему никто не ответил. Матюша шагнул вперед и увидел прямо перед собой деревянную лестницу, ведущую на второй этаж. Он задрал голову и крикнул:

— Хорек! Ты там, что ли, наверху?

На этот раз в ответ на его голос со второго этажа донесся какой-то невнятный звук — то ли мучительный стон, то ли хрип, и снова наступила тишина.

— Эй, Хорек, ты там чего делаешь? — крикнул Матюша, но на этот раз ему никто не ответил.

Матюша еще долго прислушивался, ничего больше не услышал, однако решил осмотреть второй этаж и начал подниматься по лестнице.

Лестница скрипела под его внушительным весом, и этот скрип казался оглушительным в настороженной тишине дома. Матюша почувствовал, как по его широкой спине сползают капли ледяного пота.

Ему было страшно.

Вообще-то он был не очень труслив — не по причине врожденной храбрости или бесстрашия, выработанного годами тренировок, а из-за отсутствия воображения. Боялся он только двух вещей: собак и всего непонятного. Сейчас, к счастью, собаки в доме не было, зато здесь определенно происходило что-то непонятное.

Поднявшись на площадку верхнего этажа, бандит опасливо огляделся и снова окликнул своего напарника:

— Хорек, а Хорек! Ты здесь?

Снова он услышал какой-то приглушенный стон.

Этот стон доносился из-за небольшой двери, которая вела в помещение под скосом крыши — нечто вроде чулана или кладовой. Матюша дернул за дверную ручку — и дверь с громким скрипом открылась. За ней действительно оказался полутемный, заваленный хламом чулан. В дальней его стене было окно, но пыльное и маленькое, так что от него почти не было света.

Матюша протянул руку к выключателю, щелкнул кнопкой — и тут же лампочка под потолком ослепительно вспыхнула и с громким хлопком перегорела.

Бандит чертыхнулся. В чулане и без того было темно, а после яркой вспышки Матюша и вовсе почти ничего не видел. К счастью, на полу, буквально перед самой дверью, стоял старинный медный подсвечник на три свечи. В голове у Матюши внезапно всплыло совершенно незнакомое, непонятно откуда там взявшееся слово «канделябр».

Матюша достал из кармана зажигалку, зажег свечи и поднял канделябр над головой.

В чулане стало светлее. Бандит увидел, что небольшое помещение под завязку наполнено всевозможным никому не нужным барахлом. Здесь были старые чемоданы, коробки, ящики. Посреди чулана стоял детский трехколесный велосипед — в детстве у самого Матюши был точно такой же. Дальше, возле стены, стояла старинная швейная машинка с кованой станиной.

И там, на полу возле этой машинки, Матюша увидел Хорька.

Его тщедушный напарник лежал на полу в позе нерожденного ребенка, подтянув ноги к животу, и не подавал признаков жизни. Волосы на голове у него потемнели и слиплись — должно быть, от крови. На полу возле его головы темнела небольшая лужица.

Матюша перебрался через коробки и ящики, склонился над своим напарником и негромко позвал его:

— Хорек, ты живой?

Хорек не отозвался, и Матюша подумал, что он мертв.

Эта мысль вызвала у него в душе неожиданный отклик.

Они уже два года работали вместе, Хорек часто прикалывался над толстокожим напарником, высмеивал его обжорство и медлительность, но тем не менее Матюша успел привязаться к напарнику, и теперь его маленькие глазки наполнились теплой влагой.

— Хорек, кто же тебя так? — проговорил Матюша горестно и добавил с закипающей в душе яростью: — Найду гада, на куски его порву!

Впрочем, на место ярости тут же вернулась жалость к напарнику, он наклонился пониже и потрогал его плечо.

Хорек в ответ на это прикосновение шевельнулся и негромко, жалобно застонал.

— Так ты живой? — бурно обрадовался Матюша.

Он поставил канделябр на швейную машинку, поднял Хорька, порадовавшись при этом, что тот такой легкий, и понес его к выходу из чулана.

Когда он вышел в коридор, дверь чулана от сквозняка захлопнулась, и от сотрясения канделябр с горящими свечами упал на пол. Матюша этого не заметил, а если бы и заметил — не обратил бы внимания: его сейчас беспокоило только одно — как бы скорее доставить своего полуживого напарника в безопасное место, в место, где ему окажут помощь.

При падении две свечи погасли, но пламя третьей лизнуло сваленные на полу старые журналы. Сухая бумага вспыхнула как порох. С журналов огонь перекинулся на коробку с фотографиями, дальше — на ситцевую занавеску…

Как голодный зверь, пламя пожирало сваленный в чулане хлам, и голод его только усиливался. Через несколько минут огонь полыхал в комнате, как в доменной печи. Еще несколько минут — и от жара лопнуло стекло в маленьком окне, языки пламени вырвались наружу. От проникшего в комнату свежего воздуха огонь приобрел новую силу и кинулся пожирать соседние комнаты…

Матюша уже не видел, как пламя охватило весь дом Самохиных — он выезжал из коттеджного поселка, торопясь доставить своего друга и напарника в безопасное место.

Наконец Кристофоро покинул дом синьора Кастельнуово. Тот же рослый слуга по имени Петруччо, который привел его сюда, согласился проводить гостя до его дома. Они молча шли в ночной тишине, Кристофоро бережно прижимал к груди шкатулку черного дерева, предсмертный подарок синьора Кастельнуово.

Город был погружен в ту мрачную, безысходную тьму, которая наступает незадолго до рассвета. В эти предрассветные часы чаще всего посещают спящих ночные кошмары, тех же, кто не может заснуть, охватывает черное отчаяние. В эти часы чаще всего смерть приходит за человеком. В эти часы в каруджи — узких генуэзских переулках — орудуют ночные головорезы.

Шаги Кристофоро и его спутника гулко отдавались от стен спящих домов, чуть погодя им вторило эхо.

Эхо ли?

Кристофоро прислушался — и мрачное подозрение шевельнулось в его душе. Он дотронулся до плеча своего провожатого.

— Что случилось, добрый господин? — откликнулся Петруччо.

Кристофоро поднес палец к губам и остановился.

В наступившей тишине отчетливо прозвучали чьи-то крадущиеся шаги.

— Мне кажется, за нами кто-то идет! — проговорил Кристофоро едва слышно.

— Пусть себе идет! — самоуверенно отозвался Петруччо и поудобнее перехватил свою дубинку. — Они не посмеют на нас напасть, а ежели посмеют — горько пожалеют об этом!

Тут, словно в ответ на его самоуверенные слова, из темноты вынырнули две еще более темные фигуры, и в воздухе мелькнули обнаженные клинки.

Кристофоро тоже обнажил свой меч, но он мог действовать только одной рукой — второй он по-прежнему прижимал к себе драгоценную шкатулку.

Кроме того, очень тяжело было сражаться в темноте, не видя своих противников, определяя их положение только по неясным теням и тяжелому хриплому дыханию. Те же, казалось, видят в темноте как кошки или как летучие мыши.

Поначалу, несмотря на темноту, дюжий Петруччо ловко орудовал своей дубинкой, отбивая удары нападающих. Но потом один из них ранил его в плечо. Слуга отступил, перехватив дубинку левой рукой. Кристофоро отбивался своим коротким мечом, но он чувствовал, что враги постепенно одолевают.

— Отдай шкатулку, — прохрипел один из них, оттесняя Кристофоро к каменной стене и занося над ним свой меч.

Кристофоро показалось, что в его хриплом голосе слышен незнакомый акцент.

— Отдай ее, — повторил незнакомец. — Отдай — и тогда останешься жив!

Но тут верный Петруччо нанес ему удар по голове. Правда, дубинка соскользнула, и основная сила удара пришлась на плечо грабителя, но тот все же отступил.

Но отступил ненадолго — второй злодей пришел ему на помощь, и они уже оба загнали Кристофоро в угол.

Тут позади грабителей послышались громкие голоса и шаги ночного дозора, который обходил улицы. Факелы в руках солдат разогнали предрассветную тьму, и Кристофоро наконец увидел грабителей. Они выглядели непривычно — длинные иноземные одеяния из тяжелого шелка, развевающиеся на ночном ветру, черные головные накидки, закрывающие часть лица, оставляя на виду только черные, ярко горящие глаза. На груди одного из них Кристофоро разглядел в свете факела золотой амулет — две сплетенные змеи, обвивающие жезл…

Обменявшись словами на незнакомом языке, грабители метнулись в сторону и скрылись в темном переулке. Двое солдат побежали за ними, громко топая сапогами.

Ночной дозор подошел, Кристофоро и его спутника осветили факелом, и начальник дозора, белобрысый фламандский лейтенант, строго спросил:

— Кто такие? Что делаете ночью на улице?

— Я — Кристофоро Коломбо, мореход и картограф, — вежливо ответил Кристофоро, сняв шляпу. — Мне пришлось покинуть свой дом посреди ночи, чтобы проведать умирающего друга, синьора Паоло Кастельнуово. Парень со мной — слуга достопочтенного синьора Паоло. Он вызвался проводить меня до дома, да тут на нас напали грабители. Вы их видели — должно быть, иноземцы. Вы подошли как раз вовремя, еще немного, и грабители одолели бы нас…

— Напраслину говорите, синьор, — подал голос верный Петруччо. — Нипочем бы им нас не одолеть!

Тут возвратились двое солдат, что погнались за грабителями. Их удрученный вид говорил сам за себя — тем удалось-таки уйти в лабиринте каруджи.

Дозорные проводили Кристофора и слугу до самого дома и продолжили свой обход.

Кристофоро запер двери своего дома, прошел в кабинет и поставил на стол шкатулку синьора Кастельнуово.

Этот предсмертный дар старого мореплавателя открывал перед ним новые горизонты. Синьор Паоло прав — этот компас делал реальностью давнюю мечту Кристофоро, да и не его одного — найти западный путь в Индию… И это сделает не кто иной, как он, простой генуэзец Кристофоро Коломбо!

Дело за малым — нужно найти богатого и влиятельного человека, который поверит в него и даст ему денег, чтобы купить и оснастить корабли, чтобы подготовить экспедицию на поиски этого западного пути…

Антонина взяла Рика за ошейник и остановилась в изумлении.

На улице перед домом Самохиных стояло несколько автомобилей — две огромные пожарные машины, вокруг которых сновали люди в огнестойких комбинезонах, похожие на космонавтов в скафандрах, и три или четыре полицейские машины. А над забором, окружающим дом, поднимался черный дым.

Дом Самохиных сгорел… Сгорела крыша и почти все стены, сгорело то, что внутри. Остались одни обгорелые стропила и закопченные трубы, поднимающиеся в небо.

«Неужели я оставила что-то включенное? — подумала Тоня в ужасе. — Да нет, утюг я вообще не включала, чайник сам вырубается, а больше ничего пожароопасного в доме нет… Не холодильник же…»

Но все равно она чувствовала себя виноватой. Ее оставили присматривать за этим домом, а она не углядела, и дом сгорел… Кроме того, сгорели все ее вещи, хорошо хоть документы она догадалась взять с собой.

Рик переступил с лапы на лапу и тихонько заскулил. Он прожил в этом доме несколько лет, его принесли сюда маленьким щенком, он ползал по ступенькам крыльца, подволакивая лапы и волоча толстенькое пузо. Потом он преданно охранял этот дом, он знал тут каждый закоулок, знал, где плохо пригнаны доски в заборе, помнил, под каким кустом месяц назад закопал косточку и на какое дерево загнал пару раз совершенно обнаглевшего кота Аникеевых.

— Тихо, Рик, тихо, — шепнула Тоня, — что уж теперь поделаешь.

Рик успокоился от ее голоса, в конце концов, это кошки привязаны к дому, а собаки — к людям. Тоня была с ним, и пес приободрился.

Чего никак нельзя было сказать о его хозяйке. Пропало все — все ее вещи, у нее теперь нет даже смены белья. И одежда только та, что на ней — далеко не новая куртка и джинсы, а также кроссовки. Если они порвутся, даже не на что новые купить. Денег у нее совсем мало, хватит на несколько дней только на еду. Теперь нет больше холодильника, набитого разными деликатесами. И для Рика ничего нет съестного. Вот чем теперь кормить собаку?

И еще одно, самое важное в ее теперешнем положении: ей теперь просто негде жить.

Рик снова заскулил и стал рваться к дому, но Антонина крепко держала поводок: возвращаться туда нельзя, ее задержат, отправят в полицию, объявят виновной во всех грехах… Хотела завтра с утра заявить об угоне машины, так теперь и этого нельзя делать. Станут разбираться — кто такая, да где жила, а там и выйдут на пожар. Нет, напоминать о себе в полиции не стоит!

— Нет, Рикуша, мы туда не пойдем! — проговорила Тоня решительно и потащила собаку обратно к шоссе, хотя понятия не имела, куда они поедут и где найдут пристанище.

Возле дымящихся руин дома Самохиных стоял майор полиции Степан Веригин. Степан был мрачный немногословный мужчина с густыми сросшимися бровями. Возможно, эти брови и придавали его лицу постоянное выражение мрачного недоумения.

— Ну, что там нашли? — спросил он у своего помощника капитана Нагорного, который выбрался из дымящегося дома.

— Выгорело все подчистую, — доложил капитан. — Но в прихожей нашли обгоревший труп.

— Один? — вскинулся майор.

— Ну да, один…

— Чей труп — не выяснили?

— Какое там! — Капитан махнул рукой. — Так обгорел — одни головешки остались! Ну, может, эксперты что-нибудь выяснят…

— Может быть, выяснят! — Однако в голосе майора не было уверенности. — Чья это дача-то?

— Выясняем…

В это время к воротам сгоревшего дома приблизилась толстая тетка лет пятидесяти в короткой не по возрасту юбке и яркой кофте с большими декоративными пуговицами.

— Женщина, сюда нельзя! — остановил ее рядовой полицейский, который осматривал следы шин перед воротами.

— Отчего это нельзя? — проговорила толстуха, вращая глазами. — Я подругу свою хотела повидать. А что здесь такое случилось, что полиции так много понаехало?

— Сказано — нельзя, значит — нельзя! — отрезал полицейский. — Тут, может быть, место преступления, потому сюда посторонних допускать не разрешается!

— Преступле-ения? — нараспев протянула толстуха, и в глазах ее загорелся жгучий интерес. — Это какого же такого преступления? Почему я не знаю?

— А вам какое дело? — огрызнулся полицейский. — Здесь посторонним находиться вообще не положено! Отправляйтесь по месту собственного проживания!

— Погоди, Емельянов! — крикнул дежурному майор Веригин. — Пропусти женщину! Пускай к нам пройдет! Может быть, она — ценный свидетель!

Толстуха победоносно взглянула на рядового, кокетливым жестом поправила волосы и вперевалку подошла к майору.

— Вы кто такая? — сухо осведомился тот.

— Анфиса я, — отозвалась толстуха, скромно потупив очи.

— Анфиса, а дальше как?

— Анфиса Павловна, а фамилия моя Снегиренко. Я за домом Лисовских присматриваю, который отсюда наискосок и через дорогу. Вон тот, видите — с красной крышей.

— Вот как? — оживился майор. — Присматриваете, значит? А раз присматриваете, значит, замечаете многое и знаете все, что в поселке творится! Вы, я вижу, женщина наблюдательная, от вашего взгляда ничто не укроется.

— Ну, все — не все. — Анфиса покраснела от удовольствия. — Но кое-что, конечно, знаю.

— А знаете, чей это дом и кто в нем жил?

— А как же! Хозяева — Самохины, только они уехали куда-то, и, похоже, с концами. Очень уж спешили, а хозяйка так расстраивалась, так расстраивалась… Видать, у самого-то, у хозяина, неприятности большие были, потому как очень уж они торопились…

— А кто же тогда здесь жил, если они уехали?

— А жила здесь Антонина. Девушка такая. Наняли они ее, чтобы за домом присматривать.

— Антонина, а дальше как?

— А вот дальше не знаю, — вздохнула Анфиса. — Я ведь не паспортный стол и не отдел кадров! Мне люди фамилию называть не обязаны! Имя сказала — и на том спасибо!

— Наверное, это ее останки мы нашли! — подал голос капитан Нагорный, который внимательно слушал свидетельницу.

— Останки? — всполошилась Анфиса. — Как это — останки? Выходит, сгорела наша Тоня? Надо же, горе какое!

— Нагорный, много лишнего говоришь! — нахмурился майор. — Когда я тебя научу язык за зубами держать?

— Выходит, погибла! — продолжала причитать Анфиса. — Жалость-то какая! Жила здесь, никого не обижала, за собачкой присматривала… Тихая такая девушка…

— За собачкой? — насторожился майор и покосился на своих подчиненных. — Выходит, здесь была собака?

— Так точно! — подтвердил Нагорный. — Во дворе будка имеется, и прочие собачьи принадлежности!

— А самой собаки нет?

— Самой нет. Наверное, хозяева ее с собой увезли…

— Ничего не увезли! — перебила его Анфиса. — Я же вам говорю — они и девушку эту, Антонину, наняли, чтобы за собачкой присматривать! Как же вы говорите, что ее увезли? Антонина здесь жила, за собачкой ухаживала, на прогулку ее выводила… Я же говорю — хорошая была девушка, обстоятельная… Только вот пускала к себе в дом кого ни попадя… Я ей говорила — Тоня, никому не открывай, мало ли сейчас лихих людей! А она доверчивая такая, открывала, не спросив… Вот оно и закончилось плохо! — Анфиса громко зашмыгала носом.

— Тетя, ну, хватит уже, — перебил ее капитан Нагорный. — Нам работать нужно…

— Постой, Нагорный! — отодвинул его майор и пристально уставился на Анфису, — Говорите, она кого-то в дом пускала? А кого именно?

— Да вот только вчера я мимо ее дома иду, вижу — калитка открыта, заглянула — а к ней двое зашли, ну настоящие бандиты! Хорошо, собачка у нее была, хорошая собачка, сердитая, да я тут подоспела, а то и не знаю, что бы было! Ограбили бы, или еще что похуже, потому что говорю — настоящие бандиты!

— Бандиты, говорите? — заинтересовался майор. — А как они выглядели эти бандиты, не сможете описать?

Анфиса глубоко задумалась.

— Ну, как выглядели? — протянула она. — Бандиты — они и есть бандиты! Вы ведь лучше меня знаете, как бандиты выглядят!

— Вы ведь женщина внимательная, наблюдательная, — проговорил Веригин, чтобы поощрить свидетельницу. — Вы наверняка запомнили какие-то приметы, особенности поведения…

Этот комплимент оживил ее умственную деятельность. Анфиса посветлела лицом и проговорила:

— Один толстый такой и все время ел…

— Ел? — с интересом переспросил майор. — Что же он ел?

— Да эти… гамбургеры из пакета!

— Точно, — вмешался в разговор капитан Нагорный. — В мусорном контейнере, который за воротами, нашли несколько промасленных пакетов. Наверняка в них была какая-то еда. Пакеты фирменные, с автозаправки «Дилижанс»…

— Автозаправка «Дилижанс»! — удовлетворенно проговорил майор. — Ближайший «Дилижанс» на семьдесят восьмом километре! Вот мы сейчас туда и наведаемся!

Он снова повернулся к Анфисе и спросил:

— А какая машина была у этих бандитов?

— Машина? — Анфиса снова задумалась.

— Ну да, не пешком же они сюда пришли? — проговорил нетерпеливый Нагорный.

— Зачем пешком? — обиделась Анфиса. — Конечно, не пешком! Точно, была у них машина. Черная.

— Черная? А марка какая?

— Вот чего не знаю — того не знаю! — пригорюнилась Анфиса. — Я в этих марках не разбираюсь. А только большая машина, черная и квадратная — прямо как сарай на колесах!

— Сарай на колесах? — Капитан Нагорный переглянулся с майором. — Не иначе, как «Гелендваген»!

— Очень может быть! — Майор огляделся по сторонам. — Ну, тут пока эксперты работают, мы не нужны, все, что нужно, мы уже видели. А поедем мы с тобой, Нагорный, на ту самую заправку «Дилижанс»!

Автозаправка «Дилижанс» издали манила проезжающих мимо водителей рекламными плакатами, предлагая им не только бензин всех сортов, но и горячий кофе, быструю еду и всевозможные товары первой и не самой первой необходимости в маленьком магазинчике.

Поставив машину на стоянке, Веригин и Нагорный вошли в прозрачное здание и направились к стойке, за которой скучал веснушчатый парень лет двадцати пяти.

— Какая колонка? — спросил он машинально.

— Мы не заправляться сюда приехали, — отрезал Нагорный.

— А тогда чего надо? — хмуро спросил продавец.

— Ты не очень-то хами, — одернул его капитан. — Мы, между прочим, из полиции! — Он помахал перед носом продавца своим служебным удостоверением.

— А мне плевать, откуда вы! — огрызнулся парень. — Хоть из ООН! Я работаю, а вы меня отвлекаете…

— Ты не больно-то зарывайся! — Нагорный навис над стойкой. — Если не хочешь заработать неприятности…

— Подожди, Нагорный, не нагнетай международную напряженность! — одернул подчиненного Веригин и повернулся к продавцу: — А поесть тут можно? С утра во рту крошки не было!

— Ну, можно… — Парень показал на автомат за спиной. — Кофе есть… булочки есть, гамбургеры…

— Во-во, гамбургеры! — оживился майор. — Дай-ка мне один и напарнику моему тоже!

Парень протянул им сандвичи. Майор откусил большой кусок и проговорил с набитым ртом:

— Тут к тебе не так давно двое приезжали, на черном «Гелендвагене». Один, толстый, тоже гамбургеры постоянно покупал. И небось не один раз, он все время ест…

— Ну, допустим…

— А ты ведь через окно каждую машину видишь, смотришь, кто к какой помпе встал. Какой у этого «Гелендвагена» номер был?

Парень молчал.

Нагорный переглянулся с шефом и поморщился:

— Да разве же он что запомнил? У него памяти только и хватает, чтобы девчонок своих не перепутать!

— А вот и запомнил! Номер 848 УГУ!

— Вот как? — Веригин взглянул на своего подчиненного. — Запомнил?

Через полчаса они позвонили в свою службу технической поддержки и выяснили, что автомобиль «Мерседес «Гелендваген» с указанным номером зарегистрирован на фирму «Мир биллиарда», принадлежащую некоему Михаилу Мазаеву.

— Так это Мазай! — оживился майор Веригин. — Известный человек! За ним много подвигов числится — и наркота, и рэкет, и вооруженные нападения…

— С таким послужным списком — и до сих пор на свободе? — удивился Нагорный.

— Ну, ты же знаешь, как это бывает — он человек хитрый, а адвокаты у него еще хитрее. Мазай старается к нам не попадать, а если на чем попадется — мелкую сошку сдает, а сам выходит сухим из воды. Но нам с ним поговорить непременно нужно! Вот сейчас туда и направимся…

Антонина снова вышла на шоссе и зашагала в сторону деревни.

Настроение у нее было хуже некуда.

Дом, за которым ей поручили присматривать, сгорел, и теперь ей совершенно некуда было податься. В дядькину квартиру ее не пустят, еще и побить могут. На то, чтобы снять квартиру или хотя бы комнату, у нее нет денег. А тут еще Рик… Ей самой-то негде голову преклонить, а еще нужно заботиться о собаке…

Рик почувствовал, что она думает о нем, и тихонько рыкнул.

— Не бойся, я тебя не брошу! — проговорила Антонина, устыдившись своих мыслей. Рик не раз спасал ее, не раз морально поддерживал в трудные минуты, да и вообще — она успела к нему привязаться, кроме него у нее сейчас нет ни одной близкой души…

При этой мысли она едва не расплакалась. Сдержалась только потому, что не хотела огорчать собаку.

— Рик, Рикуша! — ласково проговорила девушка и потрепала пса по загривку. — Нет, мы с тобой всегда будем вместе!

Она зашагала вперед, в неизвестность. Ноги заплетались от усталости, казалось, к каждой привязали по чугунному ядру. Хотелось есть, пить, принять ванну или хотя бы смыть всю грязь прошедшего дня в душе, а также плюхнуться наконец в постель и заснуть до утра глубоким сном без сновидений. А там будь что будет, не зря говорят, что утро вечера мудренее. Но никто ей не приготовил ни ванну, ни чистую постель. Да что там, она согласна была хоть на сарай с сеном, хоть на полу спать, хоть корку сухую жевать и водой запивать…

Стало ужасно себя жалко. Антонина переложила в другую руку пакет с тяжелой шкатулкой. Вот зачем она таскает ее собой? Какой от нее прок? Оставить ее здесь, под кустом, да и уйти…

Тут же сердце у нее сильно заколотилось, и перехватило дыхание. В ушах зазвенело, она пошатнулась и упала бы, если бы не ухватилась за жесткую шерсть Рика.

— Ничего, — сказала она, отдышавшись, — сейчас доберемся до шоссе, там близко заправка. Есть кафе, я выпью там кофе, а тебе куплю два, нет, три гамбургера с котлетой. И воды нам дадут… Пойдем!

Она прижала пакет к груди и сделала шаг вперед. Рик послушно трусил рядом.

Вдруг сзади послышался нарастающий шум мотора, потом кто-то ей посигналил.

Антонина обернулась и увидела знакомый пикапчик — тот самый, на котором они с Риком доехали до Заречья.

— Куда это вы шагаете? — спросил пожилой водитель, остановившись рядом с Антониной. — Обратно в город, что ли?

Антонина хотела ответить, но на этот раз не удержалась и горько зарыдала. Слезы, которые она до сих пор сдерживала, прорвались и потекли по щекам двумя ручьями.

— Да ты что, девонька? — всполошился водитель. — Да что случилось-то? Ты не плачь, ты толком мне скажи!

— Дом… дом сгорел… — проговорила Антонина сквозь слезы. — Теперь вообще не знаю, куда деваться…

— Сгоре-ел? — изумленно протянул дядечка. — Господи, несчастье-то какое… Всегда пожара больше всего боялся… И куда же ты теперь? Куда же вы? — поправился он, взглянув на Рика.

— Понятия не имею… — честно призналась Антонина и вдруг почувствовала, что ей стало легче. То ли оттого, что вместе со слезами она выплакала отчаяние, то ли оттого, что этот незнакомый пожилой человек искренне ей посочувствовал — а он ей действительно сочувствовал, в этом невозможно было ошибиться.

— Вот что, — вдруг решительно и твердо проговорил водитель пикапа. — Во-первых, вот, возьми, вытри слезы. Терпеть не могу эту женскую слякоть! — Он протянул ей большой клетчатый носовой платок. — Во-вторых, садитесь в машину вместе с твоим другом. Знаешь, как говорят — лучше плохо ехать, чем хорошо идти!

Антонина всхлипнула последний раз, вытерла глаза и забралась в кабину пикапа. Рик вскочил следом, улегся у нее в ногах, и машина тронулась.

— А куда мы едем? — спросила Антонина через несколько минут.

— В город, — лаконично ответил водитель.

— Это понятно, что в город, а там куда? К вам домой, что ли? Это как-то неудобно…

— Ко мне и правда неудобно, — ответил дядечка, поправляя очки. — Не по каким-то тонким личным причинам, а по самой простой — у меня дома яблоку некуда упасть. Ко мне дочка переехала, вместе с внуками, у нее дома ремонт. Ты, девонька, просто не представляешь, что такое двое мальчишек пяти лет. А квартира у меня маленькая, так что я сам оттуда съехал. А едем мы с тобой сейчас в музей.

— Куда? — Антонина решила, что ослышалась. — В какой еще такой музей?

— В географический, — ответил водитель как ни в чем не бывало. — Если полностью — то в музей Российского географического общества. Никогда в нем не была?

— Никогда, — честно ответила Антонина. — И если честно, у меня сейчас не то настроение, чтобы по музеям ходить. Мне бы сейчас какую-нибудь крышу над головой…

— Вот именно потому мы в этот музей и едем. Я там ночным сторожем работаю, а как дочка со своими оглоедами ко мне перебралась, я и живу там, мне начальство разрешило. Музей большой, и там служебное помещение есть, где не то что сторож, а целая бригада сторожей поселиться может. Так что и тебе место найдется.

— А ему? — Антонина посмотрела на Рика.

— А ему — тем более! Мы его охранной собакой оформим, я начальству тамошнему давно говорю, что нужна собака. Так что ему еще и довольствие выпишут — корм собачий…

— Здорово! — обрадовалась Антонина. — Слышишь, Рик — тебя на работу возьмут! Натурой платить будут, собачьим кормом! Перейдешь на самообеспечение!

Рик взглянул на нее очень выразительно и тихонько заворчал, показывая, что не против поработать в музее. Особенно если корм будет вкусный.

— Кстати, раз уж мы под одной крышей жить будем, пора нам познакомиться, — проговорил водитель. — Меня вот зовут Платон Николаевич…

— Какое необычное имя!

— Чего уж такого необычного? — обиделся водитель. — Знаешь, у Льва Толстого герой такой был — Платон Каратаев? А у нас в роду каждого второго Платоном называли. Отец мой был Николай Платонович, дед, как я — Платон Николаевич…

— А я — Антонина, — спохватилась девушка. — Ну, то есть Тоня.

— Очень приятно, Тоня-Антонина!

Вскоре они уже ехали по центральной части города в районе Советских улиц.

— Этот район раньше называли Пески, — проговорил водитель, сворачивая в узкий переулок. — Потому что почва здесь была — один песок, ничего не росло… А вот и музей…

Пикап остановился перед красивым двухэтажным голубым зданием с треугольным фронтоном и белыми колоннами перед входом. Платон Николаевич заглушил мотор и направился не к главному входу, а к неприметной боковой двери.

Антонина и Рик проследовали за ним.

Они оказались в просторном полутемном помещении. Тоня вгляделась в темноту… И вдруг испуганно вскрикнула и попятилась: из дальнего конца комнаты на нее смотрел какой-то ужасный человек. Лицо его было покрыто зловещими узорами, рот угрожающе оскален, в руке он держал огромное копье с широким наконечником, которое, кажется, собирался метнуть в непрошеных гостей.

Рик зарычал и встал впереди Антонины, показывая хозяйке, что не даст ее в обиду, однако, судя по вставшей дыбом шерсти, он тоже испугался ужасного незнакомца, пусть даже самую малость.

Только Платон Николаевич был абсолютно спокоен.

— Ты чего перепугалась, Тоня-Антонина? — спросил он невозмутимым тоном. — Ах, ты Бармалея испугалась? Ты не бойся, он не опасный, это же просто чучело!

— Чучело? — недоверчиво переспросила Антонина. — Так он не живой? А разве бывают чучела из людей?

— Ну, может, я неправильно выразился — не чучело, а скульптура. Изображение воина племени коровай из Новой Гвинеи в полной боевой раскраске и вооружении…

С этими словами Платон Николаевич включил свет.

Люминесцентные лампы осветили комнату, и Антонина разглядела напугавшую ее скульптуру. Вид у этого воина был и правда устрашающий: черно-красные узоры покрывали не только его лицо, но и все тело, оскаленные зубы были зачернены, в курчавые волосы вплетены птичьи перья и какие-то косточки — в общем, перед ней был самый настоящий дикарь во всей красе!

— Страшный, да? — усмехнулся Платон Николаевич. — Дикарь — он и есть дикарь! За то мы его и прозвали Бармалеем. А я привык к нему, поэтому и забыл тебя предупредить! Ну, пошли дальше, покажу тебе твое новое пристанище!

Он прошел мимо Бармалея и скрылся за следующей дверью. Антонина проследовала за ним, опасливо протиснувшись мимо разрисованного дикаря. Рик последовал за ней. Поравнявшись с Бармалеем, он зарычал на него и оскалился.

За следующей дверью оказался длинный коридор, по стенам которого висели старинные географические карты.

— Этот коридор так и называется — «дорога карт»! — пояснил Платон Николаевич, когда Антонина догнала его. — Здесь развешаны старинные венецианские и генуэзские карты. Видишь, на них все выглядит совсем не так, как сейчас!

Антонина взглянула на огромную карту, мимо которой она проходила. Большую ее часть занимало Средиземное море, над ним огромным сапогом нависала Италия. К северу разноцветными лоскутками располагались многочисленные немецкие княжества, на восток от них — две большие надписи «Polonia» и «Litvania», еще восточнее и гораздо мельче — «Moskovia». Дальше все было закрашено белым — там тянулись бескрайние земли, неизвестные итальянским картографам.

— А вот первая карта, на которую нанесены открытые Колумбом новые земли. Тогда европейцы думали, что это — Индия, поэтому открытые Колумбом острова очень долго называли Вест-Индией, а их обитателей — индейцами…

— Знаю, — проворчала Антонина, которой вовсе не хотелось сейчас заниматься самообразованием. — В школе проходила! В пятом классе или в шестом.

— Ну, проходила, и хорошо, — покладисто проговорил Платон Николаевич и прошел в следующую комнату.

Она была гораздо меньше предыдущих, стены ее были обшиты темным деревом, на полу стояли несколько тяжелых сундуков, на стенных панелях висели какие-то сложные приборы, ярко сверкающие начищенной медью.

— Похоже на корабельную каюту, — проговорила Тоня, оглядевшись по сторонам.

— Ага, точно! — Платон Николаевич улыбнулся. — Это у прежнего директора идея такая была — оформить один из залов в виде каюты старинного парусного корабля, одного из тех кораблей, которые совершили все великие географические открытия. Он сам, директор этот, в молодости служил на гидрографических судах и, видно, скучал по морю. Но потом директор сменился, а новому эта идея не понравилась. Он никогда не выходил в море и считал, что важнее сухопутные экспедиции, чем морские. Ну, и вообще, захотел все сделать по-своему. В итоге оформление этого зала осталось незаконченным. Ну, и поселили в нем меня, чтобы помещение не пустовало. А мне тут очень нравится — я ведь в молодости был моряком торгового флота…

— Вы раньше на кораблях плавали? — с интересом переспросила Антонина.

— Во-первых, не плавал, а ходил, — строго поправил ее Платон Николаевич. — Плавают салаги в бассейне и еще тропические рыбки в аквариуме, а моряки ходят. И не на кораблях, а на коробках… А так — да, лет двадцать я в море ходил, где только не побывал — от Кейптауна до Сингапура, от Сиднея до Вальпараисо! А потом ревматизм у меня начался, ну, и сказали доктора, что больше мне в море выходить нельзя, а то инвалидом стану.

Антонина невольно зевнула, постаравшись вежливо скрыть этот зевок — прошедший день был полон всевозможных событий и опасных приключений, и она ужасно устала. Бывший моряк заметил ее состояние и смутился:

— Ты, девонька, еле на ногах стоишь, а я тебя тут своими разговорами мучаю!

— Да нет, что вы, мне интересно… — пролепетала девушка, едва шевеля языком от усталости. — Но вообще-то да, я устала… У меня сегодня день тяжелый выдался…

— Ну, сейчас я тебя пристрою!

Антонина огляделась по сторонам — в «каюте» не было никаких перегородок. Выходит, она будет спать в одной комнате со своим новым знакомым… Впрочем, ей сейчас было на все наплевать, лишь бы прилечь и отдохнуть!

Но у Платона Николаевича была идея получше: он открыл незаметную дверцу в дальней стене и показал Тоне еще одну маленькую комнату. Эта комната была заставлена коробками и ящиками, на некоторых из них тоже стояли старинные медные приборы, на других — искусно сделанные чучела ярких тропических птиц. В углу обнаружилась узкая кушетка, застеленная клетчатым одеялом.

— Ну, вот тут ты можешь спать, — проговорил он, протягивая девушке чистые простыни. — Тут у нас подсобка, здесь оставили всякие ненужные экспонаты, ну, и заодно получилось дополнительное спальное место, на всякий случай. Кушеточка, конечно, узкая и жесткая, но, как говорится, чем богаты!

— Спасибо, это просто здорово! — ответила девушка, чувствуя, как ее глаза слипаются. — Вы меня просто спасли… Просто спасли… Не знаю, что бы я без вас делала…

— Может, чаю хочешь? — предложил Платон Николаевич. — Или перекусить чего-нибудь?

— Может, потом… — отозвалась Антонина, которую, как магнит, притягивала кушетка. — Я немножко посплю, а потом… Потом мы с вами попьем чаю…

— Ну, спи, спи! — Бывший моряк вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

Антонина едва доплелась до кушетки и заснула, едва ее голова коснулась подушки.

Рик улегся на полу возле ее ног, всем своим видом показывая, что никому не даст в обиду свою новую хозяйку и будет бдительно и неусыпно оберегать ее сон. Платон Николаевич выдал ему из своих запасов два слоеных пирожка с мясом, сказав, что завтра же с утра договорится с директором, чтобы поставить пса на довольствие. Рик вяло махнул пару раз хвостом и уснул.

Адмирал Андреа Дориа, негласный правитель Генуи, слушал молодого картографа с непроницаемым лицом.

— Индия полна несметных сокровищ! — повторял синьор Коломбо. — Тот государь, тот правитель, который владеет Индией — владеет миром! Короткий путь в Индию — это путь к богатству и могуществу! Если вы, ваша милость, дадите мне три… Нет, лучше четыре хорошо оснащенных корабля, я приведу их в Индию коротким путем, и Генуя снова займет достойное место среди городов и государств Европы! Она станет первой среди государств Италии, потеснив надменную Венецию и гордую Флоренцию!

Коломбо замолчал.

Адмирал откашлялся, встал и подошел к камину, в котором пылал огонь, протянул к нему старые морщинистые руки.

— Я выслушал тебя, — проговорил он наконец. — Ты полон энтузиазма. Я верю, что ты можешь найти западный путь в Индию. Но вот нужно ли это нам? Нужно ли это Генуе? Сейчас мы, худо-бедно, контролируем часть средиземноморской торговли. Да, Венеция теснит нас — но великий Константинополь все еще на нашей стороне, наши земляки имеют большое влияние при дворе базилевса, и товары с Востока попадают на наши рынки прежде, чем в другие города Италии. Конечно, это уже не тот мощный поток, как двести лет назад, но это — полноводная река, которая позволит Генуе процветать еще долго, очень долго…

— Константинополь не сегодня завтра падет под ударами турок! — воскликнул Коломбо.

— Не перебивай меня! — поморщился адмирал. — Я же тебя не перебивал! Я слушал тебя достаточно долго!

Адмирал несколько раз глубоко вздохнул, чтобы унять сердцебиение, и продолжил:

— Так вот, на чем я остановился… Если ты откроешь свой короткий путь в Индию — восточные товары пойдут в Европу в обход Константинополя, в обход Средиземного моря, и это значит — в обход Генуи. Твой план, может быть, и хорош, но для нас, для нашего города он губителен. Я не хочу войти в историю как правитель, заживо похоронивший родной город, поэтому я говорю тебе: нет, никаких кораблей, никакой экспедиции!

Кристофоро понял, что аудиенция закончена, и покинул кабинет адмирала.

Едва он вышел — раздвинулась тяжелая бархатная портьера слева от камина, и из-за нее вышел высокий сутулый человек с желчным вытянутым лицом — Джанкарло Спинола, представитель старого знатного рода, член могущественного Совета Десяти, один из самых богатых и влиятельных людей в городе.

— Зачем вы отпустили его, адмирал? — проговорил Спинола, едва сдерживая раздражение.

— Что вас не устраивает, Джанкарло? — примирительным тоном отозвался старый адмирал. — Я отказал ему, как мы и говорили… Как мы решили на Совете…

— Отказать ему — это мало! — воскликнул Спинола. — Вы только что в разговоре с этим выскочкой обрисовали опасности, которыми грозит Генуе его экспедиция. Отказать ему — мало, нужно сделать все, чтобы у него ничего не вышло, и в первую очередь — арестовать Коломбо, заключить в тюрьму пожизненно или просто убить!

— Как у вас все просто, Джанкарло! — поморщился адмирал. — Арестовать! Убить! Простите меня, старый друг, но есть закон, и я его соблюдаю. Этот молодой человек не совершил ничего дурного, ничего противозаконного. За что же мы будем его наказывать? Более того, я уверен — если не он, то кто-то другой найдет этот западный путь, рано или поздно…

— Лучше поздно! — перебил его Спинола. — Мы должны думать о своем городе, о его будущем!

— Как раз я и думаю о будущем! — повысил голос адмирал. — Будущее — за этим молодым мореплавателем! Будущее — за теми, кто открывает новые морские пути, новые земли, новые страны!

— В этом вашем будущем нет места для Генуи! В этом будущем нет места для нас!

— Пусть даже так. Пока что я — правитель этого города. Я прислушался к вам и вашим друзьям и не дал Коломбо денег на экспедицию. Но мешать ему я не буду!

— Пока что! — повторил за ним Спинола и вышел из кабинета, хлопнув дверью.

Коломбо вышел из покоев адмирала расстроенный. Он хотел принести своему городу славу и богатство — но правительство республики не захотело его слушать!

Адмирал посоветовал ему обратиться к другим властителям.

Что ж, он последует его совету. Только сначала поговорит с богатыми генуэзскими купцами — может быть, кто-то из них заинтересуется его планом и даст денег на экспедицию…

Вдруг рядом с ним остановился закрытый экипаж.

Дверца его приоткрылась, и тихий голос проговорил:

— Садитесь, синьор Коломбо!

Кристофоро не стал раздумывать.

Он решил, что судьба сама идет ему навстречу, что кто-то из богатых генуэзских судовладельцев услышал о его проекте и решил финансировать его.

Он вскочил на подножку, открыл дверцу шире и сел на заднюю скамью экипажа, рядом с мужчиной лет сорока в черном камзоле.

— Кто вы, сударь? — спросил Кристофоро незнакомца. — Вы меня знаете, я же…

— В этом нет нужды, — прервал его тот. — Вам достаточно знать, что меня послало важное и влиятельное лицо.

— Он… этот человек… слышал о моем проекте морской экспедиции и заинтересовался им?

— Это лицо слышало о вашем проекте, — сухо проговорил незнакомец. — И это лицо советует вам как можно скорее покинуть Геную.

— Покинуть? Но почему?

— Странный вы человек, — поморщился незнакомец. — Кажется, вы не понимаете простых слов. Умные люди настоятельно советуют вам покинуть Геную — значит, так и нужно сделать. Лучше всего прямо сегодня. Если сегодня вы не успеете собраться — в крайнем случае завтра. Послезавтра может быть уже поздно.

Он замолчал, дав Кристофоро возможность осознать эти слова, и затем добавил:

— Думаю, вам никогда не доводилось бывать в тюрьме на Кампо Пизано. Уверяю вас, отвратительное место. В подвалах этой тюрьмы даже летом сыро и холодно. Кстати, мы уже подъехали к вашему дому, синьор Коломбо. Так что позвольте откланяться. Еще раз повторяю — сегодня или в крайнем случае завтра уезжайте.

Экипаж остановился. Коломбо в глубокой растерянности открыл дверцу, выбрался наружу и поплелся к своему дому.

Только этим утром он был полон надежд, считал, что принесет своему городу славу и богатство — и вот ему ясно дают понять, что Генуя в нем больше не нуждается. Более того, его буквально выпихивают за границу, выгоняют вон в двадцать четыре часа…

Ну что ж, если его великий план не подходит для Генуи — на ней свет клином не сошелся! Есть Венеция, есть Пиза, есть другие богатые морские города…

Тут Коломбо понял, что и в Венеции, и в Пизе ему скажут то же самое, что сказал сегодня адмирал Дориа. Итальянские морские державы не заинтересованы в западном пути, они живут и богатеют за счет восточных морских дорог.

Значит, нужно обратить свой взгляд на запад — на великие державы Испанию и Португалию. Тамошние короли заинтересованы в новых морских путях. Достаточно вспомнить португальского принца Энрике Мореплавателя…

В дверях дома его встретила старая Симона.

— Что с вами, добрый господин? — спросила она, принимая из рук хозяина плащ. — На вас же лица нет! Вы не заболели? Может, послать мальчишку к лекарю?

— Нет, Симона, я здоров. Вели слугам собирать вещи, я завтра уезжаю.

— Уезжаете, добрый господин? — всполошилась Симона. — Пресвятая Божья Матерь! А у меня варенье недоварено! А куда же мы уезжаем, добрый господин?

— Не мы, а я, Симона! Я уезжаю далеко, в Испанию.

— В Испанию? Но это же край света!

Старенький «Форд» остановился перед двухэтажным каменным зданием, на фасаде которого переливалась всеми цветами радуги светящаяся надпись «Мир бильярда». Дверцы машины открылись, из нее выбрались майор Веригин и капитан Нагорный.

— Хорошо же этот Мазай устроился! — проговорил капитан, озирая дом и окружающий его нарядный палисадник.

— Неплохо, — проворчал Веригин и уверенно направился в обход здания.

— А ты куда? — окликнул его капитан. — Нам разве не сюда? — Он кивнул на парадный вход, увешанный разноцветными шариками.

— Конечно же, нет, — усмехнулся майор. — Ты вроде давно в органах работаешь, а не усвоил простую истину: главный вход — для обычных клиентов, проще говоря — для лохов. А для своих обязательно другая дверь имеется, куда посторонним вход воспрещен. И если ты хочешь что-то узнать — надо через эту дверь заходить.

Действительно, за углом обнаружилась лестница, ведущая в полуподвальный этаж особняка.

Перед этой лестницей со скучающим видом прогуливался здоровенный детина в черном костюме, который сидел на нем как кавалерийское седло на корове.

— Как же ты сюда собираешься зайти? — осведомился капитан.

— Молча. — Майор пошел прямо ко входу.

— Вы куда? — осведомился детина, когда Веригин с Нагорным приблизились к лестнице.

— Шары погонять хотим, — невозмутимо ответил майор. — Это ведь «Мир бильярда»?

— Шары — это с другой стороны, — отозвался громила, заступая полицейским дорогу. — Вы что, мужики, вход не заметили? Там специально для вас вывеска имеется, очень крупная, и шариков понавешано.

— А мы с другом плохо видим, — проговорил Веригин, делая шаг вперед. — Не разглядели вывеску.

— Как же вы играть собираетесь, если плохо видите? — ухмыльнулся охранник.

— А на ощупь, — ответил Веригин и, резко выбросив руку вперед, схватил охранника за ноздри. Тот попытался вывернуться, замахал руками, но майор рванул его за нос, едва не разорвав ноздри, и прошипел:

— Не рыпайся, красавчик, а то без носа останешься! Веди нас к Мазаю, нам с ним поговорить надо! Мы с ним старые друзья!

Тем временем капитан Нагорный ловко обшарил одежду охранника и достал из укромных мест два пистолета и десантный нож.

— Ты п…п…покойник! — проблеял охранник. — В…вы оба п…покойники!

— Мне это много раз говорили, но пока, как видишь, бог миловал! — проговорил майор и отпустил нос громилы.

Тот бросился было на него, размахивая кулаками, но майор легонько ткнул его в болевую точку на шее, громила остановился, как будто налетел на стену, разинув рот и хватая воздух.

— Какой-то ты непонятливый, — скучным голосом проговорил Веригин. — Все тебе по несколько раз повторять приходится! Я же тебе четко сказал — мне нужно с Мазаем поговорить. Скажи ему, что майор Веригин его спрашивает.

— Так ты еще и мент? — с ненавистью выдохнул охранник.

— А ты — кретин! Так что, проводишь меня к Мазаю?

— Ты покойник! — повторил тот.

— Повторяешься! — Майор ткнул охранника в бок его собственным же пистолетом. — Веди, и не советую рассказывать, как ты нам все свое оружие отдал — авторитет среди коллег потеряешь!

Охранник, чертыхаясь, спустился по лестнице, подошел к двери и проговорил, глядя в глазок камеры:

— Открой, Сивый, тут какой-то мент Мазая спрашивает!

— Какой еще мент? — удивленно спросил голос из динамика.

— Майор Веригин! — рявкнул майор через плечо охранника.

На какое-то время наступила тишина, потом замок щелкнул, и дверь открылась. Майор втолкнул первым охранника, потом вошел сам, за ним последовал Нагорный.

По ту сторону двери стояли три человека с оружием наготове.

— Как-то вы нас негостеприимно встречаете, — проговорил Веригин, оглядывая троицу. — Мы же, как-никак, из полиции!

— Кто вас знает, из какой вы полиции! — ответил невысокий сутулый человек с коротко стриженными седыми волосами. — Мы ваших документов не видели. Вы ворвались, напали на нашего человека, нанесли ему телесные повреждения… Нам пришлось в целях самообороны применить оружие…

— Сивый, я не виноват… — проныл охранник, держась за нос. — Они вдвоем на меня напали…

— С тобой отдельный разговор будет! — бросил ему Сивый и снова повернулся к полицейским: — Так что — поняли, как мы можем дело повернуть?

— Не гони пургу, — поморщился майор. — Мазай теперь — легальный бизнесмен, ему неприятности с полицией не нужны. Ты ему передал, что я с ним поговорить хочу?

— Допустим, передал. Только прежде чем с ним говорить, сдайте все оружие. Ты к нему один пойдешь, напарник твой здесь останется!

— Я тебя одного не пущу! — запротестовал капитан.

— Не заводись, Нагорный, все нормально! — успокоил его майор, выкладывая на стол оружие — как свое табельное, так и то, что они отобрали у охранника.

Его обыскали, после этого провели по узкому коридору к резной дубовой двери.

За этой дверью оказался большой кабинет, обставленный с бьющей в глаза роскошью. По стенам, на шелковых обоях в пунцовых розах, висели картины, изображающие полнотелых красоток, за столом с гнутыми ножками восседал хмурый тип с наглой и самодовольной физиономией. В руке у него была дымящаяся сигара.

— Ну, здорово, Мазай! — проговорил майор, с интересом оглядывая кабинет. — Неплохо устроился!

— Здорово, Веригин! — ответил Мазай, откинувшись на золоченую спинку кресла. — А ты, гляжу, все такой же — лезешь напролом! Жизнь тебя, смотрю, ничему не научила!

— Это ты зря, — миролюбиво отозвался полицейский. — Жизнь меня как раз очень многому научила!

— Что-то незаметно. — Мазай внимательно оглядел гостя. — Костюмчик на тебе паршивый, по-моему, тот же самый, что и пять лет назад. А я видишь теперь, в каком кабинете сижу?

— Кабинет у тебя роскошный, — согласился майор. — Только пахнет в нем паршиво…

— Ничего ты не понимаешь! Это сигарами пахнет, между прочим, самые лучшие, кубинские! — Мазай показал свою сигару майору. — Знаешь, сколько такая сигара стоит? Кстати, если хочешь — угощайся…

— А по-моему, это не сигарами пахнет, не тот запах… — Майор сделал вид, что принюхивается. — Помойкой, что ли… Ах, это же делишками твоими грязными пахнет!

— Ты, Веригин, не зарывайся! — прошипел Мазай, перегнувшись через стол. — Если я тебя в свой кабинет пустил — это еще ничего не значит! Будешь хамить — выкину тебя в два счета!

— Да разве же я хамлю? — удивленно проговорил майор. — Я же просто констатирую факты насчет твоих делишек.

— Чушь ты говоришь, а не факты! Я уже давно легальный бизнесмен, у меня все чисто — комар носу не подточит!

— Насчет комара — не знаю, а вот что твои люди делали в поселке «Холодный ключ»?

— Какой еще ключ? — переспросил Мазай.

— Холодный!

— Никакого ключа не знаю — ни холодного, ни горячего!

— И имя Вячеслав Самохин тебе ничего не говорит?

— Ничего, — проговорил Мазай, но голос его изменился.

— А мне кажется, что ты врешь, — усмехнулся майор. — И зря, между прочим: твоих людей там видели, и машину их видели… Так что лучше говори правду, не создавай себе проблемы!

— Ах, Самохин! — Мазай потянулся. — Так бы сразу и сказал, что тебя Самохин интересует! Меня, между прочим, тоже!

— Вижу, память к тебе вернулась! — усмехнулся майор. — Ну, выкладывай, что твои люди делали возле его дома!

— Ну, тут дело такое… Этот Самохин — владелец инвестиционной компании «Трастфинанс». Компания вроде была солидная, прибыли приносила не слишком большие, но зато очень высокая надежность. Ну, я и вложил в эту компанию деньги. Очень, кстати, большие. — Мазай помрачнел. — А тут вдруг на этого Самохина наехали по полной программе, он смылся в неизвестном направлении… и деньги мои, между прочим, тоже накрылись известным предметом!

Мазай грохнул кулаком по столу, поморщился и продолжил:

— Ну, и что мне оставалось делать?

— Что? — с интересом переспросил майор.

— Ну, отправил я к этому Самохину своих людей, чтобы приглядели за домом — что там происходит, да кто там крутится, да не появится ли сам хозяин…

— Как же он появится, если ты сказал, что он исчез в неизвестном направлении? Небось давно уже где-нибудь в Аргентине танго со своей женой танцует!

— Насчет этого вряд ли. Я всюду, где можно, справки наводил — не выезжал Самохин за границу!

— Ну, это дело такое — сам знаешь, он мог под чужим именем выехать… Документы хорошие сделать — ничего не стоит! Тебе ли этого не знать?

— Ну, я же не только по официальным каналам справки наводил. Я по своим собственным каналам… Там информация надежная! Не выезжал он, однозначно!

— Вот как? А если бы этот Самохин вернулся — что твои люди должны были с ним сделать?

— Да ничего такого! Мне с ним просто поговорить нужно было, про свои деньги. Когда он мне их отдаст…

— Ну, в общем, меня это не очень интересует, — перебил его Веригин. — Меня другое интересует. Кто конкретно из твоих людей возле дома Самохина ошивался? Имена!

— А вот это — не твое дело, майор! — окрысился Мазай. — С какого перепуга я тебе их отдавать должен? И вообще, что конкретно тебе от меня нужно? Чего ты ко мне вяжешься? Сколько тебе повторять — я теперь легальный бизнесмен! Я вообще с тобой не обязан разговаривать, только по старому знакомству тебя пустил! Мои дела тебя не касаются!

— Что, даже труп?

— Какой еще труп? — переспросил Мазай, и лицо его вытянулось.

— Опаньки! — оживился Веригин. — Что, твои ребятки тебе ничего про труп не сказали?

— Вот козлы! — Мазай снова ударил кулаком по столу. — Там что — правда труп нарисовался?

— Ну, вообще-то я с тобой не обязан разговаривать, — усмехнулся майор. — Так уж, по старому знакомству… Но только имей в виду — там твоих людей видели, свидетели имеются, и машина там засветилась, «Гелендваген», на твою фирму зарегистрированный, так что доказать твою причастность к этому делу не составит труда!

— Вот козлы! — повторил Мазай. — Ну сам посуди, майор — зачем мне убивать Самохина? Ведь он мне деньги должен! Нет Самохина — нет денег, труп вряд ли сможет деньги отдать!

— Ну, как хочешь! — Веригин сделал вид, что собирается уходить. — Я чувствую, что разговора у нас не получилось. Поеду к прокурору — оформлять документы на обыск и арест… Сам понимаешь — убийство, это не шутки…

— Постой, майор! — перебил его Мазай. — Ладно, мне эта дрянь ни к чему. Там двое моих были… Один в больницу попал — приложил его кто-то, а второй… Второй малость туповат, но ты с ним можешь сейчас поговорить, я его сюда вызову.

Он снял трубку с роскошного телефона, коротко бросил в нее:

— Матюшу сюда, срочно!

Через минуту дверь кабинета открылась, на пороге появился огромный толстый детина с круглым розовым лицом, похожий на младенца-переростка. Немного портили его наивный и безобидный вид многочисленные синяки и ссадины на лице.

— Вызывал, Мазай? — спросил этот переросток, остановившись на пороге.

— Проходи. — Мазай показал ему на ковер перед своим столом.

Матюша прошел, куда сказали, и встал, сложив руки, как проштрафившийся первоклассник.

— Ты почему, козлина такая, ничего мне про труп не сказал? — проговорил Мазай обманчиво спокойным голосом.

— Про труп? — переспросил Матюша, и на его лице отразилась работа мысли. — Про чей труп, Мазай?

— Про чей?! — Мазай вскочил, обежал вокруг стола, схватил Матюшу за лацканы пиджака и встряхнул. — Это ты, придурок, скажи, чей труп после вас с Хорьком остался в том доме!

— Ах, ты про тот труп, что в загородном доме! — Матюша отвесил челюсть. — А я и забыл… Тут столько всего случилось — девчонка пропала, Хорька вырубили… Я и забыл тебе про труп сказать!

— Ну, не идиот ли? — протянул Мазай, внезапно успокаиваясь. — Ну, полный же идиот! Про труп забыл сказать! А больше ты ничего не забыл? Ты понимаешь, что теперь я из-за тебя в дело об убийстве замешан? — Он неприязненно покосился на Веригина.

— Постой, Мазай! — перебил его майор. — Позволь мне с ним поговорить. Может, он что-то важное вспомнит.

Мазай колебался, и тогда майор добавил:

— Я с ним поговорю и уйду, больше тебя по этому делу не побеспокою.

— Ладно, — решился наконец Мазай. — Только прямо сейчас разговаривай, при мне, а то ведь этот идиот такого наговорит — потом за всю жизнь не отмоешься!

— Идет, — согласился майор и повернулся к Матюше:

— Значит, этот жмурик — не ваша работа?

— Не-а, не наша! — с готовностью ответил бандит. — Когда мы пришли, он уже мертвый был. Он на меня из шкафа выпал. Я отскочил, упал и голову зашиб…

— Ты ее задолго до того зашиб, еще в детстве! — проговорил Мазай.

— Но ты его рассмотрел? — продолжал допрос Веригин.

— Еще бы не рассмотрел! — Матюша понизил голос. — Конечно, рассмотрел, раз он прямо на меня упал! Я его хорошо видел, вот как вас сейчас вижу!

— Его? — переспросил майор. — Значит, это был мужчина?

— Само собой, мужчина! — подтвердил бандит.

— А описать его можешь?

— Это как?

— Ну, какого роста, к примеру… Молодой или старый… Что-то ведь ты запомнил?

— Ну, не молодой… — протянул Матюша после непродолжительного раздумья. — Волосы седоватые… Наверное, вроде вас будет… Росту тоже вроде вашего или малость пониже…

— Значит, рост средний…

Матюша оценивающе взглянул на рослого майора и с сомнением проговорил:

— Ну, можно сказать, средний…

— А еще что-нибудь помнишь?

— Да нет, больше ничего не помню! Я ведь говорю — упал и головой приложился, а потом Хорек ушел и пропал… Я ведь ему говорил, что в доме кто-то есть, когда мы по двору шли, а он не поверил… Вот не поверил мне и поэтому пострадал…

— В доме кто-то был? — переспросил его майор. — Почему ты так думаешь?

— А я в окне кого-то увидел. Может, это тот жмурик был, а может, кто другой… Я Хорьку сказал, а он мне не поверил…

— А вообще — зачем вы в дом вошли? — спросил майор. — Вам ведь только присматривать за ним велели?

— Ну, на всякий случай… Раз девчонка уехала и собаку с собой забрала — очень подходящий случай…

— Вот, кстати, про эту девчонку, — оживился Веригин. — Ты говоришь, что она уехала. Значит, у нее была машина?

— А как же! В этом поселке без машины делать нечего!

— А какая у нее была машина — ты не помнишь?

— Старенькая «Хонда».

— Может, ты и номер запомнил?

— Нет, номер не запомнил!

— Какое там, — подал голос Мазай. — Он имя-то свое с трудом запомнил! Ну, все, хватит уже разговоров!

— Как скажешь, — ответил Веригин. — Думаю, что больше от твоего Эйнштейна толку не добьешься!

— Чего? — вдруг вскипел Матюша. — Чего это он меня Эйнштейном каким-то обзывает?

Тоне снился удивительный сон, в котором самым фантастическим образом переплелись дневные впечатления.

Сначала за ней гнались двое бандитов — Матюша и Хорек, только они почему-то были в боевой раскраске папуасов и в их же парадном одеянии из птичьих перьев и пальмовых листьев. Потом она оказалась на палубе старинного парусного корабля, который трещал и раскачивался под мощными порывами ветра. Тоня попыталась спрятаться от буйства стихии в каюте, но вместо этого оказалась в строго обставленном кабинете, на стене которого висел портрет выдающегося ученого Ломоносова. Напротив нее стояла железная женщина Соколова, и она заставляла Антонину есть сухой собачий корм…

Чудом вырвавшись из этого кабинета, с привкусом собачьего корма во рту, Антонина увидела перед собой Анфису, толстую соседку по коттеджному поселку. Анфиса летела на метле и протягивала Тоне вторую такую же.

— Полетели со мной в Заречье, — кричала она. — Полетели скорее, там в сельпо распродажа японских кроликов!

— Но мне не нужны кролики, особенно японские, — отнекивалась Антонина.

— Как это не нужны? Очень хорошие кролики, на транзисторах! Знаешь, какие они вкусные, особенно если под белым соусом?

— Но я не люблю крольчатину, — упиралась Антонина. — Мне кролика жалко…

— Ну, все равно, полетели! Ты должна хоть немного полетать, ты даже не представляешь, какое это удивительное ощущение!

— Но я не могу оставить Рика, — возражала Антонина. — Ты же знаешь, у меня Рик…

— Рик… — повторила она сквозь сон и проснулась.

Рик сидел возле ее кровати и жалобно поскуливал. Она хорошо знала этот взгляд, и этот жалобный голос — так обычно Рик давал ей понять, что ему срочно нужно выйти на прогулку.

— Сейчас, Рикуша… — проговорила Тоня, протирая глаза. — Сейчас я тебя выведу…

Спросонья она не могла понять, где находится. Это была не ее комната в съемной квартире и не спальня в загородном доме…

Вглядевшись в редеющую темноту, она увидела перед собой удивительную птицу в фантастически ярких перьях и на долю секунды решила, что все еще спит.

Но потом в ее голове всплыли подробности вчерашнего бесконечного дня, она вспомнила, как их с Риком подсадил на шоссе пожилой водитель, как она рассказала ему о своем бедственном положении и как Платон Николаевич — вот, она вспомнила даже, как его зовут! — как Платон Николаевич привез ее в географический музей, где он работает ночным сторожем.

Теперь все встало на свои места.

Она ночевала в музейной подсобке, куда ее пристроил Платон Николаевич, и птица в ярких перьях ей не снится — это просто чучело из числа музейных экспонатов.

Рик снова заскулил — Антонина поняла, какая перед ней стоит нелегкая задача. Как выгулять Рика, никого при этом не разбудив и не подняв в музее тревогу?

— Рикуша, может, потерпишь еще часик? — спросила она без особой надежды.

Рик дал понять, что не потерпит. Что он и так терпел сколько мог, и ресурсы его организма подходят к концу.

— Ну, что с тобой делать! — вздохнула Антонина.

Она встала, стараясь не шуметь, оделась, пристегнула поводок к ошейнику и открыла дверь.

Видимо, она перепутала двери, потому что оказалась не в той корабельной каюте, в которую ее накануне привел Платон Николаевич, а в каком-то полутемном и захламленном коридоре, освещенном тусклой лампочкой.

По этому коридору они шли минут пять, потом оказались в маленькой и тоже захламленной комнате, из нее вышли в следующий коридор и наконец оказались перед дверью, над которой светилась надпись «Аварийный выход».

К счастью, открыть эту дверь не представило труда, и Тоня с Риком оказались во дворе.

Двор был большой и тоже очень захламленный. Кое-где здесь росли чахлые кустики — то ли сирень, то ли барбарис, и, едва Антонина отстегнула поводок, Рик помчался к ним, чтобы безотлагательно осуществить свои немудреные желания.

Антонина терпеливо его ждала, сонно потягиваясь и оглядываясь по сторонам.

Теперь Рик явно не спешил: он воспользовался случаем, чтобы обнюхать каждый кустик, каждый камень во дворе, выяснить, нет ли поблизости других собак, и не оставили ли они во дворе свои послания.

Скоро Антонине надоело его ждать.

Она позвала Рика, он, как обычно, сделал вид, что не слышит. Она позвала еще раз, погромче.

Наконец он явно нехотя вернулся.

Антонина открыла дверь, вошла в прежний коридор и пошла обратно, к своему новому убежищу.

Однако, открыв очередную дверь, она поняла, что заблудилась.

Они оказались в большой комнате, заставленной самыми разнообразными глобусами. Здесь были огромные глобусы, размером с небольшой аэростат, и небольшие, с детский мяч; старинные, из ценных пород дерева, с медной и серебряной отделкой — и современные, из пластмассы и металла. Проходя мимо одного из глобусов, Антонина случайно задела его и, видимо, привела в действие скрытый внутри механизм: глобус начал медленно вращаться, и из него полилась советская песня: «Широка страна моя родная…»

Пройдя через зал с глобусами, Антонина и Рик попали в следующий. Должно быть, это была музейная библиотека: все стены огромной комнаты представляли собой стеллажи, на которых стояли книги — огромные старинные фолианты в потертых кожаных переплетах с золотым тиснением и более поздние издания.

Посреди зала стояли длинные столы, на которых тоже были разложены книги и географические карты.

За одним из этих столов Антонина увидела склонившегося над книгой пожилого человека.

«Ранняя пташка! — подумала девушка. — Как бы он не испугался нас с Риком!»

Она вежливо откашлялась и проговорила:

— Извините, я здесь первый раз и, кажется, заблудилась. Вы не подскажете мне, как пройти в комнату сторожа? Это которая оформлена под каюту старинного корабля!

Человек оторвался от книги, поднял голову и спросил:

— Вы ищете Платона Николаевича?

Тут что-то в его лице изменилось, и он удивленно проговорил:

— Тоня, это вы?

Тут и Антонина узнала его: это был Павел Арнольдович, старый преподаватель, который полгода заменял у них в колледже учительницу истории, которая уехала в Финляндию. У них тогда сложились неплохие отношения — Антонина варила для него кофе, приносила из соседней булочной пирожки, а Павел Арнольдович рассказывал ей много интересного.

— Павел Арнольдович! — удивленно проговорила Антонина. — А что вы здесь делаете, да еще в такую рань?

— Могу задать вам точно такой же вопрос, — усмехнулся старик.

— Да я-то сюда случайно попала… — пробормотала Тоня, чувствуя, как неправдоподобно звучит ее объяснение. — Дом, где я жила, сгорел, и Платон Николаевич меня здесь временно приютил. А встала я так рано, потому что собака на прогулку запросилась…

— Ну-ну. — Старик недоверчиво улыбнулся. — Впрочем, всякое бывает… А я здесь, Тонечка, работаю.

— Вы — сотрудник этого музея?

— Да нет, я не в этом смысле работаю. Я работаю здесь над своей новой книгой.

— И так рано приступаете?

— Понимаете, Тонечка, — старик замялся, — у меня проблемы со сном. То есть последнее время я почти перестал спать. Либо засыпаю очень поздно, либо, наоборот, просыпаюсь ни свет ни заря. А что просто так лежать, время тратить? В моем возрасте время особенно дорого, никто не знает, сколько еще его осталось. А книгу закончить очень хочется — чтобы после меня осталось что-нибудь значительное. Хочется, знаете ли, оставить свой след на земле… Вот я и договорился, чтобы меня пускали сюда, в библиотеку музея, рано утром…

— Ясно! Ну, тогда не буду вас отрывать от работы…

— Ну, ничего, мне тоже нужно время от времени делать перерывы. Давайте я провожу вас до комнаты сторожа, сама вы ее вряд ли найдете — здесь такая сложная планировка, что даже некоторые сотрудники на первых порах не могут разобраться.

Долго уговаривать Антонину не пришлось, и Павел Арнольдович повел ее по комнатам и коридорам музея.

Скоро девушка поняла, что без провожатого и вправду не нашла бы дорогу. Она удивлялась только тому, как легко первый раз нашла выход на улицу — должно быть, ее вывел Рик, которому очень не терпелось вырваться на свободу.

Наконец они дошли до той подсобки, куда поселил Антонину ночной сторож, причем зашли в нее не через «каюту» Платона Николаевича, а с другой стороны — с той же, с какой до того, чуть больше часа назад, Тоня вышла прогулять Рика.

— Ну, вот, здесь меня приютили… — протянула Антонина, обведя рукой тесную комнатку. — Но это, конечно, ненадолго, сегодня же надо будет искать другое место.

Павел Арнольдович хотел ей что-то ответить, но вдруг его взгляд остановился на чем-то за спиной девушки.

— Интересно… — протянул он заинтересованно. — Очень интересно… Раньше я этого здесь не видел…

Антонина обернулась, чтобы посмотреть, что это так заинтересовало старого ученого, и увидела, что тот разглядывает шкатулку — ту самую шкатулку, которую она нашла на чердаке дома Самохиных, ту шкатулку, которую она таскала с собой весь вчерашний день и привезла наконец в этот музей.

— Конечно, не видели, — ответила она Павлу Арнольдовичу. — Эта шкатулка — не из коллекции музея, это я ее сюда принесла.

— Вот как? — Старик осторожно взял шкатулку в руки, оглядел ее с разных сторон, поворачивая к свету. — Очень интересная шкатулка… Как она к вам попала?

Антонина вкратце рассказала ему, как эта шкатулка оказалась у нее, как она чудом не сгорела.

— Это ведь — шкатулка с секретом, — проговорила она под конец. — Я помню, как вы рассказывали о таких шкатулках. Может быть, вы догадаетесь, как ее открыть? Там внутри что-то есть, если потрясти, слышен звук…

— Да, там действительно лежит что-то тяжелое, — подтвердил Павел Арнольдович, встряхнув шкатулку. — Однако открыть такую шкатулку с секретом — не такое простое дело. Для этого хорошо бы знать, какой мастер ее сделал — потому что у каждого известного мастера были свои особенные секреты…

— Вот уж чего не знаю — того не знаю! — вздохнула Антонина. — Я рассказала вам, как она ко мне попала, а больше ничего про нее мне не известно.

Павел Арнольдович разглядывал шкатулку с разных сторон, поднося ее к свету и отдаляя от него.

— Интересно… — повторял он. — Какой необычный узор инкрустации… Словно кружево или морская пена… Ну-ка, Тонечка, посветите мне с этой стороны…

Тоня зажгла настольную лампу и поднесла ее к шкатулке, чтобы свет падал на нее сбоку.

— Интересно… — снова проговорил ученый. — Вот здесь… Это не просто узор, это надпись. Видите, она становится заметной только при боковом освещении.

— Надпись? — переспросила Антонина. — Какие странные буквы! Это арабский язык?

— Нет, Тонечка, не арабский. Хотя буквы и похожи, так что иногда даже знающий человек может ошибиться, однако это все же совсем другой язык — персидский, иначе фарси. Здесь написано: «Чтобы открыть сию шкатулку…

— Как, — удивленно перебила его Антонина. — Вы что — еще и по-персидски читаете?

— Да, читаю. Жизнь была долгая, так что я многому успел научиться. Итак, послушайте, что здесь написано: «Чтобы открыть сию шкатулку, вспомни имена четверых, без которых морской конь не выйдет из своего стойла».

— И что это значит? — разочарованно протянула Тоня. — Что это за четверо? И что за морской конь?

— Что это значит… — Павел Арнольдович напряженно думал, потирая пальцами переносицу. — Не такой простой вопрос… Ну, морской конь — это, скорее всего, корабль… Да, я думаю, это корабль…

— И кто же те четверо, без которых он не выйдет из стойла? Дайте, попробую сама догадаться. Капитан, штурман, рулевой и матрос? Я правильно догадалась?

— Не думаю. — Старик покачал головой. — На маленьких средневековых кораблях капитан обычно сам был и штурманом, иногда же сам и стоял за штурвалом. А матросов на парусных судах всегда было довольно много… Нет, здесь что-то другое…

— Может быть, это имена четырех ветров? — предположила Тоня. — Вот без ветра парусный корабль не двинется с места, и ветров как раз четыре: северный, южный, западный и восточный!

— А ведь знаете, Тоня, вы совершенно правы! Вот что значит — молодая голова!

— А какие же у них имена… — задумалась девушка. — Я помню, что есть Борей и Зефир, а вот еще два других — забыла…

— В греческой мифологии их действительно так называли: суровый северный ветер — Борей, западный — Зефир, южный — Нот и восточный — Эвр…

— Зефир… Это как кондитерское изделие вроде пастилы! Обожаю бело-розовый зефир!

— Верно, это кондитерское изделие и названо в честь западного ветра — в Греции он считался самым приятным и ласковым. Да только я думаю, что наша шкатулка не имеет никакого отношения к Греции. Надпись на ней — персидская, значит, и имена ветров нужно искать где-то на Востоке, поближе к Персии, то есть современному Ирану…

— Ну, уж персидские названия ветров я точно не знаю, — пригорюнилась Антонина.

— Персидские и я не знаю, — признался Павел Арнольдович. — Но персы широко пользовались арабским языком, и арабские названия ветров у них тоже были в ходу.

— Что, у арабов, как и у греков, ветры имели собственные имена?

— Да, только у греков за каждый ветер отвечало отдельное божество, а у арабов — злой дух, джинн или дэв. Но у этих джиннов тоже были собственные имена.

— И вы их знаете? — недоверчиво осведомилась Антонина.

— Да, дайте-ка припомнить… Ирифи, Калема… Еще, если я не ошибаюсь, Каскици и Хабибаи. Были и еще какие-то, но эти четыре — самые главные.

— И как теперь нам использовать эти имена? Как открыть шкатулку?

— Хороший вопрос… — Павел Арнольдович снова стал поворачивать шкатулку, внимательно разглядывать ее с разных сторон и при разном освещении.

— Ирифи, Калема… — бормотал он. — Не знаю, как применить эти имена…

Еще немного повозившись со шкатулкой, он решил подойти с другой стороны: выписал на листке бумаги имена четырех джиннов, властителей ветра, арабскими буквами и в русской транскрипции, и принялся так и этак поворачивать их.

В это время в дверь кто-то постучал, затем она открылась, появилось озабоченное женское лицо.

— Павел Арнольдович, — проговорила женщина. — Вот вы где! А я вас по всему музею ищу! Вас просил зайти директор. Он пораньше пришел, потому что к десяти его в Смольный вызывают, какое-то там важное совещание по культуре…

— Ах да! — спохватился старый преподаватель. — Мы с ним с утра хотели поговорить о новых экспонатах… Тонечка, извините, я должен вас покинуть!

С этими словами он вышел из комнаты.

Тоня проводила его взглядом и снова взяла в руки шкатулку.

Как же подступиться к ней? Как открыть эту злополучную шкатулку? Ну, уж если это не сумел сделать Павел Арнольдович — у нее это и подавно не получится!

Рядом со шкатулкой лежал листок, на котором старик выписал арабские имена ветров. Антонина машинально подняла этот листок и положила в карман.

— Следуйте за мной, дон Кристобаль! — Слуга-кастилец, сухой и величественный, как гранд, провел Кристофоро по длинному полутемному коридору, распахнул перед ним двери и впустил его в просторный кабинет. Кристофоро быстро огляделся.

На длинном столе резного дуба были разложены свитки и рукописи, старинные мавританские карты и листы пергамента с замысловатыми рисунками. Среди этого развала стояли два массивных серебряных канделябра. Возле огромного камина, в котором пылали крупные поленья, стояли три кресла.

Почему три? — спросил себя Кристофоро.

Тут дверь в глубине кабинета беззвучно открылась, и в него вошли двое.

Одного из них Кристофоро узнал — ему уже довелось видеть этого грузного, пожилого человека с темными внимательными глазами и маленькой бородкой, не идущей к его широкому одутловатому лицу. Правда, прежде Кристофоро видел его только издалека, но все равно узнал бы где угодно. Это был герцог Медина Сидония, один из первых грандов испанского королевства, богатейший магнат Испании и крайне влиятельный при дворе человек.

Второй… вернее, вторая, была невысокая дама в глухом черном платье, с плотной вуалью, закрывающей лицо от посторонних взглядов. По тому, как почтительно обращался герцог к своей спутнице, по тому, как он подвел ее к одному из кресел, как бережно усадил в него, прежде чем сел сам, Кристофоро заключил, что дама эта — лицо чрезвычайно высокопоставленное, возможно даже… но додумать эту мысль генуэзец не посмел.

— Донна Хуана, — проговорил герцог почтительно, — позвольте представить вам моего нового знакомого. Дон Кристобаль Колон, мореплаватель и картограф из Генуи. Я говорил вам о нем и о его смелых планах.

— Благодарю вас, мой друг, — ответила дама низким приятным голосом. — Если вы не возражаете, я посижу тут и послушаю.

— К вашим услугам! — Герцог повернулся к итальянцу и продолжил более сдержанным тоном:

— Дон Кристобаль, при нашем разговоре будет присутствовать донна Хуана, дама в высшей степени благородная и достойная. Прошу вас, расскажите ей то, что говорили моему секретарю.

— Благодарю вас, ваша светлость, за то, что уделили мне время! — Кристофоро низко поклонился и подошел ближе к герцогу. Он хотел было сесть в третье кресло, но перехватил строгий взгляд герцога и остался стоять. — Итак, позвольте начать. Вы знаете, ваша светлость, что богатства Индии несметны. Золото и драгоценные камни — смарагды, яхонты, сапфиры там не дороже простых камней. Я уж не говорю о пряностях, которые собирают там запросто, как у нас ячмень или пшеницу…

— Короче, дон Кристобаль, короче! — поморщился герцог. — Все это пустые слова. Говорите по делу!

— Дело же вот какое. У меня имеются неопровержимые доказательства того, что, плывя на запад от Канарских островов или же от островов Зеленого Мыса, можно достичь берегов Индии гораздо быстрее и безопаснее, нежели восточным путем, вокруг берегов Африки или же посуху, через Константинополь и земли турок…

— И главное — при этом не придется иметь дело с вашими соотечественниками, генуэзцами, равно как с венецианцами, которые умудряются снять сливки с каждого торгового каравана! — подал реплику герцог.

— И это тоже, ваша светлость! — почтительно проговорил Кристофоро.

Герцог быстро взглянул на свою спутницу. Она казалась невозмутимой, только перебирала простые кипарисовые четки. Кристофоро невольно залюбовался ее удивительно красивыми руками. Герцог, однако, снова повернулся к нему и спросил:

— Уверены ли вы, дон Кристобаль, в том, что, буде вам доверят командование эскадрой, вы сможете благополучно привести ее к берегам Индии?

— Я не сомневаюсь в этом! — воскликнул Кристофоро со всем пылом своей убежденности. — У меня имеются надежные морские карты, а также расчеты, из которых безусловно следует, что, держа все время на запад от Больших Канарских островов, при благоприятном ветре и прочих обстоятельствах можно достичь берегов Индии не более чем за шестьдесят или семьдесят суток!

Он умолчал о том, что придавало ему уверенности в исходе предприятия: о старинном компасе, который перед смертью передал ему синьор Кастельнуово. Но сама его уверенность, похоже, убедительно подействовала на герцога.

— Чего вы хотите для себя, дон Кристобаль? — спросил он итальянца после непродолжительной паузы.

— Я хочу получить под свое командование эскадру самых надежных кораблей, — начал тот. — Хочу получить звание Адмирала Океана, а ежели я достигну берегов Индии — титул вице-короля открытых мною земель. Также я хочу получить право на небольшой процент от всех тех ценностей, которые будут добыты в этих новых землях…

— Однако вы хотите немало, — перебил его герцог и снова взглянул на женщину.

Та перестала перебирать четки, ее красивые руки застыли в странном жесте, едва не порвав четки. Она взглянула на герцога сквозь вуаль и что-то вполголоса проговорила. Кристофоро не расслышал ее слова, но герцог, кажется, отлично их понял.

— Донна Хуана покинет нас, — проговорил он сдержанно и встал с кресла. Женщина тоже поднялась и направилась к двери. Дверь перед ней тотчас отворилась, и девушка-камеристка, безмолвно появившаяся в дверном проеме, почтительно взяла свою госпожу под руку и увела ее из кабинета.

Герцог проводил даму взглядом и снова повернулся к итальянцу:

— Что ж, я выслушал вас, дон Кристобаль, и вскоре сообщу вам свое решение.

Утром, сидя за столом в своем кабинете, майор Веригин задумался.

Вчерашний визит к Мазаю принес ему больше новых вопросов, чем ответов. По всему выходило, что единственный человек, который может ответить хотя бы на некоторые его вопросы — девушка Антонина, которая присматривала за домом Самохиных в отсутствие хозяев. Непременно нужно с этой девушкой встретиться и поговорить, но вот как ее найти?

Майор снял телефонную трубку и позвонил старому знакомому из дорожно-патрульной службы.

— Привет, Парамонов! Как жизнь молодая?

— Тебе ответить по сути или так просто? Если по сути, то это надолго, до конца рабочего дня не уложимся, а ты ведь не просто так звонишь, у тебя какое-то дело имеется!

— Твоя правда, Парамонов, — смешался майор. — Дело одно имеется. Точнее, вопрос. Не проходила ли случайно по твоим делам в последние дни старенькая «Хонда»?

— «Хонда»? — переспросил Парамонов, и стало слышно, как он перелистывает какие-то бумаги у себя на столе. — Есть у меня одна «Хонда», довольно старая. Судя по всему, угнана и брошена недалеко от «Паровозного музея».

— «Паровозный музей»? — удивленно переспросил майор. — Ничего себе, в какую даль ее занесло!

— Это смотря откуда считать. От твоего отделения, может, и далеко, а я как раз рядом работаю…

— Ну, это я так, к слову. А что про эту «Хонду» выяснили? Хозяйку по номеру пробили?

— Хозяйку? — переспросил Парамонов. — А ты почем знаешь, что это женщина?

— Не то чтобы знаю, но имею некоторые предположения.

— Правильные предположения! — подтвердил Парамонов. — Судя по государственным номерам, угнанная машина принадлежит гражданке Барсуковой Антонине Алексеевне…

— Она! — обрадовался майор.

— Знаешь ее, что ли? — В голосе гаишника зазвучал неподдельный интерес. — А не скажешь ли, где ее найти? Мы пытались ее отыскать, да телефон не отвечает…

— Я бы и сам ее хотел найти, — вздохнул Веригин. — Она у меня по серьезному делу свидетелем проходит… Слушай, а почему ты сказал, что машина угнанная? Может, она сама ее бросила?

— С чего бы это хозяйка бросила автомобиль и даже двери не закрыла? А вообще, насчет угона все доподлинно известно: твоя «Хонда» проехала на красный свет, а когда наш сотрудник попытался ее остановить, мальчишки, которые в ней были, сбежали. Только мы их все равно вычислили — один из них кепку в ней забыл…

— Кепку? — удивленно переспросил Веригин. — Что, такая кепка уникальная, что по ней удалось хозяина вычислить?

— Представь себе — да. Сейчас ведь можно себе или там приятелю именную кепку или футболку заказать, на день рождения или еще по какому поводу, вот этот придурок такую именную кепку в машине и оставил. На этой кепке написано «Крутой Рома». А этого крутого Рому местный участковый очень хорошо знает, и дружков его тоже — у них там, неподалеку от Паровозного, банда из подростков… Так что сейчас их привезут, будем с ними воспитательную работу проводить…

Майор хмыкнул.

— Сами понимаем, что толку от этого никакого, — вздохнул Парамонов. — Но что-то делать надо… Они же малолетки, к ним только воспитательные меры применять можно…

— Слушай, Парамонов! — оживился майор. — Я тебя вот о чем попрошу. Ты этих молодых да ранних придержи у себя немного, подожди, пока я к вам приеду, мне с ними поговорить нужно.

— Придержать — это можно, — согласился гибэдэдэшник, — от этого только польза будет. Посидят немножко, подумают… Может, сделают для себя какие-то выводы…

Через два часа майор Веригин вошел в двухэтажное кирпичное здание на улице Салова. Капитан Парамонов встретил его в дверях и проводил к камере предварительного заключения, называемой в народе «обезьянник».

В этой камере сидели две разбитные девицы самого потасканного вида, пожилой бомж и четверо перепуганных подростков. Подростки жались в угол камеры, с ужасом глядя на остальных ее обитателей.

— Ну что, герои, — проговорил Парамонов, открывая решетку «обезьянника». — Пришло время отвечать за свои художества. Вот приехал за вами серьезный человек из отдела по расследованию особо тяжких преступлений…

— Мама… — простонал бледный мальчишка с оттопыренными ушами.

Подростков вывели из обезьянника и препроводили в большой пустой кабинет. Парамонов сел в уголке, Веригин устроился за столом, разложил перед собой бумаги и обвел малолетних преступников тяжелым взглядом.

— Отпустите нас! — подал голос один из подростков, самый бойкий и хваткий. — Вы нас вообще не имеете права здесь держать, мы несовершеннолетние! Нам еще шестнадцати лет нет!

— И что с того? — Майор остановил тяжелый взгляд на лидере. — По закону, ответственность за совершение тяжких преступлений начинается раньше.

— Каких это тяжких? — заверещал мальчишка. — Да мы вообще ничего не делали! Мы и «Хонду» эту в глаза не видели! Да я в такую консервную банку и не сяду, даже если мне приплатить!

— Во-первых, Рома, насчет машины ты можешь не горячиться: вы ее точно угнали. Кроме того, что ты сам в этом только что признался, у нас неопровержимая улика имеется…

— Признался? Как это признался? — растерянно переспросил мальчишка. — Ни в чем я не признавался!

— Как же? Ты только что сказал, что не угонял «Хонду». А тебе, между прочим, никто не говорил, какой марки машина угнана! А главное, ты в этой «Хонде» свою фирменную кепку оставил! — Майор продемонстрировал подростку бейсболку с гордой надписью «Крутой Рома».

— Твоя кепка? Твоя, твоя, можешь не возражать! Тут и отпечатки твои есть, и все прочее…

Рома растерянно хлопал глазами и открывал рот, как выброшенная на берег рыба.

Но майор не остановился на достигнутом.

— Но угон — это ерунда, я сюда не из-за угона приехал. Я серьезное дело расследую, убийство… И вот уж по этому делу вы своим малолетством не отмажетесь!

— Убийство? — испуганно переспросил Рома.

— Мама! — повторил лопоухий мальчишка. — Мы ее не убивали! Мы когда удрали, она была жива и здорова! Наоборот, это ее собака на нас напустилась!

— Ну-ка, ну-ка, расскажи мне, как дело было! — Майор повернулся к лопоухому, рассудив, что он — самое слабое звено в подростковой банде.

— Молчи, Шнурок! — зашипел на него Рома. — Не говори ему ничего!

— Можешь не говорить. — Майор пожал плечами. — Твое дело. Только я тебя заранее предупреждаю: сейчас мы вас разведем по разным комнатам и допросим поодиночке, и ваш крутой Рома сразу же запоет соловьем и начнет все валить на вас. Я таких крутых знаю, много раз видел. Чуть на них нажмешь — начинают все на друзей валить. Так что в итоге ты окажешься крайним…

— Я ничего не делал… — захныкал лопоухий. — Это все Ромка и Витек… Ромка на нее наехал, пока Витек машину завести пытался… Ромка у нее хотел денег отжать, а тут ее собака прибежала, и мы все подрапали, кто куда… А собака эта Ромку покусала и штаны порвала, вон у него нога завязана…

— Замолчи, Шнурок! — повторил крутой Рома и показал приятелю кулак, но тот продолжал говорить:

— Мы эту «Хонду» увидели, Ромка и говорит — можно ее взять и покататься, все равно хозяйка не вернется, потому что ее Костя-Хмырь со своей бабой в подвал повели… Ей из этого подвала живой не выйти, так что «Хонда», считай, бесхозная… А тут как раз она вернулась и хотела нас прогнать, но Рома…

— Стоп! — поднял руку майор. — Еще раз и медленнее. Кто такой Костя-Хмырь? Куда это он повел хозяйку «Хонды»?

Лопоухий мальчишка испуганно замолчал, оглядываясь на своих приятелей.

— Сам проболтался, сам и выкручивайся! — прошипел Рома. — Трепло базарное!

— Сказал «А», говори уже и «Бэ»! — твердо произнес майор. — Никого не бойся, я тебя не дам в обиду!

— Костя-Хмырь, он в продовольственном магазине грузчиком работает… — нехотя проговорил Шнурок. — То есть работал… А баба его там же полы моет…

— Что за магазин? — уточнил майор.

— Круглосуточный магазин на углу Кузнецовской и Тарасовской, «Ухмылка», что ли, называется…

— Не «Ухмылка», а «Улыбка»! — поправил из своего угла Парамонов.

— Ладно, посмотрю, что это за Хмырь…

Майор повернулся к Парамонову и сказал:

— Ладно, я с ними закончил, а ты уж смотри, дальше сам с ними разбирайся…

Мальчишки удивленно переглянулись: они не верили, что так легко отделались.

Парамонов встал, повернулся к перетрусившим подросткам и проговорил:

— Ну что, начинающие уголовники, пока что вы легко отделались, но если дальше будете продолжать в том же духе, вам серьезных неприятностей не избежать. Вы уже в нашу базу занесены, так что сами понимаете — найдем вас в два счета!

Майор Веригин подошел к магазину «Улыбка», вошел внутрь, подошел к кассе и спросил:

— Не подскажете, где мне найти грузчика Константина?

— Чего?! — Кассирша неприязненно уставилась на него. — А ну, вали отсюда, пока я охранника не позвала!

— Зачем охранника? — опешил майор. — Почему охранника? С какой стати охранника?

— Потому что потому! — прошипела кассирша и крикнула в глубину магазина:

— Кондратий Прокофьевич! Идите сюда!

В проходе между полками показался пожилой мужчина в черной униформе охранника, по виду — военный отставник.

— В чем дело? — осведомился он озабоченно. — Что случилось?

— Да снова дружки Костины шляются! — ответила ему кассирша. — Житья от них нет!

Отставник опасливо оглядел атлетическую фигуру майора, но все же приосанился и проговорил:

— Нечего тут шляться! Константин тут больше не работает!

— А где он теперь работает?

— А тут тебе не отдел кадров и не справочное бюро! — Отставник шагнул вперед и набычился. — Если ты покупок делать не собираешься, так покинь магазин!

— Постой, дядя, постой! — миролюбиво возразил майор. — Может, у меня к нему дело серьезное!

— Знаю я эти дела! Проваливай!

— Постой, дядя! Зачем сразу гнать, не разобравшись! — Веригин достал свое удостоверение и предъявил охраннику и кассирше.

— Я извиняюсь. — Охранник заскучал. — Только что же вы сразу не сказали, что из полиции? Мы же не знали… На вас же не написано… Мало ли, кто тут пришел, а у нас материальные ценности имеются, и мы за них отвечаем…

— Я не хотел раньше времени шум поднимать, — проговорил Веригин, понизив голос. — По моим сведениям, у вас его сожительница работает уборщицей, так вот ее спугнуть не хотел.

— Марья Фоминична? — переспросила кассирша. — Так я ее сейчас позову…

Она порывисто приподнялась, но майор остановил ее, приложив палец к губам:

— Тише, не надо звать! Я с ней сам поговорю. Где она сейчас находится?

— Вон там, в подсобке.

— Ладно, я сам разберусь. У меня к вам еще один вопрос. Вы сказали, что Константин у вас больше не работает.

— Точно, выгнали его!

— А за что, если не секрет?

— Никакого секрета тут нет, — ответила кассирша. — Он из магазина продукты подворовывал. Раз палка колбасы дорогой твердокопченой пропала, другой раз — сыра хорошего целая головка… Мы его спрашиваем, а он — ничего не знаю, должно быть, мыши съели… Что, говорит, за несправедливость — как что пропадет, так сразу на Константина наговаривают! Ну, Кондратий Прокофьевич стал за ним приглядывать и застал, когда Константин целую упаковку буженины хотел из магазина вынести. Так еще оправдываться стал, говорил, что у него слабое здоровье и он нуждается в усиленном питании…

— Слабое здоровье! — подхватил охранник. — Да он такой бугай, каких поискать! На нем только воду возить в засушливые районы!

— Ладно, спасибо вам за информацию! — проговорил майор. — Пойду, пообщаюсь с Марьей Фоминичной!

Однако, когда он зашел в подсобку, уборщицы там не оказалось.

Судя по второпях брошенным вещам и по горячей чашке чая на столе, она ушла только что. Видимо, все же узнала о появлении в магазине полицейского.

Майор огляделся и быстро обнаружил запасной выход, через который можно было выйти во двор. Однако и во дворе никого не оказалось.

Веригин вернулся в торговый зал и сообщил об исчезновении уборщицы.

— А где она живет — вы не знаете?

Охранник переглянулся с кассиршей и сообщил, что как-то раз, когда нужно было срочно разгрузить машину с молочными продуктами, он искал загулявшего Константина, и Марья Фоминична сказала, что он отсыпается в их квартире. А квартира эта находится в нижнем этаже расположенного неподалеку дореволюционного кирпичного дома, в котором когда-то жили железнодорожники.

Майор поблагодарил сотрудников магазина и отправился на квартиру уборщицы.

Старое здание из темно-красного кирпича, судя по всему, отжило свой век, и его уже начали расселять. Некоторые квартиры зияли пустыми глазницами окон, перед подъездом грузчики заталкивали в фургон чью-то видавшую виды мебель.

Квартира на первом, точнее — полуподвальном этаже, видимо, когда-то была дворницкой. Капитан подошел к двери и прислушался. Из квартиры доносился визгливый женский голос.

Веригин раздумывал, позвонить ему или попытаться открыть дверь самостоятельно, как вдруг заметил, что она не заперта. Видимо, Марья Фоминична примчалась домой в таком смятении чувств, что забыла запереть дверь на замок.

Майор тихонько открыл дверь и вошел в прихожую.

Теперь он хорошо слышал доносящиеся из комнаты голоса.

Собственно, говорил только один голос — визгливый женский, отвечало ему невнятное басовое мычание.

— Говорю тебе, вставай! — визжала женщина. — Мент в магазин приперся, про тебя спрашивал! Ну, говорю же тебе — поднимайся!

— Обожди… обожди, Марюсенька… — невнятно отзывался бас. — Ты же ви… Ты же видишь, я устал… Мне нужно немножко отдохнуть… — на смену басу пришел такой же басовый храп.

— Устал он! — верещала Марья Фоминична, ибо это явно была она. — Вставай сейчас же, а то тебе придется на нарах отдыхать! Поднимайся немедленно!

— Зачем… зачем на нарах… — сонно бормотал ее сожитель. — Не надо на нарах… не хочу на нарах…

— А придется! — проговорил майор Веригин, входя в комнату.

Комната эта производила впечатление чего-то среднего между магазином подержанной мебели и залом ожидания вокзала в какой-нибудь стране третьего мира. Стульев здесь было столько, что можно было свободно рассадить симфонический оркестр в полном составе, но все стулья были разномастные, разнокалиберные и частично поломанные — ясно, что они были подобраны на помойке. Тут же между стульями валялись на полу мешки и тюки самого непритязательного вида. Однако большую часть комнаты занимала огромная неопрятная тахта, на которой безмятежно спал здоровенный мужик лет пятидесяти.

Спал он прямо в пальто, поношенном и засаленном до невозможности, снял только ботинки немыслимого размера, которые непринужденно валялись в изножье тахты, да еще мятую кепку.

Здесь же, рядом с тахтой, металась озабоченная женщина с растрепанными волосами цвета «Заря над Зимбабве». Она увидела майора, наметанным взглядом определила его причастность к полиции и проговорила:

— Ну вот, доигрался! Мент по твою душу явился!

При этих словах ее сожитель встрепенулся, как старая полковая лошадь при звуках трубы.

Он скатился с тахты и как был, босиком и на четвереньках, бросился к окну, за которым виднелись ноги мельтешащих возле дома грузчиков. Веригину он при этом показался похожим на огромного перепуганного таракана, который убегает от струи дихлофоса. Это сходство усиливалось еще тем, что ему приходилось обходить, точнее, обползать разбросанные по полу тюки и коробки.

Беглец уже почти добрался до окна, когда Веригин догнал его и наступил на волочащуюся за ним полу длинного засаленного пальто. Мужик попытался было сбросить это пальто, как змея сбрасывает старую кожу, но запутался в пуговицах. Майор ловко прихватил его за воротник, как котенка за шкирку, встряхнул и строго проговорил:

— Все, добегался! Угомонись! Достаточно уже бегал, пришло время посидеть!

— Отпусти, начальник! — заныл неудачливый беглец. — Отпусти! Я инвалид, меня обидеть нетрудно!

— Инвалид умственного труда! — Майор еще раз встряхнул его. — Кто тебя обидит, тот трех дней не проживет!

Тут на майора налетела сожительница Константина. Она подскочила к Веригину и принялась колотить его куда попало маленькими и удивительно твердыми кулаками. К счастью, разница в росте не позволяла ей достать до лица. При этом она истошно вопила:

— Отпусти его, козел! Отпусти, тебе говорят, сей момент, а то глаза выцарапаю!

Майор кое-как заслонился от нее локтем, потом развернулся так, чтобы Константин оказался между ним и его защитницей, и пропыхтел, увертываясь от ударов:

— Статья сто сорок восьмая, часть вторая… Оказание сопротивления представителю власти при исполнении обязанностей, от двух до пяти общего режима… А еще минута, и попадете под часть третью, а там уже до десяти строгого!

— Марюся, остановись! — подал голос Константин. — Ты меня под третью часть подведешь!

— Ты тоже козел, — огрызнулась женщина на своего сожителя. — Говорила тебе — уходить срочно надо! Говорила тебе — мент по твою душу заявился, в магазине вопросы всякие задает, а ты продолжал дрыхнуть как ни в чем не бывало!

— Марюсечка, что я мог поделать! — жалобно всхлипнул Константин. — Ты же знаешь, я вчера принял на грудь не меньше литра, так что сегодня мне жизнь не мила…

— Одно слово — козел! — припечатала Марья Фоминична. — Натуральный козел!

— Так, закончили выяснять отношения! — рявкнул майор, убедившись, что Константин больше не пытается сбежать. — Сейчас вы мне кое-что расскажете, и после этого я решу, что с вами делать и по какой статье вас оприходовать. Только сначала, Константин, надень ботинки, а то беседовать с тобой в босом состоянии — противогаз нужен или в самом крайнем случае — респиратор!

— Противогаз! — огрызнулся Константин, натягивая свои огромные ботинки. — У нас, может, условия жилищные не самые подходящие… У нас, может, нету ни ванны-джакузи, ни кабинки душевой с гидромассажем, а ты на нас противогазом обзываешься! Ты нам сперва предоставь достойные условия жизни, а потом уже обзывайся!

— Тоже мне, жертва социальных условий! — прикрикнул на него майор. — Ты что, в пальто спишь, оттого что у тебя в квартире нет специальной гардеробной комнаты?

— В пальто я сплю оттого, что вчера сильно устал, — возразил Константин. — У меня уже сил не было ко сну переодеваться! У меня едва сил хватило до кровати добраться… Ты уже за то спасибо скажи, что мне хватило сил ботинки снять!

— Ладно, завершаем дискуссию на социальные и воспитательные темы, — нетерпеливо оборвал его майор. — Сейчас вы мне ответите на несколько вопросов, и только от ваших ответов будет зависеть, какая статья вам светит.

— Ничего не знаю! — моментально проговорила Марья Фоминична. — Понятия ни о чем не имею!

— Ты еще моего вопроса не слышала, а уже ничего не знаешь!

— А я ни про что ничего не знаю!

— Тем не менее вот мой вопрос: два дня назад вы заперли в подвале котельной на Кузнецовской улице девушку… Кто конкретно вам поручил это сделать?

— Ничего не знаю! — перебила его Марья Фоминична. — Никакой такой девушки не знаю! Вообще на Кузнецовской в жизни не была и ни про какую котельную не слышала!

— А я через ту девку вообще пострадал! — вмешался в разговор Константин. — Меня ее собака покусала, так что я тут выхожу невинная жертва! Мне, между прочим, компенсация положена! Материальная компенсация на восстановление здоровья! А еще моральная — поскольку я от этой собаки потерпел унижение!

— Константин! — воскликнула его сожительница. — Ты что несешь? Ты вообще головой думаешь или каким другим местом?

— А что такого? — переспросил Константин. — Я говорю как есть! Меня та собака покусала, нанесла мне телесные повреждения, так что я — исключительно пострадавшая сторона! Мне теперь непременно в санаторий нужно, чтобы пошатнувшееся здоровье восстановить! А та девка вообще обязана на свою собаку намордник непременно надевать, если она такая кусачая! Закон на этот счет имеется, что если собака большая да кусачая, то чтобы непременно намордник был…

— На тебя самого надо намордник надевать, чтобы лишнего не болтал! — прикрикнула на него Марья Фоминична. — Я говорю, что мы ту девку не видели и вообще там не были, а ты тут насчет собаки выкладываешь! Сам себе с полу срок поднимаешь!

— Срок? Какой срок? Почему срок, Марюсенька? — Константин растерянно заморгал. — Ты же знаешь, у меня с образованием не очень, я среднюю школу не закончил по независящим от меня семейным обстоятельствам…

— С мозгами у тебя не очень! — фыркнула женщина.

— Ну что — закончили обмен любезностями? — проговорил майор. — Спрашиваю еще раз: кто поручил вам запереть ту девушку в подвале котельной?

— Ничего не знаю!.. — начала снова истерить Марья Фоминична, но майор резко оборвал ее:

— Ша! Мне надоело слушать ваш треп! Я вызываю транспорт и опергруппу с экспертами. Вас прямым ходом отправляю в «Кресты», там вы успокоитесь и подумаете…

— Что — поодиночке? — опасливо уточнила Марья.

— А ты как думала? У нас пока совместных камер для мужчин и женщин нет и в ближайшем будущем не предвидится. Так что твой сожитель, этот гигант мысли, будет со мной один на один и выложит мне все, что знает. И еще много сверх того. Ты же знаешь — у него с мозгами не очень. Только это еще не все…

— А что еще? — осведомилась женщина.

— Я же сказал, что вызову опергруппу с экспертами, и когда вас отправят в «дом отдыха», они тут проверят содержимое всех этих коробок и мешков. И отчего-то у меня имеется сильное подозрение, что в этих коробках и мешках они найдут много чего интересного. В частности, целый ряд вещей, которые числятся среди похищенного при ряде квартирных краж и ограблений…

— Мы про это ничего не знаем! — заверещала Марья Фоминична. — К нам эти вещички друзья занесли, чтобы временно полежали, пока у них дома ремонт косметический идет! А мы тут ни сном ни духом, ни про какие кражи ничего не знаем, а тем более про ограбления. Мы к таким делам никогда не причастные…

— А я с тобой, Марья Фоминична, спорить не буду, — невозмутимым тоном ответил майор. — Я же сказал — вызову экспертов, а они уж все эти вещи осмотрят, проверят, какие на них имеются отпечатки. Если найдут ваши с Константином отпечатки внутри мешков — как ты думаешь, какие выводы из этого сделает следствие?

— Какие? — опасливо переспросила женщина.

— Известно, какие. Что вы ко всем этим кражам и ограблениям причастны.

— Ни к чему мы не причастны! — истошно заголосила Марья Фоминична. — Ни к каким кражам и тем более ограблениям! Ну, зашли друзья, предложили кое-что купить, мы и согласились… Исключительно по старой дружбе, и по доброте душевной… Друзьям, им срочно деньги были нужны, на лекарства и на продукты питания… Ну, мы их и пожалели, поскольку друзья…

— Ну, ты же сама знаешь — скупка краденого — тоже серьезная статья, двести шестьдесят два — от двух до пяти, только вы этой статьей не отделаетесь. Так что я тебе по-дружески советую — ответь на мои вопросы, и я забуду, что был у вас дома. По крайней мере на какое-то время…

— Знаю я, как с ментами договариваться… — опасливо протянула Марья Фоминична.

— А других вариантов у вас просто нет! Короче, я тебя еще раз спрашиваю: кто вас нанял и что вам велели с той девушкой сделать? И уж заодно — сколько вам за это заплатили?

— А он нас вообще кинул! — возмущенно воскликнул Константин. — Обещал десять тысяч заплатить, пять сперва и пять потом, первые пять заплатил, а потом все, ищи-свищи…

— Кретин ты, Константин! — с тихой грустью проговорила Марья Фоминична.

— Ну, вот видишь? — усмехнулся майор. — Дальше запираться не имеет смысла, так что выкладывай все, что знаешь. Или твой одаренный друг сам все выложит и получит через это амнистию. А ты, Марья, пойдешь одна на зону, за вас обоих отдуваться…

Марья Фоминична некоторое время просидела в задумчивости и наконец проговорила:

— А он нам ничего такого и не велел. Только запереть ее в этом подвале и подержать там часа два. А потом можно и выпустить. Ну, это уже, он сказал, на наше собственное усмотрение. А если бы он что-то плохое с ней сделать велел — мы бы ни за что не согласились. Убить, там, к примеру, или тяжкие телесные нанести — это бы мы ни за что не согласились. Мы такими делами не занимаемся…

— Ага, как же, не занимаетесь. — Майор выразительно оглядел тюки и коробки. — Ладно, я обещал — я свое слово сдержу. Если, конечно, ты свое сдержишь.

— А я свое слово уже сдержала, я вам все сказала — что он велел с ней сделать, и сколько за это заплатил… То есть сколько обещал нам заплатить…

— Ну, насчет оплаты — это не ты, этот твой друг, светоч мысли, проговорился. А ты мне не ответила на самый главный вопрос — кто вас на это дело нанял…

— Марюсенька, что он говорит! — подал голос Константин. — Что он меня какой-то светочью обзывает!

Марья молчала, на ее лице отражалась работа мысли — она прикидывала, что ей грозит большей опасностью — молчание или откровенность.

— Да уж давай, решайся! — поторопил ее майор. — Сказала «А» — говори уж и «Бэ»! Или какую другую букву из своего небогатого запаса. Тем более что этот человек вас кинул, деньги оставшиеся не заплатил… Так что ты ему ничего не должна!

— А мне на это глубоко наплевать, — проговорила наконец женщина. — Что я ему должна и чего не должна.

— Почему же тогда ты молчишь?

— А потому. — Мария понизила голос. — Потому, что боюсь я его. Больно уж он страшный…

— Чем же он так тебя напугал? — заинтересовался майор. — Вроде бы ты и сама не из пугливых, нервы у тебя из стальной проволоки сделаны, знакомые у тебя такие же, с которыми в темное время суток встречаться не рекомендуется. — Он снова выразительно оглядел мешки и коробки. — Чем же на тебя этот человек так подействовал?

— Вот насчет темного времени… — Марья Фоминична понизила голос. — Как раз в темное время это и случилось… Шла я, значит, поздно вечером из магазина… Из «Улыбки» этой самой… Я ведь у них там иногда по вечерам прибираюсь, так что заканчиваю уже в темноте. Значит, шла я поздно вечером…

Марья Фоминична была женщина решительная и не боязливая, не страдала обычными женскими страхами. В частности, совершенно не боялась в темноте ходить по пустым улицам. Этому имелись две причины: обычных уличных хулиганов она и вовсе в грош не ставила, с ними у нее разговор был короткий — кулаком в зубы или ногой в какое-нибудь весьма чувствительное место, а с людьми более серьезными и более опасными, которые промышляли по ночам в окрестностях «Паровозного музея», они с Константином поддерживали взаимовыгодные и даже, можно сказать, дружеские отношения.

Поэтому она даже решила немного сократить дорогу, пройдя через проходной двор, пользующийся среди окрестного населения самой дурной славой.

Однако, свернув в этот двор и пройдя его почти до середины, Марья Фоминична раскаялась в своем поступке, потому что там, где обычно светил одинокий фонарь, разгоняя мрачную и пугающую темноту, на этот раз царил густой и непроглядный мрак.

Поворачивать было поздно, Марья прибавила шагу, чтобы как можно скорее пройти опасное место.

Вдруг она услышала за своей спиной быстрые приближающиеся шаги.

Она обернулась, но увидела в темноте только еще более темный силуэт, на котором выделялось только чуть более светлое овальное пятно лица. Этот темный силуэт придвинулся к ней вплотную и угрожающе навис над ней.

Марья Фоминична хотела было ударить незнакомца — но не смогла пошевелить ни рукой, ни ногой, ее конечности стали тяжелыми, словно налились свинцом.

— Ты чего тут ходишь в темноте? — проговорила она, от страха невольно понизив голос. — Ты чего тут приличных людей пугаешь? Ты кто вообще такой?

— Кто я такой — это тебя совершенно не касается, — прозвучал во мраке голос. Голос этот был такой страшный, что сердце Марьи Фоминичны провалилось куда-то очень глубоко.

Голос незнакомца был неживой, холодный и какой-то механический. Как будто это говорил не человек, а страшный, безжалостный, бездушный механизм.

— А ну, отвали! — попробовала Марья неоднократно проверенный метод. — Вали отсюда срочно, если не хочешь на неприятности нарваться! Ты знаешь, на кого наткнулся? Я, между прочим, с самим Утюгом знакома, он тебе голову оторвет, если я ему только слово скажу!

— Угомонись, Мария! — перебил женщину страшный голос незнакомца. — Я отлично знаю, кто ты такая. И Утюга твоего ничуть не боюсь, если понадобится — я его вообще от розетки отключу, и остынет твой Утюг в три счета!

От этих слов Марья Фоминична похолодела.

По тону незнакомца чувствовалось, что он не шутит, что он и в самом деле ничуть не боится всесильного Утюга. Но еще хуже было то, что он назвал ее по имени. Значит, это не случайный хулиган и даже не залетный грабитель-гастролер. Это какой-то серьезный и опасный человек, который подстерегал здесь именно ее.

Незнакомец, видимо, почувствовал ее страх.

Отчасти именно этого он и добивался — чтобы она испугалась и стала сговорчивой и покладистой. Но теперь он решил немного успокоить ее и снова заговорил:

— Я отлично знаю, кто ты такая, и если бы захотел — убил бы тебя не задумываясь. Но мне это сейчас не нужно. Мне нужно, чтобы вы с Константином для меня одно простое дело сделали. Очень простое. Я вам за это даже деньги заплачу. Десять тысяч рублей. Пять сейчас, пять — когда сделаешь.

С этими словами он протянул к Марье руку и вложил в ее дрожащую от страха ладонь хрустящую бумажку.

При этом Марья Фоминична на мгновение почувствовала руку незнакомца. Рука эта была, как его голос — холодная и неживая. И еще какая-то скрюченная, как ветка старого дерева.

А вот бумажка, которую он вложил в руку женщины, была самая что ни на есть приятная, самая настоящая — Марья Фоминична прекрасно отличала настоящие деньги на ощупь, безо всякого инфракрасного или ультрафиолетового освещения, безо всякого специального аппарата. Более того, она на ощупь безошибочно определяла номинал купюры, и сейчас узнала, что в руке у нее — пять тысяч.

От этого она приободрилась настолько, что снова обрела голос и спросила:

— Делать-то что нужно?

— Вот это — правильно! — одобрил незнакомец. — Делать нужно вот что. Знаешь котельную в соседнем дворе?

— Еще бы мне не знать! Я тут все дворы как свои пять пальцев знаю! Или даже лучше!

— Так вот, завтра здесь появится молодая женщина с собакой…

— С собакой? — опасливо переспросила женщина. — А собака-то большая?

— Собака как собака! Тебе нужно будет собаку как-то отвлечь, а женщину заманить в подвал котельной и запереть там.

— Это статья… — неуверенно проговорила Марья Фоминична. — Это… как его… похищение. Я такими делами не занимаюсь.

— Не занимаешься? — Незнакомец угрожающе склонился над ней, и Марья Фоминична почувствовала дуновение могильного холода. — Ну да, ты больше насчет скупки краденого…

— Не знаю, о чем ты говоришь… — поспешно выпалила Мария.

— Очень даже знаешь… В общем, так: сделаешь, что я сказал — я тебе заплачу еще пять тысяч и оставлю тебя в покое, больше меня не увидишь. Не сделаешь — пеняй на себя, лежать вам с Константином на Старообрядческом кладбище…

— Сделаю… — испуганно пробормотала Марья Фоминична.

— Ну вот, давно бы так! Я в тебе не сомневался! — Незнакомец отступил назад и растворился во мраке.

— Ну вот, — проговорила Марья Фоминична, закончив свой рассказ. — Сильно он меня напугал, поэтому я все сделала, как он велел… Мы с Константином сделали, — уточнила она на всякий случай, чтобы не брать ответственность только на себя. — Исключительно от страха…

— А он нам пять тысяч так и не заплатил! — подал голос ее принципиальный сожитель.

— Значит, не только от страха, — отметил майор. — Но еще и из корыстных соображений.

— Из каких таких соображений? — переспросил Константин.

— Из корыстных! — повторил майор. — То есть за деньги!

— Да разве же это деньги? — проныла Марья Фоминична. — Всего-то пять тысяч!

— Пять тысяч — тоже деньги! — строго возразил Веригин и задумчиво проговорил: — Ты все вспомнила, что он тебе сказал?

— Все! — воскликнула женщина и ударила себя кулаком в грудь в подтверждение своей искренности. — Все, как на этом… на духу!

— Допустим… — задумчиво протянул майор. — А почему этот человек упомянул именно Старообрядческое кладбище? Вроде бы тут ближе Кузнецовское…

— Откуда же я знаю? — Марья Фоминична всем своим лицом изобразила недоумение. — Может, он сам из староверов, или родственники у него там работают…

— Может быть, — кивнул майор, но в голосе его не было уверенности. — Может быть…

Кристофоро возвращался из дворца герцога в смятенных чувствах.

Ему показалось, что герцог заинтересовался его предложением — но отчего же прямо не сказал об этом? И кто была та знатная дама, которая присутствовала при их разговоре?

Кристофоро вернулся на постоялый двор, но не мог ни есть, ни спать от пережитого волнения.

Неужели и на этот раз ему не удалось добиться поддержки? Неужели и на этот раз он не смог заразить знатного и богатого господина своей уверенностью в победе?

Весь следующий день прошел в напрасном ожидании.

Кристофоро не находил себе места от волнения, он ходил взад-вперед по своей комнате, как дикий зверь в клетке.

Только на третий день его нашел слуга герцога.

— Извольте отправиться со мной, сударь! — проговорил он высокомерно, как будто сам был герцогом, и препроводил Кристофоро к карете.

Карета была странная — без пышного герцогского герба, с плотно закрытыми окнами. Кристофоро сел на заднее сиденье, лошади бодро побежали вперед.

Из-за того, что окна были закрыты, Кристофоро не видел, куда его везут. Ехал он довольно долго. Наконец копыта лошадей зацокали по камням, карета остановилась.

Дверцы кареты распахнулись. Кристофоро вышел и огляделся по сторонам. Он находился во внутреннем дворе какого-то большого замка. Мимо то и дело проходили люди — слуги с озабоченным видом несли тюки и ящики, знатные господа проходили с видом одновременно высокомерным и озабоченным.

К нему приблизился господин в черном камзоле, сдержанно поклонился и проговорил:

— Извольте следовать за мной, сударь!

Они вошли в мрачное каменное здание, поднялись по широкой лестнице и оказались в длинном коридоре, стены которого были увешаны ткаными коврами с изображением сражений с маврами и дорогим оружием. Пройдя некоторое время по этому коридору, провожатый остановился, распахнул дверь и проговорил звучным и красивым голосом:

— Дон Кристобаль Колон из Генуи!

Кристофоро сделал шаг вперед и оказался в большой комнате, ярко освещенной десятками свечей в серебряных канделябрах. Посреди этой комнаты стояла женщина лет сорока в строгом черном платье. Ее гордо посаженную голову украшала небольшая рубиновая диадема, шею обвивало ожерелье из розового жемчуга. Лицо ее было некрасивым, но умным и выразительным. Весь ее облик дышал подлинным величием и благородством.

Кристофоро показалось, что он где-то ее уже видел.

Тут он заметил простые кипарисовые четки, которые дама перебирала своими удивительно красивыми руками, и понял, что это — та самая донна Хуана, которая присутствовала при его разговоре с герцогом Медина Сидония.

Дама внимательно посмотрела на Кристофоро, чуть заметно улыбнулась ему и проговорила своим глубоким, приятным, берущим за душу голосом:

— Рада видеть вас, дон Кристобаль! Надеюсь, вы пребываете в добром здравии.

Затем она повернулась и сказала с мягкой почтительной интонацией, как подобает разговаривать достойной благовоспитанной синьоре со своим супругом:

— Это тот самый мореход из Генуи, о котором я говорила вам, мой друг!

Только сейчас Кристофоро увидел второго человека, присутствовавшего в комнате. Это был мужчина среднего роста, немного сутулый, с выразительным смуглым лицом и яркими глазами. Он был облачен в строгий черный камзол, отделанный серебром.

Тем не менее, несмотря на свое властное и выразительное лицо, этот мужчина казался лишь тенью своей жены. Неудивительно, что Кристофоро не сразу увидел его, войдя в покои. Тем не менее теперь он узнал этого человека, поскольку несколько дней назад видел его во главе большого отряда рыцарей, возвращавшихся из Андалузии. Это был господин Фердинанд, король Арагона. Но тогда дама рядом с ним, назвавшаяся при прошлой их встрече донной Хуаной — госпожа Изабелла, королева Кастилии и Леона…

Кристофоро почувствовал гордость и волнение: он стоял сейчас перед самыми могущественными государями христианского мира, перед властителями, под чьей властью объединилась вся Испания, и кому повелитель всех христиан, папа римский Александр VI даровал титул католических королей!

— Я говорила вам о нем, мой друг. Дон Кристобаль обещает найти западный путь в Индию, обещает привести нас к богатствам этой сказочной страны.

Король пристально взглянул на Кристофоро, чуть прищурился, как будто оценивал его достоинства и недостатки, затем повернулся к своей венценосной супруге и проговорил:

— Я помню, вы говорили мне о нем. Однако сейчас у меня есть более важные дела, чем морские прогулки. Вы знаете, мой друг, сейчас идет битва за Гранаду, последний оплот мавров на священной земле Испании, и больше ничего для меня сейчас не важно. Мой долг короля и христианина повелевает мне сосредоточиться только на этом. Возможно, позже, когда мы победим и изгоним мавров с нашей земли, у меня найдется время для проектов вашего итальянского друга.

— Мой друг, — почтительно отвечала донна Изабелла, — то, что предлагает нам дон Кристобаль — вовсе не увеселительная морская прогулка. Это путь к сокровищам, что дадут нам возможность собрать и вооружить самое могучее войско в христианском мире. Кроме того, в тех далеких землях мы сможем утвердить святой животворящий крест, принести тамошним жителям истинный свет христианской веры. Неужели эта цель не кажется вам достойной вашего королевского величества?

— Позже, все позже! — отмахнулся король. — Сейчас для меня важнее всего Гранада!

Он резко развернулся и направился к неприметной двери в глубине комнаты. На пороге он, однако, остановился и, чтобы смягчить свою резкость, проговорил:

— Извините, мой друг, я должен вас покинуть: меня ожидают рыцари, которые должны сегодня же отправиться в Андалузию, где их ждет священная война с неверными.

С этими словами король покинул покои.

Едва дверь за ним затворилась, донна Изабелла шагнула навстречу Кристофору и проговорила мягким, снисходительным тоном:

— Извините, дон Кристобаль, мой супруг озабочен судьбой Гранады, поэтому он не может думать и говорить ни о чем другом. Я же хорошо понимаю, как важно для всех нас ваше предложение. Короткий западный путь в Индию, возможно, даже важнее для Испании, чем Гранада. Откладывать вашу экспедицию нельзя. Если это не сделаем мы — это сделает португальский король или еще кто-то из христианских государей. Но тогда сказочные богатства Индии достанутся не нам, не Испании…

— Я поражен вашей мудростью, государыня! — почтительно проговорил Кристофоро.

— Какая там мудрость, — отмахнулась королева. — Это простой здравый смысл. Так толковый крестьянин постарается не уступить соседу плодородное поле или тучное пастбище.

Она ненадолго замолчала, будто что-то обдумывая, затем продолжила:

— Беда только в одном, дон Кристобаль. Война в Андалузии истощила нашу казну, сейчас у нас нет денег на такую серьезную экспедицию. То есть, возможно, их и хватило бы — но тогда моему супругу нечем будет платить своим солдатам, а он на это никак не может пойти. Вы только что видели, как он настроен.

Кристофоро почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

Только что он был на седьмом небе от счастья: его проектом заинтересовалась католическая королева, могущественная государыня… Казалось, вот-вот и все его мечты осуществятся, но вдруг — такой неожиданный поворот! У великой королевы нет денег!

Кристофоро опустил голову и, забыв все правила этикета, шагнул к двери.

— Постойте, дон Кристобаль, мы еще не закончили! — в голосе королевы прозвучало явное недовольство.

Кристофоро опомнился, повернулся к ней с поклоном.

— Я сказала, что в королевской казне нет денег, — повторила донна Изабелла. — Но это не значит, что я отказываюсь от вашего предложения. Ведь у меня есть то, что досталось мне по наследству от матери — мои драгоценности, мои украшения! Я продам или заложу их, чтобы собрать средства на вашу экспедицию!

Второй раз за прошедший час Кристофоро почувствовал, как мир переворачивается. Только что он был близок к отчаянию — и вот, благодаря этой великой женщине, к нему снова вернулась надежда.

— Да, моих драгоценностей должно хватить, — повторила королева. — Сейчас мы узнаем, сколько можно за них выручить.

Королева хлопнула в ладоши, рядом с ней появилась камеристка, светловолосая девушка в синем платье.

— Люсия, распорядись, чтобы сюда принесли сундук с моими украшениями, и попроси прийти дона Исаака.

Служанка поклонилась и исчезла.

Через несколько минут двое дюжих слуг внесли в комнату окованный медью сундук и поставили его перед королевой. Еще через несколько минут в комнату поспешно вошел высокий пожилой человек с ухоженной бородой, в длинном черном камзоле, с шелковой ермолкой на седых волосах.

— Дон Исаак Абарбанель, — представила вошедшего королева. — Наш верный слуга и советник. Он блестяще управляет государственной казной и всегда находит выход из затруднительных положений. К сожалению, для него не сияет свет истинной веры: дон Исаак — иудей, и он не соглашается перейти в католичество.

Всемогущий министр молча выслушал слова королевы, ожидая, какая просьба последует за ними.

— Дон Исаак, перед вами — мореход из Генуи Кристобаль Колон. Он обещает привести наши корабли кратчайшим путем к берегам Индии. Как вы понимаете, в случае удачи такая экспедиция наполнит нашу казну золотом…

— В случае удачи, — повторил министр ее слова.

— Совершенно верно, в случае удачи. Однако я верю дону Кристобалю.

— В чем же проблема, ваше величество?

— Проблема, как всегда, в деньгах. Вы лучше кого-либо знаете, что наша казна пуста.

— Увы, это так!

— Но если мы оснастим экспедицию дона Кристобаля, деньги вернутся к нам сторицей…

— Увы, ваше величество, моя личная казна тоже пуста! — вздохнул министр. — Я ссудил все, что имел, вашему супругу… Теперь беден как церковная крыса…

— В жизни не поверю, — фыркнула королева. — Наверняка у вас осталось два-три миллиона мараведи на черный день!

Министр начал было протестовать, но донна Изабелла жестом остановила его:

— Постойте, дон Исаак, постойте! Я вовсе не хочу просить вас ссудить мне деньги на экспедицию.

— Нет? — На лице министра появилось удивление. — А что же тогда?

— Узнаете ли вы этот сундук?

— Еще бы! Это — сундук с личными драгоценностями вашего величества.

— Верно, дон Исаак. Так вот, я так глубоко верю дону Кристобалю, что хочу продать или заложить свои драгоценности, чтобы выручить деньги на экспедицию.

— Ваши драгоценности?! — Министр воздел руки к потолку. — Я не верю своим ушам! Так все же, вы хотите продать или заложить их?

— Лучше бы заложить. Как вы полагаете, дон Исаак, сколько можно получить за такой залог? Сколько бы вы сами дали мне?

— Как я уже сказал, ваше величество, у меня сейчас нет ни гроша. Но, конечно, я могу поговорить с одним-двумя знакомыми, у кого еще остались деньги, и, думаю, они смогли бы найти для вас, предположим, пятьсот тысяч золотых мараведи…

— Пятьсот тысяч? — возмущенно воскликнула королева. — Вы сами в свое время оценили мои драгоценности в полтора миллиона!

— Это было давно, ваше величество! — вздохнул дон Исаак. — С тех пор цены очень упали! Кроме того, морская экспедиция — дело рискованное… Ну, допустим, можно было бы наскрести семьсот тысяч…

— Миллион! — отрезала королева.

— Побойтесь бога, ваше величество!

— Уж кому-кому, а тебе не стоило бы упоминать Всевышнего!

— Отчего же, ваше величество! Если мы по-разному молимся, это не значит, что мы молимся разным богам! Ну, пожалуй, я могу убедить их дать вам семьсот пятьдесят тысяч!

— Девятьсот!

— Восемьсот!

— Хорошо! По рукам!

Королева повернулась к итальянцу и проговорила тоном одновременно гордым и смущенным:

— Ну что же, дон Кристобаль, как я и говорила, дон Исаак Абарбанель — просто волшебник, он всегда находит деньги! Теперь нам нужно обговорить кое-какие условия. Я знаю, что вы хотите получить звание Главного Адмирала Океана. Это приемлемо. Далее, вы хотите также стать вице-королем всех новых земель, какие вам придется открыть, и передавать этот титул по наследству. Думаю, что это чрезмерное требование. Впрочем, и это, и другие условия мы можем обсудить позднее, сейчас же вы можете приступать к подготовке экспедиции…

Майор Степан Веригин сидел у себя в кабинете и читал заключение об исследовании того самого трупа, найденного в сгоревшем доме Самохиных. Заключение это выдал так быстро по его личной просьбе эксперт Вороненко, поскольку Веригин находился с ним в приятельских отношениях.

Правда, Вороненко ворчал, что заключение неполное, и скоро только кошки родятся, а он не ракета класса земля — воздух. Но тем не менее в заключении было определенно сказано, что труп принадлежит мужчине от сорока до сорока пяти лет, роста от ста семидесяти шести до ста восьмидесяти сантиметров, среднего телосложения, не тучного и не слишком худого. О цвете волос и глаз в заключении ничего не было сказано, поскольку труп сильно обгорел.

Не было также у трупа никаких особых примет. Мужчина при жизни не ломал руки-ноги, а также ребра, не было у него никаких полостных операций, все внутренние органы были на месте, хотя и сильно попорчены огнем. В чем эксперт был совершенно уверен, так это в том, что мужчина не погиб во время пожара — не задохнулся дымом, не упал придавленный балкой и все такое. На этот вопрос ответ был однозначный — в огонь попал он уже трупом. Причем не совсем свежим. Не было также на трупе следов ранений, и пули не нашли. Так что совершенно непонятно было, как же он умер.

К этому времени капитан Нагорный уже поговорил с охранниками и ближайшими соседями коттеджного поселка и получил описание хозяина сгоревшего дома Вячеслава Самохина.

По рассказам, был это мужчина довольно рослый, уж метр восемьдесят точно, не худой, не толстый, с виду здоровый, блондин с серыми глазами и легкой сединой на висках.

— Вполне себе вероятно, что труп, найденный в доме, может принадлежать Самохину… — пробормотал Веригин, — тем более этот тупоголовый Матюша его кое-как описал.

Сам он за это время выкроил минутку и выяснил в городской регистрационной палате, что Вячеслав Самохин владеет, точнее, владел финансовой компанией «Трастфинанс», что опять-таки соответствовало словам Мазая. Майор Веригин привык не полагаться на слова сомнительных личностей, а проверять все сам.

Чем занимается эта компания, майор понятия не имел и не стал углубляться, однако по его просьбе секретарша отделения Света бросила на время свои пасьянсы и общение в социальных сетях и выяснила в Интернете, что не далее как месяца полтора назад на компанию «Трастфинанс» произошел крупный наезд как налоговых органов, так и других не менее серьезных структур.

Что уж там инкриминировалось Самохину, осталось неясным, но явились на фирму бойцы ОМОНа в камуфляже и масках, опечатали все кабинеты и компьютеры, и не арестовали самого Самохина только потому, что кто-то успел его своевременно предупредить, и он на работу не явился. И вообще исчез из поля зрения, сбежал, наверное. Однако нигде за границей не объявился.

Майор проверил по своим каналам, не вылетал ли из Петербурга Самохин В. А. Выходило, что не вылетал, не было таких сведений. Мог бы он, конечно, перебраться на автомобиле через финскую границу и вылететь из Хельсинки, однако уж если объявили его в розыск, то на границе уж смотрели бы внимательно.

Если бы не обгоревший труп, то Веригин посчитал бы, что Самохин улетел за границу по чужим документам, но следовало все же проверить. Опять же словам Мазая, который упорно искал Самохина из-за своих больших денег, в данном случае можно было верить: не выезжал Самохин за границу.

Опознать труп можно было при помощи зубной карты. Самохин был мужчина небедный, за зубами своими исправно следил, наверняка посещал дорогую клинику два раза в год.

Веригин сел поудобнее и набрал номер компании «Трастфинанс», который сообщила ему все та же секретарша Света, на которую напало удивительное трудолюбие.

Трубку долго не снимали, наконец ответил грубый голос, оказавшийся охранником.

— Фирма закрыта, не работают они.

— Так никого и нету? Что, ни одного сотрудника? — поинтересовался Веригин. — Это вообще-то из полиции беспокоят, мне бы кого-нибудь найти, кто в курсе.

— Да кто там в курсе… — проворчал охранник, — говорят тебе, сотрудников всех разогнали, все опечатали, личные вещи и то не позволили забрать. Да ваши же и были.

— Не наши, — строго поправил Веригин. — Я, отец, вообще-то по другому делу, убийство расследую в коттеджном поселке «Холодный ключ». А те, кто были, из другой организации.

— А мне без разницы! По мне, что одна организация, что другая, один черт! — по инерции задирался охранник, видно, ему было скучно в пустом помещении.

Однако спокойный тон Веригина подействовал, так что охранник не стал вешать трубку.

— Вроде бы в бухгалтерии кто-то есть… — неуверенно проговорил он после недолгого размышления.

— О, в бухгалтерию, значит, пускают? — оживился Веригин.

— А что ты думаешь? В любом случае с бухгалтера все спросят — и наши и ваши! — авторитетно заметил охранник. — Хозяин вернется, ему отчет полный дать надо? Денежки-то, они счет любят…

Веригин подумал, что, судя по всему, хозяин «Трастфинанса» не вернется уже никуда и никогда, но промолчал.

— Главбух Нина Ивановна больничный взяла, — продолжал болтать охранник, — на всякий пожарный. Так вроде бы Алла Марковна на месте, заместитель ее. Сейчас узнаю.

— Так ты переключи меня на бухгалтерию, мне бы только спросить кое-что…

— Ага, какой умный, — заворчал охранник, — все телефоны отключили. Один только номер у меня и остался.

Послышался шум шагов, скрип двери, потом ответные шаги, судя по стуку каблуков — женские.

— Да? Кто это? Что вы хотели? — Голос был взволнованный и запыхавшийся.

Веригин мимолетно пожалел незнакомую ему Аллу Марковну, которую, судя по всему, собирались сделать козлом отпущения. Главбух-то подстраховалась, больничный взяла, а на эту безответную теперь все и свалят.

— Я бы хотел узнать, какую зубную клинику посещал владелец и директор вашей фирмы господин Самохин? — спросил он. — У вас ведь есть сведения?

— Да, конечно, ведь через нас проходит оплата, — отозвалась она, — рядовые сотрудники ходили в «Стому», у нас с ней договор, как раз недавно перезаключали. А Вячеслав Андреевич с семьей посещал «Нева-дент».

«Ясно, — подумал Веригин, — чтобы с сотрудниками в очереди к врачу не сидеть рядом…»

— Адрес клиники не подскажете? — спросил он.

— Да, конечно, сейчас посмотрю…

Снова майор услышал стук каблуков. Как видно, у Аллы Марковны в бумагах был полный порядок, потому что она вернулась быстро и продиктовала адрес клиники одним духом.

— Скажите… — голос ее звучал теперь совсем испуганно, — Вячеслав Андреевич… умер?

Очевидно, пока ходила, Алла Марковна успела сопоставить все сведения — и что происходит расследование убийства в поселке «Холодный ключ», и зачем понадобилась зубная клиника. Неглупая женщина Алла Марковна!

— Официально ничего не могу вам сказать, — ответил Веригин, — а личный совет примите: увольняйтесь как можно быстрее с этой работы, ничего хорошего вам тут не светит.

Алла Марковна ахнула и повесила трубку.

Веригин удовлетворенно разгладил листок из блокнота, на котором записан был адрес. Что ж, придется съездить в эту клинику, чтобы официально установить личность покойника.

В это время за дверью его кабинета раздался шум, визг Светки, что-то свалилось с грохотом, наверное, папки со шкафа.

Дверь распахнулась, в комнату вошли двое — высокий мужчина в черном костюме и темном же похоронном галстуке и женщина в таком же костюме, сухая, как вяленая вобла, и холодная, как айсберг. Жидкие волосы мышиного цвета были зачесаны в хвост на затылке, тускло-серые глаза смотрели сурово.

— В чем дело? — спросил майор Веригин, поскольку вошедшие не сказали ни слова.

За свою службу повидал майор всякого, так что вошедших просветил сразу, как рентгеном — несомненно, это были люди из важной государственной конторы.

— Вы — майор Веригин? — спросила женщина, не утруждая себя приветствием.

— Это написано на дверях кабинета, — холодно процедил майор, принимая ее тон.

Правда, на дверях его кабинетика висела надпись, художественно выполненная от руки Светкой, которая не удержалась и пририсовала к буквам легкомысленные завитушки.

Веригин тут же уловил искорки смеха в глазах мужчины. Женщина не шелохнулась, судя по всему, эти тонкие бледные губы не умели улыбаться. Она буркнула что-то неразборчивое и показала Веригину корочки удостоверения. Махнула быстро перед его лицом и собиралась уже убрать корочки в карман, но майор был не лыком шит и ловко удержал ее руку. Реакция у него была отличная, несмотря на мрачноватый вид и скупые движения.

— Так-так… Специальный сотрудник Соколова Н. В. …

Он не успел произнести вслух название организации, выдавшей удостоверение, так как женщина с силой вырвала свою руку.

— Не забывайтесь, майор! — рявкнула она и обожгла Веригина взглядом. — Не давайте волю рукам!

У Веригина было такое чувство, что он по ошибке взял в руки ядовитого дохлого паука, который плохого уже никому не сделает, но все равно противно. Он с трудом подавил желание вытереть под столом руки.

— Вы по какому делу? — сухо спросил он. — Садитесь и излагайте! Только коротко!

Мужчина все так же молча сел на неказистый стул, женщина же осталась стоять.

— Что у вас с пожаром в доме Самохина? — отрывисто спросила она. — Что там с трупом?

— А почему вас это интересует? — медленно спросил Веригин. — У вас к этому дому и этому трупу какой интерес?

Что в самом деле — приперлись без приглашения, да еще так разговаривают по-хамски! С чего это он должен докладывать этой бабе все подробности дела?

— Вячеслав Самохин проходит по нашему делу, подробности я вам сообщить не могу, — процедила Соколова.

Майор хмыкнул — чего там, все подробности он уже и без нее знает. Наехали на Самохина по полной программе, видать, не угодил он кому-то влиятельному, вот теперь и хотят бизнес отобрать. Что ж, он в эти разборки на высшем уровне встревать не собирается, ему бы со своими делами разобраться.

— Нас интересует труп, что найден в сгоревшем доме, — требовательно продолжала Соколова, — вам известно, чей он? У вас есть заключение эксперта?

Она попыталась схватить у него со стола заключение, но майор придержал его твердой рукой.

— Что-то я не успел прочитать, из какой вы организации… — начал он задумчиво.

— Слушайте, Веригин, это уже переходит всякие границы! — Голос ее в крике был похож на звук железа, скрежетавшего по точильному камню. — Вы обязаны показать мне заключение!

— Пока не получу приказа от своего непосредственного начальства, я вам ничего не обязан, — твердо ответил Веригин.

— Хорошо, вы его получите, но вы пожалеете, что сами не пошли на сотрудничество! — Она уже тыкала сухим пальцем, похожим на рыбью кость, в кнопки телефона.

Пока шли разговоры, Веригин переглянулся с молчаливым напарником Соколовой. Тот осторожным взглядом дал понять ему, чтобы не упирался и отдал этой дамочке все, что она хочет. Потому что Соколова — это такая стерва, запросто может качественно жизнь испортить. Упертая и злопамятная, если на кого затаит зло, то будет стараться человеку подлянок накидать. Просто так, из вредности.

Соколова между тем говорила что-то в трубку сухим безжизненным голосом. И вроде бы не шептала, а майор ничего не расслышал. После чего закрыла телефон и уставилась на Веригина холодным рыбьим взглядом. Взгляд этот действовал на неподготовленных людей специфически, а именно: у них начиналось сильное сердцебиение и ломота в висках, а также легкий тремор в руках и ногах, а кое у кого даже позывы к мочеиспусканию и к чему посерьезнее, называемому в народе медвежьей болезнью.

Но, как уже говорилось, майор Веригин был мужчина крепкий и повидал на своей работе многое, так что он выдержал взгляд Соколовой совершенно спокойно. Тем более что ровно через пять минут раздался звонок его собственного телефона и в трубке пророкотал голос его непосредственного начальника.

— Что-то ты, Веригин, не идешь на сотрудничество? — спросило начальство негодующим басом.

И поскольку Веригин ничего на эти слова не ответил, начальник продолжал:

— Мы обязаны им помогать. Все-таки дело-то у нас общее…

Снова Веригин ничего не ответил, только негромко кашлянул в трубку. Начальник понял этот кашель очень хорошо — может, встречался уже с Соколовой, может, вообще недолюбливал людей из этой организации. Но тем не менее строго сказал в трубку:

— Вот что, Степан, ты окажи им помощь, какую попросят. — Он помолчал немного и добавил тише: — Но… без фанатизма.

— Понял, — не моргнув глазом, ответил Веригин. — Слушаюсь!

В первый раз за встречу он увидел в глазах Соколовой человеческое чувство. Это было злорадство.

Он молча протянул ей заключение эксперта и помятый листок с адресом стоматологической клиники. Она пробежала заключение глазами и спрятала листок в карман черного пиджака, по обыкновению не поблагодарив.

— Мы еще встретимся, майор, — прошипела она на прощание и вышла, повелительно кивнув напарнику.

Тот тоже вышел, пожав плечами.

Майор Веригин почесал в затылке и решил поехать в клинику «Нева-дент». Мало ли что эти туда поехали, с ним-то они вряд ли информацией поделятся. А у него убийство нераскрытое на шее висит, с него начальство спросит.

Клиника «Нева-дент» занимала весь нижний этаж большого жилого дома. Двери стоматологии отдаленно напоминали портал средневекового храма, и вывеска, выполненная золотом, весьма впечатляла. Сразу за дверью за низким неудобным столиком сидел охранник. Костюм на нем был явно дороже того, что надевал майор Веригин полгода назад на свадьбу племянницы.

Надо отдать должное охраннику, он сразу понял, кто перед ним. Возможно, этому способствовал тот факт, что Соколова с напарником успели в клинику раньше. Майор провозился с мелкими текущими делами, да еще Светка прицепилась с какими-то протоколами на подпись.

— По поводу зубной карты? — спросил охранник, окинув майора проницательным взором.

— Ну да… — несколько растерялся майор Веригин от такой проницательности.

— Направо по коридору, кабинет старшего администратора, — сказал охранник, — бахилки только наденьте. Ваши уже там.

«Не мои, — подумал Веригин, — моя воля, я бы с ними и двух слов не сказал».

Из-за двери старшего администратора слышался шипящий голос Соколовой и чье-то возмущенное контральто. Потом с грохотом упал стул, дверь распахнулась так быстро, что Веригин с трудом успел отскочить, в коридор выбежала полноватая брюнетка в голубом халате, который не мог скрыть лишние килограммы. Брюнетка топнула ногой, выругалась сквозь зубы и побежала прочь, столкнувшись по пути с симпатичной блондинкой лет тридцати пяти.

— Черт знает что! — крикнула брюнетка в ответ на изумленный взгляд блондинки.

Майор Веригин не удивился — общение со специальным сотрудником Соколовой у всех вызывало такие сильные и специфические чувства. Блондинка подошла к дверям кабинета и помедлила. Была она без медицинской формы, но несмотря на это, майор сразу понял, что она тоже имеет отношение к клинике.

«Неужели она стоматолог?» — подумал майор, как все нормальные люди, он боялся зубных врачей.

Жаль, если так, потому что женщина была очень симпатичной — гладко зачесанные светлые волосы, улыбчивые серые глаза.

В это время дверь кабинета уверенно распахнулась, и майор едва успел твердой рукой вывести симпатичную блондинку из-под удара. Из кабинета администратора вышла железная дама Соколова, за ней поспешал ее молчаливый напарник. Соколова так торопилась, что не заметила Веригина с доктором. Из кабинета администратора слышался звон пузырька о стакан, очевидно, там пили валерьянку.

— Ну вот, — сказала блондинка, — кажется, все закончилось. Меня не тронут.

Тут она сообразила, что незнакомый мужчина держит ее за плечо и слегка покраснела.

— Простите, а вы по какому вопросу? — спросила она, мягко отведя его руку.

— Майор Веригин, — вздохнул он, — боюсь, что все по тому же вопросу. Насчет Самохина. А вы можете со мной поговорить?

— Могу, — она грустно улыбнулась, — я — анестезиолог, Вячеслава… Андреевича хорошо знала.

От Веригина не ускользнула та маленькая заминка перед тем, как она назвала отчество Самохина, и он нахмурился. Неужели тут наличествуют неформальные отношения? Жаль… Хотя теперь чего уж…

— Пойдемте в мой кабинет, — пригласила женщина и пошла вперед по коридору. Вид сзади майор Веригин тоже одобрил — ничего вызывающего, но смотреть приятно.

Кабинет оказался маленьким, но очень уютным. Стеллажи с папками, два кресла возле стола, занавески подобраны в тон, на столе — ваза с сухими лепестками, кажется, Светка говорила, что это называется «саше»… Хотя майор не был в этом уверен.

— Меня зовут Елена Викторовна, — сказала хозяйка кабинета, усаживаясь за компьютер, — ваши коллеги…

— Не мои! — тотчас перебил ее Веригин. — Мы из разных структур. Я расследую убийство, мне в первую очередь нужно идентифицировать неизвестный труп и выяснить, от чего он умер.

— Значит, он не сгорел на пожаре? — быстро спросила она. — Понимаете, мне звонила Алла из бухгалтерии, мы близко знакомы. Она сказала, что в доме был пожар… но Вячеслав… Андреевич, его ведь не должно было быть в доме.

— Давайте по порядку, — сказал Веригин, поудобнее усаживаясь в кресле, — вы можете мне предоставить его зубную карту?

— Ее забрали ваши… хм… В общем, эти люди из организации, но… Ираида Петровна, его стоматолог, она в принципе дала утвердительный ответ.

— Эксперт сравнит карту с… с тем, что у нас есть, и даст официальное заключение, — сказал Веригин, — но судя по всему, труп принадлежит гражданину Самохину.

— Ужасно… — тяжко вздохнула Елена Викторовна, — но что он делал в доме и отчего он умер?

— Вот тут патологоанатом тоже теряется в догадках. Вроде бы никаких повреждений, такое впечатление, что он просто пришел и умер. Причем задолго до пожара.

Произнеся эти слова, майор Веригин осознал, что он разглашает материалы дела совершенно постороннему человеку, то есть нарушает все возможные инструкции.

— У него было больное сердце, — сказала Елена Викторовна.

— Вы уверены?

— Конечно, уверена, я же анестезиолог, это моя работа. Мы должны знать, какой наркоз может выдержать наш больной, какие заболевания у него в анамнезе…

Она вздохнула, на лицо набежало облачко. Сделав небольшую паузу, продолжила:

— Он жаловался на одышку и сердцебиение, я неоднократно предлагала ему обследоваться, но он все отнекивался. То дела, то еще что-нибудь… Мало того, он взял с меня слово, что я никому не скажу про его проблемы, даже его жене. Ну да, — грустно улыбнулась она в ответ на его удивленный взгляд, — у нас были дружеские отношения. Вячеслав… Андреевич был очень милым человеком.

Веригин малость успокоился насчет неформальных отношений, очевидно, симпатичная блондинка-анестезиолог у многих вызывала желание посидеть с ней в кабинете и побеседовать по душам.

— Так что он мог умереть на месте, просто сердце остановилось и все. То есть, разумеется, официально я этого утверждать не могу, да это и не входит в мои обязанности, но эти его неприятности, они и более здорового человека могли доконать… И стресс… Знаете, я ведь звонила ему, когда узнала о налете на его фирму.

Веригин поднял было брови — откуда она узнала? Но тут же успокоился — ах да, Алла Марковна…

— Я спросила его, что могу для него сделать… — Елена Викторовна смущенно опустила глаза, — могу ли я как-то вам помочь. То есть я хотела выразить ему…

— А он? Что он вам ответил? — напрягся Веригин.

— Он сказал, что я очень хорошая и что он не вправе подвергать меня опасности. Но потом я все же вырвала у него обещание, что он обратится ко мне, если ему будет нужно. От Аллы я узнала, что на фирме дела совсем плохи, и он… его ищут. А его семья улетела за границу. Я думала, что он тоже, но вскоре он позвонил мне на мой частный номер, только для близких.

Майор Веригин с грустью подумал, что все-таки между доктором и покойным Вячеславом Самохиным наличествовали неформальные отношения.

— Он просил, чтобы я кое-что сделала для него…

— И что же?

— Чтобы я позвонила сторожу… Ну, тому человеку, который был оставлен для присмотра за домом, и попросила его связаться с ним. Ему что-то нужно было забрать из дома. Но никто не отвечал по этому номеру, и тогда он, Вячеслав, сказал, что не может позволить мне рисковать и все сделает сам.

— То есть он собирался пойти туда, в свой дом…

— Ну да, ему нужно было что-то забрать…

— До такой степени важное, что он решил рискнуть… — пробормотал Веригин, несмотря на то, что его там караулили люди Ма…

Тут он опомнился и прикусил язык. Но Елена Викторовна вскинула на него глаза и прижала руки к сердцу.

— Значит, его все-таки убили?

— Нет-нет, похоже, что он умер внезапно, действительно сердце не выдержало. Но эксперт еще не дал однозначного ответа… Вот еще что, когда он вам звонил последний раз?

— В понедельник, девятнадцатого сентября. — По тому, как быстро ответила анестезиолог на его вопрос, майор лишний раз уверился, что была у них с покойным Самохиным обоюдная симпатия, не зря она так точно дату запомнила. Думала, значит, об этом, горевала, корила себя, что не пошла в тот дом вместо него.

Он распрощался с Еленой Викторовной и поехал в отделение, напряженно сопоставляя даты.

Значит, позвонил он девятнадцатого, если на частный номер, то, стало быть, после работы. Разговор конфиденциальный, мало ли кто услышит в клинике. Поговорили они, и пошел он к себе домой ночью или рано утром, чтобы соседи не видели.

Собака хозяина своего признала и повела себя тихо. Значит, вошел он в дом, и с чего вдруг помер-то? Девчонку эту увидел, что дом стерегла? Ну не такая уж она страшная, чтобы человека своим видом до смерти довести. Соседка говорила — девка как девка. Не красавица, ну и не уродина записная, самая обычная, в общем. И потом, ну, допустим, помер он, а она что тогда делала? Нормальный человек полицию вызывает, «Скорую помощь». А эта — ничего, соседка говорила, что в тот день в магазин они ходили, все как обычно было. И собака не выла, а уж по убитому-то хозяину должен был пес надрываться. Чудные дела!

Потом, двадцатого же числа, приезжали в дом эти, из серьезной конторы. Соколова — баба настырная, наверняка все осмотрела. Ничего не нашла, потом бандиты заходили, но их собака не пустила.

Потом, на следующий день, девку, что за домом присматривала, выманивает эта парочка мелких уголовников по наущению неизвестного человека. Для чего выманивают? Чтобы в доме спокойно покопаться. Что-то этот тип там искал важное. Но кто это мог быть? Хозяин уже умер. Бандитам велено было в дом не соваться. Соколова со товарищи уже там была. Значит, был кто-то еще?

За такими мыслями майор Веригин не заметил, как доехал до родного отделения. Доложил начальству предварительные результаты и на столе в кабинете увидел записку с адресом той самой девицы Антонины Барсуковой, чью полуразобранную «Хонду» нашли на пустыре. Был там и номер городского телефона.

Майор подумал, что очень неплохо было бы с девицей этой повидаться. Или хотя бы найти ее, убедиться, что та не пропала бесследно. И для начала он набрал номер телефона ее квартиры.

Трубку долго не снимали, наконец ответил мужской голос. И по тому, как он произнес обычное: «Слушаю вас!» Веригин понял, что голос принадлежит официальному лицу.

— Гм… Антонина Барсукова в этой квартире проживает?

— Кто спрашивает?

— Это из полиции говорят, майор Веригин…

— Привет, Веригин! — Теперь майор узнал по голосу подчиненного железной женщины Соколовой.

— А, вы уж успели… — протянул он.

— Ага. Только нет тут этой Барсуковой, не живет она по месту регистрации.

— И никто из родственников не знает, где она может быть?

— Не-а! Дядька ее лежит пьяный в зюзю, а остальные… Тут такой шалман — мама не горюй. Ну, Соколова их сейчас мигом разгонит. Так что ничем помочь не могу.

Незадолго до этого к дому, где с детства жила Антонина, подъехала черная машина. Из нее вышла женщина в черном же брючном костюме, худая, как сушеная вобла, и злющая, как весенняя кобра. Ее сопровождал молчаливый мужчина в темном костюме и черном похоронном галстуке. Женщина подошла к подъезду и проверила список квартир, затем, найдя нужную, не стала звонить, а кивнула своему молчаливому напарнику. Тот приложил к кнопке универсальный ключ, и в подъезд вошли все трое — в последний момент к ним присоединился водитель — крепкий молодой парень, одетый попроще — в джинсы и кожаную куртку.

Трое из ларца поднялись по лестнице на третий этаж, и молчаливый спутник Соколовой нажал кнопку звонка. Долго никто не открывал, наконец послышались шаркающие шаги, и женский визгливый голос спросил, кого надо.

— Барсукова Антонина Алексеевна здесь проживает? — громко крикнул напарник.

— Нету ее, — буркнула женщина за дверью, — не живет она здесь, понятия не имею, где она.

— Вы дверь-то откройте, — миролюбиво сказал мужчина, — что орать-то на всю лестницу…

— Ага, нашел дуру! — Голос у женщины достиг уже самой верхней октавы. — Чтобы я неизвестно кому дверь открывала! Сказано — нету здесь никакой Барсуковой, так и иди себе по-хорошему, не беспокой порядочных людей!

На этом этапе железной Соколовой надоели эти препирательства, она взяла инициативу в свои руки.

— Значит, так, — сказала она, отодвинув напарника от двери, — в глазок посмотри, удостоверение видишь? Так что открывайте, гражданка Телятина, если не хотите неприятностей!

Такое обращение подействовало, дверь открылась, и взору входящих предстал длинный и полутемный коридор, заваленный бесформенными тюками и полосатыми сумками «мечта оккупанта». У двери стояла смуглая темноволосая женщина, судя по легким движениям, еще молодая, но с сильно подержанным лицом. Из дальней двери в конце коридора выглядывал такой же смуглый мужчина с пышными черными усами. Одет мужчина был в растянутые на коленях тренировочные штаны и тапочки для бассейна, так что сразу ясно было, что мужчина здесь — жилец постоянный. Пахло в квартире пылью, лежалыми вещами, а из кухни несло подгорелым бараньим салом.

— Так, — сказала Соколова, обежав наметанным взглядом все и даже определив содержимое тюков и сумок, — где хозяин квартиры гражданин Телятин?

— Болеет он! — Женщина всплеснула руками. — Сильно болеет муж мой, лежит все время! Не верите?

— Нет, — ответила Соколова, — проводите к нему.

Женщина замялась и оглянулась на мужчину. Тот подошел, хлопая тапками.

— Вы по какому делу? — спросил он. — У нас все документы в порядке, вон она — жена хозяина, а я — ее брат. Регистрация временная есть, все как надо. У нас с полицией полное согласие, спросите в нашем отделении капитана Закриничного, он вам скажет.

Тут женщина всполошилась, всплеснула руками и бросилась в комнату, откуда вернулась через минуту и стала совать Соколовой какие-то корочки и справки. И все махала руками, так что напарник Соколовой вынужден был ее легонько придержать.

— Не суетись, — сказал он спокойно, — не дергайся. Если у вас все в порядке, то мы уйдем. Только хозяина проведаем. Никого больше в квартире нет?

— Нет. — Женщина замотала головой, но по бегающим глазам видно было, что врет.

Водитель тихонечко двинулся по коридору.

— Так-так… — прошипела Соколова, едва разлепив губы, — значит, вы, гражданка Телятина, вышли замуж восемь месяцев назад. Зарегистрирован брак гражданина Телятина с Мирзоевой Мириам Рахатовной. А паспорт ваш где? Документы предъявите!

— Потеряла, потеряла… — затараторила женщина, — сейчас как раз новый паспорт мне делают!

— А вы тоже потеряли? — нахмурилась Соколова. — Какая-то у вас прямо-таки эпидемия!

Усатый молча протянул ей потрепанный документ.

— Ага, Аслан Мирзоев… так-так… — она нарочно медленно листала паспорт, разглядывая каждую страницу, — а вот тут у вас сказано, что зарегистрирован брак с гражданкой Мирзоевой Мириам Рахатовной. Вы что — на родной сестре женились? Ах нет, отчества у вас разные… Как же так, гражданка Мирзоева? Вы при живом муже замуж за Телятина вышли? Штампа-то о разводе нет… Да и в свидетельстве о браке печать сомнительная. Небось корочки пустые в переходе метро купили?

В это время открылась дверь ближней комнаты, и на пороге появился грузный неопрятный старик. Грязно-седые волосы висели космами, глаза были красные, как у больного бассета, на давно нестиранной рубашке не хватало пуговиц.

— Эт-та чего? — спросил он хрипло и закашлялся.

При этом по коридору распространился запах немытого тела и застарелого перегара.

— Да, — тихонько сказал напарник Соколовой, — такой и на Бабе-яге женится — не заметит.

В это время в кухне послышался громкий шум, упала кастрюля или таз, потом грохнули об пол стулом, потом кто-то закричал «Стой!», и напарник Соколовой бросился в кухню. Ему навстречу выбежал очень худой тип с впалыми щеками и горящими глазами на желтом небритом лице. Напарник бросился ему наперерез и успел перехватить занесенную руку с ножом.

— Вот как? — Соколова подняла брови. — А говорили, что в квартире больше никого нет! Так, может, вы и Барсукову прячете? Где-нибудь в кладовке!

— Нет-нет… — забормотала женщина, испуганно отводя взгляд, — больше никого нет…

Из кухни показался водитель, который зажимал плечо.

— Что, тебя ранили? — спросил его напарник Соколовой.

— Да нет, царапина только, — поморщился водитель, — куртку сильно порвал, паразит, новая совсем была куртка.

Напарник ногой отбросил выпавший нож и встряхнул как следует странного типа. Несмотря на то что тот был ужасно худ, в нем чувствовалась звериная сила. Он дернулся и зашипел что-то на незнакомом языке. Глубоко посаженные глаза его горели желтым безумным огнем. Он шипел и скалил черные зубы.

— Тихо тут! — прикрикнула Соколова и подошла ближе.

— Так… — проскрежетала она, — очень интересно. Да это же Махмуд Обоев! Да тебя же вся полиция Северной Осетии обыскалась! Да на тебе убийств висит, как…

— Как на Барбоске блох! — подсказал водитель, за что удостоился сердитого взгляда со стороны Соколовой, которая так боялась собак, что даже слышать про них не могла.

Водитель, надо сказать, на этот взгляд не обратил особенного внимания, он был расстроен из-за испорченной куртки.

— Нет-нет… — залопотала женщина, — это брат мой… У него документы…

— Помолчи! — прошипела Соколова. — Молчи, если не хочешь с ним вместе по его делам пойти этапом! И корочки фальшивые мне не показывай, я его по ориентировке узнаю! Ладно, забираем этого с собой, соседний отдел спасибо нам скажет, они давно его ищут. А Барсукову найдем, куда она денется…

И железная женщина Соколова довольно улыбнулась. Но, глядя на эту улыбку, становилось ясно, что лучше бы она этого не делала — у Соколовой были кривые зубы.

Обоев задергался, забился в руках напарника Соколовой и завыл нечеловеческим голосом.

— Еще и под кайфом, — констатировала Соколова.

Как только за ними закрылась дверь, женщина заметалась по квартире, хватая вещи. Ее усатый муж, бывший или настоящий, говорил взволнованным голосом по телефону. На попавшегося под ноги старика она рявкнула по-своему и толкнула его в комнату.

— Эт-та чего? — спросил он, хлопая мутными с перепоя глазами в красных прожилках.

Никто ему не ответил, и он махнул рукой и пошел спать. А когда проснулся часа через два, то застал совершенно пустую квартиру. Исчезла его фальшивая жена, исчез ее брат или кем он там ей приходился. Исчезли также многочисленные тюки, пакеты и полосатые сумки «мечта оккупанта». Старик окинул взором пустой пыльный коридор и побрел на кухню, чтобы выпить воды из-под крана.

А железная женщина Соколова привезла террориста и убийцу в помещение своей серьезной организации и сдала с рук на руки соседнему отделу. Будь Соколова другим человеком, ее бы поблагодарили слезно, мужчине выставили бы пиво или вообще коньяк, а женщине целовали бы ручки и подарили букет свежих роз. Но от Соколовой никто не ждал ничего хорошего, а только гадостей и подлянок, поэтому соседи не знали, как реагировать на ее поступок, и спустили дело на тормозах. Соколова, надо сказать, благодарности и не ждала. Как уже говорилось, человеческие чувства были ей чужды.

Не успела она дойти до своего рабочего места, как по селектору вызвали ее к начальству на доклад. Она пригладила и так прилизанные волосы и поискала в ящике губную помаду. Не нашла и решила идти как есть. Принюхалась по дороге — в этой ужасной захламленной квартире стоял такой запах, она вся им пропиталась. Ну, что уж теперь делать, к начальству опаздывать нельзя.

Соколова начальства не боялась, она вообще никого не боялась, кроме собак, но все же приходилось с начальством считаться.

Разговор в кабинете был недолгим. Начальник как раз говорил по телефону и даже не кивнул ей на стул, что, несомненно, было плохим признаком. Соколова сузила глаза и плотно сжала и без того узкие бледные губы.

— Ну вот. — Начальник положил трубку и посмотрел на нее снизу вверх, подивившись про себя, до чего же неприятная она женщина. Но она — отличный работник, что уж тут скажешь.

— Ну вот, — повторил начальник, — звонили от экспертов, там исследовали быстренько зубную карту того обгорелого трупа. И дали пока словесное заключение, что данный труп принадлежит нашему фигуранту Самохину В. А. И помер тот Самохин не от пожара, а от острой сердечной недостаточности, или что там еще с сердцем бывает, инфаркт, что ли… тьфу, тьфу, чтоб не сглазить… Так что не справилась ты с порученным делом, Соколова.

«Как это?» — хотела спросить Соколова, но вовремя спохватилась и промолчала.

— А вот так, — начальник прекрасно умел читать ее мысли, — у тебя было задание найти этого Самохина, потому как у нас к нему было множество вопросов. Точнее, не у нас, а у налоговой службы и еще кое у кого. А если теперь он мертв, то какие могут быть вопросы? То есть вопросы-то есть, да кто теперь на них ответы даст? Стало быть, отбой, дело это закрыто, как говорится, нет человека — нет проблемы. Так и придется мне доложить, — начальник поднял глаза к потолку, — дескать, не справились, не доглядели. Упустили фигуранта, не уследили, понятия не имели, что он в дом свой вернется.

И что мне в ответ скажут? У вас, скажут, покойник два дня в доме пролежал, а вы искали, да не нашли? Что у него там в доме — лабиринт Минотавра, что ли?

— Но… — Соколова говорила тише обычного, — можно ведь найти эту Антонину Барсукову. Не иголка все-таки, а человек, найдется…

— И что? — Начальник встал с места, с грохотом опрокинув кресло. — На кой нам она нужна? Ясно же, что она совершенно посторонний человек, Самохина она знать не знала! Наняли девку за домом присматривать! Если бы она его еще убила, а так ясно сказано — сам умер. Так что все, вычеркиваем эту Барсукову из всех файлов, не нужна она нам! Иди, свободна пока, отчет напиши, бумаги все в порядок приведи!

Голос у начальника в конце беседы стал громким, так что все сотрудники, оказавшиеся поблизости, отчетливо слышали весь разговор. И у всех без исключения в глазах отражалась самая настоящая радость, как будто в лотерею главный приз выиграли. Как уже говорилось, железная Соколова умела вызвать в людях сильное чувство: все ее терпеть не могли.

Адмирал оглядел горизонт.

Впереди, на западе, показалось маленькое темное облачко.

Тревога закралась в сердце дона Кристобаля.

Пока ничего не предвещало шторм, солнце ослепительно сияло в зените, море было спокойно, как лесное озеро — но в воздухе витала какая-то напряженность, какое-то тревожное ожидание.

Справа по курсу виднелась «Пинта» — второй корабль экспедиции. Его отделяло от флагмана не более ста кабельтовых. Третий корабль, «Нинья», накануне отстал, и сейчас его не было видно.

Дон Кристобаль подозвал дежурного офицера и велел ему убрать часть парусов.

— Вы уверены, адмирал? — спросил тот, взглянув на небо. — Погода хорошая, но ветер слабоват, и даже под всеми парусами мы идем очень медленно…

— С каких это пор приказы адмирала обсуждаются? — строго отчеканил дон Кристобаль.

Офицер козырнул и бросился исполнять.

Матросы поползли по мачтам, как обезьяны, подтягивая такелаж.

Каравелла пошла еще медленнее.

Тем временем облачко на горизонте росло. Скоро оно уже превратилось в черную тучу. Теперь уже и вахтенный офицер смотрел на нее с тревогой.

Вдруг первый порыв ветра наполнил паруса, «Санта-Мария» угрожающе накренилась и пошла быстрее, на несколько румбов отклонившись от курса.

Дон Кристобаль взбежал на капитанский мостик и приказал:

— Убрать все паруса, оставить только штормовой стаксель! Закрепить все, что лежит на палубе! Надвигается шторм!

Вахтенный и сам теперь это видел.

Матросы сновали по палубе, ползали по реям, готовя корабль к встрече со штормом.

А шторм надвигался, и надвигался неумолимо.

Небо над каравеллой почернело, порывы ветра становились все сильнее и сильнее.

Несмотря на это, волны еще были невелики. Казалось, море только примеривается, думает, устроить ли настоящий шторм или обойтись его репетицией.

Дон Кристобаль посмотрел туда, где виднелся темный силуэт «Пинты». На ней тоже поспешно убирали паруса.

Наконец шторм обрушился на «Санта-Марию» всей своей немыслимой мощью.

Ветер ревел, валы поднимались все выше, они перекатывались через палубу, оставляя за собой клочья пены, похожие на обрывки дорогих фламандских кружев. Каравелла почти потеряла управление. Она взбиралась на огромные волны, как повозка на гору, а потом резко проваливалась вниз. Вахтенного рулевого привязали к стойке штурвала, чтобы он смог устоять при любом ветре. Однако «Санта-Мария» почти не слушалась руля, она рыскала носом то вправо, то влево. Матросы продолжали работать, они ходили по палубе, держась за штормовые ограждения, тем не менее дон Кристобаль увидел, как одного из них смыло за борт.

Солдаты дона Диего не выходили из своих кают, страшась стихии или мучаясь от жестоких приступов морской болезни.

Далеко справа, в бешеном мареве валов, адмирал увидел «Пинту». Она тоже из последних сил боролась с бурей.

Мачты гнулись и трещали, как жалкие прутики, с трудом выдерживая напор ветра. Обшивка каравеллы скрипела, то и дело грозя развалиться. Но корабль все еще держался на плаву. Более того, подхваченный могучей силой шторма, он быстро летел вперед, на одном только штормовом стакселе.

Слева по курсу дон Кристобаль увидел огромный вал. Как гора с заснеженной вершиной, этот вал навис над каравеллой. Казалось, еще секунда — водяная гора обрушится на корабль и погребет его в морской пучине…

Но рулевой резко вывернул штурвал, каравелла встала носом по ветру и вскарабкалась на водяную гору.

Дон Кристобаль перевел дыхание — но ненадолго, потому что за одной огромной волной последовала другая, ничуть не меньшая…

Так бесконечно долго каравелла боролась с бурей. Казалось, прошло много часов, хотя корабельный хронометр говорил, что буря началась всего час назад. И она не собиралась стихать.

«Неужели мы погибнем в этом шторме? Неужели мы не дойдем до благословенных берегов Индии?» — думал адмирал, следя за надвигающимися на каравеллу валами.

…Третий, четвертый… — отсчитывал он валы, помня, что по морскому поверью самый страшный — каждый девятый вал.

…Седьмой… восьмой… — тут адмирал увидел тот самый, девятый.

Этот вал закрыл собой черное небо, навис над каравеллой, как образ самой смерти. Рулевой из последних сил крутил штурвал — но гибель казалась неизбежной…

А потом дон Кристобаль провалился в черную бездну. В бездну, полную чудовищ.

— Адмирал, адмирал! — раздался над головой Кристофоро знакомый голос. — Адмирал, очнитесь!

— Подожди, мама, дай мне еще немного поспать… — Кристофоро показалось, что он маленький ребенок, он в своем родном доме, в Генуе, и его будит мать.

— Адмирал, адмирал!

Тут он осознал, что давно уже вырос, покинул Геную и теперь плывет в далекие земли во главе флотилии, собранной по велению католической королевы.

— Очнитесь, адмирал! — повторил знакомый голос — и дон Кристобаль Колон, мореплаватель, адмирал и будущий вице-король Западной Индии, открыл глаза.

Он лежал в своей каюте, в окно светило яркое солнце.

— Мы победили шторм… — проговорил он чужим, охрипшим голосом. — Мы остались живы!

— Да, адмирал! — ответил ему все тот же знакомый голос, голос дона Диего. — Шторм миновал, и «Санта-Мария» уцелела. Но буря очень далеко унесла нас с нашего пути, штурман не может определить, где мы находимся.

— Где другие корабли?

— Мы ничего о них не знаем. Может быть, они погибли в буре, а может, их просто очень далеко отнесло от нашего курса. Так или иначе, у нас нет от них никаких вестей.

— А что случилось со мной?

— Вас швырнуло волной о корабельную переборку и едва не смыло за борт. К счастью, вахтенный офицер сумел вас спасти и дотащить до каюты. Как вы сейчас себя чувствуете?

— Нормально!

Дон Кристобаль поднялся, вышел из каюты, опираясь на плечо дона Диего. Он был еще слаб, голова болела, но он не хотел показывать слабость перед подчиненными.

Первым делом адмирал оглядел свой корабль.

«Санта-Мария» сильно пострадала от шторма. Многие паруса были изодраны в клочья, реи сломаны, но сами мачты, к счастью, уцелели. Матросы под командой корабельного плотника заделывали раны, нанесенные бурей.

На мостике вахтенный офицер разговаривал с главным кормчим, штурманом флотилии.

— Дон Кристобаль, — взволнованно проговорил штурман. — Наш компас словно сошел с ума. Его стрелка показывает то в одну сторону, то в другую. Мы пытаемся строить курс по солнцу и звездам, но здесь неизбежны ошибки, потому что мы не знаем, на какую широту пригнала «Санта-Марию» буря.

— Ничего, сейчас мы поставим все на свои места!

Адмирал вернулся в свою каюту, достал из сундука заветную шкатулку, вынул из нее компас, который передал ему перед смертью синьор Кастельнуово.

Сейчас настало время, когда этот компас должен будет сослужить свою службу. Сейчас выяснится, правду ли говорил покойный мореплаватель.

Адмирал не на шутку волновался.

Если покойник обманул его — все планы Кристофоро провалятся, экспедиция погибнет, новые земли не будут открыты. Но сначала, прежде чем искать новые земли, он должен найти остальные корабли своей экспедиции…

Дон Кристобаль поставил компас на стол, взглянул на него.

Стрелка компаса была неподвижна, она указывала на северо-запад.

Адмирал вернулся на мостик и твердым, не знающим сомнений голосом приказал рулевому:

— Четыре румба вправо! Так держать!

— Но, адмирал, судя по картине звездного неба, которую я наблюдал минувшей ночью, чтобы вернуться на прежний курс, мы должны держать левее…

— Я сказал — четыре румба вправо! — отчеканил дон Кристобаль.

В голосе его была непререкаемая уверенность и властная решимость.

Если у штурмана и были какие-то сомнения — увидев уверенное лицо адмирала, он промолчал.

Еще трое суток каравелла под всеми парусами шла в выбранном адмиралом направлении. Еще три ночи штурман смотрел на звездное небо и качал головой.

А наутро четвертого дня впередсмотрящий увидел на горизонте паруса.

Еще через несколько часов они подошли к двум потерянным кораблям.

«Пинта» и «Нинья» шли рядом. Их тоже далеко унесло штормом, но они вскоре нашли друг друга и теперь дрейфовали вместе, поскольку их навигационные приборы тоже вышли из строя.

Штурман смотрел на адмирала в изумлении.

Он нашел потерянные корабли, привел «Санта-Марию» в нужное место одной только своей волей… Это великий человек, он добьется всего, достигнет любую цель, которую поставил перед собой. Именно он приведет корабли экспедиции к берегам Индии, как обещал католической королеве Изабелле.

На сцену, медленно кружась, падал театральный снег. Полный, невысокий, не первой молодости актер в роли Ленского встал в трагическую позу и запел:

— Куда, куда вы удалились Весны моей златые дни…

Из ложи бельэтажа за страданиями молодого поэта наблюдали два человека. Первое, что можно было о них сказать — они удивительно похожи, так что ни у кого не возникло бы сомнений, что это братья-близнецы. Одеты они тоже были почти одинаково — в темно-серые английские костюмы, сшитые на заказ в небольшом, очень дорогом и очень респектабельном ателье на Оксфорд-стрит.

Почти одинаково — но не совсем, маленькое отличие в их облике все же было: у одного из братьев галстук (разумеется, итальянский, шелковый, ручной работы) был бордовый, у другого — темно-золотистый.

Несмотря на такую элегантную и даже изысканную одежду, в облике братьев было что-то неприятное и пугающее. Оба совершенно лысые, с желтоватой пергаментной кожей, словно натянутой на череп, резкими чертами лица, они были похожи на двух хищных птиц или, скорее, на двух старых стервятников. Это сходство еще усиливали внимательные темные глаза за круглыми стеклами очков.

— Что день грядущий мне готовит… — выводил тенор на сцене. — Его мой взор напрасно ловит…

В это время дверь ложи едва слышно скрипнула, и в нее вошел худощавый темноволосый мужчина в темном костюме.

— Вы опоздали на десять минут, — проговорил вместо приветствия стервятник в бордовом галстуке. — Надеюсь, вы искупите это опоздание. Вы принесли ту вещь?

— Вилен, — перебил брата второй стервятник. — Дай мне дослушать арию! Ты же знаешь, как я ее люблю!

— Есть вещи поважнее этой арии! — огрызнулся первый. — Итак, вы ее принесли?

— К сожалению, нет… — ответил темноволосый гость. — Вы разрешите присесть?

— Садитесь и докладывайте, что вам помешало на этот раз! Стоило бы заставить вас постоять, но я не люблю задирать голову!

— Вы знаете… Я вам докладывал, что нужная вам вещь находилась у Вячеслава Самохина…

— Мы использовали административный ресурс и надавили на Самохина, — поморщился стервятник. — Что вам еще нужно?

— Да, вы на него надавили, возможно, даже слишком сильно. Он отправил семью за границу, а сам исчез, залег на дно…

— Короче! — перебил его Вилен. — Избавьте нас от ненужных подробностей! Самохин нас не интересует, нам нужна только та вещь, за которой мы вас послали…

— Как раз к этому я и подхожу! По моим сведениям, нужная вам вещь осталась в его загородном доме. Я проник туда, думал, что мне никто не помешает найти ее — но тут оказалось, что Самохины, уезжая, оставили в доме собаку и наняли какую-то девушку, чтобы присматривать за ней и за домом.

— И что — вас, такого знаменитого профессионала, сумела остановить какая-то дама с собачкой?

— Нет, конечно… — Темноволосый мужчина едва заметно поморщился. — Собаку я усыпил, без проблем проник в дом, приступил к поискам. И тут, совершенно внезапно столкнулся с Самохиным. Должно быть, он, как и я, тайно проник в дом. Подозреваю, что он хотел забрать ту же вещь, за которой пришел и я…

— Но он не знал, что это такое! — подал голос второй брат. — Он понятия не имел…

— Не знал, но когда я при нашей первой встрече предложил купить ее за большие деньги, он понял, что она стоит дорого, очень дорого, и вернулся за ней, поскольку очень нуждался в деньгах…

— То есть вы сами все испортили! — проскрипел Вилен. — Вы дали ему понять, что она дорого стоит!

Его собеседник пропустил эту неприятную реплику мимо ушей. Он продолжил:

— Тут случилась неожиданная вещь. Увидев меня, Самохин… Самохин умер.

— Вы его убили? — спокойно переспросил стервятник.

— В том-то и дело, что нет! Видимо, у него было слабое сердце. Он увидел меня, вскрикнул и упал. Я проверил пульс и убедился, что он мертв. Наверное, умер от испуга, от неожиданности.

— И что дальше?

— А дальше… Дальше появилась та девушка. Та, которая присматривала за домом и за собакой. Она увидела труп, испугалась, шарахнулась от него, упала и потеряла сознание.

— Какие все нервные… — презрительно проскрипел стервятник. — Просто пачками падают! Ну и что было потом? Почему вы не довели дело до конца?

— Все пошло наперекосяк… — неохотно проговорил темноволосый. — Все пошло не по плану… Не по моему плану… Сначала смерть Самохина, потом — эта девушка… Я очень не люблю неожиданностей, не люблю отклонений от плана.

— Короче!

— Короче — пока та девчонка была без сознания, я спрятал труп в стенном шкафу и ушел.

— Ушел, не найдя того, что нам было нужно? Не найдя того, за чем вас посылали?

— Да. Я очень осторожен, только поэтому еще жив и нахожусь на свободе. Я решил проследить за домом и повторить попытку при более благоприятных обстоятельствах.

— Вы просто перетрусили! — перебил его стервятник. — Нужно было обезвредить ту девчонку и довести дело до конца!

— Называйте это как хотите, но я осторожен! Очень скоро выяснилось, что я поступил правильно. Пока я наблюдал за этим домом, туда приходили самые разные люди — какие-то заурядные бандиты, представители серьезной государственной конторы… И я повторяю — я понял, что правильно поступил, не обезвредив, как вы сказали, девушку и не задержавшись в доме. В противном случае началось бы расследование, а мне оно ни к чему. Да и вам, я думаю, тоже…

— Короче!

— Я постараюсь… В общем, я решил выманить девчонку из дома и поработать там без помех…

Он сделал паузу, перевел дыхание и продолжил:

— Для этого нашел на другом конце города пару полууголовников, мужчину и женщину. Женщина позвонила той девчонке, представилась женой Самохина и попросила привезти ей собаку. Девчонка купилась и поехала к ним. Там ее должны были продержать несколько часов в подвале. Таким образом, дом оставался без присмотра, и я мог спокойно обследовать его…

— Ну и как?

— К сожалению, этой вещи в доме не оказалось. А потом, пока я там рылся, туда забрались те два бандита, которые накануне крутились поблизости. Мне пришлось оглушить одного из них…

— Такие подробности нас не интересуют! Рассказывайте короче, не испытывайте наше терпение!

— Хорошо. Я покинул дом, и там начался пожар. Все сгорело, и сам дом, и труп Самохина. Так что не осталось никаких следов, которые могли бы вывести на меня, а значит, и на вас…

— Но ту вещь, за которой мы вас посылали, вы так и не нашли. А это скверно.

— Я тут подумал… — проговорил темноволосый.

— Подумали? — Стервятник желчно усмехнулся. — По-моему, вам платят не за это. Вам платят за дела, а не за размышления. И мне кажется, ваша репутация завышена…

— Постойте, позвольте мне договорить! Самохин, несмотря на риск, вернулся в свой дом — значит, та вещь была там. А потом я тщательно обследовал дом — и не нашел эту вещь…

— Значит, плохо обследовали!

— Зря вы так. Я хорошо владею искусством обыска, от меня невозможно что-то спрятать.

— Но вы ведь не нашли!

— Я думаю… Нет, я уверен, что во время обыска этой вещи в доме не было.

— Куда же она подевалась?

— Наверняка ее унесла с собой та девушка. Думаю, она случайно нашла ее и унесла, когда поехала, как она думала, на встречу с Самохиной. Решила вернуть хозяевам. Так что не сомневайтесь — я найду ее и принесу вам ту вещь…

— Странный вы человек, — проговорил Вилен, неодобрительно покачав головой, — как вы считаете — что самое главное для специалиста вашего или нашего профиля?

— Профессиональные навыки, — отвечал темноволосый не раздумывая. — Профессиональные навыки, хорошая подготовка и еще, конечно, выдержка.

— А вот и нет! — проскрипел стервятник. — Профессиональные навыки — дело наживное, выдержка встречается у многих, подготовка — тут и говорить не о чем. Самое главное — это репутация. Репутация завоевывается тяжело и долго, но утратить ее можно в один момент. Вот, скажем, какая репутация у нас с братом?

Темноволосый замешкался, и Вилен, хищно усмехнувшись, проговорил:

— Вы не стесняйтесь, говорите — мы ведь оба знаем какая! Вы не скажете мне ничего нового!

— Ну… Говорят, вы безжалостные мерзавцы, — нехотя проговорил темноволосый.

— Правильно говорят! — Стервятник расплылся в улыбке, как будто услышал изысканный комплимент.

— Говорят, кто с вами не поладит — долго на этом свете не задерживается, сразу перебирается на Старообрядческое кладбище…

— И это верно, — кивнул Вилен.

— Говорят, вы за копейку отца родного не пожалеете.

— Это тоже верно. — Вилен перестал улыбаться, его лицо окаменело. — Только отца своего мы никогда не видели, а так все верно. Так что наша репутация вполне соответствует действительности. Чего не скажешь о вашей.

— Я доведу это дело до конца!

— Как ты считаешь, Марксэн — доведет или нет? — Стервятник повернулся к своему брату.

Второй стервятник неохотно отвернулся от сцены, где в это время Онегин и Ленский пели дуэтом:

— …Мы друг для друга в тишине Готовим гибель хладнокровно… Не засмеяться ль нам, пока Не обагрилася рука, Не разойтись ли полюбовно?

Нет! Нет! Нет! Нет!

— Нет, не доведет! — проговорил Марксэн после мимолетного раздумья и, достав из кармана маленькую яркую коробочку, присовокупил, обращаясь к темноволосому:

— Угощайтесь, молодой человек! Очень вкусные конфетки! Швейцарские, с натуральной лимонной мятой! Очень полезно для органов дыхания!

— Спасибо. — Темноволосый мужчина вежливо взял коробочку, вытряхнул на ладонь одну конфетку и сделал вид, что положил ее в рот. Незаметно отвернувшись, он спрятал подозрительное угощение в носовой платок.

«Знаю я эти швейцарские конфетки», — подумал, убирая платок в карман.

И упустил мимолетное движение Марксэна. Старый стервятник достал из рукава маленький одноразовый шприц, молниеносным движением воткнул его сквозь рукав в плечо темноволосого.

Тот дернулся, потянулся к наплечной кобуре — но рука на половине движения упала, обвисла как плеть. Темноволосый мужчина дернулся, судорожно, со всхлипом, вздохнул и обмяк, в глазах его еще пару секунд теплилась жизнь, но затем они погасли.

— Должен признать, хотя ты и младший брат, — проговорил Вилен, поудобнее устраиваясь в кресле…

— Я всего на десять минут младше, — поморщился Марксэн. — Сколько можно об этом говорить!

— Не важно, насколько, но все же младший! — повторил Вилен. — Но такие вещи ты делаешь куда лучше меня! — Он взглянул на безжизненное тело.

— Ну, хорошо, что ты это признаешь! Только теперь дай мне дослушать, это моя любимая сцена…

— Слушай, слушай! — покладисто проговорил Вилен и дернул за крученый шнур.

Дверь ложи снова открылась, на пороге появился рослый, кряжистый человек с изрезанным морщинами лицом — старый телохранитель братьев Степаныч.

— Степаныч, — обратился к нему Вилен, показав глазами на труп. — Прибери тут.

— На Старообрядческое? — уточнил Степаныч, подхватив мертвеца под мышки.

— Ну, конечно, куда же еще!

Степаныч вытащил труп в аванложу, завернул его в малиновый ковер, легко вскинул на плечо и вышел в коридор.

— Куда это ты ковер несешь? — спросил его встреченный в коридоре капельдинер.

— В чистку, — ответил Степаныч, не задерживаясь. — Жан Иваныч велел. Какой-то козел его шоколадным ликером залил.

— Ну, раз Жан Иваныч велел… — Капельдинер заспешил по своим делам.

Скромный пикап с надписью «Срочная химчистка» на боку ехал по Выборгскому шоссе неподалеку от Шувалова. Проехав поселок, пикап свернул направо. Впереди показалась ограда заброшенного Старообрядческого кладбища. В это время из-за поворота вывернула на полном ходу темно-синяя «Тойота».

Водитель пикапа резко вывернул руль, но не сумел избежать столкновения. «Тойота» врезалась в кабину, раздался оглушительный скрежет, душераздирающий визг тормозов, звон бьющегося стекла, затем наступила гулкая, звенящая тишина.

Из кабины «Тойоты» выбрались парень и девушка лет семнадцати. Они были исцарапаны, по щеке девушки текла кровь.

— Козел ты, Лешик! — проговорила она, всхлипывая. — Покатаемся, покатаемся… Вот и накатались!

Прихрамывая, она подошла к пикапу и заглянула в его кабину.

Там, откинув голову на сиденье, неподвижно сидел кряжистый пожилой мужчина с изрезанным морщинами лицом. Глаза его были широко открыты, он смотрел прямо перед собой, но ничего не видел. На его правом виске виднелась глубокая рана, из которой медленно сочилась темная кровь.

— Ой! — вскрикнула девчонка. — Лешик, он, кажется, того…

— Чего — того? — переспросил парень, уже догадываясь.

— Помер он, вот чего!

— Бежим отсюда! — Парень испуганно завертел головой. — Бежим, а то скоро менты приедут!

Действительно, неподалеку уже послышался звук сирены.

— Веригин, — проговорил начальник, оторвав взгляд от бумаг, заполонивших его стол, как весенний лед заполняет в мае русло Невы. — Ты с делом Самохина закончил?

— Ну, не совсем… — замялся майор. — Там есть еще кое-какие неясности…

— Какие еще неясности? — поморщился начальник. — Яснее, по-моему, не бывает. Смерть наступила от естественных причин, значит, отсутствует сам факт преступления. Закрывай дело и оформляй документы!

— Но там же еще пожар…

— А пожар — это вообще не по нашей части! Этим пусть страховая компания занимается!

— Оно-то так, да только странно все это. Девчонку кто из дома выманил? Непонятно. Дальше, этого бандюгу, Хорька, кто по голове приложил, когда он в дом приперся? Тоже неясно. А отчего Самохин помер? От стресса? А что такое он увидел в собственном доме, что и дух из него со страху вон? Крутился там кто-то еще, нутром чую, а вот за каким чертом? Что они там искали?

— Веригин, — его собеседник стукнул кулаком по столу, — ты мне голову не морочь! Дал эксперт заключение — смерть от естественных причин! Все, финита ля комедия! Тебе я ясно сказал: закрывай дело! Тут для тебя новая работа подвернулась. Неподалеку от Шувалова ДТП со смертельным исходом. Какой-то придурок на угнанной машине решил девчонку покатать и врезался в пикап. Эти-то двое царапинами отделались, дуракам везет. А водитель пикапа на месте умер.

— Так это же ДТП, — удивленно проговорил Веригин. — Это же не по нашей части… Этим дорожно-патрульная служба занимается!

— Так-то оно так, — кивнул начальник. — Да только в этом пикапе ковер перевозили.

— Ну и что?

— А то, что ковер при ударе раскатился, а в нем мертвое тело обнаружилось. А вот это уже по нашей части…

— Где, вы говорите, это случилось? — переспросил майор.

— Неподалеку от Шувалова, а если точнее — рядом со Старообрядческим кладбищем.

— Старообрядческим? — странным тоном повторил Веригин.

Впрочем, начальник не обратил внимания на его интонацию — он уже снова погрузился в бумаги, тем самым давая Веригину понять, что разговор закончен.

— Старообрядческое кладбище… — бормотал Веригин, возвращаясь в свой кабинет.

Он вспомнил, как Марья Федотовна, уборщица из магазина «Улыбка» и по совместительству скупщица краденого, рассказывала о ночной встрече со страшным человеком, который поручил ей похитить Антонину Барсукову. Тот человек тоже пригрозил ей, что в случае недопонимания Марья Фоминична со своим сожителем Константином окажутся на Старообрядческом кладбище.

Тогда еще это резануло Веригина. Даже если это просто пустая угроза, почему тот человек упомянул именно Старообрядческое кладбище, расположенное на другом конце города?

Просто оговорка?

Но именно в таких оговорках и кроется часто правда…

Так или иначе, подумал Веригин, с этим кладбищем придется разбираться.

Дело в том, что для сотрудников убойного отдела, в том числе и для майора Веригина, самая большая проблема, самая большая головная боль — это бесследно пропавшие тела жертв. Ведь если нет тела — очень трудно открыть дело об убийстве и еще труднее его расследовать: не установить причину смерти, не найти орудие убийства… Не зря говорится: «нет тела — нет дела».

По этой же самой причине преступники, особенно преступники профессиональные, всегда стараются так спрятать труп, чтобы полицейские никогда его не нашли.

Одним из самых надежных способов сокрытия трупа являются так называемые «двойные похороны». Покойника, которого нужно надежно спрятать, ночью закапывают в могилу, приготовленную для официальных похорон. На следующий день поверх этого трупа при стечении многочисленных свидетелей хоронят второй труп — человека, умершего от вполне невинной причины. Сверху насыпают могильный холм, затем устанавливают памятник — и все, никто никогда не узнает, что под этим памятником покоится не один человек, а два.

Но для такого способа сокрытия трупа непременно нужен свой человек на кладбище. Человек, который за большие деньги организует двойные похороны с соблюдением полной конспирации. Такого человека называют «черным могильщиком».

По этой причине сотрудники убойного отдела присматривают за работниками кладбищ, проверяют, нет ли у них криминального прошлого или каких-то подозрительных связей.

Так вот, в последнее время у Веригина было четкое ощущение, что многие жертвы убийств бесследно исчезают, а это значит, что в городе появился новый «черный могильщик», поэтому упоминание о Старообрядческом кладбище очень его заинтересовало.

Отложив это в памяти до более благоприятного момента, майор вошел в свой кабинет.

На столе его уже ждали материалы по странному ДТП в районе Шувалова. Веригин просмотрел эти материалы.

Показания виновника ДТП — семнадцатилетнего мальчишки, который угнал машину, чтобы покрасоваться перед своей подружкой… данные по жертве, водителю пикапа, который умер на месте…

А вот это уже интересно!

Отпечатки жертвы проверили по базе данных Управления, и личность водителя установили.

Жертва оказалась не невинной овечкой.

Как выяснилось, погибший — некто Анатолий Степанович Столбов, многократно судимый за вооруженные нападения, грабежи, нанесение телесных повреждений и другие столь же милые шалости. Но последние десять лет Столбов ни в чем подобном не замечен и в поле зрения правоохранительных органов не попадал. Из этого можно было сделать вывод, что он встал на путь исправления, но Веригин в это отчего-то не верил.

Кроме его интуиции, имелись достоверные сведения, что Столбов, иначе — Степаныч, последние десять лет связан с некими бизнесменами Залесскими, более известными как братья Серые. У этих братьев была репутация очень опасных людей, не утруждающих себя соблюдением законов. Говорили, что с ними лучше не вступать в конфликт, на их совести не одно убийство, не говоря уже о более мелких преступлениях. Однако поймать их с поличным никому до сих пор не удавалось, а дорогие адвокаты держали полицию на значительном расстоянии от криминальных братьев.

— Интересно! — проговорил майор и продолжил изучение материалов.

Дальше следовали страницы, на которых было описание найденного в пикапе трупа.

Этот труп принадлежал мужчине, судя по состоянию зубов и костей — лет сорока — сорока пяти. Отпечатки пальцев этого мужчины тоже проверили по базе, но на этот раз не нашли никаких совпадений.

Зато было еще кое-что очень интересное.

Первоначально покойник был описан так: «Волосы темные, глаза — карие».

Но затем, при более тщательном осмотре, выяснилось, что темные волосы — это парик, наклеенный на тщательно выбритую голову, а карим цветом глаз покойный обязан цветным линзам.

Собственный же цвет глаз — неопределенный, серовато-голубой, цвет волос, который удалось установить по корням, — тоже неопределенный, русый с пробивающейся сединой.

Кроме того, во рту и в крыльях носа покойного обнаружили специальные каучуковые вставки, используемые актерами или злоумышленниками для того, чтобы изменить внешность.

— Интересно! — повторил майор то ли второй, то ли третий раз за последние полчаса.

Выходило, что покойник в пикапе — тоже не такая уж невинная овечка, если он так тщательно изменил свою внешность. Вряд ли он актер — скорее всего, преступник, причем преступник опытный и удачливый, если сумел ни разу не попасть в поле зрения полиции.

— Интересно! — снова пробормотал Веригин свое любимое словечко и перешел к следующему документу.

Это была схема ДТП, подготовленная коллегами из ГИБДД.

Само ДТП Веригина не очень интересовало, но он все же взглянул на схему.

Так, вроде бы все ясно: пикап ехал по узкому проезду, «Тойота» вывернула из-за угла, удар был почти лобовым… Неудивительно, что Столбов умер на месте. Удивительно скорее то, что подростки в «Тойоте» отделались царапинами. Ну, как известно, дуракам везет.

Прежде чем отложить этот листок, Веригин достал из своего стола подробную карту подведомственной территории и наложил на нее схему ДТП.

Тут глаза его загорелись.

Судя по схеме, проезд, по которому ехал в своем пикапе злосчастный Степаныч, упирался прямиком в ограду Старообрядческого кладбища. Ничего другого в том направлении не было.

— Вот оно как! — проговорил Веригин, ни к кому не обращаясь (да в кабинете и не было никого, кроме него), и встал из-за стола.

По всему выходило, что нужно бросить все остальные дела и немедленно наведаться на место ДТП.

Никому ничего не сказав, майор поехал в Шувалово.

Свернув с Выборгского шоссе, он через пять минут оказался в нужном месте. Здесь еще были видны следы аварии — осколки стекла, следы экстренного торможения, потеки масла.

Походив по месту столкновения, Веригин пошел в ту сторону, куда ехал покойный Степаныч.

Как он уже понял, взглянув на карту, проезд упирался в ограду Старообрядческого кладбища. Больше никуда свернуть Степаныч не мог.

Но там, куда пришел Веригин, была именно ограда. Ни ворот, ни калитки. Зачем же Столбов сюда ехал? Зачем он вез сюда завернутый в ковер труп?

Веригин подошел к ограде, заглянул на кладбище.

Густые заросли сирени и барбариса, трава по пояс, среди которой тут и там виднелись могилы с восьмиконечными старообрядческими крестами, многие из них повалились от времени — это кладбище давно уже было заброшено.

Дальше среди деревьев темнели богатые купеческие склепы.

Но Веригина заинтересовали не старые могилы, не надгробия богатых старообрядцев.

По другую сторону ограды виднелась заросшая травой колея — должно быть, прежде в этом месте были ворота, и проезд продолжался за ними. Потом эти ворота за ненадобностью убрали, на их месте поставили сплошную ограду…

Майор потряс металлическую решетку, проверяя, насколько она прочна. Прошел вдоль нее влево, потом вправо, увидел кованый столб с красивым чугунным навершием, машинально повертел этот чугунный набалдашник…

И вдруг внутри столба что-то щелкнуло, и одна секция ограды сдвинулась с места.

— Интересно! — в который уже сегодня раз повторил Веригин.

Только что перед ним была глухая ограда — а теперь это были ворота, через которые вполне могла проехать машина. Например, пикап Степаныча с завернутым в ковер пассажиром.

Как раз за этими потайными воротами начиналась колея, уходившая в глубину кладбища.

Теперь смысл происшествия стал ясен Веригину, теперь он знал, куда и зачем направлялся Степаныч.

Он ехал на кладбище, чтобы избавиться от трупа…

Да, но Старообрядческое кладбище давно уже закрыто, похороны на нем не проводятся, значит, здесь нельзя спрятать убитого человека в чужой могиле.

Тем не менее Степаныч вез труп именно сюда…

Майор чуть шире открыл потайные ворота и протиснулся на кладбище.

Ворота были широкие, так что он мог проехать через них на своей машине, но решил не поднимать шума, осмотреться на погосте незаметно, поэтому пошел дальше пешком.

Высокая трава, в которой пряталась автомобильная колея, поваленные, покосившиеся кресты и надгробия. Начинало темнеть.

Впереди из-за кустов выступили очертания склепа — стены из черного гранита, широкие ступени, ведущие к решетчатой двери. Майор остановился, приглядываясь к монументальной постройке.

Интуиция говорила ему, что с этим склепом что-то не так.

Действительно, вокруг было запустение, бурьян и сорняки вольно чувствовали себя на заброшенном кладбище, дорожки покрывали опавшие листья, в самом воздухе чувствовалась та особенная печаль, которая царит на заброшенных, забытых кладбищах, где давно уже никто не бывает, никто не нарушает покой мертвых.

И только на ступенях склепа не было ни листка, ни травинки. Ступени были чистыми, как будто кто-то только что тщательно их подмел.

Веригин подошел к склепу, поднялся по ступеням.

Вход в склеп закрывала кованая решетчатая дверь, запертая на висячий замок.

Этот замок тоже выбивался из картины общего запустения.

Он был новый, нетронутый ржавчиной.

— Интересно! — снова повторил майор. Похоже, что в этот день его лексикон сократился до одного этого слова.

Он подергал замок.

Замок, как и следовало ожидать, был заперт.

Однако Веригин достаточно давно работал в полиции и достаточно часто общался с преступниками самых разных мастей и квалификаций. И от некоторых из них перенял полезные профессиональные навыки. В частности, открыть обычный навесной замок для него не составляло труда.

Майор поковырял в замке обычной канцелярской скрепкой — раздался щелчок, и замок открылся. Веригин снял замок, открыл решетчатую дверь и вошел в склеп.

В склепе пахло, как и должно пахнуть в кладбищенском склепе — сыростью, землей и прошлым. В первый момент майор почти ничего не разглядел — на улице-то было уже почти темно, что уж говорить о склепе! Но потом его глаза привыкли к темноте, и он различил расположенные в два ряда каменные надгробия с короткими надписями, восьмиконечные старообрядческие кресты. В глубине склепа виднелось массивное надгробие, черный гранитный обелиск.

Веригин достал из кармана фонарик, включил его и начал одно за другим осматривать надгробия. От яркого света фонаря тьма по углам склепа стала еще гуще, еще непрогляднее, и майору показалось, что из этой тьмы доносится какой-то скрип или шорох.

Отнеся это на счет своего воображения, он склонился над ближним надгробием. На черной гранитной плите было выбито четкими квадратными буквами, в дореволюционной орфографии:

«Под сей плитой покоится купец второй гильдии Евграф сын Антипов Сысоев. Покойся с миром».

Веригин перевел луч фонаря на соседнюю плиту. Под ней, судя по надписи, покоился сын Евграфа Сысоева Агафон. Он был уже купцом первой гильдии и почетным гражданином города. Видимо, дела купцов Сысоевых шли все лучше и лучше.

Майор не знал, что он, собственно, ищет, просто интуитивно чувствовал, что этот склеп скрывает от него какую-то тайну, и он хотел у него эту тайну вырвать, чего бы это ему ни стоило. Он собрался уже перейти к следующему надгробию, как вдруг шорох, доносившийся из темного угла склепа, стал громче и перешел в отчетливый и крайне неприятный скрежет.

— Кто здесь? — Веригин направил луч фонаря в тот угол, откуда донесся подозрительный звук.

В луче фонаря мелькнула какая-то фигура и снова скрылась в темноте.

— Кто здесь? — повторил майор и почувствовал, как по спине потекла струйка холодного пота.

Он был далеко не робкого десятка, но вся обстановка — таинственный склеп на заброшенном кладбище, темнота, таящаяся в этой темноте загадочная фигура — даже у самого смелого человека это могло вызвать крайне неприятные ощущения.

— Стоять! — крикнул майор. — Стоять, стрелять буду!

Он действительно вытащил из кобуры табельный пистолет и одновременно повел лучом фонаря вдоль стены склепа.

И вдруг выхватил из темноты человеческую фигуру.

Фигура эта была самая жалкая и безобидная — невысокого роста горбун в сером ватнике и надвинутой на глаза кепке. В руке этот горбун держал метлу, скорее опирался на нее как на посох.

— Не стреляй, дяденька! — прошепелявил горбун, во рту у которого явно не хватало зубов.

— Ты кто такой? — осведомился Веригин, успокоившись при виде этого безобидного персонажа.

— Сторож я тутошний! — прошелестел горбун. — За могилкой вот присматриваю…

— Кладбище же вроде закрыто, — с сомнением проговорил Веригин.

— Закрыто, закрыто! — Горбун закивал как китайский болванчик. — Но присматривать-то за могилкой надо… Мне родственнички их маленько приплачивают, вот я и присматриваю…

— Родственнички? — переспросил майор. — Чьи родственнички?

— Да вот их, покойничков! — Горбун обвел рукой надгробия и улыбнулся, точнее, ощерил беззубый рот.

— Ах, ну да… — Майор удивился собственной недогадливости. — Ну да, конечно…

Вдруг он спохватился:

— А где ты до этого был? Я когда в склеп вошел, тебя же вроде не было…

— Был я здесь, был! — закивал горбун. — Я просто испугался и за надгробие спрятался. Я же не знал, кто это пришел. Тут же кладбище, тут всякое бывает…

— Какое это всякое? — переспросил Веригин и вдруг снова спохватился: — Постой-ка, а ведь дверь-то была на замок закрыта! Как же ты говоришь, что здесь был? Как это ты через закрытую дверь прошел?

— А туточки еще один вход есть, — сообщил горбун, доверительно понизив голос. — Никто про него не знает, а я знаю. Я через тот вход и захожу, чтобы замок лишний раз не снимать.

— Еще один вход? — недоверчиво переспросил Веригин. — Это где же? А ну, покажи!

— Сейчас, дяденька, сейчас покажу! — Горбун засеменил к самому большому надгробию, расположенному возле задней стены склепа, остановился возле него и поманил Веригина:

— Вот тут, дяденька! Иди сюда, я тебе покажу!

— Где? — Веригин подошел к надгробию, посветил перед собой фонарем, но ничего не увидел.

Горбун стоял у него за спиной, шумно дыша в плечо.

— Где? — повторил майор.

— А вот здеся! — выдохнул горбун совсем другим голосом, и что-то тяжелое обрушилось на голову Веригина. Он покачнулся, шагнул вперед — и только теперь увидел разверзшееся за надгробием квадратное черное отверстие в полу, уходящее в беспросветную тьму.

Майор провалился в это отверстие, в эту тьму — и тьма сомкнулась над ним, как черная осенняя вода.

Адмирал стоял посреди своей каюты, склонившись над расстеленной на столе картой.

Если верить ей, они уже должны были достичь восточных берегов Индии, однако впереди флагманской каравеллы по-прежнему расстилался безграничный океан.

Адмирал был бы близок к отчаянию, но его главная надежда, заветный компас поддерживал его в этот трудный час: стрелка компаса твердо, без малейших колебаний указывала на запад.

Вдруг дверь каюты распахнулась, на пороге появился дон Диего Мендоса, один из старших офицеров. Лицо его было взволнованно, камзол разорван на плече.

— Адмирал! — прохрипел он, покачнувшись. — На корабле бунт! Матросы требуют, чтобы вы вышли к ним!

— С каких пор матросы что-то требуют у адмиралов? — надменно проговорил дон Кристобаль.

— Поговорите с ними, прошу, иначе они сами ворвутся сюда! Мои люди с трудом удерживают их на юте!

— Что ж, если так… — Адмирал надел шляпу, поправил плащ и вышел из своей каюты.

Матросы теснились на юте, в руках у некоторых были обнаженные сабли. Солдаты дона Диего пока сдерживали их напор, но видно было, что надолго их не хватит.

Дон Кристобаль поднялся на надстройку, возвышавшуюся над ютом, и воскликнул сильным, полным гнева голосом, который перекрыл рев ветра и голоса бунтовщиков:

— Чего вы хотите, несчастные?

В рядах бунтовщиков началось какое-то движение, и вперед выступил боцман Франсиско Маркос, здоровенный смуглый детина с серебряной серьгой в левом ухе.

— Ты спрашиваешь, адмирал, чего мы хотим? — проревел он хриплым басом. — Мы хотим вернуться домой живыми! Мы хотим снова ступить на твердую землю, снова увидеть нашу прекрасную Испанию, увидеть своих деток!

— Ты ли это говоришь, Франсиско Маркос? — перебил его дон Диего. — Ты говоришь о прекрасной Испании? Да что ты знаешь об Испании? Ты никогда не был нигде дальше портовых кабаков Кадиса! Ты хочешь увидеть своих деток? Вот тут твоя правда — детей у тебя больше, чем у пчелиной матки: у тебя дети в каждом порту, где тебе довелось побывать! Да только вряд ли ты хоть одного из них видел…

— Да ты никак вздумал надо мной издеваться? — заорал боцман и обернулся к своим единомышленникам. — Этот офицерик издевается над нами! Он нас за людей не считает!

— Бей офицеров! — закричали в разных концах толпы бунтовщиков.

Но тут вперед вышел старый одноглазый матрос с длинными седыми волосами, завязанными в пучок.

— Обождите меня! Послушайте меня, парни! — проговорил старик, подняв руку, в которой сжимал заржавленную саблю.

— Что его слушать? — раздались разрозненные голоса. — Перебить офицеров, и дело с концом!

— Нет, послушаем, что скажет одноглазый Хуан! — отвечали им другие. — Он плавал больше нас всех, он повидал на своем веку много удивительных земель, может, скажет что-то дельное! Послушаем его, а там уж решим, что делать!

Наконец голоса затихли, и старый матрос снова заговорил:

— Мы всегда успеем их перебить, да только будет ли от этого прок? Мы заплыли в такие места, где не доводилось бывать ни одному христианину. Сумеем ли мы выбраться отсюда живыми? Сумеем ли вернуться в Испанию? А если вернемся — что нас там ждет? Виселица в наказание за бунт?

— По мне, лучше попасть на виселицу, чем оказаться в глотке у морского чудовища! — выкрикнул кто-то из матросов. — Мы плывем в неизвестные земли, может, прямиком в ад… По мне, лучше перебить офицеров и повернуть корабль домой!

— Это мы всегда успеем, — перебил его старый Хуан. — Может, прежде чем проливать кровь, послушаем, что нам скажет синьор адмирал? Его поставила над нами сама государыня королева — должно быть, адмирал знает, что делает!

— Твоя правда, — выкрикнул кто-то из бунтовщиков. — Послушаем адмирала, а там поглядим!

Толпа затихла, дон Кристобаль обвел ее взглядом и заговорил:

— Старый Хуан сказал правду — мы заплыли в такие места, где не доводилось бывать ни одному христианину. Потому мы будем первыми на этом удивительном пути! Мы будем первыми, кто ступит на новую землю! А поскольку мы будем первыми — мы соберем самый богатый урожай! Там, куда мы плывем, золота больше, чем морского песка, а драгоценные камни валяются прямо под ногами!

— Звучит заманчиво, — проговорил одноглазый Хуан. — Да только почем мы знаем, что приплывем в те золотые края, а не на край света… Старые люди говорят, что на краю света Море-Океан низвергается в бездонную пропасть, и те, кто приплывет в те места, падают в ту же пропасть и попадают прямиком в ад!

— Ты слушаешь бабьи сказки, — перебил его дон Кристобаль. — Видел ли ты кого-нибудь, кто там побывал? Хоть кого-то, кто попал в ад и вернулся оттуда?

— А видел ли ты, синьор адмирал, хоть кого-то, кто плыл на запад так далеко, как мы? Хоть кого-то, кто побывал в тех краях, где золота много, как морского песка, и вернулся оттуда живым?

— Я не видел таких людей, — честно признал дон Кристобаль. — Но я знаю, что Земля круглая, и если плыть все время на запад — непременно окажешься в Индии. И еще… Я не хотел говорить об этом, но у меня есть волшебный компас, компас, который непременно приведет нас в те сказочно богатые земли…

— И кто из нас слушает бабьи сказки? — протянул одноглазый. — Мы долго слушали тебя, мы долго плыли на запад и ничего не нашли, никаких земель, пусть даже и не таких богатых. Наши припасы на исходе, скоро у нас закончится пресная вода. Что мы тогда будем делать? Сколько можно плыть в неизведанное? Где эта твоя земля?

— Земля! — раздался сверху громкий голос.

Все задрали головы и увидели, что матрос, сидящий в корзине, привязанной к верхушке грот-мачты, размахивает руками, указывая на запад, и радостно кричит:

— Земля! Я вижу землю!

На следующее утро Тоня снова сидела в своей комнате, точнее, в той подсобке, где устроил ее Платон Николаевич. Вчерашний день прошел в трудах. Тоню подрядили помогать уборщице, и та ее буквально загоняла. Тоня вытирала пыль с музейных экспонатов, подметала залы и делала еще множество разных дел. Это отвлекало ее от тяжких дум. Ночь прошла спокойно, но утром проблемы снова на нее навалились.

В тишине музея Антонина особенно остро ощутила свое одиночество, безысходность своего положения. У нее нет ни жилья, ни работы, ни близкого человека, на которого можно положиться, с которым можно поделиться тяжким бременем своих проблем, да просто поговорить по душам…

Внезапно в окно заглянуло утреннее солнце. Его лучи заиграли на старинной меди навигационных приборов, в их свете вспыхнуло всеми цветами радуги фантастическое оперение райских птиц.

От этого света, от этого сияния у Антонины стало легче на душе, отчаяние отступило, отпустило ее. Она залюбовалась игрой солнечного света на старинных приборах.

Один из лучей упал на шкатулку, которую они с Павлом Арнольдовичем вчера безуспешно пытались открыть — и вдруг на ее крышке, поверх сложного узора инкрустации, возник новый рисунок, сияя золотой вязью арабских букв.

Тоня схватила листок, на котором делал свои записи старый профессор.

Она спешила, пока не изменилось освещение, пока не погасли золотые буквы на крышке шкатулки.

И предчувствие ее не обмануло.

Четыре слова, сияющие золотой вязью на крышке шкатулки, совпали с четырьмя арабскими именами ветров, которые выписал на листке Павел Арнольдович. Только порядок был другой — Каскици, Ирифи, Хабибаи и Калема.

Антонина приложила палец к первому имени на шкатулке — и услышала, как деревянный ящичек отозвался на ее прикосновение негромким мелодичным звуком. Дотронулась до второго имени — снова услышала негромкий звук, на полтона выше первого. Третье имя — третий звук, еще на полтона выше. На секунду замешкавшись, она прикоснулась к последнему имени…

В кармане музейного сторожа Платона Николаевича зазвучала мелодия старой советской песни «Ландыши». Он неторопливо достал телефон, взглянул на дисплей.

Номер не определился.

Тем не менее Платон Николаевич поднес трубку к уху и проговорил:

— Слушаю! Да, это я…

Он недолго послушал трубку и удивленно выдохнул:

— Что? Что значит — у вас?

После этого он надолго замолчал, слушая своего собеседника. При этом лицо его ужасным образом менялось: выражение спокойного благодушия сменилось удивлением и растерянностью, затем — ужасом и почти отчаянием.

Наконец он с трудом справился со своими эмоциями и незнакомым, постаревшим и лишенным выражения голосом проговорил:

— Да, я это сделаю… Я сделаю все, что вы скажете… Только, пожалуйста, прошу вас…

На секунду замешкавшись, Антонина прикоснулась пальцем к последнему имени на крышке. Она едва успела сделать это — в следующую секунду луч утреннего солнца погас, и начертанные на черном дереве имена четырех ветров исчезли. Снова из глубины шкатулки донесся мелодичный звук, и в то же мгновение боковая стенка сдвинулась, из нее выпал крошечный серебряный ключик. А на самой шкатулке открылась маленькая замочная скважина.

— Ура! — вскрикнула Антонина и захлопала в ладоши.

Рик приподнялся, удивленно взглянул на нее и повел ухом, не понимая, чему она так радуется.

Антонина и сама этого не понимала.

Что изменилось в ее жизни? Все осталось, как было — ни жилья, ни работы, ни близкого друга. Но отчего-то на душе у нее стало гораздо легче, словно с нее свалилась тяжелая каменная плита. Неужели это случилось только оттого, что она сумела разгадать головоломку, над которой они бились с Павлом Арнольдовичем?

Но раз уж у нее теперь есть и ключ, и замочная скважина — нужно открыть шкатулку и увидеть, что же в ней спрятано. Наверняка это что-то ценное и интересное…

Девушка вставила крошечный ключ в скважину, осторожно повернула его и снова на мгновение замешкалась, не решаясь открыть шкатулку.

Что там спрятано? Какая-то старинная драгоценность?

Судя по весу и звуку, с которым перекатывалась эта вещь внутри шкатулки — это что-то довольно большое, не перстень и не серьги. Возможно, браслет или бриллиантовая диадема…

Перед внутренним взглядом Антонины возникла крошечная корона, усыпанная бриллиантами…

Но может, там что-то совсем другое…

Рик сидел возле нее. Ему передалось волнение хозяйки, он с интересом смотрел на шкатулку и часто дышал, поскуливая от нетерпения.

Хватит откладывать! Сейчас она увидит все своими глазами!

Девушка решительно откинула крышку шкатулки… и с трудом сдержала разочарованный вздох.

В шкатулке не было никаких драгоценностей, никаких украшений.

В ней лежал старинный компас. Он был сделан не из меди и не из дерева, а из какого-то незнакомого металла, похожего на тусклое серебро, но отливающего, в зависимости от освещения, то синими, то фиолетовыми отблесками. Буквы на нем были незнакомые, возможно, арабские или персидские, а ажурная стрелка, тоже сделанная из незнакомого сплава, металась, указывая в разные стороны.

Рик при виде этого компаса зарычал и попятился.

— Что ты? — проговорила Тоня, почесав пса за ухом. — Это же просто старинная безделушка… Компас, да к тому же еще испорченный!

Ну что ж, подумала она, значит, не судьба ей найти старинные драгоценности… Ну ладно, потом можно показать свою находку Павлу Арнольдовичу, ему будет интересно! Вообще, этот компас будет на месте в коллекции географического музея!

Она положила компас в карман, чтобы потом показать его старому профессору.

В это время в дверь ее комнаты постучали.

— Заходите, не заперто! — отозвалась девушка.

Дверь открылась, и в комнату вошел Платон Николаевич, тот сторож, который накануне подобрал их с Риком на дороге и привез в музей. В руках у него был расписанный цветами подносик с дымящейся чашкой кофе и тарелкой бутербродов.

— Доброе утро! — проговорил он, улыбаясь. — Поднялись?

Почему-то его улыбка показалась Тоне смущенной и неуверенной. Как будто не он улыбался, а только маска, которую он натянул на лицо. А там, под этой маской, скрыто страдание и вина.

Но наверняка это ей только показалось…

— Да мы уж давно поднялись. Рик проснулся рано, я уж его вывела…

Тоня с благодарностью взяла с подноса кофе, сделала большой глоток, откусила бутерброд. Хотела поделиться с Риком, но сторож покачал головой:

— Не надо, сейчас я накормлю его сухим кормом.

Только теперь Тоня почувствовала, как проголодалась. Она доела бутерброд, взяла второй, допила кофе.

Вдруг голова у нее закружилась, комната поплыла перед глазами.

Тоня присела, удивленно оглядываясь.

Что это с ней? То ли кофе слишком крепкий, то ли на нее так подействовала затхлая музейная атмосфера…

Платон Николаевич смотрел на нее как-то странно, как будто чего-то ждал.

— Что-то мне нехорошо… — проговорила Тоня, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Наверное, нужно выйти на воздух! — поспешно проговорил Платон Николаевич. — Пойдем, прогуляемся!

В его движениях появилась какая-то странная суетливость. Он взял Тоню под руку, повел ее к двери.

Тоня хотела сказать, что никуда не хочет идти, а лучше немного полежит, но ее охватила странная апатия. Она послушно, автоматически переставляла ноги, не в силах ничего сказать.

Рик заскулил, двинулся за ними.

— А… Рик… Он пойдет с нами? — проговорила Тоня, едва шевеля языком.

— Нет. — Платон Николаевич перехватил поводок Рика, привязал к ножке стола. — Ему нужно остаться здесь, скоро придет наш завхоз, посмотрит на него. Мы ведь хотели устроить Рика на работу…

— Хо… те… ли… — с трудом выговорила Тоня и послушно последовала за сторожем.

Они вышли на улицу, подошли к знакомой машине, Платон Николаевич открыл дверцу, толкнул Тоню на пассажирское сиденье.

Тоня хотела возразить — зачем садиться в машину? Они ведь хотели пройтись по свежему воздуху? Однако сил возражать и сопротивляться у нее не было, она послушно села, и они куда-то поехали.

Тоня тупо смотрела перед собой. Мысли ворочались у нее в голове, медленно перекатывались, как тяжелые валуны.

С ней происходит что-то неправильное, что-то плохое. Куда везет ее Платон Николаевич? Почему они оставили Рика в музее?

— Куда… мы… едем? — спросила она еле слышно.

— В одно место… — пробормотал Платон Николаевич. — В одно хорошее место… Там тебе будет удобнее, чем в музее…

— Не… не хочу…

— Прости меня, девонька! — проговорил вдруг сторож, и по его щеке вдруг поползла слеза.

— За… что… — выдавила Тоня.

Она хотела спросить, за что Платон Николаевич просит у нее прощения, но не смогла выговорить такую длинную фразу.

Он понял ее иначе.

— Прости, девонька! — повторил он трясущимися губами. — Я бы тебе не сделал ничего плохого, но они… они похитили моих внуков…

Час назад, когда он ответил на звонок с неопознанного номера, незнакомый голос, скрипучий и холодный, как металл на морозе, проговорил:

— Платон Николаевич?

— Да, это я, — ответил сторож, и настроение у него резко испортилось. Хотя ему еще ничего не сказали, но от такого голоса можно было ждать только неприятностей. Причем серьезных неприятностей.

— Платон Николаевич, Саша и Паша у нас.

— Что? Что значит — у вас?

— Это значит, что мы похитили ваших внуков, и только от вас зависит, получите ли вы их обратно и в каком виде вы их получите. Молчите, не перебивайте меня! Слушайте, что вы должны сделать, чтобы вашим внукам не причинили никакого вреда.

Платон Николаевич почувствовал, как душу его заполняет какая-то черная вязкая масса. Он не мог говорить, только слушал страшный голос.

— Вчера вы подсадили на шоссе девушку с собакой, привезли ее в музей. Насколько нам известно, она и сейчас там. Если вы хотите вернуть своих внуков, вы сейчас возьмете в почтовом ящике музея адресованный вам конверт. В этом конверте вы найдете пакетик с белым порошком. Этот порошок нужно всыпать в воду, или в чай, или в кофе — не важно куда, важно, чтобы та девушка, Антонина, выпила его. После этого она станет очень послушной. Вы посадите ее в машину и привезете к нам. Адрес уже выставлен в навигаторе, который мы оставили в вашей машине. Вы меня поняли? Вы все сделаете, как я сказал?

— Да, я это сделаю… — негромко проговорил Платон Николаевич. — Я сделаю все, что вы скажете… Только, пожалуйста, прошу вас… Не причиняйте мальчикам никакого вреда!

— Не беспокойтесь. Все зависит только от вас. Когда вы привезете девушку — вам дадут адрес того места, где находятся Паша и Саша.

— Вот так… — проронил Платон Николаевич, закончив свой рассказ. — Разве я мог отказаться?

Он не ждал от Тони какого-то ответа. Он вообще рассказывал все это не столько ей, сколько самому себе — чтобы заговорить свою совесть, чтобы убедить самого себя, что не мог поступить иначе.

Но Тоня ответила.

— Не… могли… — проронила она слабым, невыразительным голосом.

От этого Платону Николаевичу стало еще хуже.

Впрочем, менять что-то было поздно.

— Поворот направо. Через двести метров конец маршрута! — проговорил механический голос навигатора.

Машина свернула с Выборгского шоссе, проехала по узкому проулку между заколоченными дачами. Впереди показалась кованая ограда. В ней не было ворот, и Платон Николаевич затормозил.

Теперь он разглядел за оградой разросшиеся кусты и старые надгробия.

Они приехали к кладбищу.

От этой мысли ему стало особенно невыносимо. Неужели он привез Тоню на смерть? Неужели ей суждено быть похороненной на этом заброшенном кладбище?

Вдруг раздался металлический скрежет, и одна секция ограды сдвинулась с места. В открывшийся проем прошел горбун в сером ватнике и надвинутой на глаза кепке. В левой руке он держал метлу, опираясь на нее как на посох.

— Здорово, дяденька! — проговорил горбун, подходя к машине. — Привез? А, вижу, привез!

— Где мои внуки? — дрожащим голосом спросил Платон Николаевич.

— Торопливый какой! — Горбун хрипло засмеялся. — Получишь, получишь своих спиногрызов! Сейчас с нее начнем!

Он по-хозяйски открыл дверцу машины, вытащил из нее Тоню. Девушка вяло сопротивлялась, в ее глазах сквозь тусклую пелену апатии проступил ужас.

— Где мои внуки?! — громче, требовательнее повторил Платон Николаевич.

— Вот, держи! — Горбун протянул ему другой навигатор, первый забрал. — Он тебя приведет прямо к внукам! Но смотри — чтобы никаких фокусов!

Горбун поплелся к ограде кладбища, придерживая за локоть Антонину. Девушка послушно переставляла ноги.

Платон Николаевич смотрел то на нее, то на навигатор.

Вдруг прибор заработал, и женский голос проговорил:

— Разворот на сто восемьдесят градусов!

Платон Николаевич тяжело вздохнул и выжал сцепление.

Тоня шла за страшным горбуном, лишенная воли к сопротивлению. Вокруг были поваленные надгробия, разросшиеся кусты. Страх и безысходность поднимались со дна ее души, из-под тяжелого и душного покрова апатии.

Куда ведет ее этот страшный человек? Что ему нужно от нее? Что ждет ее в конце пути?

Она попыталась остановиться, но ноги не слушались ее, они переступали в том направлении, куда подталкивал ее горбун.

Впереди за густыми кустами показалось какое-то массивное строение — квадратная постройка из черного камня. Должно быть, какая-то семейная усыпальница.

Ко входу в эту усыпальницу вели широкие гранитные ступени.

Горбун подтолкнул Тоню к этим ступеням, она послушно поднялась по ним. Горбун достал ключ, открыл замок, втолкнул девушку внутрь склепа.

По сторонам от центрального прохода располагались каменные саркофаги, закрытые массивными плитами с вырубленными на них надписями. В глубине склепа, у задней стенки, виднелось высокое надгробие, обелиск из черного полированного гранита.

Однако горбун не пошел к нему. Он остановился возле одного из саркофагов, нажал рукой на верхнюю плиту.

Плита отъехала в сторону, открыв внутренность саркофага.

— Полезай внутрь! — приказал горбун.

Тоня почувствовала ужас от того, что ей предстояло.

Оказаться заживо погребенной в саркофаге! Может быть, разделить его с давно истлевшим покойником!

Она попыталась сопротивляться — но попытка эта была вялая, бессильная, и даже сам ужас перед погребением заживо был какой-то вялый — у нее не было сил даже на страх. Горбун подтолкнул ее, помог подняться по каменным ступеням, толкнул в спину — и она сама не поняла, как оказалась в саркофаге.

К счастью (если в ее положении уместно употреблять это слово), покойника в саркофаге не было, она была там одна.

Каменная крышка саркофага со скрежетом вернулась на место, Тоня оказалась в непроницаемой тьме.

От холода мысли ее начали понемногу проясняться. Хотя, возможно, холод был ни при чем, возможно, просто заканчивалось действие того препарата, который подсыпал ей Платон Николаевич.

На смену вялости и апатии пришел страх.

Ее заживо похоронили! Скоро в саркофаге закончится воздух, и она умрет от удушья!

Минута шла за минутой, но дышать было по-прежнему легко, хотя воздух был тяжелый и спертый. Должно быть, в саркофаге была предусмотрена вентиляция.

Значит, удушье ей не грозит. Но от этого ее положение не становится лучше. Она не умрет от удушья, но умрет от холода, от жажды, да просто от страха. Потому что с прекращением действия наркотика на место апатии пришел леденящий, всепроникающий ужас. Ужас перед беспросветной тьмой, перед нависающей над ней тяжестью каменной гробницы.

Антонина пошевелилась, подняла руку, потом другую.

Теперь тело снова слушалось ее.

Она попыталась надавить на крышку саркофага, приподнять ее — но это было все равно что пытаться поднять гору.

Тут она вспомнила, что у нее есть мобильный телефон.

Как она не подумала об этом раньше!

Она сунула руку в карман, достала телефон…

Дисплей светился, но значок в углу показывал отсутствие сети. Наверное, толстые каменные стенки саркофага или кованые решетки склепа не пропускали сигнал.

Антонина опустила руки — в буквальном и переносном смысле, повернулась, чтобы переменить неудобную позу — вдруг что-то твердое впилось ей в бок. Она сунула руку в карман и нащупала там старинный компас, который нашла в шкатулке. Она достала его — просто чтобы не мешал, не причинял боли.

Вот уж бесполезная вещь, особенно в ее теперешнем положении!

Она подняла компас, машинально взглянула на него.

Собственно, какой смысл смотреть на что бы то ни было, если вокруг — черная беспросветная тьма, буквально — хоть глаз выколи!

Но, как ни странно, она увидела в темноте ажурную золотистую стрелку компаса.

Стрелка колебалась, выписывая в темноте сложный танец.

«Какая мне польза от этого компаса! — подумала Тоня. — Пусть даже он старинный и очень ценный, проку от него никакого. Я хочу сейчас только одного — выбраться из этого каменного гроба!»

Вдруг светящаяся стрелка компаса замерла, и из ее острия вырвался тонкий золотой луч. Он прорезал темноту, указывая на какую-то точку на крышке саркофага прямо над головой Антонины.

Девушка удивленно проследила за лучом. Он упирался в крошечный, почти незаметный выступ на каменной плите. Антонина чуть заметно пошевелилась, сдвинув компас — но стрелка и исходящий от нее луч по-прежнему указывали на ту же самую точку, на тот же выступ. Антонина из чистого любопытства подняла свободную руку, дотронулась до выступа, слегка нажала на него…

И случилось неожиданное: каменный выступ мягко вдавился в крышку саркофага, как вдавливается кнопка вызова лифта, и в ту же секунду тяжелая плита с душераздирающим скрежетом отъехала в сторону.

Саркофаг открылся.

Тоня лежала на спине, все еще не веря в свое освобождение, и жадно вдыхала сырой и свежий воздух. Пусть это был застоявшийся воздух кладбищенского склепа, но по сравнению с тем воздухом, которым она дышала в саркофаге, он показался девушке свежим и благоуханным, как весенний ветерок в цветущей апельсиновой роще.

Отдышавшись и осознав, что каким-то чудом сумела открыть каменный гроб, Антонина поднялась на ноги и выбралась из саркофага.

Она огляделась по сторонам.

Только что у нее было только одно желание — выбраться из каменного саркофага, но теперь ей не терпелось покинуть склеп, уйти с этого кошмарного кладбища.

Тоня подошла к двери склепа, подергала ее…

Дверь была заперта снаружи на висячий замок. Антонина видела этот замок через решетку, но никак не могла до него добраться. Да если бы и смогла, у нее не было ключа от этого замка, а открывать замки без ключа она не умела и не представляла, как это делается.

Отчаяние снова охватило ее.

Она выбралась из саркофага, но не стала ближе к свободе. Из этого склепа ей не выбраться собственными силами, а скоро может возвратиться кошмарный горбун…

Правда, теперь она владела своим телом и могла сопротивляться, но справится ли она с этим ужасным человеком?

В ее голове возник план: спрятаться за одним из саркофагов, а когда горбун придет за ней — попытаться оглушить его чем-нибудь тяжелым и сбежать через открытую дверь…

Антонина решила обойти склеп, чтобы найти то, чем можно оглушить горбуна. Если ей повезет — возможно, она найдет другой выход из склепа…

Она осторожно шла вдоль стены склепа, вглядываясь в темноту. С одной стороны от нее был ряд надгробий, точнее, каменных саркофагов, вроде того, из которого она только что выбралась, с другой стороны — стена склепа, в которой было проделано много небольших просветов, но не было дверей. В эти просветы девушка могла видеть залитое сумерками безлюдное кладбище, буйно разросшиеся кусты сирени и барбариса, покосившиеся восьмиконечные кресты, поваленные надгробия, но выбраться через них было невозможно, они были слишком малы даже для ребенка, не говоря уже о взрослом человеке.

Антонина снова взглянула на саркофаги.

Крышка одного из них показалась ей немного сдвинутой. Под влиянием неосознанного порыва она навалилась на нее, сдвинула в сторону…

И попятилась в испуге.

В каменном гробу лежал мертвец. Причем это был не скелет, не высохший покойник, похороненный в саркофаге больше сотни лет назад — это был человек в современной одежде, умерший не так давно. Не умерший — убитый, поняла Антонина, увидев черное пулевое отверстие во лбу мертвеца.

Она в ужасе оглядела ряды саркофагов.

Может быть, в каждом из них спрятан убитый человек? И она должна была занять место в этом ужасном ряду…

Вдруг девушка услышала за стеной склепа приближающиеся голоса.

Она хотела уже закричать, позвать на помощь, но тут разглядела в сгущающемся сумраке приближающиеся к склепу фигуры — и крик замер у нее в горле.

К склепу шли три человека, одним из них был все тот же знакомый ей горбун. Как и прежде, он ковылял, опираясь на свою метлу, то и дело оглядывался на своих спутников и что-то им объяснял. Это были два мужчины, как две капли воды похожие друг на друга. Пожилые, лысые, как коленка, с желтоватой пергаментной кожей, словно натянутой на череп, с резкими чертами лица, они были похожи на двух старых стервятников.

Во всем их облике было что-то зловещее.

Антонина поняла, что ее план не имеет шансов на успех: даже с одним горбуном ей было бы непросто справиться, против троих же злоумышленников нечего было и пытаться…

Она прислушалась к тому, что говорил близнецам горбун.

— Тут она, тут! Я ее в каменном гробу оставил, никуда не денется! Можете ее забирать и делать с ней все, что хотите. А мента того я в подземелье спустил…

— Мента? Какого мента? — удивленно спросил один из близнецов.

— Я же говорил… Пришел тут какой-то мент, высматривал все, вынюхивал… Ну, я его и столкнул в подземелье. Оттуда он никогда не выберется, вы же знаете!

— Я об этом ничего не знал! — проговорил скрипучим голосом старый стервятник.

— Он говорил об этом мне, — перебил его брат.

— Да? Но почему ты мне не сказал об этом?

— Не посчитал нужным!

— Это может быть важно! Что за мент? Как он нашел это место? Ты должен был все мне рассказать! В конце концов, я принимаю решения! Я старший!

— Ты меня уже достал своим старшинством! — огрызнулся второй стервятник. — Хватит уже! Мы пришли!

— Ладно, поговорим об этом позже! Сперва разберемся с этой девчонкой!

За этим разговором все трое подошли к двери склепа. Горбун достал связку ключей и перебирал их, отыскивая нужный.

Антонина заметалась по склепу, думая, куда спрятаться.

Единственным укрытием, где она могла скрыться, было высокое гранитное надгробие возле задней стены склепа. Впрочем, Антонина понимала, что здесь ее тоже быстро найдут. Но она могла выиграть хоть немного времени…

Девушка скользнула за гранитный обелиск.

Между ним и стеной было совсем немного места, она едва поместилась в этом проеме и замерла, стараясь не издавать ни звука.

Дверь склепа с ревматическим скрипом отворилась, горбун вошел первым, за ним последовали близнецы.

— Где она? — нетерпеливо проговорил один из них, потирая руки.

— Вот тут, тут, в этом гробике! — ответил горбун и сдвинул крышку саркофага, в котором оставил Антонину.

На несколько секунд в склепе воцарилась поистине мертвая тишина. Наконец один из братьев-стервятников нарушил ее, проговорив своим скрипучим голосом:

— Ты что, пошутить решил? Так имей в виду — с нами шутить не стоит! Мы шутки плохо понимаем!

— Она была здесь, дяденьки! — забормотал горбун. — Точно вам говорю — я ее здесь оставил!

— И куда же она, в таком случае, подевалась? — скептически переспросил стервятник.

— Может, ты просто перепутал гробы? — предположил его брат.

— Сейчас проверю… — Горбун открыл второй саркофаг, третий, четвертый…

— Нету… — бормотал он, сдвигая каменные крышки. — И тут нету… Как же так?.. Вылезла как-то… Как же это она вылезла? Да не может быть, чтобы вылезла… но тогда она где-то здесь, в склепе! Вы же видели, замок на двери висел… Она не могла выйти…

— Ну, так ищи быстро!

Горбун огляделся по сторонам и уверенно двинулся к обелиску, за которым пряталась Антонина.

— Там она, — проговорил он, приближаясь. — Там она прячется! Больше ей негде быть!

Антонина в ужасе смотрела на приближающегося злодея. Еще полминуты — и он найдет ее, а потом…

Она не хотела и не могла думать о том, что за этим последует. Ее сковал ледяной ужас. Пытаясь хотя бы на долю секунды отсрочить неизбежное, она вжалась спиной в стену склепа, переступила по каменным плитам…

Вдруг плита у нее под ногами отъехала в сторону, точнее, наклонилась, как крышка мусоропровода. Антонина потеряла опору и провалилась в черный колодец.

Колодец был не прямой, а наклонный, с удивительно гладкими стенками. Девушка скользила по нему в бездонную тьму. Это напомнило ей турецкий аквапарк, в котором ей довелось побывать несколько лет назад — стремительное скольжение в темной трубе…

Тогда, в том аквапарке, она вылетела из трубы на яркий солнечный свет и упала в голубую воду бассейна.

На этот раз падение завершилось не так приятно: колодец оборвался, девушка пролетела еще немного и свалилась на гору какого-то тряпья.

Наступила тишина.

Антонина приподнялась, ощупала свое тело.

Вроде бы она ничего не переломала, отделалась только легкими ушибами и ссадинами. Но она не представляла, где находится и как отсюда выбраться…

Она проверила свои карманы.

При падении в колодец она ничего не потеряла: в левом по-прежнему лежал мобильный телефон, в правом — старинный компас.

Она вытащила телефон, нажала на кнопку.

Сети по-прежнему не было, но дисплей засветился, разрушив непроглядную тьму подземелья. Этот слабый свет показался ей живительным, как глоток свежего воздуха.

Тоня подняла телефон над головой, посветила им в разные стороны. Голубоватое свечение было слишком слабым, чтобы осветить подземелье, но все же девушка смутно различила высоко над головой каменные своды, а впереди — три туннеля, расходящиеся в разные стороны.

Ее снова охватило отчаяние.

Она оказалась в какой-то пещере, в подземном гроте, без воды и еды. Единственный источник света — мобильный телефон, батарейка которого скоро разрядится.

Тоня вспомнила, как горбун говорил братьям-близнецам, что сбросил в подземелье какого-то мента, то есть полицейского. Тогда он еще добавил, что тот никогда не сможет выбраться из этого лабиринта… Тем более не сможет выбраться она, слабая женщина!

Но нельзя поддаваться отчаянию! Нужно что-то делать, куда-то идти… Должен же быть отсюда какой-то выход…

Хотя мерзкий горбун говорил, что найти этот выход невозможно…

Тоня подошла к развилке и задумалась, по какому коридору пойти. Ей вспомнилась картина «Витязь на распутье» из школьного учебника. Перед тем витязем, как и перед ней сейчас, были три дороги, и все три не обещали ничего хорошего. «Налево пойдешь — коня потеряешь, прямо пойдешь — голову сложишь»…

Нет, нужно все же куда-то идти!

Она решилась и пошла направо.

Посветила вперед телефоном и зашагала, определив, что от следующей развилки ее отделяет метров пятьдесят.

Тут где-то далеко впереди она услышала человеческий голос.

Тоня закричала в ответ — и через несколько секунд снова услышала далекий, приглушенный расстоянием крик.

Тоня бросилась на этот голос, не размышляя.

Только через несколько минут в ее голове мелькнула мысль, что это мог быть голос горбуна или еще какого-то злодея… Но скорее это все же тот полицейский, про которого говорил горбун!

В глубине души ей было все равно, кого она встретит — лишь бы найти живого человека, лишь бы не оставаться одной во мраке подземелья!

Она дошла до развилки и снова остановилась. Перед ней снова расходились три коридора. Голос в темноте больше не звучал, она не могла сообразить, какой коридор приведет ее к товарищу по несчастью.

Она снова закричала:

— Эй, где ты! Отзовись!

Несколько секунд было тихо, но наконец откуда-то из темноты донесся едва слышный отклик. Однако стены подземелья отражали далекий голос, эхо множилось, и было невозможно понять, из какого коридора он доносится.

Подумав немного, Тоня снова пошла по правому коридору.

Однако не успела она пройти и нескольких шагов, как замерла в ужасе: из темноты на нее смотрели черные глазницы черепа.

Тоня попятилась, посветила перед собой…

И увидела, что вдоль стен коридора выложены сотни, если не тысячи выбеленных временем человеческих черепов!

Она в ужасе покинула этот коридор, свернула в другой — но в нем тоже были выложены черепа.

Девушке казалось, что еще немного — и она сойдет с ума от страха.

Но тут далеко впереди снова раздался человеческий голос.

Тоня закусила губу и решительно пошла вперед, стараясь не глядеть на черепа.

Так она шла несколько минут.

Коридор оборвался, перед ней снова была развилка. Как и прежде, в темноту вели три новых коридора.

— Эй! Где ты?! — закричала девушка.

Голос ответил ей почти сразу, но опять эхо обманывало ее, и Антонина не могла понять, какой коридор приведет ее к другому узнику подземелья.

Она сунулась в левый коридор, в правый…

Наконец она выбрала один из коридоров и пошла по нему.

Как и прежде, вдоль стены коридора были выложены черепа.

Тоня шла вперед, стараясь не смотреть на них.

Сейчас она даже не думала о том, как выберется на свободу.

Больше всего на свете она хотела сейчас встретить того человека, который, так же как она, блуждает в беспросветной тьме подземного лабиринта.

Снова развилка…

Она закричала и вскоре услышала ответ — но теперь он был гораздо тише. Выходит, она не приблизилась к другому человеку, а отдалилась от него…

Тоня в отчаянии заметалась, споткнулась и упала.

При этом с резким металлическим звуком из ее кармана выпал старинный компас.

Девушка взглянула на него.

Золотая стрелка компаса уверенно указывала на левый коридор.

Она вспомнила, как этот компас помог ей выбраться из саркофага… Конечно, это могло быть случайным совпадением, но другой надежды у нее все равно не было.

Тоня подобрала компас и вошла в левый коридор.

Как и прежде, его стены были выложены черепами.

Тоня быстро шла, ни на что не отвлекаясь.

Снова развилка.

Девушка взглянула на компас. Стрелка четко указывала на правый коридор. Тоня снова зашагала вперед.

Перед следующей развилкой она снова закричала, незнакомец отозвался — на этот раз его голос был гораздо слышнее. Правда, она по-прежнему не смогла определить, из какого коридора он доносится, но золотистая стрелка компаса указывала на центральный коридор, и Тоня пошла по нему.

А после третьей развилки она увидела впереди высокую мужскую фигуру.

— Господи, какое счастье! — проговорила она и устремилась навстречу незнакомцу.

Непроизвольно она бросилась ему на шею, он крепко прижал ее к груди, очевидно обуреваемый такими же чувствами.

Когда первая радость от встречи прошла, Тоня пригляделась к незнакомцу и поняла, что уже видела этого человека — он стоял возле сгоревшего дома Самохиных.

Правда, ее он там не видел! И теперь теряется в догадках.

— Кто вы? — проговорил мужчина. — Как вы здесь оказались?

— Ох, это долгий разговор! — вздохнула Тоня, с тоской думая, как она объяснит полицейскому все, что с ней случилось.

— А у нас, по-моему, времени сколько угодно, — тоскливо ответил он. — Вот всего остального… Ни воды, ни еды, ни света… Скажите хоть, как вас зовут!

— Тоня… — проговорила девушка смущенно. — А вы ведь из полиции?

— А откуда вы это знаете? — подозрительно спросил мужчина.

— Горбун, который затащил меня в склеп, сказал своим хозяевам, что столкнул в подземелье полицейского. Я и решила, что это вы… Маловероятно, что тут бродит кто-то еще…

— Правильно решили! А вас, стало быть, тоже этот горбун сюда столкнул?

— Нет, в склеп он меня притащил, а сюда я сама провалилась… Хотела сбежать от горбуна и его хозяев… А как вас зовут? — спросила девушка, чтобы увести разговор от опасной темы.

— Майор Веригин… — проговорил мужчина. — То есть, извините, Степан. А вы, значит, Тоня…

— Ну да…

— Тоня, Тоня… — задумчиво проговорил майор. — А вы случайно не Антонина Барсукова?

— Да… — опасливо ответила девушка и задала тот же вопрос, что майор минуту назад. — А откуда вы это знаете?

— Догадался… — пробасил майор. — Я вообще-то вас искал… Хотел с вами поговорить о Самохиных и о том, что происходило в их доме, когда вы за ним присматривали…

— Я с вами охотно обо всем поговорю, — перебила его Тоня. — Но только когда мы отсюда выберемся.

— Если, — поправил ее майор.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что блуждаю здесь уже давно. Несколько часов. И все это время пытался найти выход. Но только совершенно безуспешно. Здесь такой лабиринт… Я много раз выходил на одно и то же место, многие коридоры узнаю — но выхода не нашел. Так что, боюсь, мы с вами останемся здесь навсегда.

В голосе Веригина была усталая обреченность.

— А разве вас не ищут ваши коллеги?

— Даже если ищут, даже если каким-то чудом меня проследят до кладбища — они наверняка не догадаются, что в склепе есть вход в подземелье. Черт, ну надо же так проколоться! — Он скрипнул зубами от досады. — Поехал сюда один, никому не сказал!

Блуждает один несколько часов! Тоня от души посочувствовала незнакомому человеку. Тут в голове у нее мелькнула неожиданная мысль.

Она вспомнила, как старинный компас помог ей выбраться из саркофага, как привел ее к майору. Может быть, он поможет ей выбраться и из этого подземного лабиринта?

— Кажется, у нас есть надежда! — проговорила она не слишком уверенно.

— Надежда? Какая надежда?

— У меня есть компас!

— Компас? — Веригин покачал головой. — Не думаю, что он нам поможет. Даже если он здесь работает, в чем я не уверен, он показывает всего лишь направление на север. Этого недостаточно, чтобы выбраться из этого лабиринта. У нас ведь нет карты, мы не знаем, в какой стороне выход, на севере или на юге…

— Это не обычный компас! — возразила Антонина. — Он показывает не на север. Правда, я не совсем уверена, но мне кажется, он показывает то направление, которое его владельцу особенно нужно в данный момент. По крайней мере он помог мне найти вас.

— Ерунда какая-то… — недоверчиво проговорил майор.

— Ерунда не ерунда, но это — наш единственный шанс!

Она сама удивилась, насколько уверенно звучит ее голос. Нужно было приободрить этого Веригина, он совсем пал духом. Еще бы, часов пять небось тут бродит…

Антонина достала старинный компас, положила его на ладонь.

Стрелка компаса плясала как сумасшедшая.

— Что-то я не вижу… — начал Веригин.

«Прошлые разы, когда компас помог мне, — подумала Тоня, глядя на стрелку, — я была сосредоточена на одном-единственном желании: выбраться из саркофага, найти блуждающего в лабиринте человека… Нужно и сейчас сосредоточиться на одном желании — желании найти выход из этого подземелья! Выйти самой и вывести его!»

Тут же золотая стрелка замерла, указывая на один из уходящих во тьму коридоров.

— Туда! Нам нужно идти туда! — показала Тоня на этот коридор. — Туда показывает стрелка!

— Вы что, серьезно в это верите? — с сомнением проговорил Веригин. — По-моему, это детские сказки…

Он хотел еще что-то сказать, но вовремя одумался и прикусил язык.

«Лучше, — подумал он, — хоть что-то делать, чем впадать в отчаяние. Лучше идти, пусть даже по кругу, чем стоять на месте и жаловаться на судьбу».

— Вот именно, — Тоня взяла его за руку, — лучше идти, чем препираться.

Пленники подземелья пошли в направлении, которое указывала стрелка компаса.

Они шли и шли по бесконечным, похожим друг на друга коридорам. Всюду было одинаково темно и сыро, всюду за ними следили пустые глазницы выбеленных временем черепов.

На каждой развилке они останавливались, сверялись с компасом и шли по тому коридору, на который указывала им золотистая стрелка.

Дисплей Тониного телефона светился все слабее и слабее. Еще час, может быть, два — он совсем погаснет. Поэтому Тоня старалась включать его как можно реже. К счастью, стрелка компаса светилась в темноте, причем девушке казалось, что это свечение не только не бледнеет, но становится все ярче и ярче. Возможно, это объяснялось тем, что ее глаза все больше привыкали к мраку подземелья.

Вначале майор время от времени с грустью отмечал, что во время своих одиноких блужданий уже был в тех коридорах, по которым они теперь проходят. Конечно, все коридоры были похожи один на другой, но он делал на стенах какие-то пометки и теперь находил их.

Он не говорил об этом своей спутнице, чтобы не лишать ее последней надежды.

Однако через какое-то время пометки исчезли, да и само подземелье неуловимо изменилось. Коридоры стали немного шире и суше, каменные своды потолка — выше, воздух казался теперь не таким спертым и тяжелым, как прежде.

Впервые за все время заточения в душе майора шевельнулся слабый росток надежды.

Они шли и шли, и вдруг, впервые за все время пути, перед ними оказалась не обычная развилка.

Пройдя по очередному коридору, спутники вышли в круглый подземный зал, сводчатый потолок которого терялся в темноте. Посреди этого зала находилось каменное возвышение, на котором стояла сверкающая статуя. Это была фигура фантастического существа с телом человека и головой орла. Впрочем, тело этого существа было покрыто птичьими перьями.

— Что это такое? — вполголоса проговорила Тоня, подойдя к статуе и боязливо дотронувшись до нее. — Тяжелая какая! Кажется, она золотая!

Майор вслед за ней подошел к статуе, посветил, потом приподнял ее.

— Правда, золотая! — Он удивленно присвистнул. — Только золото так много весит! Откуда она здесь?

— Понятия не имею! — пожала плечами Тоня. — Но какая она красивая!

Действительно, статуя была красива какой-то удивительной, зловещей и экзотической красотой. Несмотря на полутьму, чувствовалось, что мастер, который создал ее, жил в далекие времена и на другом конце света.

— Что нам с ней делать? — протянул Веригин.

— Я думаю, мы должны взять ее с собой! — не задумываясь ответила Тоня. — Она наверняка очень ценная! Причем не просто стоит огромных денег — она единственная в своем роде, уникальная, достояние всего человечества! Мы не можем оставить ее здесь! Не знаю, как вы, но я себе этого никогда не прощу! И обратно сюда я ни за что не полезу, да мы и дороги назад не найдем!

Майор молчал, и Тоня, умоляюще взглянув на него, проговорила:

— Вы… Ты сможешь ее нести?

— Не знаю… Мы и сами-то не знаем, выберемся ли из этого подземелья, а тут еще эта тяжеленная статуя… Может быть, оставим ее здесь?

— А ты уверен, что мы еще раз сюда попадем?

«Ну и бог с ней, с этой статуей… — подумал майор. — Нам бы самим выжить, выбраться бы на свет божий, а тут еще эта дура тяжеленная…»

Однако вслух он этого не сказал, потому что и сам почувствовал, что статуя действует на него каким-то странным образом. Ему тоже невыносимо было представить, что они уйдут, оставив это золотое существо в темноте и тишине подземелья.

— Степа, ну пожалуйста… — умоляюще попросила Тоня.

— Ладно, я попробую…

Он взвалил статую на плечо, охнул:

— Килограмм сорок весит, не меньше! Еще хорошо, что полая внутри!

— Сможешь идти?

— А что делать? Скажи только куда!

Из круглого зала, где они находились, лучами выходили шесть коридоров.

Тоня взглянула на компас.

Его стрелка уверенно указывала на один из коридоров, спутники снова зашагали вперед.

Теперь, с тяжелой статуей на плече, Веригин шел гораздо медленнее. Время от времени ему приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание.

— Давай, я немножко понесу! — предложила Тоня после очередной такой остановки. — Ты хоть немного передохнешь!

— Нет уж, тебе этот груз точно не под силу! — возразил майор и снова зашагал вперед.

Теперь ему казалось, что чертова статуя весит не сорок килограмм, а все сто.

Так они шли и шли. Коридоры снова ветвились и разделялись, и казалось, им не будет конца. Тоня уже с сомнением смотрела на стрелку компаса. Она уже не была так уверена, что старинный прибор выведет их из подземного лабиринта. А Веригин после каждого поворота готов был бросить проклятую статую на пол и сам улечься рядом.

Но когда они оба уже были близки к отчаянию — очередной коридор закончился не развилкой, а крутой каменной лестницей, которая поднималась вверх и терялась в темноте.

— Это то, о чем я думаю? — проговорила Тоня, невольно понизив голос.

— Да, о чем тут думать? — радостно ответил ей Веригин. — Лестница выведет нас наверх, к людям, к свободе!

Тут он покосился на золотую статую и вздохнул:

— Не знаю только, смогу ли я подняться с этим чудовищем… Но оставить статую теперь, когда мы дошли почти до конца — это просто глупо… Я, понимаешь, с ней сроднился…

Следующие полчаса они карабкались по лестнице, то и дело останавливаясь, поддерживая друг друга. Золотую статую тащили теперь по очереди, потому что Веригин окончательно выдохся. Но с каждым шагом, с каждой ступенькой становилось светлее, воздух становился свежее, впереди маячила свобода.

Еще ступенька, еще…

Тоня шагнула еще раз — и почти вывалилась на земляной пол.

Она оказалась в каком-то полуразрушенном здании, через стрельчатые окна которого заглядывала ущербная луна. По этим окнам и всему облику строения Тоня поняла, что это — готическая часовня. Она как-то даже видела эту часовню в Шуваловском парке, недалеко от дворца графов Шуваловых.

— Ура! — закричала Тоня. — Свобода!

Веригин вытолкнул наверх статую и выбрался сам. Шагнув вперед, он повалился на пол и широко раскинул руки.

— Господи, как хорошо! — проговорил он, отдышавшись. — Воздух, свет, свобода… Тяжести этой нет… Я уже, честно говоря, не верил!

— А я в вас верил! — раздался из темного угла смутно знакомый Тоне скрипучий голос. — И оказался прав. Вы сделали для нас всю работу, принесли Пернатого бога…

Тоня повернулась и увидела двух мужчин, похожих друг на друга как две капли воды. Тех самых братьев-близнецов, которых привел к склепу горбун. Пожилые, лысые, с нездоровой желтоватой кожей, они напоминали двух старых стервятников.

— Вилен, ты должен мне рубль! — проговорил один из них, повернувшись к брату, и пояснил для Тони:

— Мы с братом поспорили на один рубль. Я считал, что вы выберетесь из лабиринта и принесете нам статую. Вилен был уверен, что у вас ничего не получится… Я выиграл, хотя я младший! — Старый стервятник засмеялся сухим неприятным смехом, больше похожим на кашель.

— Кто вы такие? — Веригин поднялся на ноги, и тут в его глазах вспыхнул огонек понимания. — Братья Серые!

Он потянулся за пистолетом, но старый стервятник уже сжимал свой пистолет в руке. Он вскинул его, прогремел выстрел — Веригин выронил пистолет, схватился за раненую руку.

— Не дергайся, майор! — проскрипел стервятник и двинулся вперед. — Ты свою игру уже отыграл! Сейчас настала наша очередь!

Он вытащил из кармана шприц, подошел к Тоне и задумчиво проговорил:

— Вы знаете, девушка, мой брат считает, что я излишне сентиментален. Но в моем возрасте это простительный грех. Вы хорошо поработали: нашли компас, более того, использовав его, отыскали статую. Мы давно за ней охотились. Ведь по самым скромным оценкам она стоит триста миллионов долларов. Так вот, за такую хорошую работу я хочу вас отблагодарить. Вы можете выбрать свою смерть. Или инъекция, от которой вы заснете вечным сном, или я столкну вас обратно в подземелье. В лучшем случае вы сломаете шею и умрете сразу, в худшем будете долго умирать с переломанными руками и ногами… Лично я на вашем месте предпочел бы инъекцию… Вашему другу я не предлагаю выбора…

Старый стервятник подошел вплотную к Тоне, заглянул в ее глаза.

Она в ужасе отступила — таким чистым, беспримесным злом, такой жестокостью веяло от этого старого человека…

Степан бросился вперед, чтобы оттолкнуть от нее старика, защитить ее…

Но второй брат выстрелил ему в ногу.

Веригин упал, чертыхаясь…

— Ну, раз вы не хотите выбирать, — проскрипел Марксэн. — Я сам сделаю выбор…

Он поднес шприц к Тониной руке…

В это мгновение из темноты бесшумно вылетела какая-то серая тень, метнулась к старику, и острые зубы сомкнулись на его руке.

— Рик! — воскликнула Тоня. — Рикуша! Как ты меня нашел?

Старый стервятник вскрикнул, покачнулся, упал. При этом шприц выпал из его руки, вертикально застрял между досками пола…

Рик бросился на него, наступил на грудь, по всем правилам собачьей школы проведя задержание.

В ту же секунду снова прогремел выстрел.

Пес упал на бок, жалобно заскулил.

Вилен подбежал к своему брату, склонился над ним, но тот не подавал никаких признаков жизни: падая, он напоролся на свой шприц и сам себе сделал смертельную инъекцию…

Тоня метнулась к Веригину, который лежал, держась за простреленную ногу, но Вилен уже повернулся, вскинул пистолет и проскрежетал:

— За моего младшего брата!

Тоня зажмурила глаза, ожидая выстрела, боли и смерти.

Тут же прогремел выстрел. Но ничего не было — ни боли, ни чего-то еще более страшного.

Выждав мгновение, Тоня открыла сначала один глаз, потом другой.

Вилен лежал на боку, тяжело дыша, а в двух шагах от него, с пистолетом в руке, стоял капитан Нагорный.

— Ты чуть не опоздал, — проговорил Веригин, пытаясь приподняться. — А вообще, как ты нас нашел?

— Как-как! — проворчал капитан. — Вообще-то надо оставлять свои координаты, когда уезжаешь на дело! Я сообразил, что ты в районе Старообрядческого кладбища, попросил ребят из технического отдела отследить твой мобильный. Но сигнал твоего телефона пропал. Я тут все вокруг облазил, хотел уже возвращаться — тут мне сообщают, что снова засекли твой телефон! А это кто такие? — Он кивнул на двух братьев — одного мертвого и одного раненого.

— Познакомься — знаменитые братья Серые!

— Надо же! — Нагорный присвистнул. — Да ты ранен! Ничего, наши уже подъезжают…

— Я в порядке, — прохрипел Веригин. — Вот девушке помощь нужна…

— Я-то вовсе в порядке! — возразила Тоня. — Кому точно нужна помощь — это Рику…

Она склонилась над раненым псом. Тот тяжело дышал, но смотрелся героем.

— Рикуша, родной мой, куда он тебя ранил? — Тоня уже плакала, держа голову пса на коленях.

— Я, между прочим, тоже ранен! — В голосе Веригина прозвучала самая настоящая ревность.

— Обоих надо в больницу, — примирительно сказал капитан Нагорный, — вы, девушка, не бойтесь, подштопают вашего друга, будет как новенький, долго проживет, еще много у вас впереди хорошего будет!

— Спасибо, Нагорный, — прохрипел Веригин, — спасибо на добром слове…

— Я вообще-то про собаку говорил… — Нагорный пожал плечами.

Дон Кристобаль стоял на носу передней лодки и всматривался в приближающийся берег. Бывшие бунтовщики старательно работали веслами. Теперь глаза их горели надеждой и энтузиазмом. Им казалось, что еще совсем немного, и все мечты осуществятся, они увидят сказочную землю, где золота много, как морского песка.

Передняя лодка мягко ткнулась в песчаный берег.

Дон Кристобаль спрыгнул в воду, сделал несколько шагов и вышел на песчаный пляж. Первым шагнул на новую землю, как и должен, адмирал, первооткрыватель. Он сотни раз видел этот момент в мечтах — и был немного разочарован.

Земля как земля. Сырой тяжелый песок, груды водорослей, выброшенных прибоем. В сотне метров от берега темнела пальмовая роща.

Матросы один за другим выходили на берег, расходились в стороны. Один из них поднял горсть песка, разочарованно протянул:

— А где же золото?

Вдруг среди пальм мелькнула человеческая фигура, затем другая.

— Люди! — вскрикнул юнга.

Кто-то из матросов побежал к роще.

— Стойте! — проговорил адмирал, подняв руку. — Не следует пугать их. Наверняка этим людям не доводилось видеть ни одного белого человека. Нам нужно завязать с ними добрые отношения, тогда они сами принесут нам все, что нужно — воду, плоды, золото…

Он вернулся к лодке, взял свой сундучок, достал из него припасенные для такого случая дары — разноцветные бусы, красивые гребни, маленькие зеркала. Такие подарки очень нравились обитателем африканских берегов, должны они понравиться и жителям Индии…

Разложив свои дары на песке поближе к краю пальмовой рощи, дон Кристобаль отступил к самому берегу и приказал сделать то же самое всем своим людям. Моряки выстроились вдоль кромки воды и приготовились ждать.

Так они простояли не меньше получаса, терпение их начало подходить к концу, но тут среди деревьев показалось несколько человеческих фигур, и вскоре самый смелый из туземцев подошел к дарам адмирала.

Это был высокий смуглый человек, вся одежда которого состояла из нескольких пальмовых листьев, обвязанных вокруг бедер. Волосы на голове туземца были заплетены в длинные косички и украшены морскими раковинами.

Туземец наклонился над подарками, потрогал их, что-то удивленно проговорил на своем языке и вдруг отскочил в сторону, как испуганный заяц. Так он постоял минуту, испуганно оглядываясь по сторонам, затем снова подкрался к подаркам, схватил одну связку бус и стремглав бросился к лесу.

Через минуту несколько дикарей последовали его примеру: подкрались к подаркам, что-то схватили и бросились наутек.

— Не бойтесь нас! Мы пришли к вам с миром! — громко проговорил дон Кристобаль и поднял руки ладонями вперед, показывая, что в них нет оружия.

Некоторое время туземцы оставались под защитой деревьев, о чем-то переговариваясь между собой. Затем вперед вышел пожилой человек, на плечах которого красовалась шкура какого-то животного. По его важному виду дон Кристобаль предположил, что он — вождь племени или какое-то другое значительное лицо. Следом за этим туземцем шли двое молодых людей, которые несли связки фруктов и орехов — должно быть, его свита. Пожилой туземец остановился возле испанских даров, что-то с важным видом проговорил, обращаясь к испанцам. После этой речи молодые люди сложили на песок плоды и орехи и взамен их забрали все, что смогли взять в руки.

Дон Кристобаль решил, что первый контакт с туземцами налажен. Он вышел вперед и торжественно произнес:

— Приветствую вас, жители этой прекрасной, обильной плодами земли, от лица их величеств, католических государей Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской! Отныне вы — подданные их католических величеств, и вы в полной мере познаете их милость и расположение. Также скоро вы узнаете свет истинной католической веры, которого до сих пор были лишены. Я, как вице-король всех открытых земель, рад вручить вам дары ваших новых властителей!

С этими словами он взял у сопровождавшего его матроса лучшие из ожерелий и направился к туземному вождю.

— Не ходите туда, адмирал! — окликнул его дон Диего. — Кто знает, что задумали эти дикари! Позвольте мне сделать это за вас!

— Я не привык прятаться за чью-то спину! — высокомерно ответил дон Кристобаль и прибавил шагу.

Туземный вождь попятился, но затем оглянулся на своих спутников, приосанился и остался на месте, дожидаясь адмирала.

Наконец дон Кристобаль остановился перед ним и протянул вождю свои подношения.

Тот что-то проговорил, принял у дона Кристобаля подарки и взамен их протянул ему гирлянду, сплетенную из ярких птичьих перьев. Снизу к этой гирлянде была прикреплена крошечная фигурка — покрытый перьями человечек с головой орла.

Первый дипломатический контакт между представителями двух континентов был установлен.

Как выяснилось впоследствии, Колумб открыл не новый путь в Индию, а целый новый континент — Америку, полный чудес и сокровищ.

— Так вот, Тонечка! — говорил Павел Арнольдович, отпивая кофе. — Существует старинная легенда, что Христофор Колумб открыл Америку благодаря тому, что у него был старинный арабский компас. Легенда это или не легенда, но тот компас, который вы нашли, — действительно очень старинный и вполне мог принадлежать Колумбу. Поэтому он займет достойное место в Географическом музее…

Оставив Рика в больнице до утра, Тоня вернулась в музей, поскольку там оставались все ее документы. Сторож Платон Николаевич разрешил ей заночевать на прежнем месте. Сам он торопился домой. Его внуков нашли, целых и невредимых, но страшно перепуганных, так что дед решил первое время не отходить от них ни на шаг. Тут встретился Тоне Павел Арнольдович, теперь они пили вместе кофе и разговаривали обо всем. У них накопилось немало тем для разговора.

— А статуя? — спросила Тоня.

— Со статуей еще интереснее. Один из кораблей первой экспедиции Колумба был снаряжен на деньги богатого еврейского купца. Вернувшись из экспедиции, Колумб в благодарность за помощь и поддержку привез этому купцу какие-то дорогие индейские изделия. Вероятно, в их числе была и эта статуя. Ее подробное исследование еще предстоит, но думаю, что оно подтвердит эту гипотезу.

— Ничего не понимаю! — воскликнула Тоня. — Если эта статуя — индейская, то есть из древней Америки, если ее привез из Испании Кристофор Колумб — как она оказалась у нас, под Петербургом?

— В том же году, когда Колумб открыл Америку, — продолжил Павел Арнольдович, — по настоянию главы инквизиции Томаса Торквемады, всех евреев изгнали из Испании. Кто уехал в Италию, кто — в Турцию, кто — в северные страны. Тот купец, который финансировал плавание Колумба, переселился в Швецию. При этом он взял с собой все самое ценное, в том числе, разумеется, и эту индейскую статую. Территория, на которой теперь располагается Петербург, в те времена входила в состав Швеции, наш купец поселился в этих местах…

— А что — разве тогда здесь уже были какие-то поселения? — удивленно спросила Тоня. — Я думала, до того, как Петр основал Петербург, здесь были безлюдные места…

— Что вы, Тонечка! Здесь с раннего Средневековья была заселенная местность. Она называлась Ингерманландией. На том месте, где сейчас находится Санкт-Петербург, в шестнадцатом-семнадцатом веках располагалось около пятидесяти деревень и поселков — здесь жили шведы, финны, вепсы, другие финно-угорские народы. Парголово, один из пригородов Петербурга, не так давно отметил свое восьмисотлетие!

— Ничего себе! — удивленно протянула Тоня. — Люби и знай свой край родной! Но как эта статуя оказалась под землей? И вообще — что это за огромный подземный лабиринт?

— Это тоже очень интересный вопрос. Конечно, это подземелье только начали изучать, но уже есть определенные предположения. Среди прочих племен и народов, населявших Ингерманландию, жило племя вепсов. То есть это сейчас их называют вепсами, а тогда их называли весь или висы, а в русских летописях — чудь. Некоторых вепсов крестили, но большинство втайне поклонялось своим старым языческим богам. Власти всегда боролись с язычеством — сначала шведские, потом русские. Поэтому вепсы проводили языческие обряды тайно и создали для этого огромное подземное святилище. Чтобы посторонний не мог его найти, а если найдет — не смог выйти оттуда, это святилище превратили в настоящий лабиринт. Там же, в подземелье, язычники хоронили своих мертвецов…

— Ну да, эти черепа я видела… А как же там оказалась золотая статуя?

— Думаю, что тот купец, который привез ее из Испании, торговал с вепсами. Наверное, они решили принести такую статую в дар своим языческим богам и купили ее у купца. А может, просто ограбили его — вряд ли мы теперь узнаем правду. Однако среди вепсов ходила легенда о спрятанном под землей Золотом боге. Эту легенду услышали знаменитые братья Серые — они каким-то образом узнали, что за красивой легендой скрывается правда: Золотой бог на самом деле существует и спрятан в подземном лабиринте. Они захотели во что бы то ни стало заполучить это сокровище. Ведь в этой статуе одного золота на несколько миллионов долларов, а учитывая ее историю, она стоит в десятки раз больше.

Братья искали любые материалы о Золотом боге — и среди прочего нашли упоминание о компасе Колумба, который помогает найти то, что ты страстно ищешь. Они наняли знаменитого детектива, который выяснил, что шкатулка с компасом попала в руки Вячеслава Самохина, которому она досталась от прадеда. Сам Самохин не знал, как она открывается и что в ней хранится, но ему компас Колумба принес только несчастья и смерть. Впрочем, все, что было потом, вы и без меня знаете… Не нальете ли вы мне еще чашечку этого замечательного кофе?

— Спокойно, Рик, — сказала Тоня, распахивая дверь собственной квартиры, — если этих уродов дома нет, то с дядькой мы живо справимся. Но ты сразу на него не рычи, а то он еще со страху помрет, он вообще-то трус.

Рик, хоть и имел повязку на боку, был настроен бодро. Он чуть приволакивал левую заднюю лапу, но в остальном выглядел неплохо.

В квартире, однако, дядьки они не нашли. Было грязно, душно и пусто. Валялись какие-то пустые мешки и ненужные тряпки, все тюки и коробки исчезли. Исчезли также кое-какие вещи — теткин парадный сервиз, серебряные ложечки, еще бабушкины, бабушкин же набор фарфоровых слоников, что полагалось ставить на комод, а также старинный альбом для фотографий с бронзовыми накладными застежками. Очевидно, эти застежки и привлекли похитителей. Не было сомнений, что все это прихватила с собой, уходя, дядькина женушка Мириам или как там ее, а также ее брат или муж, кто их разберет. Тоне нет до них никакого дела. Но вот куда подевался дядька? За выпивкой, что ли, отправился?

Тут она осознала, что в сумке давно уже заливается ее мобильник.

— Это Антонина Барсукова? — послышался незнакомый официальный голос, и у Тони сжалось сердце — неужели ее неприятности не кончились, неужели еще кто-то по ее душу?

Выяснилось, что говорят из больницы. К ним вчера привезли дядьку в очень плохом состоянии.

— Что с ним? — спросила Тоня не слишком встревожившись, такие, как ее дядька, в огне не горят и в воде не тонут.

Оказалось, однако, что дело плохо, медсестра так прямо и сказала. Бормотала что-то про печень и почки, измученные алкоголизмом, и изношенное сердце.

— Помирает, в общем, дядька твой, — по-свойски добавила она, убедившись, что Тоня реагирует спокойно, — твой телефон дал, просил приехать. Боится, что бросишь его, хоронить не будешь.

«Надо бы», — подумала Тоня, но сказала, что приедет.

Рика она оставила в квартире, наказав вести себя тихо и ждать ее возвращения.

Дядька лежал на кровати весь желтый как лимон, под глазами мешки, сами глаза красные и щеки ввалились.

— Пришла… — прохрипел он, — а я вот тут…

Тоня поискала в своей душе ростки жалости к этому человеку, не нашла и села на стул возле кровати.

— Чего звал? — спросила она.

— Помираю я… — прохрипел он, — так уж ты не бросай меня, похорони как полагается: молебен закажи, поминки… денег не жалей…

«Ага, кабы они у меня были», — подумала Тоня, но вслух сказала другое.

— Сделаю. Не ради тебя, ради ее памяти, тети Лины. Но плакать о тебе не буду, так и знай.

— И вот еще… Возьми там… — Дядька засуетился, показывая на тумбочку.

Тоня вытащила из ящика простой бумажный конверт. «Моей племяннице Тоне» — было написано от руки, она узнала четкий учительский почерк тети Лины. В конверте было письмо.

«Дорогая моя девочка, — читала Тоня, и слезы набежали на глаза, — ты единственное, что у меня было в жизни хорошего, желаю тебе долгой счастливой жизни. Прости меня, что не сумела дать тебе многого в детстве и знай твердо, что мать тебя не бросала, она умерла. Я это точно знаю, потому что в тот первый раз, когда меня вызвали опознавать тело, я узнала свою сестру. Убийц так и не нашли, очевидно, ее ограбили и спрятали тело, потому и нашли ее через много времени. Я не сказала там, в милиции, что это моя сестра, чтобы он не причинил тебе вреда, чтобы он знал, что твоя мать может вернуться. С этой же целью я изредка клала в почтовый ящик деньги, чтобы он не упрекал тебя, что сидишь на его шее. Прости меня за все и живи счастливо…»

И подпись: тетя Лина.

Тоня рукой вытерла слезы и осмотрела конверт. Изначально он был заклеен, а потом неаккуратно разорван. Ну ясно, дядька поинтересовался, а вдруг тетя Лина ей денег сколько-то оставила? Так чтобы из рук не выпустить. И даже убедившись, что о деньгах речь не идет, все равно не отдал Тоне письмо — просто так, из вредности.

Тоня посмотрела на дядьку, он следил за ней испуганно.

— Прости-и… — прохрипел он, — прости-и…

— Бог простит, — холодно сказала Тоня и вышла из палаты.

Некогда тут прохлаждаться, ее Рик ждет голодный, и вообще жизнь налаживать нужно. К Степану в больницу надо съездить, работу найти, в квартире после этих уродов хоть как-то прибраться.

Тоня вышла из больницы и вдохнула глубоко прохладный осенний воздух. Что-то изменилось в ней, теперь она твердо знала, что впереди у нее еще целая жизнь, и она сделает все, чтобы эта жизнь была счастливой.