Лого

Шахразада - Эротические сказки - Страсть гордой княжны

Шахразада
Страсть гордой княжны

* * *
Мир зол и широк – караванная тропка узка.

Пустыня молчит. Как сурово безмолвье песка.

Махтумкули Фраги
Голос его гремел. Лица, поднятые вверх, туда, куда были повернуты его раскрытые ладони, выражали единое желание: слиться с чем-то прекрасным и возвышенным, что в высокой прозрачной голубизне небес.

В душе его клокотали чувства, ибо никогда еще он не был столь близок к желанной цели, никогда еще его душа так легко не поднималась к вершинам. Ему даже показалось на миг, что она коснулась, о! всего лишь коснулась того жаркого и сладкого средоточия жизни, что обитает в выси и питает каждого под небесами его прекрасной родины.

О, этот миг… Никогда еще ощущения его не были столь полны: ни тогда, когда он смог одним лишь усилием разума постичь тайну, что скрывала заветная книга его древнего рода, ни тогда, когда тело его впервые познало сладость женской страсти. Сейчас, лишь сейчас и лишь на миг он стал всем под этими небесами, под землей и в водах и только сейчас смог постичь необыкновенную гармонию и совершенное устройство этого мира…

Люди, собравшиеся вокруг него, были, казалось, околдованы. Или им передалось то, что постиг сейчас он… А быть может, именно слияние их душ и помогло его душе подняться к ранее недостижимым вершинам.

«О боги! Но если все не так, если миг высокого просветления мне дарован перед смертью?.. Что, если сейчас, познав высоты, я паду в самую глубокую пропасть, откуда нет возврата ни моему бренному телу, ни моей жадной до истины душе?»

Время текло медленно, секунды растягивались в часы. Но смертная боль, которой он так опасался, все не приходила. И тогда он раскрыл глаза, поняв, что не перед смертью было даровано ему просветление. Не как последний дар, а как первый из грядущих даров, коих заслуживает Избранный, нашедший путь туда, где нет ни боли, ни радости, где властна лишь Нирвана – освобождение от страданий, прерванный круг рождений и смертей – высшая цель любого мудреца.

«Но как же они? Те, кто сейчас со мной молился и взывал к всесилию богов?»

Эта мысль отрезвила его. Он уже не стремился вновь вернуться туда, в сияющее освобождение, ибо знал, что путь найден. Теперь он трезвыми глазами смотрел на людей, окруживших его.

Лица их, поднятые вверх, омытые слезами счастья, не выражали ни боли, ни страха. Они, предводительствуемые им одним, поднялись так высоко, как только смогли, и были счастливы этим.

«Но как? Почему это удалось мне лишь сейчас? Почему не год назад? Или не в тот день, когда мой учитель передал мне посох Просветленного? Почему долгие годы, наполненные страхом и болью, молчанием ночи и презрением дня, не ощущал я ничего подобного?»

Мысли, менее всего уместные в этот миг торжества, окончательно вернули его к действительности. Он стал оглядываться по сторонам, отыскивая ответ в стенах храма за спиной и одеждах окружающих, в украшениях богачей и в лохмотьях нищих – всех тех, кто присоединился к нему сегодня, дабы объединить свои силы в воззвании к высшим силам.

Но ответа не находил: богачи были разряжены в пестрые шелка, руки их украшали и уродовали перстни с тяжкими самоцветами… Лохмотья нищих были простыми тряпками…

И тогда он обратил взор на самого себя: шафрановая рубаха, простые штаны из грубого льна, четки.

«Быть может, все дело в четках? Но я же не выпускаю их из рук уже много лет… Почему же сейчас?»

Четки и впрямь были самыми обычными каменными бусинами, нанизанными на толстую воловью жилу и украшенными лишь одной кистью из красных ниток. Тяжелые камешки, отливавшие старым серебром, – осколки кровавика, некогда нанизанные учителем и отполированные за годы до почти зеркального состояния. Четки эти и в самом деле сопровождали его во всех странствиях, были с ним и в те ночи, когда он постигал тайные знания в тиши кельи-пещеры в далеких горах полуночи, и в те дни, когда под палящим солнцем шел он через пустыни полудня к прекрасной цели… Но почему четки? Да, слава гематита-кровавика всегда была связана с магией и колдовством. Но камень, как бы силен он ни был, – это всего лишь камень: его можно потерять, разбить… Бусины могут истереть самую прочную нить и рассыпаться, теряя при этом все свое могущество, пусть даже оно и не миф…

«Значит, – подумал он, – было и еще что-то… Что-то столь обыденное, чего я никогда не замечал или чем я всегда был озабочен и потому не мог отказаться и на миг…»

И он начал вспоминать свой день, мгновение за мгновением. Омовение на восходе, завтрак, пресный и сухой, медитация на камнях храмового двора… лучи солнца и первое намасте встреченному монаху… слова молитвы, которые произносил про себя, дабы не осквернить высокого смысла…

Нет, ничего не приходило в голову. Он еще раз, уже трезво и спокойно, оглянулся по сторонам. Ощущение обретенной истины, казалось, поднимало его над толпой, освещало полуденным солнцем самые тайные уголки мира. Однако ответа на вопрос не давало.

«Быть может, молитва? Простые слова, заученные много лет назад, слова, которые произносишь, уже не видя их смысла, не стараясь постичь то, что за ними…»

И тут он вспомнил, как начиналась его молитва вместе со всеми, пришедшими в храм. Он торопился и, споткнувшись о каменную плиту двора, едва не упал, порвав кожаный ремешок сандалии. Боль и гнев не оставили его и в тот миг, когда произнес он первые слова. Боль и гнев – чувства куда более сильные и земные, чем желание подняться в небесные выси и обрести там покой и просветление…

«Но неужели все так просто? Сильные земные чувства могут вознести к самым небесам? Нет, должно быть что-то еще…»

В его воображении возникла вся картина: он, запыхавшийся и досадующий из-за пустяка, начинает молитву… Вот произносит первый стих, принимается за второй…

И тут, как наяву, он услышал свой собственный голос, произносящий слова не второго, а четвертого стиха. Затем – третьего, и лишь потом – второго… И вновь ощутил ни с чем не сравнимое чувство торжества, когда раскрылись перед ним Небесные врата Истины…

Картина была столь явственной, что он едва слышно застонал от досады…

«Не долгие годы послушания, не отречение от себя самого, а просто правильный порядок слов… Превращение молитвы в заклинание…»

Гнев окрасил мир перед ним в черные тона, лишив красок. А потом из этого черного негодования выплыло лицо наставника – высокие скулы, тонкие губы, горящие глаза под седыми кустиками бровей. «Помни, ученик, что каждый день ты должен искать в простой молитве тот высокий смысл, который в ней заложен… Каждое слово, каждый ее стих ты должен ласкать мысленными прикосновениями, как драгоценную жемчужину… Должен вновь и вновь возвращаться к каждому из них. И тайна, сокрытая в словах сих, обязательно раскроется перед тобой, явив и мир во всей его полноте и богатстве, и небеса во всем их великолепии…»

«Надо было всего лишь переставить слова… Почему же ты не сказал мне этого сразу, глупый старик? Почему не стал раскрывать тайну? Сколько лет упущено… Сколько возможностей утрачено…»

Он, все еще во власти гнева, мысленно начал читать стихи молитвы так, как сделал это часом раньше… И вновь ощутил великий порыв, поднимающий его над землей, увидел огонь, вновь зажегшийся в глазах толпы, слезы на лицах молящихся.

Но вслух произнес совсем иное, не возвышенное, а земное, сиюминутное, жадное:

– Золота! Дай нам золота!

Слова его еще звучали, а к ногам уже стали падать тугие кошели и крохотные узелки с последними монетками…

Свиток первый
– Аллах всесильный и всевидящий! За что ты меня казнишь столь немилосердно? Чем провинилась я перед тобой?!

– Бесиме, моя звезда, моя красавица! О чем ты льешь такие горькие слезы? Чему печалишься в этот чудесный день?

– Ты, должно быть, слеп, Рахим… Или от счастья ум твой совсем помутился…

– Моя греза, не следует черными словами омрачать столь радостный день.

– У меня нет других слов…

Рахим пожал плечами.

– Должно быть, любимая, ты утомилась. Да и как тут было не утомиться – мальчишка-то богатырем оказался… Красавец…

– Аллах всесильный и всевидящий! Да ты просто слеп, муж мой! Красавец?! Да он уродливее самого уродливого урода под этим небом!

Рахим выпучил глаза. Что это случилось с его кроткой и нежной Бесиме? Почему она называет малыша, лишь ночью рожденного ею самой, уродом? Из-за родимого пятна? Да и что в нем такого?

Но жена продолжала кричать:

– Не зря же видела я во сне и воду, и мясо, что вдруг покрылось толстым слоем пепла, и горящий сад… А все знают: это весьма плохие сны, ибо предрекают неправильные и бесполезные дела, как сказано: «…дела их подобны пеплу, над которым поднялся вихрь…» Впереди нас ждут испытания, ибо гласит великая Книга: «…Мы напоили бы их водой обильной. Мы этим испытали бы их…» Но хуже всего, поверь мне, ты, глупая ослиная шкура, вкушение свежего мяса, ибо оно, согласно Корану, означает хулу, поклеп. Ведь сказано же: «…Захочет разве кто-нибудь из вас есть мясо умершего брата?»

– Но при чем тут твои сны? Почему ждешь ты худа и бедствий, звезда моих дней?

– Ты что, не видишь, пустой бурдюк, что мальчик отмечен страшной печатью Иблиса?! Ты не чувствуешь, что самые страшные кары ждут его и нас вместе с ним?!

«Ага, значит, все дело в пятне… Но что в нем такого уж ужасного? Светло-красное, от ушка до шеи… Его под волосами и видно не будет».

Однако все это Рахим произнести не решился – он был достаточно мудр и достаточно терпелив, чтобы криком не пытаться умерить крик. Пусть уж жена успокоится, а тогда и поговорим.

– Я увидела пятно и поняла, что смерть наша совсем близка… И потому требую, ты слышишь, рваный кушак, требую, чтобы ты сию же секунду отослал няню с этим страшным уродом в дальнюю деревню – пусть твои убогие родичи или пастухи нянчатся с ним!

– Воистину, жена моя, ты утомлена и раздосадована… Это все скверный полуденный ветер. Он приносит смуту в людские сердца. Успокойся, поспи немного, а потом и поговорим.

– Я требую, чтобы его сию же секунду не стало!

– Любимая, ты заставляешь меня гневаться…

– Да что твой гнев?! Пустая болтовня! Урод… Урод не может быть моим сыном! Спрячь его с глаз моих навсегда!

Рахим и хотел бы сдержаться, но не мог – эта глупая курица, воистину подлинная дочь своей безумной матери, посмела назвать его первенца, долгожданного и такого славного, уродом!

– Так знай же, дочь безмозглой ослицы, что малыш Масуд останется здесь, в отцовском доме! Его будут учить лучшие учителя и вскормит самая добрая кормилица! Он, слышишь ты, порождение гиены, будет наследником и моего дела, и моих сбережений!

Впервые за два года Рахим кричал. Кричал на жену, в которой еще вчера души не чаял, с которой вместе считал мгновения до появления такого долгожданного малыша.

Бесиме замолчала. Должно быть, перемена в ее супруге была более чем разительной – иначе бы она попыталась настоять на своем. Но кричащий Рахим был так не похож на себя обычного, что Бесиме испугалась, испугалась даже больше, чем родимого пятна на шее сына.

Испугалась и замолчала. Замолчал и Рахим. В прозрачной утренней тишине послышался едва слышный призыв к молитве. Рахим встал и, не оборачиваясь, повторил:

– Малыш Масуд будет наследником моего дела. Ты запомнила это, ничтожная?

И Бесиме молча кивнула. Одного тона мужа было довольно, чтобы любые возражения застряли у нее в горле. Значит, это чудовище останется дома. Но она, умница Бесиме, не подойдет к нему ближе пяти локтей, о нет! И матушке своей непременно скажет, чтобы не касалась внука и пальцем.

Малыш же Масуд сладко спал в соседней комнате под присмотром двух теток – младших сестер Рахима. Они, конечно, слышали все от первого до последнего слова. И точно так же, как брат, недоумевали, чем смогло напугать Бесиме родимое пятнышко у новорожденного.

– Воистину, брат прав: малыш вырастет и продолжит отцовское и дедовское дело, – прошептала Алия.

– А мы сделаем так, чтобы его и пальцем не тронула ни эта припадочная дурочка, ни ее крикливая мамаша.

Алия укоризненно покачала головой, дескать, нехорошо так говорить о родственниках, но вслух ничего не сказала. О нет, и она, и Алмас изо всех сил пытались принять Бесиме, показать, что она им теперь как сестра, но чувствовали, что та не принимает их дружбы, как бы ни были медоточивы ее речи.

– И да будет так, Алия! Теперь у малыша две любящие тетушки, отец, не помнящий себя от радости, и одна злая мачеха, вход которой в покои Масуда отныне заказан.

– Да будет так! – согласилась сестра.

Вечером того же дня Алия и Алмас устроили в покоях новорожденного его кормилицу, добрую Зухру. Девушки опасались, что та, подобно глупой Бесиме, тоже испугается «знака Иблиса» и начнет причитать или проситься домой, в деревню. Однако опасения оказались пустыми – Зухра прижала кроху к груди как собственного сына и едва слышно запела какую-то немудреную песенку. Малыш, который полдня не давал теткам покоя, капризничал и плакал, в тот же миг успокоился и уснул.

– Аллах великий, какой славный малыш… – прошептала Зухра.

– Ты не боишься его, красавица?

– А почему я должна его бояться? Он же просто несчастный кроха, от которого отказалась родная мать.

– Но родимое пятно осталось…

– Мне непонятна твоя настойчивость, уважаемая, – гордо выпрямилась толстушка. – У него может быть даже десяток родимых пятен. Угрозы они не таят ни малейшей. А маленького мальчика надо вырастить в любви и заботе. Глупые крики безумных дервишей пусть пугают тех, у кого Аллах великий отнял мозги… Или кому не дал их вовсе.

Алия улыбнулась.

– Не беспокойся, добрейшая. И ты, уважаемая Алмас, не тревожься, я выращу малыша так, словно это мой собственный сын.

Обе молодые тетушки промолчали. Зухра, полная и невысокая, показалась им сейчас и куда красивей прекрасной Бесиме, и куда милее. А еще Алия вспомнила, что Зухра недавно потеряла двухмесячного сына – жестокая лихорадка, свирепствовавшая в городке, откуда была родом кормилица Масуда, не пощадила ни одного ребенка, оставив взрослым лишь печальные воспоминания.

«Может, для Зухры наш малыш и впрямь будет как родной сын…»

Но то было пустое беспокойство: деятельная кормилица уже покрикивала на неповоротливых слуг, которые не укрепили должным образом створки окон, не смазали петли на двери, не устроили во дворе еще одного очага, не сообразили вовремя купить дойную козу…

– Аллах великий, неужели я должна сама таскать уголь для печи и греть воду, чтобы искупать мальчика? Неужели в этом доме все заботятся только о собственном покое и никто не думает о наследнике?

– Воистину, – прошептала Алмас на ухо сестре, – она куда больше похожа на мать, чем…

Алия лишь улыбнулась в ответ – сердце ее было спокойно за племянника.

Быть может, все было и не совсем так, однако такими представали первые дни его, Масуда, жизни по рассказам тетушек. Добрейшая же Зухра и в самом деле воспитывала его как собственного сына. А он… Что ж, для него она была доброй матушкой, заботливой и строгой – именно такой, какой и должна быть мать неугомонного мальчишки.

Свою же мать Масуд не любил, да и не уважал. К тому же видел он ее редко: Бесиме не проявляла к жизни сына никакого интереса. За что в собственном доме и жила изгоем: отец Масуда вскоре после рождения сына взял вторую жену, кормилицу малыша, добрую толстушку Зухру. Она и заменила ребенку глупую мать, которую напугало родимое пятно сына.

То самое, о котором уважаемый имам сказал:

– Это не печать Иблиса Проклятого, сын мой, отнюдь, просто Аллах в своей необыкновенной милости показал, что твоему первенцу суждена долгая, однако не самая простая жизнь.

Свиток второй
Парус хлопнул в последней надежде поймать хоть слабый ветерок и упал – зной уже третий день казнил путников. Не спасала ни близость воды – горькой воды Полуденного океана, ни нетерпение, что снедает путника в нескольких днях пути от родных берегов, ни прохладный ветер, ибо покинул он странников три дня назад.

Самым нетерпеливым из всех пассажиров был Масуд. Желание похвастать перед отцом своей первой удачной сделкой гнало его домой. Однако мудрость, присущая юноше с младых лет, удерживала его и от суетливого хождения по палубе, и от ежеминутного взгляда в морские просторы в ожидании появления берега. Поэтому Масуд, удобно устроившись на бухте толстого пенькового каната в эфемерной тени мачты, выводил букву за буквой, записывая в толстый дневник и свои расчеты, и свои мысли, дабы не забыть ничего по-настоящему важного.

Однако полуденный зной смешал в его разуме и воспоминания детства, и рассказы родственников, и впечатления от первого долгого странствия по торговым делам. Чем больше пытался сосредоточиться на делах Масуд, тем ярче вспоминал дни, когда был совсем крохой. Даже сейчас, в свои двадцать лет, он мог с легкостью оживить перед мысленным взором каждый день своей жизни и каждое по-настоящему важное событие. Хотя, говоря по совести, если тебе три или пять, то любое событие в твоей жизни более чем важно. И дар его, временами тяжкий, как камень, а порой необходимый, как глоток воды в пустыне, был для этого весьма кстати.

И еще вспоминал Масуд сказки – удивительные сказки со всего огромного мира, которые так любила рассказывать его добрая Зухра, кормилица, которую называл он всегда матушкой и которая говорила ему «сыночек» чаще, чем родители… О нет, Аллах всесильный, чаще, чем отец. Именно ей, Зухре, и решился доверить малыш Масуд страшную тайну.

Тогда ему было почти пять – до дня рождения оставался месяц с небольшим. Весеннее тепло согревало сад, в ветвях пели птицы. Зухра, сидя на низенькой скамеечке, рассказывала ему дивную сказку, а руки ее, нежные и заботливые, вышивали ворот праздничной рубашки – добрая кормилица не признавала одежды, шитой посторонними, и потому его, своего «сынишку» Масуда, одевала лишь в то, что сшила сама, как бы сурово ни хмурил брови Рахим.

Масуд сидел на расстеленной кошме в тени мандаринового дерева. У него на коленях уснул котенок, и мальчик боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть теплое чудо. Глаза он прикрыл, дабы ничто не мешало ему рассматривать яркие картины, которые возникали перед ним.

– Жил-был на свете бедный пастух Бикрай, который долго не имел детей. – Так началась та сказка. – На старости лет у него родился сын, назвали его Сараном. Саран вырос и стал помогать отцу пасти стадо.

– Должно быть, любой мальчишка должен продолжить дело, начатое его батюшкой…

– Бывает по-разному, малыш, – ответила кормилица. – Но у мудрых отцов хватает разума, чтобы не препятствовать детям, если имеют те наклонности к иным ремеслам или искусствам.

– А у глупых отцов? – Масуд внимательно посмотрел кормилице в лицо.

«Ах, мальчик… Знал бы ты, сколь глупы бывают отцы… Да и некоторые умные ничуть не лучше», – эти слова, чужие слова, зазвучали в голове мальчишки так, словно пришли в голову ему самому. И лишь мгновение позже Масуд понял, что это были мысли Зухры.

– Думаю, мой хороший, тебе можно не беспокоиться о глупых отцах и их глупости. Ибо твой отец и мудр, и заботлив. Надеюсь, его-то разума хватит, чтобы не препятствовать тебе в выборе собственной судьбы.

Масуд взглянул на Зухру еще раз. Но промолчал. Быть может, он и задал бы еще один вопрос, но что-то удержало мальчика. Должно быть, так впервые проявилась его мудрость.

Зухра же тем временем продолжила сказку.

– Недалеко от пастбища была высокая черная гора, покрытая дремучим лесом. Пастух Бикрай сам никогда не загонял туда стадо, ибо знал, что там жили семь братьев дэвов, и перед смертью завещал сыну своему никогда не гонять на эту гору стада. Но вскоре после смерти отца Саран забыл о завете и в один прекрасный день погнал туда скот. Дэвов он не увидел. Место же ему очень понравилось, и на другой день он опять отправился со своим стадом на черную гору. На этот раз в глухой чаще леса он увидел прекрасный дом с железными воротами, которые с одного его удара распахнулись, и зашел во двор. Здесь был младший из семи дэвов, который присматривал за домом и готовил пищу своим братьям.

– Выходит, детям тоже бывает свойственна глупость, не только их отцам…

– Глупость, мой малыш, свойственна всем. Иногда, думается мне, мудрость и состоит в том, чтобы искусно прятать свою глупость.

Так ответила Зухра. Игла в ее пальцах мелькала быстро-быстро, а сказка лишь начиналась.

– Дэв, заметив Сарана, разгневался страшным гневом и бросился на него. Но Саран, благодаря своей силе и ловкости, одолел его и зашел в дом, где был накрыт великолепный стол. Пообедав, он наполнил свою пастушью сумку едой для матери и со стадом преспокойно вернулся домой.

Никому ничего не говоря, он стал каждый день гонять стадо на черную гору и вскоре победил всех семерых дэвов; шестерых он зарыл в глубокую яму, а седьмого, самого старшего дэва, бросил в близлежащую пропасть. Истребив дэвов, Саран перестал пасти стадо и переселился со своею матерью на черную гору. Много добра было у дэвов, и Саран ни в чем не нуждался. Каждый день он ходил на охоту, добывал птиц и зверей, ловил рыбу.

Однажды, когда Саран был на охоте, его мать подошла к краю пропасти и, услышав стоны дэва, решила помочь ему. Каждый день она приносила дэву хорошую пищу, а сыну ничего об этом не говорила. Через некоторое время дэв выздоровел, выбрался из пропасти и стал мужем матери Сарана. Прошло немного времени, и мать сказала Сарану, что скоро у него будет помощник – младший брат. Вскоре у матери Сарана родился мальчик, которого назвали Мичахом. Сын дэва рос не по дням, а по часам: в семь лет он уже стал ходить с Сараном на охоту.

– А здесь, добрая моя Зухра, кто глупее всех окажется?

– Вот дослушаешь сказку и сам решишь… – Зухра на миг подняла глаза на Масуда и нежно улыбнулась.

«Ах, малыш… Бывает, что глупые поступки заводят человека куда дальше, чем привели бы умные. И глупцы возносят самого хитрого из них куда выше, чем возвели бы мудреца…» И вновь Масуд услышал чужие слова и вновь понял, что то были мысли его кормилицы.

– Однажды Мичах остался дома и случайно услышал разговор матери с дэвом. Так узнал мальчик, что его отец – дэв и, по совету матери, тот должен превратиться в змею и скрыться в нижней части двери, чтобы ужалить до смерти Сарана, когда тот вернется домой. Вечером Мичах вышел навстречу своему брату и стал требовать, чтобы тот сел ему на спину и так зашел в дом, ибо в противном случае им обоим угрожает несчастье. Саран, не зная, в чем дело, сначала отказывался, но потом вынужден был уступить настойчивым просьбам брата; он сел на семилетнего Мичаха и так попал в дом. Дэв не мог ужалить своего родного сына и потому не ужалил и Сарана.

– Совсем как моя мать… – пробормотал Масуд.

«Увы, малыш, совсем как Бесиме, ты прав…»

– В другой раз Мичах подслушал, что его отец превратится в ядовитого скорпиона и скроется в верхней части двери, чтобы укусить Сарана в голову. Узнав об этом, Мичах перед приходом брата опять вышел ему навстречу и стал просить взять теперь его на спину и так зайти в дом, потому что беда угрожала сверху. Усталый Саран сначала отказывался, а потом уступил Мичаху, взял его на спину и так вошел в дом. Дэв и в этот раз не смог укусить Сарана. Саран же, удивленный поступками своего брата, спросил его о причине их; тогда Мичах открыл ему всю тайну, сказал, что дэв стал мужем их матери. Этот дэв, превратившись один раз в змею, а другой раз – в скорпиона, хотел погубить Сарана, но он, Мичах, избавил брата от укусов в ногу и голову.

«Должно быть, глупую курицу Бесиме тоже околдовал какой-то дэв…»

– Нет, моя добрая Зухра, матушку околдовал вовсе не дэв, а ее матушка… Ну, та крикливая старуха, которая приходит раз в месяц, дабы вместе с Бесиме вволю покричать на батюшку.

– Малыш, невместно детям говорить такие вещи о поступках взрослых. – Зухра укоризненно покачала головой.

«А малыш воистину прав: безумная старуха действительно околдовала собственную дочь. Малыш не знает, что это его бабушка. И в этом великое милосердие Аллаха всесильного…»

– Услышав рассказ Мичаха, Саран в тот же миг прогнал и дэва, и мать, и братья стали жить вдвоем. Но скоро надоела им жизнь без хозяйки в доме, и Мичах посоветовал Сарану, как старшему брату, найти себе невесту. Когда Саран собрался в путь, Мичах указал ему на два небесных светила и сказал, что большое принадлежит Сарану, а маленькое – ему и в случае, если одно из них закроют тучи, они должны поспешить на помощь друг другу.

Выслушав своего брата, Саран отправился в дальние страны. Много лет он странствовал, но нигде жены по сердцу не нашел. Но вот на одной горе он заметил стадо овец и направился туда; приблизившись, увидел, что и овцы, и пастух, и собаки – все обращены в камни и стоят неподвижно. Удивился Саран и пошел дальше, но скоро его глазам предстало целое окаменелое государство, в котором и люди, и животные, и птицы, и здания, и деревья, и травы с цветами – все было обращено в камень.

Направился он в царский дворец, но и здесь он увидел ужасное зрелище: стоит царь, окруженный сановниками, – и все каменные. Одним словом, никого живого Саран нигде не встретил. Вышел он из города, присел отдохнуть и вдруг заметил дым, который шел из дома на самой далекой окраине. Саран направился туда узнать, почему все окаменели в этом государстве. Зашел он в дом, где дымила высокая труба, и увидел красавицу; положив голову на ее колени, отдыхал отвратительный дэв.

– Тот самый? Который околдовал матушку Сарана?

– Не думаю, малыш. Разве стал бы тот дэв искать себе новую жену? Скорее всего, тот был занят заботами о матери Сарана и малыша Мичаха.

«Ох, мой маленький… Тебе всего пять, а ты уже знаешь, что мужчина может бросить жену и найти возлюбленную!..»

Вновь печальные мысли зазвучали в голове Масуда. Но сейчас мальчик решил, что не станет пока отвечать кормилице, ведь потом ему будет легче раскрыть ей тайну. Ни о чем не подозревавшая Зухра продолжала сказку.

– Красавица, увидев Сарана, сжалилась над ним и попросила его поскорее удалиться, а не то проснется дэв и превратит его в камень. Но Саран ответил, что никуда не уйдет, пока не убьет дэва и не возьмет ее себе в жены. Долго красавица умоляла его уйти, но он и слушать об этом не захотел, разбудил дэва и грозно потребовал отдать ему красавицу. Трудно было дэву стерпеть такое оскорбление от обычного человека, каких он уничтожил великое множество. Разгоряченный, со сверкающими молниями глазами, с мельничными жерновами и огненным мечом бросился он на Сарана, у которого, кроме лука и пастушеской дубины, ничего в руках не было. Швырнул он в Сарана камень, но тот отпрыгнул, камень пролетел мимо, не повредив его.

Настала очередь Сарана. Пустил он стрелу с такой силой, что она свалила с ног дэва, который тотчас почувствовал, что слабеет. Обливаясь кровью, попросил он прекратить борьбу до следующего дня, и Саран согласился.

– Какой глупый этот Саран… То он убивает дэвов, то соглашается отложить до завтра…

– Быть может, он хотел, чтобы игра была честной?

Масуд рассмеялся:

– Матушка моя Зухра, ну что ты такое говоришь? Честная игра с дэвом? Воистину, твой Саран – настоящий деревенский дурачок…

Зухра лишь улыбнулась в ответ. Она-то знала, что «сказка ложь…», и более всего радовалась умным словам Масуда.

– На другой день, – проговорила она в ответ, – начали они бороться, и дэв понял, что силой не одолеть ему Сарана. Собрал он все оставшиеся силы и так дунул на Сарана, что тот в одно мгновение превратился в камень. Небесное светило Сарана тотчас помрачнело, и его брат Мичах, заметив это, поспешил к нему на помощь. Долго он шел дорогой, по которой странствовал брат, и наконец добрался до окаменелого царства. Не встретив здесь нигде ни людей, ни других живых существ, он зашел в крайний дом, где увидел дэва, прелестную красавицу и своего брата, превращенного в камень. Тотчас потребовал он, чтобы дэв обратил окаменелого брата в человека, и когда дэв отказался, он начал с ним борьбу.

– Еще один дурачок…

– Масуд, достойные юноши никогда не позволяют себе оскорблять незнакомцев.

– О да, уважаемая Зухра, – кивнул пятилетний «достойный юноша» Масуд. – Однако им в любом возрасте можно иметь собственное мнение.

«Воистину, если бы стены этого дома были несколько толще или голос твоей матушки несколько тише, для тебя, мой маленький, было бы только лучше…»

Однако вместо ответа продолжила Зухра древнюю сказку, быть может, не самую мудрую, однако помогающую слушателям чуть иначе посмотреть на привычный мир вокруг.

– Три дня продолжалась эта борьба, ни один из них не мог одолеть другого; тогда дэв решил и Мичаха обратить в камень, подул на него своим дыханием, но ничего не смог с ним поделать – ведь Мичах был дэвом по крови. Юноша собрал последние силы, повалил дэва на землю и своим мечом снес две его головы, а одну оставил; затем взял его за длинные уши и приказал превратить Сарана в человека. Когда Саран ожил, Мичах вывел дэва из дому и велел оживить все, обращенное тем в камень. Что было делать дэву – пришлось ему исполнить требование Мичаха. Скоро город и все царство ожили: люди начали ходить и говорить, птицы запели, деревья и цветы расцвели, послышалось ржание коней, мычание коров, блеяние овец – ожила природа, и жизнь потекла по-прежнему. Когда Мичах убедился, что все приведено в надлежащий вид, он снес и последнюю голову дэва. Стали братья жить в доме у красавицы, на которой Саран вскоре женился.

Но царь узнал, что это Мичах спас его царство от козней злого дэва, призвал его к себе и в знак благодарности выдал за него свою младшую дочь, удивительную красавицу, и устроил обоим братьям семидневную свадьбу. Вскоре после свадьбы Мичах и Саран с огромными богатствами и красивыми женами возвратились в свой дом, где стали жить-поживать да детей наживать.

Свиток третий
– Глупая какая-то сказка, воистину… Царь-безумец отдает свою красавицу дочь замуж за убийцу. Отдает, как драгоценный перстень, каким жалуют за подвиги… Пастухи сражаются с дэвом… Он же их наверняка победит – куда человеку с таким чудищем биться!

– Сказки разные бывают, малыш. Иногда сказка только кажется глупой, ибо описывает глупые поступки для того, чтобы мы не следовали таким примерам, а вели себя хоть самую малость умнее, чем ведут себя, к примеру, сыновья пастуха в этой сказке.

Масуд задумался. Не в первый раз ему пришла в голову мысль о том, что взрослые порой сами не понимают собственных слов. И уж тем более не понимают собственных детей, даже если говорят с ними на одном языке.

«Должно быть, если не разговаривать, а только слушать мысли, будет легче понять друг друга…» Несомненно, пятилетнему малышу так же важно порой бывает найти общий язык с миром, как и вполне взрослым и уважаемым людям.

– Добрая моя Зухра, я хочу поделиться с тобой одним секретом…

Масуд прошептал это едва слышно.

– Я вся внимание, малыш, – серьезно ответила кормилица.

– Скажи мне, правда ли, что люди умеют понимать мысли других людей? Читать эти мысли? Правда ли, что могут разговаривать одними мыслями?

– Одними мыслями, малыш?..

– Ну да… Вот ты мне мысленно рассказала бы сказку, настоящую, а не эту, спрятанную за шелухой глупых слов про глупых людей и их странные поступки.

– Но я не умею только мыслями, Масуд. Я умею рассказывать только так…

– Ну как же не умеешь, уважаемая? – Масуд не на шутку удивился. – Ты же сама всего минуту назад мыслями сказала, что та крикливая вонючая старуха, которая приходит посплетничать с женой моего батюшки, приходится мне бабушкой.

– О Аллах всесильный, – Зухра прикрыла пальцами губы. – Неужели мой лживый язык посмел такое сказать?

– Да нет же! – Масуд сердито махнул рукой. – Не словами сказала, а мыслями. Ты слышишь, мыслями!

– Мыслями?!

Странное выражение ее лица заставило умолкнуть Масуда. «Аллах великий, – подумал мальчик. – Что я наделал? Теперь она, добрая моя Зухра, начнет бояться меня, словно я безумный дервиш».

«Бедный мой малыш… Должно быть, слишком жаркое сегодня солнышко… не стоило нам устраиваться в саду».

– Ну вот! – торжествующе воскликнул Масуд. – Вот ты меня пожалела, подумала, что не стоило устраиваться в саду.

Зухра улыбнулась нежно и чуть печально.

«Вот ты и вырос, мой маленький сыночек… – услышал Масуд чужие, о нет, ее, доброй Зухры, мысли. – Ну почему это произошло так быстро? Куда ты торопишься, малыш?»

– Тороплюсь, прекраснейшая? – переспросил Масуд.

«Постарайся ответить мне мысленно, дитя, – теплое облако любви согрело Масуда. – Подобно тому, как я сейчас обращаюсь к тебе».

«Повинуюсь, добрая наставница», – ответил Масуд. И удивился, сколь легко у него это получилось.

Зухра молчала, однако Масуд слушал ее рассказ об удивительном даре, который некогда был присущ всему семейству почтенного Рахима и передавался от отца к сыну. Дар этот – умение слышать мысли окружающих и мысленно же говорить с теми, кто может ответить, – оказался для уважаемых торговцев и наградой, и проклятием. Ибо они, о да, могли находить надежных партнеров и верных друзей, но также слышали и то, что никогда не должен был бы услышать муж от своей жены или сын от своей матери. И потому ровно за сто лет до его, Масуда, рождения прапрадед Рахима, почтенный Анвар-эфенди, отправился в незримо-далекую страну Сер, дабы там броситься в ноги великому магу и молить его, чтобы уснул этот дар-проклятие в нем и всех его потомках.

– Должно быть, маг оказался шарлатаном… Если это умение у меня все же проснулось.

– О нет, мальчик, – Зухра отрицательно качнула головой. – Маг, вернее, настоящий чародей, исполнил лишь то, о чем его просил почтенный Анвар-эфенди. Дар этот уснул. Но лишь уснул. Как спит он и посейчас у твоего уважаемого отца и спал у твоего мудрого дедушки. Понимаешь, малыш? Он уснул, но не покинул твой благословенный род.

– Понимаю, добрая моя Зухра. Ибо, бросаясь в ноги колдуну, всегда следует осторожно подбирать слова. Дабы получить именно то, за чем и отправился в странствие.

«Воистину так, малыш. Но ты не спросил еще, откуда я, простая кормилица, девушка из небогатого селения, знаю об этом?»

Масуд с недоумением посмотрел на няньку.

«Но разве это такая уж страшная тайна?»

«Мальчик мой, это не просто тайна. Эта самая что ни на есть тайная тайна. Даже мужчины твоего рода не знают об этом. А мне стало это ведомо в самый первый день моей жизни, как и многое другое, ибо был мой прапрадед спутником твоего прапрадеда в том самом странствии».

– И твой уважаемый дедушка рассказал тебе обо всем, да?

«Нет, мой хороший. Мне никто и ничего не рассказывал. Дело все в том, что дар этот столь велик, что, даже спящий, тяготит своего владельца и не дает его разуму свободы и радости. Поэтому маг и разделил дар сей поровну между твоим предком и его слугой, моим прапрадедом. Ведь известно, что половину боли человек всегда может выдержать, как и то, что вдвоем куда легче нести любой груз, даже тайный».

– Ой, понятно…

«В твоей семье и спала половина дара более сотни лет, как того просил почтенный эфенди. А в моем роду дар этот, вернее, его половина, не спал никогда. Однако у моего прапрадеда были только дочери, и потому дар стал передаваться по женской линии. Вот и оставалась вся эта история в тайне, ибо у женщин всегда хватает мудрости не выбалтывать попусту важных вещей, пусть и считаются они безмозглыми болтушками».

Теперь Масуд смотрел на свою добрую нянюшку совсем другими глазами. Воистину, не простая девушка из небогатого селения, а почти колдунья сидела напротив него с шитьем.

– О нет, – глаза Зухры весело смеялись. – Я вовсе не колдунья… даже не «почти колдунья». Просто дар твой, встретившись с моим даром… Он просто проснулся. Как просыпается человек, встретившись поутру с солнышком. Как радуется брат, увидев брата на пороге дома…

Масуд встал и низко-низко поклонился своей кормилице.

– Благодарю тебя, добрая моя Зухра. Ибо день этот стал для меня настоящим праздником.

– Не благодари, малыш. Ведь дар наш воистину и наказание, и щедрый подарок. Ты еще не одну сотню раз почувствуешь это, как почувствовала я в тот самый день, когда приложила тебя впервые к груди.

– Я верю тебе, прекраснейшая. Ведь я тоже с первого дня чувствую, как ненавидит, как боится меня женщина, что произвела на свет, как знаю, сколь много радости доставляю своему отцу, пусть и видит он меня далеко не каждый день, ибо торговые заботы частенько задерживают его допоздна.

– Да, малыш, это так. Испуг и отвращение твоей матери воистину столь громки, что не услышать его могут лишь те, кто от рождения и вовсе глух. Равно как и любовь отца к тебе громогласна и откровенна. Однако сейчас, Масуд, нам следует договориться держать в тайне твое умение. Никто не должен знать, что ты обладаешь каким-то особым даром. Ибо люди завистливы и всегда найдется тот, кто не побрезгует оружием, дабы лишился ты жизни вместе с даром, раз уж он, завистник, не может дар сей купить или украсть.

– Никто-никто не должен знать?

– Никто-никто, – кивнула Зухра.

– Даже отец? Даже отцу я не должен ничего говорить?

– Даже отцу, малыш. Он не поверит тебе. А неверие отца весьма тяжело для его сына.

– Повинуюсь, моя наставница. Но мы можем по секрету упражняться в безмолвной беседе, правда?

– И можем, и должны, мой мальчик. Ибо любое умение – и явное, и тайное – следует упражнять: никогда ведь не знаешь, что тебе понадобится завтра.

Масуд улыбнулся. В этой улыбке на детском личике Зухра с некоторым страхом увидела расчет настоящего купца, могущего во всем найти для себя прибыль.

«И да простит меня Аллах великий за то, что не утаила я этого знания… И ты, мой сыночек, прости меня, если сможешь!» – пронеслось в разуме доброй кормилицы.

Первый порыв ветра лишь слегка качнул полотно тяжелого паруса. Однако это дыхание ветра было столь долгожданным, что спутники Масуда закричали от радости. И крик этот оторвал юношу от размышлений, уведших его по тропе воспоминаний в сладкие и теплые дни его детства. Поистине счастливого, ибо любовью близких согревается душа человека, в любви близких вырастает она сильной, не боящейся невзгод и ценящей каждое мгновение счастья.

Свиток четвертый
Воистину, память человеческая устроена более чем удивительно. Много раз пытался вспомнить позже Масуд первый урок безмолвной беседы, что дала ему Зухра. Пытался и не мог. То ли ничему тогда он не научился, то ли ничего не удивило юного ученика. Быть может, учение шло из рук вон плохо. Как же иначе объяснить, что маленькому своему ученику, не по годам мудрому, кормилица решила рассказывать сказки… молча?

И этот первый сказочный урок Масуд помнил и сейчас так, будто дело происходило вчера. Хотя с тех пор прошло… О Аллах всесильный и всемилостивый, как не хочется считать годы, что незаметно складываются в десятилетия!

Стоял душный летний вечер. Еще несколько минут – и он должен был превратиться в еще более душную ночь, оттого что чернота окутывала старый сад за домом воистину более чем беспросветная. Зухра очень любила сад в эту пору: тишина, не нарушаемая ни людскими голосами, ни пением птиц, ни даже шепотом звезд, рассказывала ей удивительные сказки.

Так, во всяком случае, она всегда отвечала Масуду на вопрос, откуда она, Зухра, знает столько сказок.

– Ночь рассказала, малыш… – И гладила мальчика по голове.

– Но, добрая моя кормилица, ночью же так страшно… Черно…

– Глупенький мой сыночек. Ночью спокойно, ночью все живое собирает силы для нового дня, купаясь в прохладных лунных лучах. Ночная прохлада освежает, очищает разум от гнева и боли, внушает высокие мысли. Нет для человеческого разума лучше времени, чем ночь.

Масуд в ответ на это только пожимал плечами, а нянька не просто чувствовала страх своего малыша – этот страх заставлял и ее зябко втягивать голову в плечи. Вот поэтому и решила мудрая Зухра этой душной ночью выйти в ночной сад вместе с Масудом.

О нет, она не стыдила его, говоря, что мужчине невместно бояться темноты, не смеялась над его страхами – ведь каждый чего-то боится, все равно, молод он или стар. Так уж устроил Аллах всесильный, и не стоит глупому правоверному бороться со столь мудрым устройством мира.

– Дай руку, Масуд. Не бойся, опусти глаза – у нас под ногами каменная тропинка… Вот мы сделали один шаг в глубину сада, вот второй… А теперь слушай. В давние-давние времена стоял в одной деревне старый храм. И все было бы ничего, если бы не поселился в том храме оборотень. Стали люди бояться к храму подходить: то покажется им, что ступени скрипят, а то вроде смеется кто-то. Жуть, да и только.

Масуд молчал, лишь крепче сжимал руку Зухры. Та ненадолго остановилась и погладила мальчика по плечу.

– Вот видишь. Даже в далекой стране, что лежит на самом восходе солнышка, живут люди, которые чего-то боятся… Так вот. Как-то раз собрались жители деревни в доме у старейшины, думать стали, как оборотня усмирить. И так прикидывали, и эдак, а ничего решить не могли. Кто же по собственной воле ночью в храм пойдет?

Масуд вцепился в руку Зухры еще сильнее: ему почудилось, что там, по правую руку, темнота стала еще темнее и от нее во все стороны с тихим-претихим шорохом расползаются черные-пречерные щупальца…

Зухра вновь погладила малыша по головке и положила руку на шею, чтобы мог Масуд чувствовать тепло ее ладони.

– А в это самое время, – голос кормилицы звучал не таинственно, а совсем буднично, словно не среди страшного черного ночного сада рассказывает она сказку об оборотне, а в теплой и уютной комнате, освещенной дюжиной свечей, – пришел в деревню торговец снадобьями. Звали его Тасукэ, был он молод, а потому ничего не боялся. Рассказали ему старейшины о своем жутком соседе, а Тасукэ им ответил:

– Да неужели никто с оборотнем справиться не может? Ладно, помогу вам – сам в храм пойду.

– Какой смелый… – пробормотал Масуд. – А что, он и в самом деле ничего не боялся?

– Должно быть, нет, раз уж решился в одиночку в старый храм войти.

– Бывают же на свете смелые люди… – как-то совсем по-взрослому вздохнул мальчик.

– Да, малыш. Каждый из нас, живущих под рукой Аллаха всесильного и всевидящего, по-своему смел. Надо лишь дождаться того мига, когда твоя смелость и решительность кому-то понадобятся.

– А что было дальше? Что сделал оборотень со смелым торговцем?

– Дождался Тасукэ ночи и в храм отправился. А осенью ночи тихие: ни звука кругом. Сидел Тасукэ в храме, сидел, скучно ему стало, он и зевнул. Да так громко! Запело эхо на всю округу, все вторит, вторит, остановиться не может. Наконец стихло все. Видит Тасукэ – стоит перед ним оборотень, улыбается.

– Ой… – Как захотелось Масуду сейчас оказаться как можно дальше от этого черного сада! Но Зухра была рядом. «А она все-таки девчонка… – вдруг совсем по-взрослому подумал Масуд. – Девчонка, а ночи не боится».

Зухра, должно быть, услышала эти мысли Масуда, улыбнулась, пусть даже в ночном саду не было видно ее ясной улыбки, и продолжила:

– Ты кто такой? – спрашивает оборотень. – Смельчак, что ли? Один ко мне пришел?

– Конечно один. А то с кем же? – не понял Тасукэ и снова зевнул.

Оторопел оборотень:

– Так ты что же, меня не боишься?

– Что значит «боишься»? – не понял Тасукэ.

– Чудак ты, да и только! – захихикал оборотень. – Все люди на свете чего-нибудь боятся. Вот ты чего боишься?

– Отстань от меня, – рассердился Тасукэ. – Не возьму в толк, о чем ты речь ведешь.

Примостился оборотень рядом с Тасукэ и объяснять принялся:

– Понимаешь, – говорит, – ты обязательно чего-нибудь бояться должен. Вот я, к примеру, оборотень. Меня все боятся, потому и в храм не ходят.

– Ты? Оборотень? – переспросил Тасукэ. – Никогда бы не подумал!

– Да, я – оборотень, – гордо ответил тот. – Ты тоже меня должен бояться.

«А почему надо бояться оборотня?» – Сначала эта мысль промелькнула в голове Масуда. И лишь мгновение спустя он решился переспросить вслух.

– А почему, мудрая Зухра, надо оборотня бояться?

«Так думал сам оборотень, малыш… Он знал, что все его боятся, вот и принимал это как должное. А тут появился человек, который даже не знает этого слова… Вот оборотень и растерялся».

Такой ответ Зухры вполне удовлетворил Масуда, и лишь много дней спустя, вспоминая этот душный темный вечер, понял мальчик, что ответила-то нянька мысленно! А вслух она продолжала сказку:

– Ну вот еще! – ответил Тасукэ. – Дурак я, что ли, тебя бояться. Уж если я чего и боюсь, то это золотых монет. Как увижу – мурашки по коже.

– Какой странный торговец, – в голосе Масуда зазвучали нотки купеческого сына. – Должно быть, дела Тасукэ шли совсем скверно, если он боялся золотых монет. Должно быть, только медяки и водились в его кошеле.

– Не думаю я, малыш мой. Вот послушай, что будет дальше.

– Ну, я же говорил, говорил! – обрадовался оборотень. – Все на свете чего-нибудь да боятся.

– Все? Все-все? – не поверил Тасукэ. – И ты тоже?

– Я? – задумался оборотень. – По правде говоря, боюсь я вареных баклажанов. Прямо до дрожи боюсь. Запах у них противный, с ума меня сводит.

«Вот дурачок! – подумал Масуд. – Какому-то неизвестному прохожему взять и выболтать свою тайну… Должно быть, это был ненастоящий оборотень. Глупый, какой-то недооборотень…»

Зухра беззвучно рассмеялась:

«Недооборотень? Смешное слово. Нет, оборотень как раз был самый обыкновенный. Он же все время был один, вот и забыл, что при разговоре с незнакомцами мудрее всего держать язык за зубами. И уж не откровенничать с кем попало».

– Слушай же, что было дальше. Посмотрел оборотень в окошко. «Светает уже, пора мне уходить, – говорит. – Приходи завтра, я тебя пугать буду!»

На следующую ночь Тасукэ снова отправился в храм. Захватил он с собой большой чан с крышкой и много-много баклажанов принес. Сварил их, крышкой закрыл и ждать стал, когда оборотень пожалует. В полночь тот явился. Идет, потом обливается. Присмотрелся Тасукэ получше, видит – несет оборотень большой мешок. Отдышался и говорит:

– Ну, готовься, сейчас я тебя пугать буду.

Вынул он из мешка горсть золотых монет и в Тасукэ швырнул.

– Ну что, страшно тебе? – спрашивает. – Сейчас еще страшнее будет.

Бросился Тасукэ от оборотня, бегает по храму и кричит:

– Ой, боюсь! Ах, боюсь!

Масуд громко рассмеялся. И с удивлением заметил, что вокруг не чернющая-пречернющая ночь, а всего лишь темно-фиолетовые сумерки. Высоко в небесах мерцают яркие звезды, а луна льет прозрачный голубой свет на деревья и траву, на Зухру и на него, глупого трусливого мальчишку. Даже сказка про оборотня перестала быть страшной, да и сам оборотень перед мысленным взором Масуда вдруг превратился в никчемного суетного старикашку, который не может испугать никого.

– Обрадовался оборотень, – продолжала Зухра. – Кричит: «Все чего-нибудь боятся! Я был прав!» Бегал Тасукэ по храму до тех пор, пока оборотень весь пол золотом не усыпал. А потом подбежал к чану да крышку-то и открыл. Вырвался оттуда пар, и наполнился храм запахом вареных баклажанов. Поморщился оборотень, задергался весь, а потом опрометью из храма бросился. Выбежал в сад, за дерево схватился и превратился в гриб, большой-пребольшой.

Обрадовались жители деревни, что от оборотня избавились. Накупили у Тасукэ в благодарность много-много трав и снадобий. А потом пошли в храм золотые монеты собирать. Смотрят – а это и не монеты вовсе, а грибочки. Так ни с чем и ушли.

– Выходит, глупые жители деревни простого гриба боялись? Они хоть поняли потом, что страхи их совсем пустыми были?

«Говорят, сынок, что гриб тот до сих пор у храма стоит. Сначала жители его съесть хотели, да раздумали: может, он ядовитый, раз оборотнем раньше был…»

Масуд хмыкнул. «Совсем как взрослый… Да, быстро растет мой сыночек, – подумала Зухра. – Настоящий мужчина растет, во славу Аллаха всесильного и всевидящего!»

«Странные какие-то все-таки эти деревенские жители… Простого гриба боятся. Оборотней, которых и вовсе нет на белом свете, боятся. Жизни свои кому попало доверяют…»

Масуд сделал несколько шагов по тропинке. Он и не заметил, что произнес эти слова не вслух, а воспользовался внутренней, безмолвной речью. Мальчик уже не боялся ночи, потому что она была вовсе не черна, не боялся отпустить руку кормилицы, потому что она была всего лишь слабой женщиной и ее следовало защищать. Не боялся он и оборотней, потому что вовсе в них не верил.

И совсем не боялся этой безмолвной беседы, не боялся речей, которые не слышны, ибо посвященным тайна их открыта, а разум непосвященных к этому чуду не готов.

Вот так и смогла мудрая Зухра сделать следующий шаг в овладении удивительным, давним и временами столь непонятным умением. Нет, она не знала, когда ее малышу пригодится такое умение, как не знала, пригодится ли оно ему вообще. Но все то, что дано Аллахом всесильным, – человеку во благо. Надо лишь вовремя поблагодарить творца всего сущего и это умение из непонятного дара превратить в полезный.

Свиток пятый
Нечасто удавалось юному Масуду вернуться вспять по реке времени мысленно. Нечасто мог он улучить несколько минут, чтобы просто побыть наедине с самим собой, взвесить события прошедшего, быть может, посмотреть на день сегодняшний через призму дня вчерашнего. Ведь иногда там, в дали прожитых лет, и кроется ответ на сегодняшние трудные вопросы, которые не дают человеку спокойно смотреть в глаза собственному отражению в зеркале.

Отец Масуда, достойный Рахим, как мы помним, очень обрадовался рождению первенца. Ведь он верил, что тот, когда вырастет, продолжит его непростое торговое дело. Эта мечта любящего родителя вполне понятная, и трудно с этим спорить. Малышом Масуд оправдывал все надежды своего любящего отца. Однако, когда Масуду исполнилось семнадцать, юноша отчетливо понял, что отец осторожничает, опасается доверить ему торговлю, не решается поручить что-либо более серьезное, чем проверку дневной выручки или учетных книг, исписанных рукой хитрого управляющего.

Масуд пытался понять, отчего отец, безусловно, радующийся усердию сына, не торопится довериться ему в делах. Пытался вспомнить, когда подвел Рахима или хотя бы солгал. Но, увы, ничего не приходило в голову. И поручения отца он выполнял всегда усердно, и не лгал ему (ну, или старался этого не делать без крайней нужды)…

«Так в чем же дело, Зухра? – как-то раз решился он задать вопрос своей кормилице. – Отчего отец так осторожен со мной?»

Самые нужные, самые важные беседы, особенно те, которые вовсе нельзя никому доверить, Масуд и Зухра вели мысленно. Так было куда легче сохранить тайну. Да и упражнение в безмолвных разговорах никогда не оказывалось лишним.

Зухра, конечно, не могла знать всего, что происходило между отцом и сыном, однако подсказала совсем простой выход.

«Малыш, попробуй вспомнить что-то из своего, возможно, совсем далекого прошлого, что вызвало у твоего отца покровительственную улыбку. Быть может, после какого-то разговора он сказал, что все это лишь твои выдумки…»

– Выдумки? – От удивления Масуд заговорил вслух.

– Конечно. Обычно мы начинаем сомневаться в своих близких очень и очень не сразу, ибо изначально верим им и верим в них. Но бывает, что какая-то давняя детская выдумка, невинная шалость, вроде лягушки на ковре в курительной комнате или под одеялом у старшей сестры, навсегда превращает мальчишку, да и девчонку тоже, в изгоя в собственном доме.

Масуд с некоторым удивлением слушал свою обычно немногословную и спокойную няньку. Должно быть, в ее судьбе было что-то, что вложило нешуточное волнение в эти – такие простые! – слова.

Юноша покорно склонил голову и позволил Зухре потрепать себя по волосам – так она делала в те счастливые дни, когда мальчишка был ниже ее ростом. Сейчас же, когда Масуду исполнилось семнадцать, невысокой Зухре приходилось поднимать голову, чтобы посмотреть в глаза своему «малышу».

Следуя ее мудрому совету, Масуд устроился в тени старого орехового дерева на заднем дворе и попытался вспомнить день за днем, сколь вообще такое возможно, все свои беседы и просто встречи с отцом. Попытался припомнить и те дни, когда вместе с Рахимом отправлялся к родне погостить и когда просто гулял, радуясь тому, какая крепкая и уверенная рука у отца и как уютно в ней его, старшего сына, ручонке.

Светлые картины детства на удивление легко увлекли его вспять по реке времени, позволив вновь почувствовать себя мальчишкой сначала в тринадцать, потом в десять, потом в семь лет… И тут, о счастье, что есть на свете мудрые советчики, вспомнился Масуду вечер накануне Рамадана, когда он решился открыть отцу свой секрет. Пусть Зухра не раз предупреждала его, что об умении безмолвно беседовать никто посторонний знать не должен, но отец же вроде вовсе не посторонний. И, быть может, он тоже, тайком, упражняется в подслушивании чужих мыслей. Так разве не обрадуется он, узнав, что можно найти в любимом старшем сыне не только наследника, но и тайного собеседника?

Должно быть, именно так рассуждал шестилетний Масуд, когда однажды вечером вошел в кабинет отца. Рахим с головой ушел в работу и даже не сразу заметил, что открылась и потом закрылась дверь.

– Батюшка… – вполголоса позвал Масуд.

Но отец головы не поднял. Похоже, он даже не услышал.

– Отец! – чуть громче повторил Масуд.

Но и это не помогло – Рахим скрипел пером с таким усердием, словно старался оставить надпись видной и на каменной столешнице.

Тогда Масуд решил, что следует позвать отца мысленно, как уже много раз он звал добрую свою нянюшку.

«Отец! Ответь мне!»

И в этот миг Рахим вздрогнул. То ли напомнил о себе старый шрам, что беспокоил его после давнего сражения с неверными, посмевшими бросить алчущий взор на стены Великого города, то ли сквозняк был совсем уж ледяным. Однако Рахим вздрогнул и этим укрепил надежду в душе сына.

– Отец мой, позволишь ли прервать твои занятия?

– Сынок, ты меня напугал. – Рахим оторвался от бумаг с видимым удовольствием. И этим еще больше укрепил Масуда в его надежде.

– Батюшка, мне нужно задать тебе очень важный вопрос. Ты позволишь?

– Малыш, ну зачем такие церемонии? Что случилось? Ты захворал?

«Аллах великий, ну почему я должен сразу захворать? Неужели только это тебя волнует, добрый мой усталый отец?» Увы, вот этого не услышал Рахим, а жаль. Однако арба судьбы, как и время, катится только вперед…

– Нет, добрый мой батюшка. Однако я должен открыть тебе одну важную тайну.

– Ну что ж, мой любимый сын, – быть может, и против желания, однако в голосе Рахима зазвучала ирония. – Я весь обратился в слух…

Однако эта ирония не насторожила мальчика, который решительно продолжил:

– Отец мой, я слышу мысли других людей.

Масуд проговорил это на одном дыхании и лишь потом поднял глаза на отца. Он, в тайне от самого себя, надеялся, что отец сейчас встанет, обнимет его за плечи и скажет что-то вроде: «И я, малыш, тоже…»

Однако надежде этой, увы, сбыться не суждено было. Отец широко распахнул глаза и даже слегка привстал.

– Что ты слышишь? Какие мысли?

Масуд пожал плечами – совсем как делал это его отец, когда объяснял что-то важное нерадивым слугам.

– Я слышу мысли других людей!

– Да? – Рахим улыбнулся. Он-то уже понял, что сын просто неумно шутит. Да и к тому же отрывает его, озабоченного отца, от расчетов.

– Да, мой добрый отец. Слышу, хотя иногда люди мыслят так же невнятно, как и говорят.

Рахим не мог не улыбнуться серьезности этих слов в устах семилетнего мальчишки. О, конечно, он готов был поддержать любую игру сына, однако сейчас было видно, что Масуд вовсе не шутит и что никакой игры тут нет: мальчик искренне верит в то, что говорит.

– И что же за мысли ты слышишь, мой любимый колдун?

– Ты не веришь мне?

– Верю, сынок. Конечно верю…

– Ты не веришь… – Глаза мальчика потухли, плечи опустились.

О, если бы у Масуда хватило смелости в этот миг повернуться и уйти! Или у Рахима хватило мудрости сказать, что верит, и попытаться подыграть сыну. Однако ни смелости у одного, ни мудрости у другого недостало, чтобы прервать эту игру, и потому далее случилось то, что случилось.

– Да будет так, отец. Раз ты мне не веришь… Тогда проверь меня!

– Да будет так, сын! – Еще миг – и Рахим бы рассмеялся. Или разозлился всерьез. И даже сейчас можно было бы превратить все в шутку. Увы. Настроение отца, словно огромное зеркало, отразило серьезность сына. – Я проверю тебя.

Он опустил обе ладони на стол и пристально взглянул прямо в лицо сына.

– Итак, мой юный маг, о чем я сейчас думаю?

И стал думать о Коране, что раскрытым лежал на отдельном столике черного дерева. Конечно, мысли уважаемого Рахима тут же пошли дальше: он уже не думал о книге, пусть даже и самой главной в жизни каждого правоверного. Мысли его улетели к жизнеописанию пророка Мухаммеда, да благословит его Аллах и приветствует, потом вернулись к наставлениям, оставленным им… Потом взгляд Рахима перескочил на свежеочиненное перо, ведь наставления пророка были записаны… Потом вновь переметнулся к окну – окно выходило на полуночь, а не указывало направление на Мекку, город, священный для каждого приверженца Аллаха всесильного и всемилостивого. Одним словом, то были самые обыкновенные мысли самого обыкновенного человека.

Масуд честно пытался уследить за ними, так же честно потерпел поражение, ибо он успел лишь понять, что речь идет о книге. Какой-то из книг, что в изобилии украшали кабинет.

Мальчик ответил на пристальный взгляд отца не менее пристальным взглядом и твердо сказал:

– Ты думаешь о книге, отец.

Рахим рассмеялся.

– Малыш мой, давай закончим эту глупую игру. Я тебе верю, конечно. И знаю теперь, что ты умеешь читать мысли. А сейчас беги, меня ждут важные бумаги.

Рахим, конечно, рассмеялся от облегчения, ведь он-то думал не о книге, а о священных для любого правоверного вещах: о Коране, о мудрости пророка, об истории великого учения…

Масуд расстроился. О нет, не просто расстроился – тяжкое, безысходное отчаяние охватило его. Он помнил, как светло улыбнулась Зухра подобному признанию, какую огромную тайну она ему открыла. А отец… Нет, отец оказался самым обыкновенным – таким же недоверчивым, как любой другой взрослый.

Спина мальчика согнулась, на глаза набежали слезы, и он вышел, шаркая ногами, как столетний дед. Увы, отец ему не поверил.

Рахим же вернулся к своим занятиям. Но где-то в глубине души сохранилось это воспоминание: и об игре сына, и о том, что Масуд прервал очень важную работу, а значит, игру ставит выше дела.

Увы, Рахим одной частью разума сознавал, что сыну всего семь лет. Но другая часть, та, что была занята важными расчетами, втайне досадовала, что пришлось прерваться ради глупой игры.

А мальчишка запомнил, что отец ему не верит. И чем больше старался он завоевать доверие отца, тем чаще тот вспоминал, как глупая откровенность сына оторвала его от важного и нужного дела.

О Аллах всесильный и всевидящий, из каких крохотных зерен порой вырастают высокие леса, закрывающие прекрасное солнце истины!

Нечто подобное пришло и в голову Масуда, когда он вспомнил эту давнюю и такую, на первый взгляд, невинную историю. «Аллах великий, – пронеслось в голове юноши, – я потратил более десятка лет, мечтая об отцовском доверии. И не понимая, что никому и ничего доказывать не надо. Словами не надо, надо доказывать делами. Ибо лишь дело поможет убедить моего отца, упрямого подобно тысяче ослов, что нет у него помощника надежнее сына, как нет и опоры надежней».

О, как был бы счастлив Рахим, если бы смог услышать эту мысль сына! Но, увы, дар великий в нем не просто спал, а спал мертвецким сном. И сон этот опровергал давнюю истину, что неведение – благо.

Свиток шестой
В тот раз отец впервые взял Масуда с собой в долгое путешествие. Быть может, он хотел испытать юношу, быть может, испугать… Или просто ему нужен был надежный помощник, а кто лучше старшего сына поможет отцу? Во всяком случае, именно на это надеялся Масуд, когда унылые «корабли пустыни» миновали первую, самую легкую часть пути – исхоженную караванную тропу, и ступили на камни солончака, отклонившись от проторенного маршрута.

Впереди, как уверял проводник, лежало семь дней пути по жаркому и открытому пространству. Но можно было втрое быстрее дойти до обитаемых мест: всего день отделял их от знаменитого Лазуритового пути – заповедной караванной тропы, что вела от месторождений на полудень и восход – от столицы Афрасиаба до далекой страны Сер, жадной до украшений из магических голубых с белыми прожилками камешков и камней. По правде говоря, начинался Лазуритовый путь не столько от места, где находили прекрасный минерал, сколько от торжища, где камни, утаенные от казны и надсмотрщиков, продавали за половину цены или даже за четверть. Купеческие караваны считались неприкосновенными, а потому никто не отваживался рыться в переметных сумах или сундуках, уже навьюченных на невозмутимых верблюдов.

Масуд поначалу недоумевал: зачем пытаться укоротить путь? Почему неразумно будет проследовать до торжища вместе с караваном? Отец на эти вопросы отвечать не хотел, он лишь поджимал тонкие губы и отрицательно качал головой в некогда темно-зеленой, а теперь изрядно выгоревшей на солнце чалме.

Только когда миновало два дня пути по солончаку из обещанных проводником семи, Рахим вполголоса проговорил:

– Мальчик, мы торопимся, дабы успеть к самому началу торжища. Известно, что камней много, их хватит всем, однако самые лучшие из них, достойные того, чтобы украсить собой одеяние императора или руку богача, бывают лишь в первый день торгов. Ибо лишь в первый день на знаменитом Каменном Базаре продают купцам не ворованные камни, а те, с какими готова расстаться казна владыки.

– Понятно, добрый мой отец. Но почему ты раньше не мог объяснить мне это?

– Не хотел гневить судьбу, мальчик. Лишь сейчас стало ясно, что мы обогнали караваны и будем первыми. Теперь можно говорить об этом, не боясь предательства.

«О да, не бояться хитрости лазутчиков Мехмета или банды ибн Фираса…» – услышал Масуд продолжение слов отца.

Мудрости юноши уже хватало на то, чтобы не переспрашивать, пытаясь уточнить те слова, которые мелькали в разуме собеседника, но не произносились вслух. А потому Масуд просто склонил голову в поклоне – ведь он и в самом деле был согласен с тем, что с судьбой шутить нельзя.

Отец был неразговорчив, и это удивляло юношу, ибо дома Рахим разливался цветистыми речами. «Должно быть, наговорившись дома всласть, мой мудрый отец предпочитает молчать в долгой дороге… Или, Аллах великий, ведь так тоже может быть, не желая гневить судьбу и выбалтывать лазутчикам тайные планы, отец столь усердно молчит в путешествии, что с удовольствием потом дома дарит себе возможность выбалтывать все. Даже сердечные тайны своих приятелей-купцов. Счастье, что Бесиме обычно в беседах этих участия не принимает».

Да, даже беседуя сам с собой, Масуд не называл свою мать матушкой, вспоминая ее лишь по имени, как соседку-приживалку, что вынуждена жить одним домом с людьми совершенно посторонними. Раньше частенько случалось, что Рахим в пылу ссоры кричал, чтобы отправлялась Бесиме в свою провинцию, подальше на восход, и не портила причитаниями и скандалами жизнь ему, уважаемому купцу, и его прекрасному сыну, веселому и послушному Масуду. Однако в последние годы ссоры поутихли, а отец все чаще говорил, что на самом берегу прекрасного теплого моря, в трех днях пути от столицы далекой страны Ал-Лат, стоит заброшенное поместье, управляет им старик Джифа… И если ему, Масуду, когда-нибудь доведется оказаться там, в прекрасной, как сон, и далекой, как мечта, стране, то найдется, где преклонить усталую голову.

Масуд лишь кивал и пожимал плечами – трудно восемнадцатилетнему юноше думать о том, что может произойти, а может и не произойти когда-нибудь в будущем. Юность любит день сегодняшний, иногда вспоминает день вчерашний, но почти никогда не думает о дне завтрашнем.

Отрадными для Масуда в этом первом странствии стали долгие беседы с предводителем каравана, почтенным Максудом – почти тезкой юного странника. Именно он, а не отец, научил его премудростям странствий и поделился сотней маленьких хитростей, которые должен знать всякий купец, решившийся идти с караваном или примкнуть к нему для того, чтобы сделать свой путь хоть самую малость безопаснее.

Удовольствие от общения с почтенным Максудом было для юноши еще бóльшим оттого, что слышал он и мысли уважаемого предводителя каравана, столь похожие на его речи, что они иногда казались эхом друг друга. «Должно быть, – думал Масуд, – почтенный предводитель научился от всех скрывать свои мысли, подозревая, что когда-нибудь в его караване появится такой человек, как я. Но весьма вероятно, что человек этот, имеющий особое умение, будет обременен и иными задачами, мало походящими на те, что решает в дороге обычный купец».

Продолжительные и неторопливые беседы с Максудом были наградой за долгий и трудный день. Ибо на закате, когда караван становился лагерем и веселое пламя костра начинало лизать закопченные бока котлов, вспоминал Максуд какую-нибудь историю из своей более чем богатой на события жизни. Причем частенько рассказывал о себе так, будто повествует о незнакомце, о тех делах, которые видит со стороны, как чужак. Эта удивительная манера беседы, пляшущие языки огня, высокие черные небеса, украшенные огромными яркими звездами, – все вместе дарило юноше изумительное ощущение причастности к настоящему чуду, которое вершится прямо сейчас, перед его взором.

Но более всего запомнилась Масуду история о том, как почтенный предводитель каравана впервые шел по нынешней тропе, обгоняя других караванщиков, чтобы первым попасть на торжище. О Аллах всемилостивый, к каким, оказывается, хитростям приходится иногда прибегать тому, кто хочет обмануть саму судьбу и всех тех, кто желает быть равным самой судьбе!

Костер уже почти прогорел, на углях стоял чайник; почти все спутники Рахима уснули. Лишь он, юный Масуд, и почтенный караванщик остались сидеть перед гаснущим огнем. Вот тогда и поведал Максуд свою удивительную и забавную историю.

– О Аллах всесильный и всемилостивый, как же Максуд-странник любит ночь! – зазвучал во тьме хрипловатый голос караванщика. – И более всего он любит ночь в дороге. Тишина и прохлада обнимают его своими нежными руками, яркие звезды горят в вышине, призывая его взгляд своими певучими голосами; спит все живое вокруг.

Он любил ночь с той давней поры, когда был совсем крохой – самым младшим ребенком в огромной семье. Старший из братьев давно уже женился и навещал семейство не очень часто, старшая из сестер готовилась выйти замуж. Он же, трехлетний карапуз, вероятно, был несносен. Хотя, быть может, все, кто окружал его, просто хотели передать ему знания и умения, свой вкус к жизни и собственный жизненный опыт, пусть и небогатый, но все же куда больший, чем у него, малыша Максуда. И это, столь похвальное желание многочисленных сестер и братьев, бабушек и тетушек, дядей и дедов столь утомляло мальчика, что он забирался под самую крышу, в каморку, в которой, кроме него, мог поместиться разве что призрак, и там пережидал порывы родственной любви.

«Забавно… Почтенный Максуд страдал от избытка родственной любви, мне же ее иногда так не хватает. И оба мы сбегаем в одиночество, ибо лишь оно становится нашим лекарством».

– Увы, – со смешком продолжал Максуд, не подозревая о мыслях в голове юного «почти тезки» Масуда. – Проходили годы, но желание старших учить его уму-разуму не проходило. Лишь в тот день, когда старший брат отца, достойный путешественник Файзулла ибн Фатих, взял его с собой, впервые вкусил Максуд радость настоящего уединения. Мальчик превратился в юношу. Его собеседниками стали книги и свитки, да так, что вскоре и самые почтенные книжники считали честью для себя побеседовать с юным знатоком. Но и тогда более всего наслаждался Максуд тишиной и покоем, даруемым чтением. Братья и сестры так и не поняли, сколь сильно утомляют они мальчика своими настойчивыми поучениями, а потому продолжали втолковывать юноше то, что он знал, должно быть, куда лучше их всех, вместе взятых.

«Аллах всесильный… Вот и поди пойми, что теперь делать: жалеть юного Максуда или завидовать ему?» – Масуд попытался представить, каково это – целыми днями слушать поучения, зная наперед каждое слово. И понял, что он более чем легко может вообразить себе это, ибо тоже сначала слышал мысли своих наставников и учителей, а затем уже их слова, зачастую менее выразительные и более лживые, чем подлинные мысли говорившего. И лишь одна Зухра, «матушка Зухра», старалась мальчику не лгать ни мысленно, ни вслух, а потому лишь ее, доброй кормилицы, замечания и поучения выслушивал малыш Масуд спокойно, без восстающего, подобно гигантской кобре, духа противоречия.

– Шли годы. Максуд из самого младшего превратился сначала в юношу, а потом и в зрелого мужа. Он не женился, ибо не мог представить, что рядом с ним появится женщина, которая тоже, подобно многочисленной родне, будет поучать и требовать, смеяться и плакать, чего-то все время желать и на чем-то все время настаивать. В своей нелюбви к людям Максуд зашел так далеко, что готов был удалиться в пустыню и жить там отшельником. И лишь мудрость его дяди, того самого уважаемого путешественника, теперь уже седого старца, помогла Максуду. По его велению он стал караванщиком. И теперь, спустя не одно десятилетие, превратился в предводителя каравана, несравненного знатока известных и тайных троп, мудрого и молчаливого защитника чужого имущества от посягательств воров и разбойников.

«О да, почтеннейший, слава о тебе гремит далеко. Слово твое купцы уважают как свое собственное, тебе одному готовы доверить не только грузы, но и свои жизни. Должно быть, такое людское доверие удручает. Но и заставляет изо всех сил это доверие оправдывать».

Максуд продолжил рассказ, утверждая юношу в его мнении и одновременно развенчивая это самое мнение.

– Иногда для того, чтобы довести караван без приключений, Максуд нанимал чужеземных бойцов, иногда вел караван совсем уж глухими тропами. Бывало, прибегал к услугам проводников, но лишь в самом крайнем случае, так как куда более полагался на собственное, обострившееся за годы чутье, чем на людей.

Он давно уже понял, что превратился в законченного человеконенавистника. И оправдывался лишь тем, что люди много чаще подают повод подозревать их, чем восхищаться или уважать.

«Воистину, уважаемый, так оно и есть! Представляю, что бы ты думал о людях, если бы слышал, сколь разнятся их слова с помыслами. Тогда ты стал бы не просто человеконенавистником. Быть может, даже подался бы в палачи…»

Масуд усмехнулся этим своим мыслям, найдя много общего в собственной судьбе и в судьбе почтенного предводителя каравана.

– Вот поэтому и любил ночь Максуд, предводитель караванов. Ибо ночь заранее предупреждала о своем появлении, она никогда не манила миражами, была безжалостна, но и честна.

Свиток седьмой
И вновь Масуд не мог не согласиться со словами уважаемого Максуда:

– А теперь, мои почтенные спутники, пора вспомнить о том, что я обещал рассказать. О том, как впервые прошел тропой, по которой мы следуем сегодня.

Рахим кивнул, то ли соглашаясь выслушать историю достойного Максуда, то ли просто показывая, что еще не спит. Предводитель каравана уселся поудобнее, пригубил чая и, подняв глаза вверх, дабы там, среди звезд, прочесть начало истории, продолжил:

– Нынешний поход был для Максуда весьма важен. Уважаемые купцы поручили ему довести караван до далекой чинийской столицы, прекрасного города Лояна. Ибо там мечтали они пасть в ноги наместнику, дабы передать драгоценные камни и пряности. Камни пошли бы на строительство Храма Белой Лошади и были бы даром чинийцам, что населяли всю империю под рукой самогó Великого халифа. Пряности же предназначались императору и стоили ничуть не меньше, чем все камни и драгоценности, когда-либо перевозимые караванами Максуда. И если пряности уже были уложены в мешки и сундуки, то камни, прекрасные камни, достойные украшения прекрасного храма, еще следовало купить. На том самом торжище, великом Каменном Базаре, куда мы держим путь сейчас.

Сам Максуд готов был отказаться от такого почетного, но опасного поручения. Но лесть, о, этот воистину сладкий яд для ушей и разума, сделала свое дело. Лесть и немалые деньги, которые обещаны были ему после успешного возвращения домой. О да, почетно быть единственным, кто может выполнить воистину невыполнимое. Но в то же время это и весьма глупо. Ибо любой его, Максуда, шаг мгновенно становился известен недругам.

– Уважаемые мои собеседники, – тут Максуд поклонился Рахиму, – могут спросить, какие же недруги могут быть у предводителя каравана, человека небогатого и незаметного. И удивятся эти собеседники весьма и весьма, когда узнают, что недругов у него куда больше, чем у самого богатого купца. Ибо зависть ленива, а соперничество деятельно. Тот, кто лишь просто завидует богатству, сидит неподвижно. Тот, кто желает богатство украсть, суетится и временами побеждает. А что же тот, кто этому вору препятствует, кто умеет его перехитрить и вернуть украденное истинному хозяину? Да-да, тот становится его, вора, самым страшным врагом.

Вот потому у Максуда и было множество врагов. И сейчас, на первом привале у подножья гор, через которые завтра ляжет караванная тропа, Максуд-предводитель прикидывал, кто из врагов бросился за ним в погоню.

«Воистину, отец был более чем мудр, найдя почтенного Максуда и пригласив его провести наш караван. Весьма разумно было бы сказать, что Аллах всесильный посылает нам встречу с людьми именно тогда, когда она более всего нужна…» Благовоспитанность мешала Масуду высказать свои мысли вслух, перебив неспешное повествование предводителя. «Завтра, – решил юноша. – Я спрошу у него завтра».

Рассказ же продолжался.

– Максуд вспоминал своих врагов, пытаясь прикинуть, кто же из них… Искендер из рода Расулов, уроженец Черной земли Кемет? К счастью, он уже безопасен. Некогда рекомый Искендер, тогда еще зрелый муж, попытался отобрать богатый караван, который впервые повел Максуд. Но горы на пути сыграли с людьми Искендера скверную шутку: их покусали змеи, которым вроде бы и неоткуда было взяться на иссушенных каменистых склонах. Тогда Искендер решил, что Максуд призвал на помощь волшебство, дабы уберечь караван, и ославил караванщика колдуном. Но купцы, все чаще прибегавшие к услугам молодого предводителя, в один голос решили, что он может быть хоть сыном самого Иблиса Проклятого, но если доводит караваны до цели без потерь, то иного не следует и искать. Кто еще? Франк Жуан, решивший, что знает путь до Восходных скал, места, где солнце поднимается из океана? У него достанет здравого смысла или, быть может, трусости удержаться от похода в неизвестность. Слуга конунга, Ялгмар Беспощадный, уже несколько десятков лет живущий в прекрасном Багдаде? О, этот мог бы рискнуть своей шкурой. Но он стар, и стары спутники его юности. Они просто не решатся на столь далекий и трудный поход.

«Кто же еще?» – спрашивал Максуд у холодной Луны. Но лишь тишина была ему ответом. В этой тишине он и уснул, дабы завтра из-под поседевших бровей вновь настороженно осматривать каждый камень под ногами…

– Прости, что прерываю, уважаемый, – трудновато кланяться, сидя на кошме, однако Масуду это удалось, должно быть, благодаря юношеской гибкости. – Но почему он об этом думал, раз уж все равно вывел караван?

– Потому, уважаемый, что это был последний лагерь у перекрестья невидимых обывателю троп. Одна из них, та, какой думал воспользоваться Максуд, вела по труднодоступным местам, однако вывела бы к цели много быстрее другой. Ему, предводителю, преграды и враги были не страшны, однако они могли навредить каравану, а этого, понятно, Максуд хотел менее всего.

– Я понял тебя, уважаемый. Но, прости еще раз мне сей вопрос, должно быть, Максуд так и не пришел к какому-то выводу?

– Ты прав, юноша. Он не утвердился во мнении, кого следует опасаться. И потому решил, что на помощь ему может прийти давняя охотничья хитрость, о которой некогда рассказала ему мудрая матушка. Слушай же, юноша, что было дальше.

Масуд почтительно склонил голову, подумав, что достойному предводителю каравана воистину не помешал бы дар, подобный его дару, – умение читать мысли собеседника. «Должно быть, – решил Масуд, – дар сей не помешает никому, так как приносит много благ и полезен в любом деле и в любую пору». Увы, вывод этот был столь же правилен, сколь и ошибочен, ибо «во многом знании много печали…»[1]. Конечно, эту фразу Масуд слышал неоднократно, думал, что знает ее смысл. Однако знать и понимать – вещи порой более чем различные. Иногда для понимания уже известного приходится пережить множество пренеприятнейших минут.

Эти мудрые мысли юноши остались Максуду неизвестны, и он продолжил свою неторопливую сагу.

– Его, предводителя, собственный храп оказался предателем… Звуки богатырского сна главы каравана заглушили осторожные шаги того, кто ждал этого мига. Ящерицей скользнула черная верткая тень, растворившись в черноте у скал. Блеснула едва видимая искра из-под кресала – и вот уже факел осветил камни вокруг входа в узкую пещеру.

– Да пребудет Аллах с каждым из нас! – прошептал неизвестный в темноту.

И с удовольствием услышал в ответ:

– И да охранит он нас своею великой милостью!

Второй факел осветил стены крошечной пещеры, способной укрыть путника, но всего лишь одного.

– Максуд уснул…

– О да, я слышу это! – Изуродованное длинным шрамом лицо говорившего скривилось в усмешке. Лицо же пришельца по-прежнему оставалось в тени. – Ты узнал, что везет караван?

«Воистину, наш предводитель рожден поэтом, сказителем… – с улыбкой, к счастью, не различимой в темноте, подумал Рахим. – Самый занимательный плутовской роман не идет ни в какое сравнение с его историей. Мне уже вовсе не хочется спать. Однако очень хочется узнать, что же было дальше».

– О да, – мальчишка (а лазутчиком был совсем юный отрок) рассмеялся. – Добрая половина мешков нагружена пряностями. Запах их так силен, что за ним теряется и запах пота, верблюжьего и человеческого.

– Но ты уверен, что это не уловка старого хитреца, дабы скрыть истинный характер груза?

– Нет, уважаемый. Я наудачу запустил руку в один из мешков… Вот, понюхай сам.

Мальчишка раскрыл ладонь, и в ноздри человека с изуродованным лицом ударил запах аниса, терпкий и кисловатый.

(Признаюсь, почтенные, что запах этот вел и того, кто следил за юным лазутчиком. Ибо малыш, а чего еще ждать от юности, переусердствовал. А у тайного его соглядатая чувства были обострены долгими годами непростой жизни. Прислушаемся же к разговору мальчишки, уважаемые…)

– Но зачем же везти обычный анис через горы в… Куда, ты сказал, отправляется караван?

– Я ничего такого не сказал, уважаемый, – покачал головой мальчишка. – Никто из нас не знает конечной цели странствия, не знаем мы и того, сколь долго это странствие продлится. Известно лишь, что все мы, погонщики, – круглые сироты, что на родине ни у кого из нас не осталось родственников, которые считали бы дни до нашего возвращения…

Незнакомец усмехнулся, и шрам превратил его лицо в чудовищную маску смерти.

– Это мудрый поступок. Мудро не говорить погонщикам ничего, мудро найти тех, кого никто не ждет. Но и глупо одновременно, ибо вызывает подозрения. А все то, что подозрительно, – небезопасно.

– Да, уважаемый, – согласно кивнул мальчишка.

– Итак, зачем же вести через горы в неведомые страны обычный вонючий анис?

– Не только анис… Я слышал еще ароматы асафетиды и бадьяна, куркумы и зиры…

– Это неважно, глупец. Зачем везти все это на восход, если обычно караваны, нагруженные специями, держат свой путь на закат? Разве мало на восходе мест, где растут все эти вонючие травки и кустики?

– Прости, уважаемый, ответов на твои вопросы я не знаю.

– Да я и не жду их от тебя, дурачок, – пробормотал незнакомец.

– …Я знаю лишь то, что караван, груженный пряностями и предводительствуемый оглушительно храпящим Максудом, завтра взойдет на горную тропу, ведущую через хребет и ущелья куда-то на восход.

– Этот хитрец решил идти по древней, столетиями нехоженой тропе, – проворчал человек с изуродованным лицом. – Что ж, не будем соревноваться в мудрости, Максуд-странник. Я просто последую за тобой и все узнаю сам.

Затем он обернулся к мальчишке.

– Возвращайся к каравану, глупец. Да смотри, зорко следи за каждым шагом своего предводителя! А завтра ночью вновь ищи мой знак. Если привал будет в горах, ты увидишь его на окрестных скалах. Если ж появится жилье человеческое – на двери или стене, рядом с тем местом, где я найду приют. Вот тебе монетка за труды.

Блеснуло благородное золото, и мальчишка, раскрывший было рот, низко поклонился и убежал.

– Зачем же ты, глупый толстый Максуд, отправился с караваном глупых вонючих пряностей туда, где они в тысячи раз дешевле?

Сухое потрескивание факела было единственным звуком, ответившим незнакомцу. И еще оглушительный храп того самого Максуда, о котором столь пренебрежительно отозвался этот незнакомец.

Невидимый соглядатай, следовавший за мальчишкой, отошел недостаточно далеко, чтобы не услышать этих слов уродливого незнакомца. Конечно, он знал ответ. И знание это было подобно оружию, которое поможет сокрушить неизвестного врага.

Свиток восьмой
– Так Максуд вовсе не спал?! – переспросил удивленный Рахим. – Но кто же тогда столь оглушительно храпел в лагере?

Предводитель каравана усмехнулся.

– Воистину, ты проницателен, уважаемый. Беспечно спать на привале может тот, кто ничего не опасается. Трудно вообразить, чтобы человек, только что вспоминавший поименно своих врагов, уснул спокойным и громким сном.

Масуд поднял глаза на отца. Тот слушал рассказ, как малыш слушает сказку няньки. А сам юноша заметил, что почтенный караванщик смог удовлетворить любопытство отца, не ответив при этом на его вопрос. «Недурно бы и мне научиться такому», – отметил себе Масуд.

…Меж тем юный лазутчик и его соглядатай возвращались в лагерь.

– И он, он тоже назвал меня глупцом… – Факел мальчишка давно уже погасил. И теперь лишь луна освещала его слезы и путь по узкой тропке. – Если бы я так храпел, матушка придушила бы меня еще в колыбели.

– И это было бы самым мудрым поступком в ее жизни, – внезапно раздался голос того самого Максуда-странника, который оглушительно храпел внизу. – Гулял, сорванец?

– Я… – Мальчишка запнулся. Признать, что отправился гулять в незнакомых горах, было глупо. – Я… просто отошел по нужде, хозяин.

– И прихватил с собой факел с кресалом, чтобы легче было привлечь змей и скорпионов… И измазал пряностями руки, чтобы волки, которых, должно быть, тоже немало в здешних местах, сожрали тебя с бóльшим удовольствием.

(«Увы, врать тоже надо уметь, – пронеслось в голове Масуда. – Зухра, моя добрая нянюшка, не одобряет лжи. Однако она признает, что иногда в жизни без нее не обойтись. И потому она, эта неправда, должна быть очень умной, чтобы сойти за истину. Вот не придумал мальчишка оправданий заранее… И выставил себя дурачком».)

– Мальчишка, – рассказывал тем временем Максуд, – молчал. Но предводителю каравана было мало того, что юнец выставил себя дурачком. Ему нужна была правда. И потому он продолжил пытку.

– Так значит, ты отошел по нужде. А факел просто перепутал с посохом, которым куда удобнее отбиваться при нападении… Что молчишь, умный отрок? Отчего не пытаешься переубедить толстого старика, которого лишь легковерные дураки могут призвать быть предводителем каравана?

И тут мальчишка разрыдался. Слезы ручьем текли по его лицу, он шмыгал носом и пытался что-то сказать, но, кроме стука зубов, Максуд не слышал ничего.

– Да будет тебе. Угомонись. Прекрати, я сказал!

Но мальчишка не мог успокоиться. Тогда Максуд решил, что он более ничего не скажет этому юному глупцу, но постарается не спускать с него глаз до того момента, когда поручение чинийских купцов не будет исполнено в точности и без потерь. А пока недурно будет привязать его длинной веревкой к седлу – верблюда вести сопляк сможет, а вот сбежать – вряд ли.

Светало. Пофыркивали, отряхивались от короткого сна верблюды, ежились от утренней свежести люди, умываясь и плотнее запахивая толстые полосатые халаты. Гасли костры, заливаемые остатками чая. Караван готовился выступать в путь.

Мальчишка, привязанный кушаком к седлу первого верблюда, неловко взобрался наверх. В глазах его горел такой гнев, что Максуду стало не по себе. Только сейчас он понял, что с самого начала мысли свои направил он не в ту сторону.

– Аллах всесильный, – пробормотал он, – а я прикидывал, вспоминал своих старых врагов. А думать-то надо было о врагах новых. Что ж, посмотрим, кто появится на закате и куда приведет этого неизвестного моя хитрость.

Верблюды не спешили, отмеряя своими узловатыми ногами фарсах за фарсахом. Дремал в седле привязанный мальчишка, так и не сказавший Максуду ни слова. Молчали и остальные погонщики, если и удивляясь необычному пути, каким следовал караван, то никак не показывая этого.

Тропа через горы оказалась весьма короткой и вскоре вывела путников к шумному селению. Нет, это был не обычный караван-сарай, это был почти город. Многоголосый и многоязыкий говор на его улицах напоминал сам Багдад, столицу всех правоверных. Зазывалы у распахнутых настежь ворот целой улицы караван-сараев пытались перекричать друг друга, расписывая прелести отдыха именно здесь, у гостеприимного хозяина Мустафы, Энвера, а потом и вовсе Фердинанда. Но караван все шел и шел.

– Прости, что в который раз прерываю тебя, уважаемый, – опять поклонился Масуд. – Но не этой ли тропой пойдет и наш караван?

– Да, юный господин, именно ею.

– А где нам лучше будет отдохнуть? У Энвера или у Фердинанда?

Предводитель каравана расхохотался.

– Воистину, сколько ни живу на свете, столько и удивляюсь! Нет, мой юный спутник, мы не будем останавливаться ни у Энвера, ни у старика Фердинанда. Я покажу вам постоялый двор в тысячу раз лучше. Но то будет завтра на закате…

– А сейчас, почтеннейший, – проговорил Рахим, – продолжи, прошу тебя! Мне интересно знать, чем же окончится эта поучительная история.

– Повинуюсь, уважаемый…

Максуд устремил глаза в непроглядную тьму. Должно быть, путь был виден ему более чем отчетливо. И продолжил рассказ.

– На горизонте вновь встали горы. И лишь тогда караван свернул с тропы, втягиваясь в ворота, раскрытые не во всю ширь, а лишь так, чтобы изможденный верблюд смог войти и не задеть клочковатыми боками створок.

Погонщики при виде ночлега, куда более уютного, чем кошма посреди камней, разговорились и стали споро снимать груз с усталых животных. И лишь когда зашипело в казанах масло для зирвака, когда последний из верблюдов был накормлен, отвязал Максуд мальчишку от седла.

– Ну что ж, маленький лазутчик, а теперь говори, что ты должен был делать после того, как вновь будет разбит лагерь.

– Я должен был найти знак… А рядом со знаком должен найтись и человек, которому нужно просто рассказать, куда и зачем ты направляешь караван.

Глаза мальчика горели ненавистью, но Максуд видел, что тот говорит чистую правду.

– Совсем просто… Выходит, вчера ты тоже нашел знак, а под знаком и человека, которому рассказал о моих планах.

– И ничего такого я ему не рассказал! Да я знать не знаю твоих планов! Я просто сказал, что караван нагружен пряностями, что измазал ладони в одном из мешков…

– Какой правдивый лазутчик, – удивился Максуд. – Ты не сказал ни слова лжи, не сказав ему ни слова правды!

– Но я и впрямь ничего не знаю, – пробурчал мальчишка, косясь на блюдо с лепешками.

От предводителя каравана, конечно, не укрылся этот взгляд. Но до отрадного мига было еще далеко.

– Ну что ж, мальчик, скажи мне, ты видел по дороге знак?

Мальчишка кивнул.

– И можешь показать его.

– Могу. А ты дашь мне поесть?

– Конечно. Но чуть позже. И лишь после того, как ты мне покажешь знак и опишешь человека, которому ты должен все рассказать.

Мальчишка, кивнув, принялся рисовать в пыли пальцем большой ноги знак, более всего похожий на кривую улыбку: сначала появились две точки – глаза, потом вертикальная черточка – нос, потом полукруг – изгиб губ. Завершил рисунок неоконченный круг.

– Забавно, – проговорил Максуд, – такой знак можно найти где угодно и пройти мимо, приняв за обычные каракули ребенка. Вот только здесь, вдали от селений, детям взяться неоткуда. Разве что ты, дурачок, появился…

– Я не дурачок. Я… Я есть хочу.

– Так как же должен выглядеть тот, кто ждет тебя под этим знаком, и как его зовут?

Мальчишка вновь шмыгнул носом. Похоже, опасность миновала. А вот что собирается делать этот старик, предводитель? Но выхода не было, и мальчик заговорил:

– Как его зовут, я не знаю. Я видел его всего два раза в жизни. В первый раз, когда меня подвел к нему дядюшка Мустафа, мой прежний хозяин, а второй раз – вчера ночью. Он высокий, худой. Через все его лицо тянется шрам, должно быть, от сабельного удара. Один глаз с бельмом. И… он очень злой и очень опасный. Дядюшка Мустафа боялся его появления прямо до дрожи в коленках.

– Ах, Мустафа, ах, хитрая лиса… Ведь я же заплатил за тебя полновесный кошель – ровно столько, сколько он потребовал. А сам, выходит, решил, что может получить еще, и продал тебя второй раз.

– Должно быть, так…

– Что ж, глупый мальчишка, ешь. И, заклинаю тебя Аллахом всесильным, более никогда не вспоминай ни этого знака, ни того человека. И забудь, что поручил тебе жадный Мустафа-старьевщик.

Мальчишка кивнул. Он готов был не просто забыть, он готов был и вовсе никогда не видеть ни этого бельмастого урода, ни старьевщика Мустафу. Только бы ему позволили остаться с караваном и сбежать от прошлого как можно дальше!

– Скажу откровенно, почтеннейшие, Максуд прикидывал, не оставить ли ему мальчишку здесь, в селении посреди гор… Но предводителю каравана стало жаль сопляка. Да и вспомнил он, каким было его, Максуда, детство. А потому решил: пусть уж глупец набирается ума-разума вместе с караваном. Все лучше, чем оставаться рабом у алчного старьевщика.

«Воистину, это так, – не мог не согласиться с караванщиком Масуд, ибо легко смог прочитать в мыслях достойного, каким именно было это рабство для мальчишки. – Должно быть, рассказ подходит к концу… Жаль… Ибо беседы с этим уважаемым человеком, думаю, раскрыли бы целый мир, пусть и далекий от описанного на книжных страницах столь же сильно, как небеса отдалены от земли».

– Максуд, выйдя из ворот караван-сарая, огляделся по сторонам. До заката было еще далеко. И потому кривую ухмылку, торопливо нарисованную на двери неприметной глинобитной хижины, он заметил сразу же. Но решил, что время для свидания еще не настало. А вот время для удара по врагу уже пришло.

Максуд неторопливо шел по узкой улочке. То слева, то справа распахивались окошки, и девицы недостойного поведения выглядывали в поисках клиентов.

– Ага, глупец, – задумчиво проговорил Максуд, – да ты обосновался в веселом квартале! И думаешь, что будешь здесь в безопасности, хранимый, должно быть, лишней золотой монеткой, уже давно исчезнувшей в складках платья жадной хозяйки. Ах, глупец…

Он стал стучать подряд во все двери и каждой девушке совать по три золотых кругляшка.

– Уважаемая, – повторял он раз за разом, – вот туда, в заведение в конце улицы, вошел мой друг. Он самый робкий на свете человек, ибо давний сабельный удар столь обезобразил его лицо, что он стыдится всего мира. Но любовь, ведь ты согласна с этим, красавица, нужна всем! Он увидел тебя и даже заплакал от того, сколь ты прекрасна. Скрась же досуг этого достойного человека, не дай ему утвердиться в мысли, что нежность и ласка доступны одним лишь красавцам!

Должно быть, здесь три золотых дирхема были деньгами огромными, ибо девушки, даже не дослушав речь Максуда-странника, выхватывали монеты из его руки и торопились к дверям того самого заведения, которое им указал этот странный богач в простом платье. Да и какое значение имеет платье, если он платит такие деньги!

Вот исчезла в доме первая девушка, вот вторая, третья… Досчитав до десяти, Максуд остановился. Теперь он знал, что может спокойно двигаться дальше, ибо десяток веселых девиц смогут задержать надолго. Ровно настолько, сколько потребуется каравану, чтобы отдохнуть и уйти вверх по тропе, ведущей к Лазуритовому пути[2].

Хохот Рахима, казалось, потряс и сам свод небесный.

– Аллах всесильный! Да они его задержат навсегда! О, это воистину дьявольская хитрость!

– Максуд тоже надеялся на это… Однако, уважаемые, нам следует немного отдохнуть. Завтра вы увидите все, о чем я рассказывал вам. Увидите и многое, ранее никогда и нигде не виданное. Ибо Аллах в своей силе столь велик, столь могуч, а мир под его рукой столь необыкновенен и прекрасен, что я, немолодой уже человек, удивляюсь каждый раз, как сопливый мальчишка, впервые ступивший за порог отцовского дома.

Свиток девятый
Таким запомнилось Масуду то, первое странствие. За ним последовали другие. Лазуритовый путь раскрыл перед ним многие свои тайны. Теперь уже он, уважаемый купец, сам выбирал лучшие камни, а потом продавал их, дабы купить иной товар. Рахим состарился и возложил на плечи сына заботы о торговых делах.

Масуд не знал наверняка, доверяет ли ему отец. В этом он сомневался всю свою жизнь, однако торговые дела предпочитал вести так, чтобы почтенный Рахим ни минуты не пожалел о том, что передал все сыну.

Иногда Масуд признавался себе самому, что тайное умение частенько выручало его. И, возможно, именно ему он обязан своими торговыми успехами. Ибо как можно торговаться с человеком, если заранее знаешь, что товар его порчен мышами? Или цену глупый торговец сложил так, чтобы все потери, какие есть и будут, оплатил такой неопытный с виду покупатель…

Масуд усмехался в усы, однако дел с такими пройдохами иметь не желал. Вскоре среди купеческого братства он прослыл везунчиком: ни разу не заключил сделки с человеком ненадежным, ни разу не вложил золото в товар неприбыльный, ни разу не доверил управление лавками человеку, нечистому на руку.

Более того, с некоторых пор купцы, приятели и просто знакомые считали обязательным посоветоваться с Масудом перед тем, как заключать сделку. К чести молодого купца, он никому не отказывал, более того, всегда беседовал не только с тем, кто пришел за советом, но и с тем, кто предлагал эту самую сделку. И только после этого выносил свой вердикт, так что никто уже не мог назвать его решение просто советом. И ни разу Масуд не ошибся!

Те, кого он отговорил, благословляли его и призывали благодать Аллаха всесильного, те же, кто пытался смошенничать, призывали проклятия. Масуд в ответ всегда пожимал плечами и говорил:

– Уважаемый, никто не заставляет любого из вас слушать моих советов: Аллах всесильный и всевидящий мир устроил более чем мудро. Я же просто отвечал на вопрос.

– Но ты, почтеннейший, почему ты отсоветовал достойному Рахману торговать со мной? Разве мои финики столь плохи?

– О нет, они во многом лучше фиников самого Рахмана. Это правда.

– Но тогда почему же?!

– Ибо так угодно Всесильному, а кто я такой, чтобы спорить с Повелителем всех и Создателем всего под этим небом?

Собеседник умолкал, хотя было преотлично видно, что он не прочь затеять хорошую ссору или в драке попытаться выяснить, чьи все же финики лучше. Но, увы, Масуд старался поводов не давать, ибо читал в разуме сварливого собеседника, как в открытой книге, и никогда ни с кем не спорил. Но и не советовался, предпочитая делать то, что лишь сам считал нужным.

Дела шли в гору, лавки ломились от товаров и покупателей. Нетрудно догадаться, что к порогу дома почтенного купца Рахима, где по-прежнему жил Масуд, стали стекаться свахи. Они, словно мухи на мед, летели на, как им казалось, легкую добычу. Ибо как не пытаться сосватать молодого, красивого, богатого и везучего купца «необыкновенной красавице, дочери моих лучших друзей» или «сиротке-племяннице, которую Аллах всесильный бережет от нескромных взглядов и похотливых желаний»?

Одним словом, почтенный Рахим, ухмыляясь в крашенную хной бороду, каждый день часами выслушивал медоточивые речи, описывающие очередную невесту столь цветисто и возвышенно, что у любого жениха тут же возникли бы сотни вопросов и самые страшные подозрения.

Однако Рахим каждой свахе, сколь бы искусной ни называла ее молва, всегда отвечал одно и то же:

– Почтеннейшая, выбирать жену – все равно что выбирать судьбу. Я не буду заставлять сына или уговаривать его. Пусть он решит сам, хочет ли становиться мужем вашей Лейлы (Зухры, Ануш или, о Аллах всесильный и всевидящий, Катарины).

– Но почему, уважаемый? Разве не долг сына – следовать советам отца? Вы же мудрый и опытный, вы видите, сколь многими достоинствами обладает малышка Лейла (Зухра, Ануш или, о Аллах всесильный и всевидящий, Катарина).

– Именно потому, что это вижу я, а должен видеть он, жених. Тот, с кем придется делить ложе и жизнь малышке Лейле (Зухре, Ануш или, о Аллах всесильный и всевидящий, Катарине).

Свахи вздыхали и пытались вновь и вновь завести разговор о достоинствах красавицы и преимуществах женитьбы именно на ней. Рахим улыбался, кивал, соглашаясь, однако стоял на своем:

– Решать будет Масуд.

Масуд же, к его чести, ни разу не попытался спорить с отцом – уж он-то прекрасно знал, какой «товар» может подсунуть говорливая сваха, ибо когда-то, давным-давно, сам отец рассказал ему, что красавицу Бесиме, мать Масуда, с виду кроткую как лань, а оказалось, глупую как курица, сосватали Рахиму оборотистые свахи.

– Скажу по секрету, сын, когда я впервые увидел свою жену, то подумал, что стану счастливейшим из смертных, столь хороша она была. Когда же после свадьбы она заговорила, я понял, что оказался самым облапошенным из всех купцов и самым несчастным из всех мужей. Более того, скажу по чести: я ощутил настоящее счастье лишь тогда, когда твоя нянька, умница Зухра, согласилась стать моей женой. Мечтал я и о том, что отправлю твою мать к ее матушке, дабы вдвоем они с удовольствием перемывали мне косточки.

– Так почему же не отправил, отец?

– Зухра, умная и добрая, поставила два условия. Первое – она будет по-прежнему воспитывать тебя, не доверяя никаким нянькам. А вот вторым условием было то, что Бесиме должна жить рядом с нами.

– Странно… – Масуд мог лишь пожать плечами.

– Быть может, она уговорила меня оставить твою мать здесь, чтобы разница между нею и Зухрой не забывалась и чтобы я всегда имел перед собой пример собственной глупости и никогда более не совершал подобную… Не знаю.

Масуду можно было бы спросить об этом у Зухры, но он не решился. Должны же быть у человека хоть какие-то тайны даже от самых близких!

Послушный сын, Масуд, никогда не отказывался встретиться с родителями очередной невесты и увидеть ее саму, пусть и до самых глаз укутанную в праздничный чаршаф или роскошный хиджаб. Никогда не отказывался он и поговорить с девушкой. Однако этим послушание ограничивалось. Ибо тайное его умение и здесь было более чем нужно: ведь не с красотой или роскошной фигурой жить всю жизнь, а с душой и разумом. Хотя изящество или умение играть на сладкоголосом уде, воистину, еще никому не мешало.

Быть может, Масуд был бы и более милосерден, если бы не два урока, преподанные ему один за другим. А следует знать, что уроки мальчишкой он учил усердно, и наставникам никогда не приходилось повторять ему несколько раз то, что следовало знать назубок.

Первый урок преподала Масуду дочь древнего рода, восходившего к самим Первым халифам. Гюльчатай, одетая в изящный хиджаб, лица своего не прятала, как не стеснялась и своих движений. Ибо то были ее несомненные козыри в хитроумной игре, именуемой жизнью. Также к достоинствам невесты можно было отнести и древний род. Других козырей не нашлось, ибо род был, пусть и древний, но надменный и кичливый. Но это можно было бы стерпеть… Однако, кроме древности, семье похвастаться было нечем: богатство прокутил еще прадед невесты, достаток спустил дед невесты, а отец научился лишь красиво прикрывать нищету. Одним словом, семья была столь бедна, что искала жениха как можно богаче.

Беседа текла вяло, ибо Масуду были неинтересны сплетни халифского двора пятидесятилетней давности и подробности проделок деда уважаемой невесты. Сама же девушка внимала отцу и матушке молча, лишь приятно улыбалась, перебирала четки и заливалась краской в тех местах, когда, по мнению стыдливых нянюшек, следовало это делать. Масуду показалось даже, что все это отрепетировано уже неоднократно. От этой мысли стало ему как-то совсем уж неуютно. Но он старался не подать виду, что более всего мечтает отсюда сбежать, а не поглощать жирные сласти и сальные шутки с приятной улыбкой на устах. Быть может, сватовство бы и состоялось, если бы вдруг, в первый раз за несколько душных и унылых часов, Масуд не услышал мысли самой невесты.

«Интересно, – послышались юноше отчетливые слова, – так ли он богат, как говорят? Не солгала ли толстуха Садыка[3], дабы оправдать свое глупое имя? Да, с сотней золотых на подарки он расстался легко. Но сколько у него еще этих самых золотых? Сможет ли он содержать меня так, как мне этого хочется? О, сам он этого захочет, я уверена, ведь врать ему будет несложно! Он, должно быть, легковерен, как все простаки. Да и воспитания ему не хватит, чтобы отличить истинную страсть от поддельной. Что мне стоит прикинуться влюбленной?»

Воистину, подобного приступа гадливости Масуд не испытывал много лет, быть может, вообще никогда. Ощущение было таким сильным, что он едва сдержался, чтобы стрелой не вылететь из дома этой надменной курицы. К счастью, зазвучал призыв к вечерней молитве, и юноша, так и не ставший женихом, поспешил покинуть дом «достойной невесты», благословляя в душе Аллаха всесильного и всемилостивого за свое умение, но более всего за намаз – один из столпов веры.

«И да простит меня всесильный и всемилостивый Творец всего сущего за грешные мысли о том, что можно сбежать из такого места. Во исполнение требований шариата…»

Свиток десятый
Но Аллаху, мудрому и терпеливому, было мало одного урока, который он преподал Масуду. И потому не прошло и трех дней, как Садыка, навязчивая толстуха, вновь возникла на пороге дома уважаемого Рахима. Теперь Масуд «просто обязан был» посетить родителей другой невесты, робкой Фариды. Сваха, отдуваясь после каждого глотка чая, говорила:

– Я, Садыка, знаю толк в этой жизни и говорю вам, что нет под рукой Аллаха всесильного и всевидящего невесты, более подходящей для твоего, почтенный Рахим, сына! Девушка хороша собой, умела в ведении дома, искусна в шитье… Ее вкус достоин чистого восхищения, а ее разум подобен разуму мудрейшего из мудрецов самого халифа!

Рахим лишь кивал. О, ему не впервой было благовоспитанно молчать, выслушивая очередную сваху. Он даже знал, что ему скажет сын, когда вернется домой. «Опять, – именно так, помнил Рахим, скажет ему юноша, – опять я должен был терпеть эту муку! Вот пошел бы ты хоть раз со мной…» И знал Рахим, что в ответ на эти слова лишь качнет головой и усмехнется невесело: «Пришел твой черед совершать ошибки. Я свои уже совершил и теперь несу наказание за каждую за них».

Одним словом, Масуд, повторяя про себя нелестные слова всем свахам сразу и особенно Садыке, навязчивой, как торговец приворотным зельем, ступил на порог дома очередной невесты. Непременный чай, непременная беседа с родителями на сей раз были куда понятней и проще, ибо семья новой невесты не кичилась близостью ко двору, не старалась пустить пыль в глаза. И это успокоило Масуда. Успокоило так сильно, что он позволил себе бросить на невесту не один, а целых два заинтересованных взгляда.

И тут его не ждало разочарование: девушка сидела, скромно потупив взор, не играла четками, не вышивала, не краснела в ответ на шутки родителей или восхваления Садыки. Она, казалось, почти не слышала говорящих. И это подкупило Масуда.

«Должно быть, красавица волнуется. Еще бы – ведь сейчас, возможно, решается ее судьба. Быть может, это к лучшему, ведь я тоже волнуюсь, решается и моя судьба. Так давай же, милая, волноваться вместе!»

И Масуд, благовоспитанно улыбаясь отцу семейства, прислушался к мыслям скромницы. О да, она не слушала того, что происходит вокруг. И не слышала, ибо не хотела слышать, вновь и вновь вспоминая то, что произошло вчера в банях.

Перед Масудом встали высокие стены, подогретое каменное ложе… Он даже почувствовал на своем, о нет, на ее, Фариды, теле умелые руки массажистки. И юношу накрыли воспоминания необыкновенно яркие, явственно свидетельствующие о том, какое место занимает сватовство в мыслях невесты и какое отведено тому, что почитает она более чем реальным.

Фарида помнила, что она почти уснула, изнеженная уверенными движениями рук на своем теле. Руки эти на мгновение замерли, но затем возобновили свою работу, спустившись с покатых плеч и спины к тонкой талии и дальше, к округлым бедрам и стройным ногам, словно нарочно обойдя вниманием две прелестные выпуклости ягодиц. Колени, щиколотки и каждый пальчик на ноге были тщательно размяты, а когда руки начали массировать ступни, Фарида застонала. Ощущение было настолько сильным, что она наконец проснулась. Руки снова стали подниматься, нежно касаясь чувствительной кожи внутренней поверхности бедер, но старательно избегая той влажной розы, которая начала пульсировать и наполняться сладкой тяжестью.

– Я думаю, тебе не стоит… – начала было Фарида, но не закончила фразы, потому что руки, скользкие от благоуханного масла, замерли и легко стиснули мягкие округлости ее ягодиц.

– Перевернись, – прошептал ей в ухо мужской голос. – Неужели мои руки похожи на женские?

Фарида вздрогнула, потеряв дар речи. Она была слишком ошеломлена, чтобы сопротивляться, когда ее мягко, но решительно перевернули на спину. Потом она почувствовала приятный холодок от ароматного масла, и те же руки заскользили по ее груди и животу. Движения их были столь искусны и чувственны, что у девушки перехватило дыхание.

– Кто ты? – еле слышно прошептала она, а ее руки невольно потянулись к широким плечам, прикрытым шелковой тканью.

Ответа не последовало, и волшебные руки стали спускаться ниже, по животу к ногам, которые сами собой раздвинулись при их прикосновении. Фарида совсем не чувствовала страха, было только удовольствие.

– Ты Страж Тайны? Это о тебе судачат девушки города? – прошептала она. – Почему ты не хочешь показать свое лицо?

– Всему свое время, – коротко ответил он, и Фарида почувствовала, как его рот нашел ее упругий сосок и жадно вобрал его в себя, слегка прикусив губами.

– О Аллах великий! – воскликнула она.

– Скоро, красавица, ты почувствуешь себя на небе.

Она открыла было рот, но не сумела произнести ни слова протеста, потому что он заполнил ее рот своим языком. Поцелуй требовал ответа, и она дала этот ответ. Его ладони лежали на ее грудях, которые целиком умещались в них, а пальцы время от времени сжимали соски, посылая по всему телу Фариды горячие волны. Он оторвался от ее губ, на мгновение его горячий язык обжег пупок, потом он зарылся лицом в темный треугольник волос между ее бедрами. Она содрогнулось всем телом, когда его язык коснулся сокровенной пульсирующей точки, и с ее губ сорвался крик:

– О, прошу тебя!

Она сама не знала, о чем просит: то ли чтобы все это прекратилось, то ли чтобы продолжалось вечно. Но он не остановился, его ласки стали еще более страстными. Его язык раздвигал нежные складки, сильными движениями возбуждая набухший бутон – средоточие самой чувственности, и наконец он скользнул в глубину этой драгоценной раковины, полной сладостной влаги. Он придерживал ее бедра, и стоны, которые слетали с ее уст, разжигали желание, которое зрело в нем.

Волны наслаждения поднимали ее все выше, она чувствовала, что вот-вот потеряет сознание, и в отчаянном порыве сорвала и отшвырнула прочь его головной убор и запустила пальцы в густые волнистые волосы. В этот миг весь мир словно взорвался и раздался ее ликующий крик.

По ее телу еще долго прокатывались судороги неизъяснимого блаженства. Он держал девушку в объятиях, шепча слова, которых она не слышала, а когда расслабилась, отпустил ее. Фарида пробормотала что-то в знак протеста, потянулась за ним, потом услышала шелест шелка и снова почувствовала его тело, уже обнаженное, рядом с собой. И снова начался изысканно медленный подъем к вершине желания, искусством которого, как говорили, он владел в совершенстве так же, как искусством управлять своим телом и сдерживать страсть до решающего момента. Фарида изогнулась, протянула руку и сжала в ней что-то огромное, с невероятной мощью пульсировавшее, гладкое и твердое. «Стальной клинок в шелковых ножнах», – подумала она.

Его рука накрыла мягкое возвышение внизу ее живота, а пальцы скользнули во влажную щель, в которую он так жаждал погрузиться, чтобы ненадолго стать единым целым с этим прекрасным женским телом.

Фарида почувствовала, что не может больше вынести этой муки, как бы сладка она ни была, и сама направила то, что сжимала ее рука, во влажный жар своего лона. Он хрипло застонал, сжал ее бедра, без малейшего усилия перевернул и поднял ее, так что она на мгновение повисла над ним в воздухе, и опустил на свою до предела напряженную плоть. Сжимая коленями его узкие сильные бедра, она начала двигаться в такт его движениям; потом ее тело само выбрало темп, а конь, которого она оседлала, послушно следовал за своей прекрасной всадницей.

По его прерывистому дыханию Фарида поняла, что он приближается к той точке, откуда нет возврата; ее дыхание тоже учащалось вздох за вздохом, пока наконец все существо словно вспыхнуло и взлетело в небо, разорвавшись на тысячу частиц. В то же мгновение он перестал сдерживаться, и взрыв, потрясший его, был не менее мощным.

Медленно спускаясь с тех высот блаженства, которые дано достичь только умелым, Фарида не отпускала сильные руки, крепко державшие ее в объятиях. Да, умелого любовника она совсем не знала, да разве это было столь важно? Страсть, пылкая, всепоглощающая – вот что было важно для нее.

Не сразу удалось Масуду прийти в себя и вернуться в комнаты, где беседовал он с родителями невесты. Подобные мысли скромной красавицы, без сомнения, зажгли грешный огонь и в чреслах самого Масуда. Однако он нашел в себе силы ничем не выдать предательского возбуждения.

О да, конечно, по сравнению с подобными переживаниями сватовство было просто бледной унылой тенью жизни. Тенью докучливой, мешающей. Если бы Масуд нашел в себе силы услышать еще одну мысль девушки, он бы узнал, что она, конечно, согласится на этот брак. Ведь жених-то небеден, не уродлив… И купец к тому же. А значит, бóльшую часть своей жизни проводит в разъездах. И потому ей, умнице и скромнице Фариде, не придется ничего в своей жизни менять и в чем-то себе отказывать.

Однако Масуд, к своему счастью, этого уже не узнал, ибо отвращение вновь захлестнуло юношу. Он не стал доискиваться его причин, однако понял, что более никаких свах на пороге своего дома не потерпит. Во всяком случае, не этих свах, не здесь и не сейчас.

«Быть может, потом… Лет через десять… Или пятнадцать… Или… Потом, Аллах всесильный, потом…»

– Благодарю сей дом, да хранит Аллах всесильный его своей милостью! Благодарю вас, достойные его хозяева. – Масуд на полуслове прервал речь хозяина и торопливо поднялся.

Садыка, разомлевшая, обливающаяся потом, вынуждена была отставить пиалу и поспешить за уходящим Масудом.

– Да благословит и возвысит Аллах всякого, кто решится войти в эти стены и найти здесь счастье своей жизни! – только и смог произнести Масуд, закрывая за собой калитку в дувале, окрашенную ярко-зеленой краской.

Юноша возвращался домой. И почувствовал, что делает это с удовольствием – здесь ему не лгали, здесь его не оценивали по богатству одеяния или по чувственным достоинствам. Здесь он мог быть самим собой.

«Воистину, я должен найти ту, с которой смогу быть самим собой! И пусть эта встреча состоится не завтра, пусть до нее, быть может, еще десятки лет. Однако я должен оставаться самим собой, а не толстым кошелем, не неутомимым жеребцом или сладкоголосым болтуном…»

Масуд вошел в свою комнату, сбросил тяжелый кафтан и собрался умываться. И тут ему в голову пришла еще одна мысль, удивительно простая и, возможно, несбыточная.

– Пусть она, та, которую я изберу, также остается самой собой: пылкой и страстной потому, что этот огонь зажег я, мудрой и спокойной потому, что рядом со мной ей не о чем беспокоиться, терпеливой и веселой оттого, что мои шутки ей смешны, а мои глупости ее забавляют… Пусть же она будет столь же свободна со мной, сколь и я буду свободен рядом с ней!

Свиток одиннадцатый
Воистину, нет прочнее тех клятв, что дает человек себе самому. Ибо соврать, что держишь слово, ты можешь кому-то постороннему, а себе самому не соврешь… Вот поэтому, верный своей клятве, Масуд выставил со двора всех свах, а Садыке, самой назойливой, пригрозил зинданом, если она хоть одной из своих тучных ног ступит на улицу, что ведет к его, Масуда, дому.

Свахи, то ли напуганные угрозами, то ли понявшие, что здесь им поживиться не удастся, как не удастся всучить гнилой персик человеку, который выращивает их всю свою жизнь, не без ропота, но ретировались. К удивлению почтенного Рахима, без единого слова исчезла из города и Садыка. Должно быть, не один Масуд успел ей пригрозить достойной карой.

Итак, стихли голоса болтливых нянюшек и кумушек, умолкли и матушки, сетовавшие на то, что богатеи зазнались, что сыну купца вовсе не пристало выбирать себе жену по собственному разумению и что это против всех правил… Но Рахим смеялся в ответ на рассказы доброжелателей, а Масуд и вовсе призвал стражников и выставил одного из таких сплетников из лавки. Глупца, конечно, не упекли в зиндан, однако болтать невесть что и пересказывать чужие причитания отучили. Если не навсегда, ибо сие не в силах и самого Аллаха всемилостивого, то хотя бы на время.

Масуду надоели сплетни вокруг его имени, и он решил, что пора сделать во славу купеческого дома ибн Салахов нечто более существенное, чем открытие новой лавки. Попросту говоря, Масуд решил отправиться в далекое странствие к самым восходным пределам мира. Пусть сначала это будет уже знакомый Лазуритовый путь…

Рахим, следует отдать ему должное, сына не отговаривал. Более того, он даже стал планировать маршрут, чтобы юноша смог не терять времени на ожидание каравана или того дня, когда с горных троп сойдут снега, а горные реки вернутся вновь в свои каменные ложа.

Опечалилась Зухра, теперь уже не только нянька Масуда, но и вторая и, во славу Аллаха всесильного, любимая жена Рахима. Она, как всякая нормальная женщина, очень не любила, когда муж надолго покидал дом, и просто ненавидела те дни, когда оба, и муж, и, пусть неродной, но любимый сыночек отправлялись в путь. О, конечно, она понимала, что когда-нибудь Масуду придется обзавестись собственным домом, самому стать хозяином, покинув при этом их с Рахимом. Понимала, но разумом. Сейчас же были задеты самые глубокие ее чувства. И потому Зухра плакала.

Ее слезы не могли не расстраивать Рахима, больно ранили они и Масуда. Но чем больше слез проливала «матушка», тем крепче становилось его решение. Он должен, нет, он просто обязан…

Хотя немного непонятно было, что именно должен и кому обязан. Ибо слава их купеческого дома давно уже добралась до тех самых восходных пределов. Да и пределы эти были вполне достижимы, пусть и немало времени следовало затратить путнику, чтобы своими ногами взойти на тот утес, за которым распахивался во всю ширь бесконечный Восходный океан, и своими глазами рассмотреть, как из этого океана поднимается огромное светило.

К чести Масуда, он был согласен, что в таком странствии никакого подвига нет. Более того, он признавал, что делает это более для себя, чем для славы купеческого дома.

– Однако, добрая моя матушка, я чувствую, что не могу этого не делать. Чувствую, что где-то там, на Лазуритовом пути или, быть может, на Караванной Тропе Шелка, ждет меня моя судьба.

– Девушка? На Караванной Тропе Шелка?!

– Ну при чем тут девушка, прекраснейшая?! Судьба… Не знаю, как тебе это объяснить. Быть может, то будет старуха-предсказательница или камнепад, который заставит караван пойти новой тропой… Или… Нет, не могу тебе этого объяснить.

Зухра лишь молча покачала головой. И тогда в эти бесконечные пустые беседы вмешался Рахим – воистину, он был любящим и здравомыслящим отцом и при этом чутким мужем.

– Любимая жена моя, любимый мой сын! Здесь не о чем говорить, нет нужды кому-то что-то объяснять. Ибо Масуд исполняет мою волю. Он должен с караваном вновь пройти короткую дорогу к Афрасиабу, а потом вместе с товарами пересечь всю страну Сер от заката на восход. Там, у самой кромки океана, нанять корабль и добраться до далекой страны со странным названием Сакасима. Туда, насколько мне это ведомо, никто не добирался, поэтому цели более достойной, сын, тебе и не сыскать.

– Но, муж мой, зачем же нашему мальчику куда-то ехать? Разве здесь мало дел твоему усердному сыну?

– Усердному сыну, быть может, и достаточно дел. Но вот славу можно найти вовсе не на нашем базаре.

– Благодарю тебя, отец!

– Нет, рано меня благодарить. Более того, я велю тебе обязательно посетить страну Ал-Лат. Ибо там, как ты знаешь, есть у нас небольшое владение. Однако слава нашего дома там, к сожалению, уже много лет как померкла, что весьма и весьма прискорбно. А потому тебе, сын, следует воскресить имя нашего достойного рода. И вот когда ты увидишь, что купцы ибн Салахи вновь почитаемы всеми от мала до велика, сможешь вернуться сюда… Ко мне и к печальной матушке.

– Повинуюсь, добрый мой отец! Поверь, я приложу все силы, дабы слава нашего имени вновь дошла до твоих ушей.

Рахим кивнул. Затем кивнул второй раз, а потом в третий.

– Помни, сын. Слава нашего дома и тебя, живого, слава. Пусть не справишься ты с дальней дорогой, пусть захочешь осесть в нашем древнем заброшенном доме – все это вполне объяснимо. Помни, мальчик, хотя, думаю, тебе можно этого не напоминать: только живой человек может что-то сделать, слава о героической смерти умирает куда быстрее. А потому береги свою жизнь, сын, во имя нас.

– Воистину, так и будет, мудрый мой отец. И тебе, матушка, я обещаю: ты ни дня не пожалеешь о том, что обрадовалась, узнав о моих сборах в дорогу…

«Тебе, заботливая моя Зухра, я хоть каждый день могу посылать весточку… Ибо для наших душ и нашего умения никакие расстояния не преграда. Пусть не сможешь ты мне ответить, однако услышишь…» – Безмолвные слова Масуда были полны настоящей сыновней заботы.

– Да будет так, – чуть окрепшим голосом проговорила Зухра. – Мальчику пора становиться на ноги. Я, как старая глупая квочка, посмела влезть в дела мужчин, в которых ничего не смыслю. Благословляю тебя, сыночек. И да хранит тебя Аллах всесильный и всевидящий!

«Но если ты, дрянной мальчишка, пропустишь хоть день… Клянусь всем, что дорого мне в этой жизни, найду тебя, хоть на краю света, и… уши надеру!»

«Клянусь, матушка, что каждый день моего странствия я буду начинать одинаково – посылать тебе безмолвную весточку о себе… – Масуд улыбался, и улыбка эта в его безмолвных словах была отчетливо слышна. – Ибо что может быть страшнее, чем добрая моя матушка, которая взбирается на верблюда, дабы через десяток дней надрать мне уши!»

Однако судьба дожидалась его не там, вдалеке, а совсем рядом, возле лавок с коврами. Быть может, то был лишь один из ее ликов. Самый загадочный…

Масуд, заручившись согласием отца, отправился на базар, ибо куда еще идти в поисках мелочей для, воистину, более чем долгого странствия? Быть может, следовало бы отправить за покупками посыльного или взять с собой одного из слуг. Но Масуд решил, что сначала отправится сам, ведь он куда лучше любого посыльного сможет понять, что перед ним и пригодится ли ему в дальнем пути та или иная безделушка. Говоря по чести, Масуд, хотя и был путешественником опытным, не знал, что именно ему понадобится и с чего начинать.

Шумный во всякое время дня базар встретил его удивительной жарой и столь же удивительным безлюдьем. Должно быть, все живое поторопилось спрятаться от страшного зноя и в относительной прохладе дождаться вечера.

Масуд с удивлением рассматривал закрытые двери лавок и лавчонок.

– Аллах всесильный, воистину нет худшего времени для торговли, чем летний полдень.

Быть может, юноша отправился бы обратно, но тут он услышал зычный голос зазывалы, который приглашал всех правоверных полюбоваться удивительным умением факира из далекой, никому не известной страны с дивным для уха и ничего не говорящим здешним лавочникам названием. То был, бесспорно, глас самой судьбы. И Масуд, не медля ни секунды, отправился на ее зов.

Удивительно, но эту, закатную сторону базара, казалось, вовсе не волнует изматывающий летний зной. Распахнутые двери звали в лавки ювелиров, сотни ярких тканей блестели в лучах солнца, ибо Махмуд, торговец дивными чинийскими шелками, никогда не жалел денег на достойное представление своего товара. Вот потянуло тонким ароматом жасмина и иланг-иланга из лавчонок благовоний, пусть и прятались мази и притирания, духи и курения в изящных алебастровых, глиняных и удивительно тонких, полупрозрачных фарфоровых флаконах.

Вот и площадь. Зной прогнал с нее дервишей и циркачей, нищие старались укрыться в тени лавок. Лишь один человек в необыкновенной одежде и с завязанными глазами демонстрировал свое необыкновенное умение.

Он касался разных предметов самыми кончиками пальцев и безошибочно называл их цвет. Если под руками оказывалась надпись, он мог ее прочесть.

– Не будешь ли ты добр, о факир, сказать, что за люди тебя окружают?

Голос зазывалы был вежлив до приторности, но странный фокусник все равно с удовольствием отвечал. Он поднял руки от каменной плиты, на которой лежали обе его ладони, вытянул их перед собой и слегка поводил ими в воздухе.

– О достойнейший, – голос факира был тихим и сосредоточенным. – Сегодня зной прогнал с базара всех, кто не в силах терпеть его более чем жаркие объятия. Однако в тени арчи улыбается кузнец – уж ему-то никакой зной нипочем. Вот из лавки с благовониями выглядывает приказчик… вот спрятался обратно, ибо он подобен нежному цветку и боится прямых солнечных лучей больше, чем женщина боится мыши.

Глаза же говорившего были завязаны черным платком.

– …слева от меня, у стены, прячется за спиной узкоглазого купца из далекой страны Канагава мальчишка-писарь.

Говор вокруг постепенно стихал, ибо все было именно так, как описывал окружающее факир. Описывал, не видя ничего вокруг! Более того, даже голова его была наклонена вниз, будто он рассматривает не людей вокруг, а каменную плиту с причудливыми узорами.

– …наконец ты, достойный зазывала, только что достал из-за пояса яркий платок из синего шелка.

Масуд, словно завороженный, слушал странного факира. О нет, это был не факир, вернее, не такой факир, какие обычно выступают на рыночной площади. Судьба этого человека, должно быть, лежит где-то в другом месте, и остается только удивляться, каким ветром занесло его сюда в этот жаркий день.

– …а вот из рядов благовоний показался необыкновенный зритель. Его удивляет мое скромное умение, он слушает меня и не верит собственным ушам. О нет, юноша, я не факир, и мое призвание, ты прав, совсем другое. Но сегодня я оказался тут, ибо так распорядилась судьба. Сегодняшняя наша встреча, должно быть, была записана где-то на облаках, и вот наконец этот миг настал.

Только сейчас Масуд понял, что этот удивительный человек обращается именно к нему. Да и факир ли перед ним? Быть может, это страшный колдун прикидывается обычным ярмарочным шутом? Или коварная Садыка наняла циркача, дабы похитил он Масуда…

«Аллах великий, ну придет же такое в голову! Кому я нужен? Какая Садыка? Похитить меня…»

Масуд усмехнулся своим мыслям и смело вышел вперед.

– Ты увидел меня, уважаемый?

Факир снял с глаз повязку и поднял голову. Он вовсе не был слеп, как сначала подумал Масуд. Напротив, на юношу смотрели темно-синие глаза, каких не бывает у детей жаркого полудня.

– Вот теперь я тебя увидел, достойный Масуд.

– Ты знаешь, кто я?!

– Теперь уже знаю. Ибо в каждом движении человека, в каждом его слове, в повороте головы, развороте плеч скрываются бесчисленные знаки. Они открыты тому, кто не ленится учиться этой необыкновенной азбуке. Даже прочтя одно-два слова, знаешь и кто перед тобой, и что его, доселе неизвестного тебе, ждет.

Масуд согласно кивнул: о да, его наставники также частенько ему рассказывали о знаках, какими богато человеческое общение. Но столь виртуозно читать человека по малейшим признакам, столь легко определять, кто перед тобой… О, это удивительное умение!

– О факир, должно быть, ты необыкновенно долго учился, дабы столь легко читать жесты человеческие!

– Да, мой мальчик, я учился и долго, и упорно. Но об этом стоит говорить не здесь, среди торжища, а в месте более тихом и располагающем к спокойной неторопливой беседе.

Они устроились в самом дальнем уголке прохладной чайной. После знойной базарной площади здесь казалось даже холодновато. И в самом деле, новый знакомый Масуда передернул плечами и потер ладони, словно пытался их согреть.

Пригубив прохладный чай с мятой, юноша спросил:

– Быть может, тебе лучше выпить горячего чая? Или молока?

– Спасибо, добрый юноша. Мне не холодно, мерзнут только ладони. Но жара или холод тут вовсе ни при чем. За любое умение надо платить…

– За любое?

– Конечно. Даже прекрасное любовное умение требует усердия. Ведь ты же платишь временем и силами за умение торговать, платишь за свои торговые просчеты. Хотя нет, ты до сих пор ни разу не просчитывался, ни в делах, ни в жизни. Я плачу за то, что вижу и чувствую мир гораздо более цельным и прекрасным, чем это дано многим.

– Но ты же странствующий факир. Выходит, ты заплатил еще и домом… семьей, уютом и устроенностью.

– Пытливый юноша, я еще не стар. И, к счастью, вовсе не беден.

Масуд недоверчиво окинул взглядом платье факира. И только теперь заметил, что оно сшито именно так, чтобы выглядеть небогатым, однако добротная ткань камзола и шелк рубахи наметанному глазу выдавали их истинную цену. Башмаки с задранными вверх носами и вовсе были обувью человека очень обеспеченного.

– Прости меня, уважаемый, я не хотел обидеть тебя.

– Бывает, юноша. Внешность человека обманчива, а глаза стороннего наблюдателя видят лишь то, что желают видеть.

Масуд склонил голову. От стыда он не знал, куда деться, и потому счел за лучшее рассматривать пиалу с чаем.

Молчание затягивалось. Юноша не знал, с чего начать разговор, а его собеседник, судя по всему, просто отдыхал в прохладе и относительной тишине полупустой чайной.

– Однако я сказал тебе правду, достойный потомок торгового рода, – нарушил молчание факир. – Сегодня я не собирался давать представление, но что-то утром заставило меня прийти на площадь и развлекать немногочисленных зрителей до момента твоего появления. И только когда твой тюрбан мелькнул у лавок с притираниями, я понял, что именно для нашей встречи сегодня взошло солнце.

Масуд слушал своего собеседника, едва дыша. Ибо удивительное предчувствие в этот миг коснулось и его души. «О Аллах, неужели сейчас, в тиши обыкновенной харчевни я узнаю, где ждет меня моя судьба, узнаю, что мне суждено? Быть может, вовсе не к странствию мне следует готовить свой дух?»

Факир понимающе усмехнулся. Он и в самом деле мог читать по лицам людей как в открытой книге.

– О нет, юноша, я не могу тебе открыть, что ждет тебя в будущем, ибо этого не знаю и сам. И даже если бы знал, то все равно промолчал бы.

– Но тогда я ничего не понимаю, о факир…

– Добрые мои учителя смогли так хорошо научить меня лишь потому, что я хотел учиться.

Масуд кивнул, от волнения не в силах проглотить комок, застрявший в горле.

– Единственное, юноша, в чем вижу я предначертание нашей встречи, – это в том, что я могу снять камень с твоей души. Ибо чувствую, что не просто могу, а должен сделать это. Я не ведаю, какими путями, но тебе, достойный сын достойных родителей, суждено повстречать на своем пути чудеса столь поразительные, что они изменят всю твою жизнь, даруют тебе мгновения как воистину более чем страшные, так и мгновения более чем сладкие.

– Прости меня, уважаемый, – Масуд поморщился. – Подобное можно сказать о судьбе любого человека, все дело лишь в том, что называть чудесами, что ужасом, а что сладостью.

Факир протяжно вздохнул.

– Воистину, нет упрямца большего, чем неверящий. Однако ты, юный Масуд, должен помнить, что никакой судьбе не под силу предусмотреть каждый твой шаг, ибо от движения камня ли, песчинки ли, взмаха крылышек бабочки или хрустнувшей ветви дерева зависит порой и сама жизнь человеческая. Ты же, наделенный редким даром, научившийся этим даром пользоваться, должен помнить, что все, лежащее на твоем пути – это вехи. Каждый город на пути каравана, каждая история караванщика, каждая пиала чая и песнь птицы – все это следует запоминать, ибо от твоей памяти и будет зависеть твоя судьба.

– Ты чем-то похож на ярмарочного зазывалу… Только призываешь запоминать не каждое движение рук факира, а каждое движение целого мира вокруг.

– Воистину, – перебил Масуда фокусник, – каждое движение мира, бесконечно разнообразного и для тебя, юный недоверчивый собеседник, бесконечно доброго. Ибо то, что ты уже пережил в своей жизни и что тебе предстоит еще пережить, – все это когда-то станет своеобразным золотом, на которое ты сможешь купить собственное будущее, будущее своих детей и внуков и славу, какой, быть может, хватит не на одно столетие…

Масуд слушал своего нового знакомого и не мог поверить собственным ушам. Ну как можно знания превратить в будущее?! Одно дело, если ты ученый, лекарь или звездочет – ты в силах излечить владыку или предсказать победу в войне… Но какой прок ему, купцу, запоминать каждый миг своей жизни, дабы потом когда-нибудь выторговать за старые и, быть может, не совсем правдивые воспоминания что-то у судьбы?

На миг Масуд позавидовал спокойной уверенности факира. Тот допил чай, аккуратно и бесшумно поставил пиалу и тщательнейшим образом вытер руки клочком темной ткани.

– Ну что ж, недоверчивый мой друг, пришел миг… Сейчас, если, конечно, ты не сбежишь от собственного предназначения, я подарю тебе некое умение, которое вкупе с твоей любовью к чтению чужих мыслей стократно поможет тебе в этой жизни.

Масуд выпрямился.

– О нет, факир, я не сбегу. Ни от тебя, ни от судьбы. Не пристало мужчине бегать от будущего.

– Достойные слова. Тогда не будем медлить. Закрой глаза.

Юноша послушно закрыл глаза. Прохладные, о нет, ледяные пальцы факира на миг коснулись его подбородка, потом скул, потом задержались на мгновение на висках. Затем Масуд почувствовал, что его новый знакомый несильно прижал его ладони к столу своими ладонями. Подержал всего миг и отпустил. Масуд ощутил, как странный ветерок, которому неоткуда было взяться в тихой чайной, коснулся его лица и прохладной струйкой протек по шее вниз.

– Открой глаза, мой друг, только очень медленно и осторожно.

Масуд, удивляясь собственному послушанию, сначала приоткрыл левый глаз, потом правый.

– Очень хорошо, юноша. А теперь проведи руками по лицу, как будто хочешь сотворить намаз.

Масуд провел пальцами по лицу. И едва не вскрикнул: словно не его руки, а огненные пальцы самого Иблиса Проклятого прошлись по его щекам.

– А теперь, юный торговец, посмотри вокруг…

Масуд послушно огляделся. Чайная была все та же, немногочисленные посетители по-прежнему сидели над пиалами, беседовали, усердно пересчитывали сдачу.

– А теперь, мальчик, вновь закрой глаза. И постарайся описать мне все, что видел вокруг. Только сначала представь мысленно то, о чем будешь мне рассказывать.

И тут Масуд понял, что попал в чудо. Или сам, воистину так может устроить Аллах всесильный, стал частью этого чуда. Ибо картина перед его глазами была более чем яркой. Он мог прочесть хадис, на котором был раскрыт Коран на почетном столике в углу; слышал, как считает иноземец непривычные для него монеты, видел движение кадыка кузнеца, который пил холодный чай. Помнил он и каждое слово удивительного факира. Помнил так, будто только что услышал их.

– О Аллах всевидящий! Это какое-то чудо! Должно быть, сам Иблис Проклятый заставил тебя подарить мне это умение.

– О нет, он тут вовсе ни при чем. Это ты сам, и только потому что захотел, обрел память бесконечную, способную не только удержать картину, что встала сейчас перед твоими глазами, но и удержать навсегда все картины, все слова, все рассветы с закатами и пение птиц. Ты не почувствуешь ни малейшего усилия, тебе не составит ни малейшего труда вспомнить любой миг своей жизни от сего вечера и до конца своих дней.

– Воистину, страшный дар…

– Как и всякий дар, мой друг. Не более, но и не менее, ибо у всего в этом мире, как у палки, – два конца. Сверхчувствительность, сверхпамять, умение безмолвно беседовать кажутся обывателю прекрасными дарами, делающими человека необыкновенным. Однако обывателю невдомек, что человек, читающий мысли других, мечтает о том, чтобы иногда не знать их, ибо мысли порой выдают черное нутро красавицы и близкого друга.

«О да, – не мог не согласиться с факиром Масуд, – это чистая правда».

– Как правда и то, что сверхпамять способна ввергнуть в самое глубокое отчаяние, когда запомнившийся миг смерти любимого человека раз за разом воскрешается перед твоим мысленным взором, – продолжил факир мысли Масуда так, будто юноша проговорил их вслух.

– Но зачем же тогда мне этот страшный дар?

– Любой дар когда-нибудь может пригодиться. Пригодится даже мельчайшее воспоминание о крохотной песчинке. Ибо вместе с памятью дал я тебе, мальчик, и наблюдательность, какой ни у кого нет: ты сможешь разглядеть то, что никому более заметно не будет. Разглядеть, запомнить и потом рассказать.

– Любой дар? – недоверчиво спросил Масуд.

– Любой… – кивнул факир и растаял в воздухе.

Лишь волна холода окатила изумленного Масуда.

Свиток двенадцатый
Не сразу, о всесильный, далеко не сразу пришел в себя Масуд. Удивление, потрясение, страх – самые разные чувства кипели в его душе. Он не мог закрыть глаза, опасаясь, что миг обращения в ничто такого с виду обыкновенного человека, пусть и наряженного ярмарочным факиром, навсегда запечатлелся в его памяти. Должно быть, так оно и было, ибо слова удивительного мага: «Любой дар когда-нибудь тебе пригодится…» все звучали для Масуда. И каждое повторение этой фразы, даже мысленное, открывало новые грани своего значения.

«Но зачем? Аллах всесильный и всемилостивый, зачем?!»

Масуд вновь и вновь задавал этот вопрос, но, увы, ответа не было. Однако ощутил какую-то странную непривычную усталость: устали не ноги, как если бы они целый день мерили расстояние между лавками, не руки, как если бы долгие часы несли тяжкий груз. Устала душа, утомился разум, словно каждый взгляд Масуда вокруг был неподъемной тяжестью.

«Аллах всесильный и всевидящий! Ведь теперь все время я буду не просто видеть, а запоминать, не просто слышать, а поглощать памятью, не просто читать, а заучивать навсегда. Зачем, зачем мне это?»

Увы, ответа на этот вопрос пока не было. Однако припомнились, о нет, вновь прозвучали в ушах слова «когда-нибудь пригодится…»

– И да будет так! Благодарю тебя, Аллах всесильный и всевидящий, за твой новый дар! Должно быть, его обретение, столь пугающее меня, тебе кажется шагом необходимым. Возможно, некогда оно станет необходимым и для меня.

Воистину, зачастую главное – верно оценить обретенное. Или понять и затвердить, что лишним оно не будет. Тогда пугающее знание становится отрадным и из помехи превращается в помощника.

Сборы шли полным ходом; вскоре Масуд должен был присоединиться к каравану, отправлявшемуся в самое сердце Лазуритового пути – древнюю Согдиану, прекрасный Мараканд, что расцвел под рукой железного хромца Темира-Тимура и превратился в роскошный и пышный Самарканд. Именно там и берет начало древний Лазуритовый путь, позже обращающийся в Тропу Шелка, что лежит до самых восходных пределов мира под рукой Аллаха всесильного и всевидящего.

Масуд вспомнил, как он впервые ступил на древние площади этого увенчанного великой славой города. Вспомнил он и путевые заметки рыцаря Рюи Гонсалеса де Клавихо, который описал прибытие посольства к пышному двору Тимура. Город поразил рыцаря, покорил, пленил его: «Столько здесь садов и виноградников, что, когда подъезжаешь к городу, – записал он, – видишь точно лес из высоких деревьев и посреди него сам город».

«Посольство, – писал де Клавихо, – вступило в удивительный город, неповторимый, не сравнимый ни с каким другим городом. Железный хромец Тимур, завоевав полмира, согнал в новую столицу рабов – художников, архитекторов, каменщиков, резчиков по дереву, ювелиров… Власть Тимура была велика, могущество – необъятно, гордыня – необузданна. Деревни вокруг Самарканда обрели по его воле новые имена. Отныне звались они так: Багдад, Каир, Дамаск – величайшие города мира должны были казаться деревнями по сравнению со столицей Тимура».

Далее летописец посольства вспоминал, что над Самаркандом висела пыль строительства: стояли в лесах мавзолеи Шахи-Зинда, вереницы рабов несли кирпич для стен мечети Биби-Ханым, искусные хорезмские мастера клали плитку на великолепном Регистане. Город был охристым, а голубые и синие изразцы мечетей и квадраты прудов-хаузов казались кусочками неба, брошенными на желтую землю. Вокруг шумели тринадцать садов – широкое зеленое кольцо. Самый большой из них – Баги-Джехан – был настолько обширен, что, уверял де Клавихо, однажды лошадь архитектора заблудилась там, и нашли ее только через месяц.

Столь яркие картины, увы, не предстали перед взором Масуда. Ибо он увидел Самарканд-Согдиану уже после смерти Тимура. Увидел не столицу надменного царя, а прибежище красоты, опору великого искусства, увидел его удивительную гармонию.

– Воистину, – сказал Масуд, – нет города прекрасней, чем Самарканд, ибо, насладившись его красотой, запомнив каждый лучик солнца на бирюзово-зеленых и темно-синих изразцах, начинаешь ценить красоту всего вокруг.

– Воистину так, – с некоторым удивлением ответил юноше предводитель каравана, совсем молодой, но весьма уверенный в себе Надир ас-Саф. – Ты, должно быть, много раз бывал в этом великом городе…

– Нет, почтенный, я видел его лишь однажды. Но красота Регистана, стройные минареты и великолепная гармония навсегда остались в моем сердце.

– Понимаю, – кивнул Надир. – Ибо прекрасное, даже увиденное мельком, запоминается навсегда… Преображается в жемчужину твоей души, да позволено мне, ничтожному, сделать такое сравнение.

– Воистину, ты поэт, уважаемый, – усмехнулся Масуд.

– Должно быть, где-то в глубине души. Ибо я вожу караваны теми же тропами, какими ходили великий Искендер Двурогий и железный хромец Тимур – цари прекрасной страны Куш, обретшие великую славу, но коварством человеческой природы и памяти потерявшие свои имена. Каждый камень здесь видел больше, чем по плечу увидеть даже сотне странников. И потому я преклоняюсь перед теми местами, по которым вожу свои караваны.

Масуд удивленно покачал головой. Он, сейчас менее всего купец и более всего странник, не ожидал от караванщика познаний столь обширных и души столь открытой прекрасному.

– Быть может, уважаемый, ты встречал на этом пути и другого предводителя каравана, почтеннейшего Максуда – знатока тайных троп и коротких дорог?

– Ты знаешь учителя? – с невольным восхищением переспросил Надир.

– Учителя? Так он был твоим учителем? Да, уважаемый, давным-давно, еще совсем мальчишкой, я удостоился встречи с этим необыкновенным человеком. Я навсегда запомнил его неторопливые, мудрые рассказы обо всем на свете, но более всего о том, что довелось пережить ему самому…

– О да, достойнейший, ты воистину прав. Ибо учитель видел столь много, г‑лаз его был столь остер, а разум столь светел, что все, некогда произошедшее с ним, мог он описать словами простыми, но точными…

– Но где сейчас твой учитель? Или, прости меня, неловкого, я позволил себе быть излишне любопытным?

– О нет, достойнейший. Наставник мой, слава Аллаху всемилостивому, жив и здоров, как может быть здоров человек, разменявший девятый десяток. Он более не водит караваны, но мудрость его открыта каждому из учеников, и ни разу его, Максуда, совет не был просто старческой болтовней.

– Отрадно слышать это, поверь. Скажи, уважаемый Надир, мог бы ты ради прихоти одного из странников изменить маршрут каравана?

– В твоей просьбе, достойнейший, нет ничего странного. Ты, полагаю, именно об этом и хочешь меня просить…

– Это так.

– Повторю еще раз: те, кто присоединился к каравану, те, кто странствует с караваном, избирают цель своего путешествия. А вот путь, короткий или длинный, легкий или непростой, всегда избирает караван-баши. А потому, если я увижу резон в том, чтобы пройти не длинной тропой в обход гряды, а короткой, через перевал и каньон, то сделаю именно так.

– Я прошу тебя об этом. И вот почему. В те дни, когда я был совсем юн, отец взял меня с собой в первое странствие с караваном. В те дни Лазуритовый путь, как и сейчас, начинался с первого дня торжища на Каменном Базаре. Вот отец и захотел научить меня тому, что знает и умеет сам, дабы в будущем смог я заменить его без ущерба для наших торговых интересов. То, первое странствие мне запомнилось удивительными беседами с твоим, достойнейший, наставником Максудом и короткой каменистой тропой через ущелье. Вот поэтому сейчас я и прошу тебя избрать именно этот путь.

– Понимаю, уважаемый. И если Аллах смилостивится над нашими желаниями, а погода – над нашими несчастными головами, завтра к ночи мы ступим на эту тропу.

– Благодарю тебя, уважаемый караван-баши.

– Будешь благодарить меня звонкой монетой… И в тот час, когда перед нашим взором откроется великая согдийская долина, ее жемчужина – Самарканд – и его сердце – прекрасный Шахи-Зинда.

Теплая ночь мягким пологом накрыла лагерь, сделав огни костров менее яркими, а голоса – менее громкими. Уснули верблюды, вздыхая в предчувствии тяжелого перехода. Уснули и купцы, отправившиеся в путешествие с караваном, – им было немногим легче, чем неутомимым «кораблям пустыни». Лишь Масуд и Надир коротали ночные часы, едва слышно беседуя о городах и селениях, руинах и оазисах, через которые пролегала караванная тропа.

– У каждого, – продолжил рассказ караван-баши, – кто побывал в Самарканде, есть свои полюбившиеся места. Одному снятся развалины грандиозной мечети Биби-Ханым. Другой вспоминает квадрат Регистана, окруженный тремя медресе. Третий на всю жизнь запомнил гордую простоту мавзолея Гур-Эмир. И с любым из них нет смысла спорить, ибо сколько в мире людей, столько и граней прекрасного.

Но у меня, признаюсь, есть своя любовь. Я готов вновь и вновь приводить сюда караваны лишь для того, чтобы еще раз окунуться в тишину Шахи-Зинда – волшебной улицы мавзолеев. Шахи-Зинда не может похвастаться размерами или величием замысла. Да эту улицу никто и не придумывал, не трудились зодчие над ее гармонией и завершенностью: улица возникла сама по себе, строили ее сотни лет мавзолей за мавзолеем.

Шахи-Зинда, уважаемый, значит «живой царь».

Культ живого царя существовал издавна, задолго до прихода в эти места веры в Аллаха всесильного и всевидящего, еще во времена расцвета Афрасиаба, и был столь популярен, что проповедники сочли за лучшее не бороться с ним, а использовать во славу новой религии. Так и появилась на свет легенда о Мохаммеде Кусаме ибн Аббасе, двоюродном брате пророка.

– О да, я знаю эту историю. Поправь меня, достойнейший, если я ошибаюсь. Легенда гласит, что войско Мохаммеда Кусама было настигнуто неверными в святую минуту, когда все воины стояли на коленях и совершали намаз. Неверные воспользовались этим для деяний более чем недостойных: они зарубили всех магометан. Остался без головы и Мохаммед Кусам ибн Аббас, но он не растерялся. Взял голову в руки и спустился в глубокий колодец, откуда прошел в рай, где и обитает до сих пор. Многие герои пытались спуститься в этот колодец, чтобы выведать тайны обезглавленного царя.

– Воистину, это верно, почтеннейший, – склонил голову Надир, продолжая. – Мазар, гробница, вернее, кенотаф, то есть ложная гробница (ибо подлинный Мохаммед Кусам никогда не бывал в Самарканде), и стал первым мавзолеем этой самой улицы гробниц, прекрасного и таинственного некрополя Шахи-Зинда. Погребение возле могилы святого должно было обеспечивать все мыслимые и немыслимые блага на том свете, и потому многие вельможи и муллы старались добиться права быть похороненными именно там. Удавалось это, конечно, далеко не всем, но эти немногие были столь богаты и знатны, что мавзолеи их с тех пор почитают подлинными жемчужинами зодчества мира, что лежит под рукой Аллаха всесильного и всемилостивого.

Шахи-Зинда строился дважды. В первый раз – задолго до тех дней, когда завоеватели с далекого восхода, тартары, вошли в эти земли. Улица мавзолеев круто спускалась от мазара Мохаммеда Кусама. Неизвестный автор «Сахарной книги истории Самарканда» подробно описывает молитвы и обряды, которые нужно совершить, если ты идешь от гробницы к гробнице.

Тартары же, узкоглазые и желтолицые завоеватели, захватив Самарканд, не тронули мазар живого царя, опасаясь мести чужого для них, но наверняка сильного святого. Однако же начисто разрушили другие мавзолеи. Во второй раз Шахи-Зинда был отстроен уже при Тимуре и Улугбеке.

Масуд внимал рассказу караванщика и вновь вспоминал те минуты, что провел тогда на этой самой тихой и таинственной улице мавзолеев. Да, рассказ Надира был небогат цветистыми оборотами. Однако за каждым словом скрывались и глубокие знания, и не менее глубокая любовь. «О, если бы и мне научиться тому, как немногословна и прекрасна может быть истина, если не скрывать ее за высокопарными оборотами и неуместными сравнениями! – думал Масуд. – Должно быть, человек, увлекшись таким рассказом, сможет вместе со мной взглянуть еще раз на чудеса, некогда увиденные мною одним».

Воистину, даже неизреченная мысль порой столь же материальна, как камни древней улицы гробниц. Ибо каждое наше желание столь же сильно творит нашу судьбу, как и видимое деяние.

Надир же, хотя и не слышал мыслей Масуда, продолжал свой увлекательный рассказ, все больше укрепляя юношу в этом невысказанном желании.

– Здесь, в Шахи-Зинда, похоронены родственники Тимура и знатные духовные лица. Каждый мавзолей – подлинный шедевр искусства, что расцвело под рукой Аллаха всесильного и всевидящего. Новые мавзолеи не должны были превышать мазар Мохаммеда Кусама, и потому размеры строений строго ограничивались. Это заставило зодчих приложить все силы к созданию совершенных форм и тонкого украшения гробниц. Созданная ныне улица-монумент кажется возведенной по единому замыслу.

Напомню тебе, любопытный странник, что мавзолеи Шахи-Зинда – квадратные сооружения, увенчанные самыми разнообразными куполами. И сам купол, и порталы мавзолеев, и колонны, и даже стены покрыты синими и разноцветными глазурованными плитками. Всего этих мавзолеев двадцать пять. Выше всех стоит мазар Мохаммеда Кусама, о котором знаменитый путешественник и географ, Геродот наших дней, ибн Батута, писал: «Могила благословенна. Над ней возведено четырехугольное здание с куполом, у каждого угла высятся по две мраморные колонны – мрамор зеленого, черного, белого и красного цвета. Стены здания тоже из разноцветного мрамора с золотым орнаментом; крыша сделана из свинца». Со времен ибн Батута здание не один раз перестраивали и облицовывали голубыми и цветными изразцами и мозаикой.

Масуд кивнул: он вспомнил, что мазар и в самом деле предстал перед его глазами богато облицованным, а синий цвет изразцов, путь и запылился, однако с годами не померк и был столь же ярок и сочен, будто эту плитку мастер положил только вчера.

Вслед за этим первым воспоминанием всплыли перед глазами Масуда и другие картины удивительного далекого Самарканда. Пусть и на краткий миг, но Масуд, оставаясь телом в нескольких днях пути от него, смог еще раз разглядеть улицу мавзолеев так же близко, как если бы его ноги шествовали по ее плиткам в сию минуту.

Мазар Мохаммеда Кусама окружали другие мавзолеи. Здесь было тесно: каждый владелец хотел, чтобы его гробница стояла как можно ближе к месту упокоения святого. Больше других повезло трем мавзолеям: это Туман-ака – комплекс жены Тимура, Ходжа Ахмад – мавзолей великого имама, давшего миру сотню мудрых толкований на бессмертные Сунны, и мавзолей «девушки, умершей в целомудрии». О ней известно только, что она умерла в 1360 году. Сколько ни старались проводники по древним тайным тропам города, но и они об этой девушке ничего узнать не смогли.

Масуд отвлекся от рассказа Надира. Однако тот все продолжал свое повествование, выявляя и немалые знания, и поистине огромную любовь – так мать может часами повествовать о проделках первенца, ежеминутно заливаясь веселым смехом, пусть даже никто из слушателей не видит в этих самых проделках ничего смешного.

– Очень красив, о странник, мавзолей Туман-ака. Изразцы и мозаика его – вершина искусства той эпохи, дней правления грозного хромца Тимура. Портал – богатый, чистых красок мозаичный ковер, в рисунке которого переплетаются цветы, ветви и надписи. Он не голубой, как другие, а скорее фиолетовый и потому еще более выделяется в мире, где царят лишь два цвета: охра – песок и голубой – небо.

Немного скромнее мавзолей Эмира Бурундука – одного из сподвижников Тимура-хромца. Военачальник сильно разбогател в походах, но потомки его, возможно, не посмели выстроить мавзолей лучше, чем у членов царской семьи, а может, просто приберегли деньги для себя, живых и нуждающихся в куда большем, чем умерший предок.

Масуд кивал. Да, он помнил тот путь так, как если бы проходил по нему именно сейчас. И потому позволил себе продолжить рассказ умолкшего Надира.

– Чем ниже спускаешься по улице-лестнице, на которой никто никогда не жил, тем изысканнее становятся формы мавзолеев, тоньше узоры изразцов, хотя при этом часто теряется чистота, лаконичность и благородство линий – меняется время, меняются вкусы и мода. Мавзолеи в нижней части улицы воздвигнуты уже через столетие после смерти Тимура. Зодчие, думаю, могут часами говорить о тонкостях и хитростях этих неповторимых строений, что переживают века столь же легко, как мы переживаем минуты. Однако когда я, грешный, был там, меня волновала другая мысль: прихотью судьбы объединены здесь гробницы более чем разных людей – от царицы до воина, муллы и «девушки, умершей в целомудрии». И все-таки из всех мавзолеев выше тот, что построен внизу, почти в конце улицы – мавзолей Казы-заде Руми, ученого, знатока звезд и законов, что этими звездами движут.

О, теперь уже Надир, неутомимый рассказчик и мудрый проводник караванов, с интересом взглянул на Масуда. Ибо сколь ты много ни знаешь о мире, тебя всегда порадует даже малая толика нового, обогащающего твою сокровищницу мудрости.

– Руми был другом и соратником Улугбека. Он не нажил за свою жизнь ни богатства, ни земель, не принадлежал он и к знатному роду. Но это был величайший математик и астроном, и потому Улугбек, ученый-повелитель, почитающий того, кто добывает знания, наравне с проявляющим воинскую доблесть, соорудил усыпальницу Руми рядом с мавзолеями ханов и цариц и сделал ее самую малость, но выше. Вот так и оказалось, что лучший мавзолей принадлежит ученому, мудрецу – человеку, богатому лишь собственными знаниями, который был куда ближе тем, кто чертил планы гробниц и мечетей, чем тем, кто похоронен в этих самых гробницах и мечетях.

Утих ветерок, и без того почти не беспокоивший путников. Уснуло, казалось, все вокруг в этот полуночный час. Не спал лишь Масуд, вновь вспоминая Шахи-Зинда, что идет через века и не склоняет головы перед всесильным временем. Ибо он, Шахи-Зинда, хорош отовсюду: и с вершины холма, откуда видны две цепочки голубых куполов, и снизу, когда за аркой открывается горящая яркими изразцами порталов улица, и издали, ибо тогда он кажется приснившейся страницей чудесных сказок, удивляя буйством фантазии и богатством красок.

О, если бы всегда засыпать, вспоминая сказку, и просыпаться в ожидании чуда!

Свиток тринадцатый – о Аллах всесильный и всевидящий, убереги нас от злого глаза Иблиса Проклятого!
Воистину нет воспоминаний слаще, чем воспоминания о прекрасном. Особенно для тех, чей разум остер, как клинок, а память огромна, как океан. Странствование с караваном продолжалось, чудеса множились и множились, ложась неощутимым сладким грузом на память, дабы воскреснуть словами в какой-нибудь миг, когда в каждом из них возникнет нужда.

Много дней прошло с того привала, когда Надир и Масуд вместе вспоминали прекрасный Самарканд, лишь предчувствуя новую встречу с этим городом-чудом. Сейчас же бóльшая часть Лазуритового пути была уже пройдена. Там, впереди, лежал Дуньхуан – город столь же удивительный, сколь и прекрасный в своей неповторимости.

Здесь Лазуритовый путь и Великая Тропа Шелка, сплетясь на полуночи, вновь разделялись. И здесь Масуд, хранимый Аллахом, должен был принять решение, куда дальше ему держать путь: на восход, к землям у самого океана, где царствуют иные верования, или на полудень, где раджи и магараджи делят огромную и прекрасную страну на крошечные королевства и княжества, сражаясь, как обезумевшие львы.

Масуду, пусть и юному, но уже достаточно мудрому, чтобы ценить жизнь человеческую превыше всего остального, вспомнилась давняя сказка-притча, которую ему, совсем еще малышу, рассказывала когда-то Зухра – его добрая матушка и усердная нянька.

– Как-то раз по пыльной дороге шли двое – человек и лев. И спорил человек со львом, кто всех сильнее. Когда лев, выслушав человека, стал приводить веские доказательства своей силы, человек поднял взор и увидел статую. Она изображала юношу, сжимающего горло льва. Человек громко рассмеялся и обратил внимание своего спутника на статую. На это лев ему сказал: «Если бы среди львов были художники и ваятели, то на этом месте стояла бы статуя льва, сжимающего горло человека». Лев, несомненно, был прав, потому что каждый смотрит на вещи со своей точки зрения.

Маленький Масуд удивленно посмотрел на няньку.

– Скажи мне, добрая моя Зухра, разве везде справедлив этот закон?

Та в ответ кивнула:

– Вспомни своего отца и свою матушку: оба они считают себя правыми. И в какой-то мере оба судят справедливо, ибо каждому из живых под этим небом дарована своя мера.

Сейчас Масуд не мог не согласиться со словами кормилицы.

– И это, несомненно, так: о чем бы ни шла речь, пусть даже о князьях и магараджах, ибо тот, кто мечтает о власти, не ценит ничего кругом. Тот же, кто ценит каждый миг быстротекущих дней, к власти равнодушен.

Масуд не заметил, что говорит вслух. Более того, он продолжал размышлять и взвешивать, куда же направить свои стопы: к восходу, согласно повелению отца, или к полудню, пусть даже кипящему в огне междоусобиц. Размышления молодого купца, достаточно громкие, прервал мудрый караванщик Надир:

– Мне странны твои колебания, уважаемый. Почему ты решил выбрать что-то одно? Разве твой жизненный путь столь короток? Разве не лежат перед тобой десятки и десятки лет? Ведь ты движим сейчас лишь двумя соображениями: попыткой найти самого себя, утвердившись в собственных пристрастиях и умениях, и повелением твоего отца, указавшего тебе лишь, прости меня, юноша, географическую цель странствия. Полагаю, никто не ждет тебя дома к первому дню Рамадана, верно?

Масуд заулыбался, ибо первый день Рамадана наступал послезавтра.

– Воистину, это так, достойный караван-баши. Никто не ждет меня к первому дню ни этого Рамадана, ни любого другого праздника, дарованного нам Аллахом щедрым и милосердным.

– Так отчего же ты колеблешься? Ступай сначала к восходу. Избери новый караван и отправляйся в неведомые земли. А как насмотришься на чудеса иных мест, насладишься вкусами иных кушаний, познаешь дружбу и верования неведомых пока тебе людей, поверни на полудень.

– Но так я могу странствовать до самого последнего дня своей жизни, ибо мир столь многообразен!

– Ты прав, юный путешественник, мир бесконечен и бесконечно прекрасен, равно как и бесконечно ужасен… – Тут по губам Надира скользнула улыбка: он вспомнил только что услышанную притчу о точке зрения. – Ты перестанешь метаться в поисках только тогда, когда твое сердце остановит тебя. Не ведаю я, как это случится, ибо судьбы всех нас в руках одного лишь Аллаха всемилостивого, однако знаю: в тот день, когда ты поймешь, что этот дом – твой дом, эта женщина – твоя судьба, а этот город – место, где бы ты хотел провести всю свою жизнь, твои странствия закончатся.

– Но ты же странствуешь по сию пору, достойнейший…

В голосе Масуда смешались удивление и утверждение.

– О нет, мой друг. Некогда я, как ты сейчас, отправился, ведомый собственным неукротимым любопытством. Мир предстал передо мной огромным, как океан, и пестрым, как цыганская юбка. Я приобрел десятки умений и думал, что поседею прежде, чем вернусь к отчему порогу. Однако Аллах всесильный судил иначе, и у далеких закатных берегов нашел я ту, что стала моей женой и моей судьбой. Ее я устроил в отчем доме и понял, что семья для меня – незыблемая святыня. Понял я и то, что ради них, моих детей и жены, могу не пересечь, но свернуть любые горы…

– Твоя семья? Так ты женат?!

– О да, мальчик, и счастлив этим.

– Однако, прости меня, уважаемый, но ты же всегда в пути… Должно быть, беда случилась с твоей семьей.

Лицо Надира озарила улыбка. Он покачал изрядно запыленной чалмой.

– Нет, мой глупый молодой друг. С моей семьей, да хранит ее Аллах всесильный сто раз по сто лет, не стряслось никакой беды. И я всегда возвращаюсь к своему порогу, зная, что жена моя, прекраснейшая из женщин, ждет меня, что встречу я за своим дувалом подросших деток… И одна мысль об этом заставляет меня идти спорым шагом, предчувствовать происки врагов, уклоняться от стихийных бедствий и избегать колдунов и колдовства. Я не имею права ошибиться, ибо, погибнув, как оправдаю доверие, которым одаряет меня моя добрая жена, мать моих детей и свет моей жизни?

Масуд кивнул, однако в душу его закралась более чем дурная, греховная мысль: «Должно быть, жене твоей недурно и без тебя… Как и тебе, быть может, есть с кем разделить одиночество по дороге домой». Однако вслух мудрый юноша этого не произнес, ибо кто он такой, чтобы выносить суждение о судьбе и поведении другого человека?

Усталые верблюды наконец обрели покой в тени навеса. Тяжелые сундуки и мешки нашли своих хозяев и упокоились в кладовых и под ложами купцов. Для Масуда настал миг выбора. И юноша его сделал.

Он решил во всем положиться на судьбу: избрать для странствия путь в ту страну, уроженцем которой окажется его собеседник здесь, в гостеприимной тени придорожной корчмы. Целое облако незнакомых, но аппетитных запахов окатило Масуда, десятки голосов на миг оглушили юношу.

И тут Масуд вспомнил о факире и тихой чайной, где обрел он умение более чем странное, но невероятно нужное для странника и купца. Тихий голос факира как бы вновь зазвучал в голове юноши. Масуд прикрыл глаза и постарался вспомнить все, что увидел он здесь, в зале корчмы и по дороге к ней. Впервые за все время странствия ему нужно было не просто вспомнить, а что-то выбрать, ибо ранее его вела наезженная тропа. Теперь же впереди лежала добрая сотня троп и все они равно сильно манили его к себе.

Яркие картины мелькали перед юношей: старики, о возрасте которых говорили морщины, но не походка, в изумительно расшитых шелковых одеяниях; запахи, кружащие голову и не похожие ни на что из ранее слышанного; пение птиц, чьи голоса столь же мало были известны уху приезжего… Однако ничего не останавливало на себе внимания.

Но тут чуткое ухо Масуда расслышало странную фразу. «Пещера тысячи Будд…» Конечно, Масуд, весьма ученый юноша, знал об учении Будды, просветленного принца Сиддхартхи Гаутамы. Знал о его судьбе, читал о том, как почитают путь, указанный сыном правителя королевства Шакья. Однако «тысяча Будд» – воистину что-то более чем непонятное, ранее невиданное. Можно себе представить огромный зал или поле, уставленное статуями. Но пещера…

– Должно быть, немало труда пришлось приложить, дабы затащить в недра земли целую тысячу статуй…

Воистину, то, что трудно представить, обретает колдовские черты. То, на что нет ответа, манит загадками, то, о чем говорят другие, будит любопытство слушателя, пусть даже и невольного.

Вот так и был сделан выбор – путь Масуда лежал в страны, где царит учение Просветленного. То есть на восход. Однако юноша понял, что должен, о нет, просто обязан своими глазами увидеть пещеру тысячи Будд, дабы получить ответ на вопрос, как же целая тысяча статуй попала в глубины горы.

Но как же странствовать без проводника? Как искать путь в чужих странах, не зная ни языка, ни обычаев, не ведая, о Аллах всесильный и всевидящий, даже как выглядят их деньги – воистину гениальное изобретение хитроумных финикийцев?

Конечно, это было вовсе не трудно – найти на постоялом дворе такого проводника. Ибо стоило Масуду лишь поинтересоваться знатоком новых, чужих для него земель, как сразу же появился отец жены хозяина постоялого двора, мудрый Тао Цень, о возрасте которого не смог бы догадаться и самый мудрый мудрец, ибо походка Тао была легка, сила в руках велика, а язык говорлив и быстр. Для Масуда стало подлинным подарком и то, что Тао преотлично владел языком родины Масуда. Мало того, он выявил поистине удивительную любезность, предложив по дороге к пещере немного подучить юношу местным языкам, дабы не чувствовал он себя немым и глухим там, где быть таковым порой опасно для жизни.

– Знай же, пытливый юноша, что здесь, в Дуньхуане, Великая Тропа Шелка из страны Сер разветвляется надвое. Одна дорога ведет на полуночный закат, через пустыню Гоби к Турфану и Персии, другая – пересекает пустыню Лобнор и идет к Хотану, дабы потом перевалить через горы и достичь Индии, страны, что раджи и магараджи бесславно делят долгие десятки лет.

Здесь издавна останавливаются караваны. В последнем перед пустыней большом оазисе, питаемом водами гор Алтынтаг, караванщики проверяют груз и запасаются водой. Именно сюда пришел, одолев пустыни и горы, Марко Поло, измученный долгим путем, разреженным воздухом горных высот, жаждой и пылью. Как сюда пришел вслед за ним и ты, движимый, надеюсь, совсем иной целью.

Масуд кивнул. Трудно даже представить себе, скольким людям и сколько раз он кивал за месяцы своего странствия. Ибо был благодарен за каждое слово своим собеседникам и проводникам, надеясь, что знания, какими щедро делились с ним окружающие, никогда ему не пригодятся, и подозревая, что надежды эти тщетны.

Когда человек находится в пути, он узнает новости быстрее, чем тот, кто сидит на месте: он встречает вдесятеро больше людей, он скорее других склонен прислушаться к новому, понять мысли иноземцев. По караванным путям странствуют и верования. Как пришло некогда на самый край, границу страны Сер, учение об Аллахе, великом и милосердном. Однако здесь, в самом сердце великого континента, царила другая, не менее великая религия – учение Будды Просветленного.

– Торговцы и караванщики молились перед началом опасного пути через пустыню, молились и закончив переход – они благодарили богов, которые провели их через страшные пески и защитили от нападений разбойников, от жажды и холода. Пути караванов всегда опасны, и некому, кроме богов, вручить свою судьбу. Те, кто уверовал в учение о Нирване, сооружали здесь, у оазиса, свои первые святилища и статуи Будды. Более того, они страстно желали защитить от гнева стихий эти статуи и святилища. И потому обратили свой взор на восход от города, ибо здесь множество пещер образовывает целые лабиринты, запутанные куда сильнее, чем некогда был запутан первый Лабиринт – темница чудовища Минотавра.

Неутомимые ослики, усердные и послушные, в этот самый миг вынесли своих седоков из узкого прохладного каньона на площадку перед главным святилищем, залитую в этот утренний час ярким и беспощадным горным солнцем. Две краски царствовали здесь: синее небо и охристо-пепельные горы. И черный цвет… О нет, он не царствовал – он указывал в глубины горы. Туда, куда стремились некогда многотысячные паломники и куда через миг готов был отправиться Масуд. Однако стоило юноше повернуть голову, как мысли о темноте пещер вылетели у него из головы. Ибо в самом центре каменной стены, от ее подножия до вершины, царило чудо – дивное, ни на что не похожее сооружение, от которого невозможно было оторвать глаз.

– О да, юный странник, – со вздохом проговорил Тао. – Это главный храм Дуньхуана. Десять его ярусов есть воистину чудо, сотворенное руками людей. Сей храм неизменно приковывает к себе взгляд каждого, кто поднимает голову от камней тропы. Он выстроен не так давно, краски его ярки, украшения стен крепки, а дух велик. Так было задумано теми, кто соорудил его, ведь главный храм – единственное строение в скальной стене, которое не только вырублено в породе, но и выдается наружу.

Через главный вход, высокий и свободный, Масуд вошел внутрь. Нет, он не стал делать никаких движений, подражая истым приверженцам веры в Просветленного, ибо не был таковым, а паясничать считал недостойным. Да и оскорбить чувства верующих тоже не хотелось. Потому странник просто поклонился статуе.

О, даже поклон был мимолетным, ибо в храме воистину было на что посмотреть. Весь храм, почти до потолка, занимала вырезанная из скалы огромная статуя сидящего Будды.

– О Аллах всесильный! Да в ней, пожалуй, все сто пятьдесят локтей будет… – прошептал потрясенный Масуд.

Тао усмехнулся.

– Почти двести, пытливый странник. Она не самая древняя из статуй нашего прекрасного храма, ей не больше двух столетий. Однако ты прав, мудрый юноша. Это изображение Просветленного – самое большое в Дуньхуане и одно из самых крупных под этим прекрасным небом.

Глаза статуи были полуприкрыты, вокруг царил полумрак. Однако вскоре Масуд уже мог оглядеться без помех. Перед статуей был выставлен ряд низких столиков, на которых курились благовония. Запах их, не то чтобы душный, но отнюдь не освежающий, действительно уводил мысли прочь от повседневных забот. Все стены громадной ниши храма были расписаны фресками – живыми и яркими, повествующими о жизни страны Сер: о монахах и правителях, о детях и канонах – одним словом, обо всем пестром мире. Должно быть, из-за легкого одурманивающего эффекта курящихся смол картинки оживали, превращаясь в окна, через которые можно было наблюдать эту самую неповторимую и разную в своей красоте жизнь людей. По сторонам статуи в многочисленных нишах улыбались очарованному путешественнику и просто скалили зубы божества разрядом пониже.

– Воистину, нет чуда более удивительного, чем умение человеческое…

– О, ты прав, странник из далекой страны. Ибо храм сей, как и его неповторимо-прекрасные росписи, – это подлинная коллекция прекрасных картин.

Масуд не мог не согласиться. И пусть душе любого правоверного противны изображения человека, однако если относиться к этим картинам как к летописи древней страны, то даже истый последователь Аллаха всемилостивого должен, о нет, обязан восхититься необыкновенным умением, с которым создана эта летопись – прекрасная, многословная и неповторимая.

– Должно быть, сотни лет понадобились, дабы украсить стены этого храма, уважаемый?

– Десять долгих веков, пытливый странник. Десять веков…

Масуд шел вдоль стены и рассматривал фрески. Ему показалось, что он странствует не только в пространстве, отмеряя шаги, но и во времени, отмеряя в глубины истории годы и десятилетия.

– Должно быть, о мудрый мой проводник, эти картины были первыми? – Масуд указал на несколько все еще ярких, но определенно древних росписей.

– Увы, неведомо, были ли они первыми. Однако ты определил верно – эти картины самые древние из дошедших до дня сегодняшнего, ибо даже сей заповедный край не миновал общей горькой участи: не раз бывало, что храм подвергался разграблению варваров-завоевателей, уничтожавших все на своем пути, подобно неутомимой прожорливой саранче.

Да, это была чистая правда, оттого не менее горькая. Тем более Масуд удивлялся величию замысла и великолепному вкусу неведомых создателей. Ибо фрески все так же были полны цвета и жизни. Основные цвета – малахитовый, зеленый, голубой, черный и белый – были нанесены красителями, каким дано пережить века столь же легко, как и мгновения. Фон же фресок, чаще темно-красный, заставлял взор раз за разом возвращаться к изображениям. Статуи, вырезанные из скалы, казались большими, однако на деле были весьма невелики. Ибо вокруг каждой, также в скале, вырезано было множество крошечных ниш, каждая размером в одну или две ладони, и в каждой помещалась раскрашенная фигурка. У потолка пещеры изображены были «счастливые души». Они блаженно улыбались, сидя на прозрачных облаках, и их легкие одежды развевались под нежным райским ветерком.

Все дальше в глубину горы уходил Масуд, сопровождаемый говорливым проводником. Чудо оглушало, заставляло в немом восторге задирать голову вверх, дабы не упустить ни единой детали. (К счастью, Масуд мог не беспокоиться о том, запомнит ли он все это, ибо знал, что никогда и ничего не забывает. Можно было беспокоиться лишь о том, чтобы найти слова для достойного описания столь необыкновенного зрелища, ибо слова иногда искажаются от неумелого употребления и становятся куда менее правдивыми, чем этого желал бы рассказчик.)

Одна фреска надолго приковала к себе взор Масуда. То была картина, изображающая битву с разбойниками. Так, во всяком случае, показалось юноше. Тао, с уважением взглянув на него, подтвердил это.

– Смотри, чужеземец. Вот в окружении встревоженных демонов ветра и грома скачут закованные в латы разбойники. Для каждого человека, для каждого коня найден лишь ему присущий лик, столь же современный нам, сколь и принадлежащий далеким временам. Тут же и город, и встревоженные жители, и служанка, поднявшаяся на террасу, чтобы сообщить хозяевам страшную новость, и малочисленные защитники города, старающиеся сдержать нападающих.

Масуд, кивая головой, слушал Тао. Да, лики тех, кого рассматривал юноша, пострадали от жестокого времени. Однако выражение глаз, говорящие жесты, позы людей на фресках мало чем отличались от них, стоящих перед этими изображениями. Быть может, лишь одежда была другой у живых.

– А вот здесь, на боковых стенах, – сцены из жизни Гаутамы-Будды и изображения «Западного рая», обитатели которого блаженствуют у изящных павильонов на берегах прозрачных озер. Должно быть, те, кто писал сии прекрасные картины, не видели самого рая. Однако, определенно, они побывали в дворцовых садах, немногим от рая отличающихся.

– А что это за лики? – Масуд указал на небольшие портреты, щедро украшавшие стены пещерного храма.

– Это дарители, на чьи деньги вырублена и расписана пещера. Им тоже досталось место среди небожителей и святых.

Масуд усмехнулся: дарителям не просто нашлось место – они сами выглядели небожителями.

– Смотри, пытливый юноша, сколь честны и одновременно сказочны картины. Дарители степенно гуляют в окружении своих слуг. Они модно одеты и держатся непринужденно и уверенно. Безвестные мастера росписи хотели польстить дарителям и их семьям, отобразив их и честно, и приукрашенно одновременно. А потому по женским фигурам можно судить о канонах женской красоты прекрасной страны Сер, которые царили здесь десять долгих веков назад. Красивые женщины – тонкие, высокие и стройные. Длинные платья с высокой талией свободно ниспадают до пола, волосы собраны в большой пучок на затылке…

Да, Масуд видел, что девушки и дамы в летах – все выглядели именно так, вне зависимости от того, насколько это соответствовало истине.

– Но не одними фресками или статуями удивителен наш Дуньхуан, путник. Ибо здесь, именно здесь чинийские монахи открыли способ, помогающий и поныне каждому, жаждущему знаний, прикоснуться к истине.

– Они научились читать, уважаемый? – О, Масуду преотлично удалось совместить в одном вопросе и любопытство, и насмешку. Увы, глупая гордость иногда может взбесить любого. Нигде, кроме страны Сер, не слышал Масуд столько раз надменных слов, что «порох, почтенный, изобретен здесь», «бумага, почтенный, придумана здесь», «чернила, уважаемый, впервые сварены здесь», «мудрый способ счета при помощи системы знаков «сифр» изобретен нашими учеными мужами»… Что же тогда остается на долю всего остального мира?..

Тао поджал тонкие губы. О, эти глупые иноземцы… Как дать им понять, что мудрость всего мира дарована этому самому миру лишь потому, что жители страны Сер усердно заботятся об этом денно и нощно? Однако следовало ответить на вопрос, дабы выставить недоумком и полузнайкой этого надменного долговязого юношу.

– О нет, не умение читать изобрели чинийские монахи. Нечто более мудрое пришло в голову мастеру Ван Чи почти шесть сотен лет назад. Этот удивительный человек, мудрец из мудрецов, придумал, как сделать книги подлинным достоянием каждого. Он вырезал на деревянных досках зеркальное изображение иероглифов и, намазав доски краской, накладывал на них листы бумаги. Так он смог создать сто неотличимых друг от друга оттисков великой мудрости.

Масуд закивал, стараясь выглядеть так, будто он изумлен и даже поражен. Однако ему не очень-то верилось, что книгопечатание, чудо, о котором сейчас говорит весь образованный мир, тоже было изобретено в древней стране Сер. Ибо почему же тогда так невежественен и темен народ этой страны?

Свиток четырнадцатый
Так был сделан выбор, который продолжил странствия Масуда. Воистину, чтобы рассказать обо всем, что увидел он за эти годы, не хватит и тысячи свитков, какими бы длинными они ни были.

Лишь воспоминания Масуда обо всем, что видел он на своем пути и что пережил, могли поведать долгую историю его странствий. Быть может, некогда так и будет: мудрый купец, усердный странник и неутомимый наблюдатель поведает о каждом дне своего путешествия.

«Воистину так… Когда-нибудь… Если выберусь из этой ледяной ловушки…»

Масуд сидел на корточках перед костром, вернее, костерком, сил которого хватало лишь на то, чтобы вскипятить воду в котелке да согреть руки. И приют его – пещера, обустроенная не одним поколением пастухов высоко в горах, – был и вовсе невелик. Места едва хватало для вязанки дров, крохотного очага и того несчастного, кого, как сейчас Масуда, загнал сюда беспощадный горный буран.

Чтобы не чувствовать себя таким уж одиноким, Масуд решил беседовать с собой вслух. Пусть звук собственных слов согреет его человеческим теплом. Юный странник усмехнулся и тут же скривился от боли в треснувших губах – увы, жители стран под рукой Аллаха всесильного и всевидящего плохо подготовлены к горной стуже и свирепым ветрам, которые с легкостью могут выдуть из путника даже его бессмертную душу.

– Да пребудет с вами, неведомые хозяева этого приюта, милосердие Аллаха всесильного! – пробормотал Масуд, радуясь, что ему от этих страшных ветров удалось скрыться.

Сюда, в горы, странник Масуд попал, ведомый своим любопытством. Конечно, он помнил повеление отца, и он его выполнил – увидел чудесные храмы и высокие утесы у самого края мира. Там же услышал Масуд и истории о чудесах рукотворных. Тех чудесах, которые не в незапамятные времена, а быть может, сотню лет назад или вчера творят полуденные мастера из металлов, ибо умение человеческое столь же бесконечно, сколь и вдохновение, которое рождается от подлинного понимания свойств материала. Повернув на полудень, Масуд побывал в этих странах, и вновь его память – удивительный дар и, увы, так частенько бывает, наказание – поглощала все виденное и слышанное подобно морской губке.

Теперь же, полный впечатлений, увидевший, казалось, половину обитаемого мира, Масуд решил вернуться домой. У развилки дороги с непременным столбом-указателем нашел он трактир. Ни полутьма, ни чадящий очаг юного купца, о нет, мудрого странника, уже не смущали, ибо за годы странствий видел он немало и очагов, и харчевен, и трактиров. Повстречал он и немало людей. Были среди них и разбойники, и купцы; знал Масуд и лекарей, видел танец дервишей.

Однако сколь бы долгим ни было странствие, оно не притупило любопытства Масуда, не лишило его радости от созерцания бесчисленных граней удивительного мира. Более того, все так же старался прислушиваться странник к случайным словам, которые ему казались указывающими новый путь… Неудивительно поэтому, что, услышав в последнем по счету трактире странные слова «скала, будто сложенная из жидкого металла», Масуд отправился в путь.

Быть может, куда мудрее было бы нанять очередного говорливого проводника, который, бормоча с небывалой скоростью «посмотри, уважаемый, налево», «обрати свой взор, достойный, направо» или «взгляни, о мудрый, вон туда, вверх», провел бы Масуда тропами с трактирами, харчевнями и постоялыми дворами от восходного берега прямиком к родному порогу. Но Масуд подобными проводниками был сыт по горло.

– Вот тогда бы я точно не увидел ничего вокруг, кроме затянутой в полосатый халат спины очередного болтливого господина.

«Аллах великий, ну почему именно полосатый халат? Почему этот говорливый проводник, которого я никогда не видел, мне сейчас представился толстым, одышливым коротышкой, в засаленном полосатом халате и выцветшей чалме?»

«Потому, мой друг, – внезапно послышалось прямо в голове юноши, – что такого господина ты видел у дверей на женскую половину своего дома. То был лекарь, который частенько пользовал матушку твоей матушки. Она и привела его к дочери, твоей неразумной матушке, дабы излечил он ее всегда дурное настроение».

Масуд ахнул: действительно, именно так выглядел толстяк, который, полукланяясь, семенил по дому Масуда и вынюхивал семейные тайны. Однако мысль эта промелькнула и пропала под натиском испуга.

– Кто ты, незримый голос? Почему я слышу твои слова прямо в голове? И почему ты знаешь все обо мне?

«Я знаю о тебе все, ибо, как и ты, могу читать в разуме человеческом».

– Так значит, ты колдун, как и я, прячущийся от урагана?

Голос Масуда предательски дрожал, хотя встретить колдуна, который от чего-нибудь прячется, можно везде, в любом месте нашего огромного, удивительного мира.

Собеседник усмехнулся. Так Масуд назвал про себя то странное ощущение теплой щекотки, которое возникло у него в мыслях. «Должно быть, усмехнулся…»

«Пусть будет так, пытливый юноша! Хотя я не колдун, да и усмехаться не умею, что бы о моих гримасах ни говорили простаки».

– Не колдун? Не умеешь смеяться? Почему? Может быть, ты горный дух, печальный и одинокий? Или оборотень, которого глупая община прогнала из страха?

«Оборотень?»

– Да, оборотень. Но кто бы ты ни был, выйди. Здесь у меня пусть и немного места, но зато тепло. У меня есть теплый чай и вяленое мясо. За дружеской беседой время пролетит быстрее, ураган стихнет, и мы сможем продолжить свой путь.

Теплая волна окатила разум Масуда. Он не находил слов, чтобы описать то, что ощутил: здесь была и снисходительность старика, и нежность старшего к младшему, и любопытство лекаря, и… благодарность.

«Смелый малыш…. Добрый малыш… Умный человечек… Ты пожалел невидимку, понимая, что он несчастен, ибо одинок. Воистину, люди – самые непредсказуемые существа в мире. Они проливают реки крови, дабы завоевать клочок каменистой земли. И жалеют одиноких, предоставляя им еду и кров так, словно сами богаты и сыты».

– Но что же здесь плохого, невидимый мой собеседник? Да, это свойственно природе человека – жалеть слабых, защищать их и помогать.

«Хорошо бы иногда думать, взвешивать, стоит ли его, с виду такого несчастного, пожалеть».

– О чем ты? Разве протянуть руку помощи – поступок дурной? Разве разделить последний кусок хлеба – деяние недостойное?

«Оставь, человечек… Я стар, а все старики ворчливы и говорят загадками. Так ты приглашаешь меня отведать вяленого мяса и погреться у огонька? И не боишься меня, кто бы я ни был?»

Какая-то странная интонация в неслышном голосе собеседника заставила сердце Масуда забиться чаще. Быть может, его слова были ошибочными. Однако они были произнесены и потому нерушимы. Масуд кивнул, скорее себе, чем своему незримому собеседнику, и сказал:

– Нет, я не боюсь. Да, я позвал тебя к огню.

«Ну что ж, смельчак… Тогда жди, я вскоре появлюсь».

– Появишься? Откуда?

На этот вопрос ответа не последовало. Юноша пожал плечами и вновь обратил взор к костерку – воистину, созерцание игры огня не может наскучить никогда и никому. Должно быть, некие колдовские чары живут в каждой из искр, если могут приковывать к себе взгляды всех от мала до велика.

Раздался скрип – так может скрипеть камень по камню. О нет, разумнее будет сказать, огромный камень по каменному полу. Часть скалы сбоку от Масуда, прямо за вязанкой хвороста, отделилась, и в пещерку скользнуло темно-золотое тело гигантской змеи. Это было настоящее чудовище: самое малое три локтя в толщину и много локтей в длину.

Плоская голова на сильной шее поднялась высоко над полом и остановилась на одном уровне с головой Масуда. Холодные глаза с вертикальными зрачками оказались прямо напротив карих глаз юноши.

Еще одна теплая волна окатила душу юноши. «Аллах всесильный и всевидящий, сколь удивительно многолик и прекрасен мир! Сколь много в нем неизведанного! Благодарю тебя, Творец всего сущего, за эту необыкновенную встречу!»

Эта мысль быстрокрылой ласточкой промелькнула у Масуда. Ибо он вовсе не был напуган – его чувства можно было бы назвать чистым восторгом или невероятной, клокочущей радостью: в глазах существа, что всматривалось сейчас в его, Масуда, лицо, было разума куда больше, чем в глазах иных представителей рода человеческого.

– Ты и в самом деле не боишься меня, человечек?

Голос чудовища поразил бы закаленного воина. Это был голос ледяного спокойствия. Холодный, неторопливый и безжалостный, как лавина в горах. Но кроме холода слышалось и еще что-то. «Должно быть, этому необыкновенному существу было одиноко в своем логове. Вот он и согласился поболтать со мной».

Трудно, немыслимо трудно представить хохот гигантской змеи. Однако Наг, а это был именно он, маг и Повелитель колдунов и колдовства, расхохотался, как может смеяться только очень веселый человек.

– Одиноко! Мне было одиноко…

Масуд поклонился, наконец поняв, кто перед ним. (Конечно, когда-то Зухра рассказывала ему о Наге-повелителе, однако Масуд, тогда совсем крошка, думал, что слушает очередную волшебную сказку. Но сейчас, став взрослым и увидев, что сказка иногда бывает более правдивой, чем некоторые записи мудрых ученых, не мог не порадоваться своему необыкновенному дару помнить все и всегда.)

– Да пребудет над тобой, почтеннейший, милость Аллаха всесильного. Приветствую тебя, великий Наг!

– Смелый… Неробкий, мудрый, спокойный…

Наг-повелитель медленно полз вдоль стены – так может в задумчивости ходить человек, вслух размышляя над некой трудной задачей.

Масуд лишь молча поклонился, ибо не знал, что сказать в ответ на это: обидеться или поблагодарить. Не всегда приятно, когда тебя, уверенного в себе человека, рассматривают как чудо.

– Должно быть, я давно уже не спускался к людям… – пробормотал маг. – Этот юноша, совсем ведь мальчик, не боится, приглашает разделить трапезу, беседой разогнать одиночество. Он пожалел затворника… Должно быть, сильно изменился человеческий род. Изменился, а я не заметил.

Масуд вздохнул.

– Увы, уважаемый. Человеческий род изменился более чем слабо, а быть может, и вовсе никак. И если бы я не слышал тебя, если бы вдруг увидел в темноте пещеры… Быть может, тоже начал бы кричать или бросать камни… Или размахивать горящей веткой.

– Но почему же ты этого не делаешь, смелый человечек?

– Я вовсе не смел, к сожалению. Я уже сказал тебе, о величайшее чудо мира, что я тебя слышал, слышал твои мудрые речи – просто тебя, твою душу. И потому не боюсь, ибо мудрость следует уважать, а не бояться.

– Но если я решу, что пора тобой пообедать, глупый малыш?

Быть может, в шутку, но, возможно, и намеренно Наг поднялся на хвосте, возвысившись над Масудом на два, а то и три человеческих роста.

Юноша покачал непокрытой головой – увы, тонкий шелк чалмы не мог согреть в столь лютый холод, и потому непременную чалму давно уже заменил теплый меховой капюшон.

– Отобедав мною, ты лишишься возможности побеседовать. И вновь останешься один. Разве сытое брюхо – достойная плата за одиночество? Тем более то, которым ты награждаешь себя сам.

Наг опустился наземь.

– Воистину ты прав, человечек. Ибо одиночество одинаково страшно для всех – и людей, и магов. Да и к тому же я мальчишек не ем.

– Невкусно? – Масуд настолько осмелел, что смог принять чуть шутливый тон собеседника.

– Костей много… Мяса мало. Суповой набор, а не обед.

– Должно быть, тебе больше по вкусу толстенькие девчонки?

Наг улыбнулся смелости Масуда. Кровь застыла в жилах у юноши, когда он увидел улыбку, что на миг «украсила» лик Нага-повелителя, холодок ужаса побежал по спине… Должно быть, почувствовав это, Наг отвел взор.

– Я вообще не ем людей. Ни мальчишек, ни девчонок. Скажу по чести – человечина более чем скверное мясо. Притом оно так горчит от страха и так, прости меня, юноша, воняет…

«Увы, мудрый маг, – Масуд постарался эти слова проговорить про себя как можно тише, чтобы Наг их не услыхал. – Они и наяву иногда так воняют. А деяния их от страха горчат».

Однако Нагу мысль юноши, конечно же, была преотлично слышна.

– Да, малыш, это так. Горчат слова, горчат деяния. Иногда мне кажется, что род людской становится только хуже. И лишь отрадные встречи в горах со смельчаками вроде тебя позволяют мне усомниться в подобном умозаключении.

Наг умолк. В пещерке царила тишина, нарушаемая лишь треском огня и далеким завыванием свирепого ветра.

– Ветер стихает, малыш. Скоро ты сможешь продолжить свой путь. Я вижу, что сюда тебя привела не суровая природа гор и не свирепый буран – сама судьба столкнула нас с тобой здесь, у самой кромки моих владений.

– И я благодарю ее за это, ибо она подарила мне тайну столь огромную, столь прекрасную…

– Погоди, – перебил Масуда Наг. – Ты еще восхитишься великой гармонией мироздания. Сейчас же ты должен узнать, что твое редкое умение – и унаследованный дар, и разум, ничего не забывающий – воистину спасет тебе жизнь. Более того, оно подарит тебе дом и семью…

– Благодарю тебя за эти слова, – Масуд надеялся на то, что ему удалось учтиво поклониться.

– Ты перебил меня, глупый человечек. Но и в том, что не дослушал ты предсказание, вижу я перст судьбы: значит, она не хочет, чтобы ты успокаивался, узнав, что впереди долгая счастливая жизнь, полная любви и света. Еще одно я могу тебе сказать сейчас: не упускай из виду ни одного знака, ибо каждый из них есть веха на твоем жизненном пути. Надеюсь, что достанет у тебя разума разглядеть их все, прочитать их так, как лоцман читает путь корабля по звездам на небосклоне. Ибо все они есть подсказки, которые могу, но не должен растолковать тебе я.

О да, более чем редко удается услышать предсказание собственной судьбы. Редко для человека, даже встретившего истинного мага, а не балаганного шута. Масуд понимал это хорошо. И потому слов для благодарности у него не нашлось, да и что могут сказать могущественному Нагу какие-то простые, истертые сотнями лет «спасибо» или «благодарю». Юноша промолчал, однако магу и повелителю магов этого было довольно, ибо он читал в сердце юноши столь же легко, как и в его разуме.

– Запомни хорошенько, человечек, ты видел более чем много, ты запомнил почти все, что разглядели твои глаза и услышали твои уши, – и это воистину удивительно для обыкновенного человека. И каждое из твоих воспоминаний станет твоим оружием в борьбе с судьбой, если вообще вам, роду человеческому, дано состязаться с этой непростой красавицей. Теперь же прощай. Пусть я и не разделил с тобой трапезы, однако вместе с тобой насладился пиршеством духа, а это, поверь, иногда важнее, чем чрево, до отказа набитое тощими пугливыми мальчишками.

Наг неспешно заскользил в свои покои – скала, раскрывшись, вот-вот должна была вернуться на место. И тут Масуд вскрикнул:

– Наг, повелитель! Я хочу еще спросить у тебя…

– Говори, глупый малыш… – Голова гигантской змеи вновь показалась в проломе скал.

– Но мы… Нам с тобой… – Увы, как ни хотелось Масуду задать вопрос, у него это не получилось. Должно быть, от удивления и радости.

– Нет, – еще одна улыбка озарила лицо Нага, вновь вызвав у юноши холодный озноб. – Мы с тобой, человечек, более не увидимся. Однако за твою смелость я позволю тебе иногда задавать мне безмолвные вопросы. И обещаю, что буду отвечать на каждый из них, ибо сегодняшний день запомнится мне очень хорошо. Нечасто я остаюсь голодным, но довольным.

Последние слова еще не стихли, но Нага уже не было во вновь ставшей совсем крохотной пещерке. А ветер в горах и впрямь стихал. Открывался путь вниз, на теплую равнину, в княжество Нарандат.

Свиток пятнадцатый
Буран давно утих, беспощадное солнце мгновенно высушило каменистые тропы, что вели в плодородную долину.

Масуд спускался, стараясь не сдвинуть ни одного камня – он уже видел, каких бед может натворить один крохотный, почти песчинка, камешек, покатившийся с вершины. Он иногда останавливался, переводил дыхание, присаживался на валуны, что казались покрепче.

«Помни, малыш, твой разум есть твой ключ к будущему!» Голос Нага прозвучал столь отчетливо, что юноша невольно обернулся туда, откуда ушел. И увидел ее – скалу будто из жидкого металла, поиски которой и привели юношу к встрече с магом-повелителем.

Скала играла в лучах поднимающегося солнца всеми оттенками серебра. Изредка по ней вились тонкие нити красного цвета, словно капли крови, застывая, оставили след на блестящих камнях.

«Благодарю тебя, мудрый маг. И постараюсь не забывать об этом никогда».

Воистину, иногда слова предсказания каждый из нас трактует так, как ему удобно. Иногда – как ему понятно, иногда – так, как выгодно. Ибо разве не разум каждого из нас есть ключ к собственно нашему будущему?

Если ты ленив, нелюбопытен, надменен, то твое будущее стиснуто рамками, которые создала твоя тупость. Но если ты готов учиться всю свою жизнь, находиться в непрестанном поиске, радуясь каждому новому дню и открывая новые прекрасные грани жизни, то будущее твое столь же необыкновенно, ибо не ограничено ничем, кроме, может, краткости самой жизни человеческой. Как бы то ни было, сейчас перед Масудом стояла задача воистину непростая: странствие истощило его, буран отобрал немногие пожитки. Но предстояло еще войти в столицу княжества, да войти не оборванцем, а сыном древнего купеческого рода, гордящегося своей историей и своими корнями.

– Аллах всесильный, что же делать?

Пусть этот вопрос Масуд задал более всего себе самому, однако Наг, должно быть, от долгого одиночества, ответил:

«Магараджа обожает сказки, новости, сплетни. За интересную историю, ради которой можно будет забыть блюдо с лакомствами, он готов отдать много динаров. Тебе, малыш, надо лишь подойти к главному стражнику и сказать, что готов развлечь магараджу удивительной сказкой».

«А дальше?»

«А дальше, малыш, тебе уж придется постараться изо всех сил, ибо магараджа, пусть и любопытен, однако умело отличает ложь от правды и терпеть не может лжецов. Поэтому ты, малыш, уж лучше молчи, но не привирай».

«Но я же сейчас больше похож на городского нищего, чем на сказителя!»

«Это и хорошо, ибо башмаки твои истерты дорогами странствий, одежда в пыли от горного камня, а щеки ввалились до болезненной истощенности. Ты воистину странник, не сказитель. Потому не бойся и смело ступай во дворец».

«Повинуюсь, о мудрый Наг!»

И вновь Масуд ощутил смешок змея.

«Только не кланяйся посреди улицы, дружок. Горожане, конечно, видели многое на своем веку, но ты же не хочешь, чтобы тебя приняли за сумасшедшего, верно?»

«И вновь благодарю, маг. И кланяюсь тебе мысленно – ты-то уж разглядишь, сколь глубок мой поклон!» Масуду удалось даже беззвучно хмыкнуть, почти как Наг. Во всяком случае, ему хотелось, чтобы прозвучало это именно так.

Столица княжества была похожа на любую из столиц мира: глашатаи и домохозяйки с корзинами, стражники, зычно покрикивающие на торговцев, ароматы пряностей, суета…

«Аллах великий, как же давно не был я дома! Как, оказывается, не хватало мне всего этого – людных улиц, городских факиров, криков гусей и визга свиней! Должно быть, для того, чтобы понять, как сильно любишь, нужно надолго расстаться… Что ж, пора возвращаться. Раз уж я тоскую по визгу свиней…»

Однако о возвращении пока можно было лишь мечтать: ни одного динара, да что там, медного фельса не осталось в кошеле у Масуда. И обрести средства для возвращения, пусть и скудные, можно было лишь одним способом – заработать. Но как заработать купцу в незнакомой стране, если единственное, что у него есть – это светлый разум? Не пойдешь же советником к приказчику, чтобы подсказывать тому, когда его хотят облапошить!

– Да будет так! – вполголоса проговорил Масуд. – Значит, судьба теперь превращает меня в рассказчика.

Он устроился у колодца, чтобы смыть с лица серую горную пыль и хоть самую малость пригладить волосы. Отражение в большом медном блюде показало Масуду, что теперь он, пусть и истощенный, но все же похож на того мужчину, каким некогда был, когда отправился с караваном по Лазуритовому пути.

Дорога, выложенная желтым кирпичом, привела его к дворцовой площади. Гомон, отчетливо слышимый во всем городе, здесь становился просто оглушительным. Сначала Масуд не понял, в чем дело, однако, рассмотрев десятки рассказчиков от безусых мальчишек до бородатых стариков, сообразил, что не он один пытается заработать десяток-другой звонких монет.

Все ворота, что вели к лужайке перед дворцом, были распахнуты настежь. Но только над одними висел указатель: «Рапсодам и сказителям – сюда!» И именно рядом с этими воротами стояли двое стражников с неподвижными суровыми лицами. Алебарды они скрестили так, что мимо них не мог пройти и пятилетний мальчишка. А угрюмый писарь со столь же неприступным видом записывал в длинный свиток имена всех, кто пришел рассказать свою историю.

– О суровый стражник, я Масуд, сын Рахима, купца из страны у далеких закатных берегов.

– Записано. Входи, рапсод. Следующий…

Масуд невольно замедлил шаг – да, далеко не каждый день он ступал на плиты у дворца магараджи.

– Да проходи ты, старый болтун, – беззлобно толкнул его один из стражников. – Видишь же, за тобой уже очередь образовалась… Да не толпитесь, болтуны, всех примем.

– А сколько историй может рассказать магарадже один человек? Сколько у него для этого времени?

– Не могу знать, – должно быть, уже не один человек спрашивал об этом у усталого стражника. – Проходи, пустой тюфяк, не задерживай движение.

– Но все же, – кто-то из рассказчиков начал поучающий монолог. – Следовало бы вывесить расписание приема, список всех, пожелавших раскрыть магарадже тайну, указать время, отведенное на одну рассказывающую персону…

– Проходи, умник, не болтай попусту.

– Но я же проделал такой долгий путь… А если магараджа не захочет меня выслушать? Что, домой возвращаться?

– И вернешься, бурдюк. Проходи!

– Но как же вернусь без почестей?! Где тут у вас можно подать жалобу? Кто отвечает за досуг рассказчиков? Почему люди просто стоят под жарким солнцем? Где навесы? Или хотя бы опахала? Почему нет питьевой воды? Мы что, не имеем право даже горло смочить?

– Заткнись, болтун! Жаловаться он захотел! Эй, вытолкайте его взашей! Пусть сразу отправляется в свой хлев без почестей и опахала.

– Я буду жаловаться магарадже! Я буду жаловаться на магараджу! Вы еще меня не знаете!

– Жалуйся хоть самому Кришне. Следующий!

Масуд успел уже отойти на несколько шагов и потому не услышал, что ответил стражнику жалобщик. Но следовало подумать о том, что же он, купец Масуд, человек, обошедший полмира, ногами исследовавший и Лазуритовый путь, и Тропу Шелка, будет рассказывать магарадже, избалованному сотнями правдивейших историй.

«О нет, я не буду ничего придумывать, ибо так мудрее. Лишь истина говорит ясным голосом, слова же полуправды столь же полуслышны… Но о чем мне поведать достойному слушателю?»

Перед глазами замелькали яркие картинки странствий, ибо краски, запахи, звуки – все, что может заметить человек, сохранила память Масуда. Но что?..

Быть может, он и смог бы найти решение, но мысли прервали самым беспардонным образом: кто-то со всего маху ударил его по спине. Масуд обернулся, дабы отчитать наглеца, но увидел, что это свой же «брат рассказчик», только уже после того, как изложил свою историю пресытившемуся магарадже.

Два суровых стражника, что миг назад вытолкали его из дворца, уже стояли по обе стороны от него. Лица их были ох как неприветливы!

– Убирайся вон, лживый пес! Магараджа велел вытолкать тебя за городскую стену. Но лучше уходи сам, ибо неповиновение карается смертью.

«Аллах всесильный! Да тут не то что о заработке думать, живым бы остаться да не искалеченным…»

Зычный голос глашатая с порога возвестил:

– Масуд, сын этого… как его… который из далекой закатной страны! Проходи, болтун, твоя очередь.

«Должно быть, «болтунами» тут называют всех, осмелившихся пасть на колени перед магараджей…» – То была последняя мысль, промелькнувшая в голове Масуда.

Свиток шестнадцатый
Так ничего и не придумавшего, его толкнули вперед. Двери распахнулись, и ярко освещенный зал в бликах витражей предстал перед взором юноши. Остатков здравого смысла хватило ему, чтобы опуститься на колени и проговорить:

– Да хранит тебя, о гостеприимный магараджа, Аллах всесильный во все времена!

– Здесь чтут других богов, пришелец. Однако мы рады тебе.

Голос принадлежал не магарадже, неторопливо поедавшему виноград, а полуседому советнику, что стоял по правую руку от властителя. (Во всяком случае, это Масуд решил, что перед ним советник… Быть может, тайный советник повелителя.)

– Благодарю за гостеприимство. Мне, сыну купца, было раньше невдомек, сколь велик властитель здешних мест, сколь интересуется он событиями, что происходят в мире, сколь жаден он до знаний!

«Жаден… о да! – Новый, вовсе незнакомый голос раздался в голове Масуда. Что-то в интонации подсказало, что это мысли того самого советника. – Ты, оборванец, даже представить себе не можешь, как жаден этот толстяк. Сколь он глуп… Особенно в последние годы».

А толстяк, конечно, не догадываясь о мыслях того, кто стоял прямо у его трона, тем временем разделался с виноградом и подтянул к себе блюдо с персиками. Фрукты, даже на вид, были совсем зелеными, но магараджу ничто не могло отвратить от усердного их поедания. И это легко читалось по его лицу. У Масуда же свело скулы от одного воспоминания о терпко-кислом вкусе.

– Итак, сказитель, не трать попусту драгоценное время и тающие силы нашего повелителя. О чем ты хотел поведать магарадже?

«Тающие силы… Воистину, сначала растают снега на Крыше Мира, потом тучное чрево истечет жиром, а уж потом закончатся его силы».

Эти крамольные мысли советник, о да, именно тайный советник, прятал за доброжелательной улыбкой. И провести мог любого, но только не Масуда. «Что ж, пусть у меня в рукаве будет лишний козырь. Не повредит, если магараджа не только глуп, но и нетерпим… Воистину права была Зухра, называя мой дар бесценным…» Однако что-то в улыбке советника заставило Масуда внутренне подобраться: быть может, слишком громкие мысли, быть может, слишком ярая доброжелательность, с которой царедворец взирал на оборванца.

– Сегодня, о мудрейший из повелителей и его внимательнейший из советников, я расскажу о представшем перед юным купцом блистательном Ангкоре – столице, построенной для надменнейшего из принцев. Городе, устоявшем перед натиском джунглей и рассказывающем свою историю тому, кто захочет ее услышать.

Масуд на миг умолк – мысленно он уже был там, под пологом пряного, влажного леса, воистину не зря называвшегося джунглями. Переменчивая игра света в листве, неумолчный щебет птиц и шорохи в кронах деревьев… И стены, вдруг появившиеся за поворотом дорожки. Ибо храмы величественной столицы царства не сдались перед натиском леса.

– Только воистину великому строителю под силу возвести город или храм, что может устоять под напором времени. Ибо оно – единственная стихия, какую человеку обмануть или обуздать не удастся никогда. Движимые надменностью и гордыней повелители собирают сотни и тысячи зодчих, дабы соорудить города, которым дано будет пережить века. Увы, надеждам этим далеко не всегда суждено сбыться, сколь бы ни были умелы строители. Воистину, они могут быть просто гениальны, но время… почти непреодолимо и для них.

Однако, к счастью, даже если забыто имя строителя, как умерло в безвестности и имя повелителя, призвавшего его на службу, остаются стоять здания, дворцы и храмы, лавки купцов и дома жителей городов, имена которых также стерты из памяти людской.

Масуд поднял взгляд. Он, конечно, не надеялся, что его будут внимательно слушать. Говоря по чести, все эти слова он произносил более для самого себя, чтобы собраться с мыслями, найти в себе силы превратить в серебро слов золото воспоминаний, дарованных ему однажды и навсегда.

– Вместе с проводником, о повелитель, шел я по тропе, когда передо мной возник город, забытый, казалось, даже самим временем. Исполинские храмы возвышались над самыми высокими деревьями, и даже обвивавшие их лианы и проросшие в стенах узловатые стволы не могли скрыть величественного благородства башен. Обширные террасы были покрыты чудесными барельефами, и статуи танцующих женщин выглядывали из заполненных листвой и сором ниш. Из-под порталов вылетали птицы, а под потолками храмов загадочно шуршали летучие мыши.

Поверь мне, магараджа, в тот день я не увидел и тысячной части города, к которому стремился, ибо слышал о нем, как о тайне всех тайн. Просто пройти, о нет, пробраться по улицам и площадям его оказалось невозможным. Но и то, что дано было мне увидеть, потрясло меня. Ибо никогда ранее в своем бесконечном, о, поверь, владыка, оно было более чем долгим, путешествии не дано было мне увидеть столь странного города. Все здесь было необыкновенно, неповторимо и не похоже ни на что другое в мире. Словно сами джинны выстроили его, а потом попытались скрыть за занавесом из лиан. Хотя, думаю, даже самому Сулейману ибн Дауду, мир с ними обоими, повелителю всех джиннов, не под силу было бы даже придумать такое. Я спрашивал у проводников:

– Кто построил его? Почему люди ушли из города? Когда это случилось?

Но те отвечали по-разному:

– Город – дело рук царя ангелов Пра-Юна…

– Этот город построен гигантами, которые когда-то жили в наших краях…

– Этот город сам вырос здесь по велению неведомых богов, потому что людям это не под силу.

…Говорят, что полтыщи лет назад в княжество Индрапуру приехал кхмерский принц. Очевидно, появился он не просто так: в княжестве, одном из многих маленьких независимых государств, у него, возможно, жили родственники, или же престол оказался свободен, и принц с помощью вооруженного отряда без труда смог им завладеть. Это был, на первый взгляд, обычный династический переворот в незначительном княжестве, и случился он так давно, что летописцам, даже самым любознательным, о нем давно уже пристало позабыть.

Принц короновался под именем Джаявармана II. Обеспечив себе власть в княжестве, он принялся расширять свои владения. Присоединив соседнее княжество, Джаяварман основал столицу лигах в пятнадцати от того места, где потом будет выстроен Ангкор. Места эти привлекли князя своим удобным стратегическим положением.

Отсюда он совершал походы. Прошло несколько лет, и Джаяварман почему-то разочаровался в выбранном месте для столицы. Он переехал на несколько фарсахов в сторону и попробовал основать новый город. Но и это место пришлось князю не по вкусу. Тогда он перебрался на гору Пхном-Кулен, где заставил жрецов провозгласить себя живым богом.

Один из его наследников, Яшоварман I, уделял много внимания укреплению, вернее, даже обожествлению царской власти. Это можно было сделать, только заручившись истовой поддержкой жрецов, подлинных владык этих мест. И царь основал десятки монастырей, выстроил храмы, посвященные разным религиям, и наконец решился возвести новую столицу, достойную живого бога. Столице дали имя Яшодхарапура. Теперь же она известна под именем Ангкор.

Кхмеры вырыли множество каналов, выкопали большие водохранилища, проложили дороги. Город со всех сторон был обнесен высоким валом и простирался на десятки лиг во все стороны. Сейчас об этом страннику могут поведать остатки восьмисот прудов и водоемов от крошечного прудика у едва заметного источника до роскошного водохранилища у стен дворца.

Четыре широкие мощеные дороги вели в город, и по сторонам их стояли дома горожан и дворцы знати. А в самом центре города, там, где сходились дороги, на холме, был построен храм Пхном Бакхенг. Вельможи царства старались не отставать от царя, и через несколько десятилетий все холмы вокруг города были увенчаны храмами.

После смерти Яшовармана наступил долгий период междоусобиц и борьбы за власть. И претенденты на престол принялись строить свои столицы, взяв за образец столицу Яшовармана. Двадцать лет Ангкор ветшал в запустении, но новый царь, как гласит до сих пор видимая надпись, «восстановил священный город Яшодхарапуру и заставил его блистать несравненной красотой, построив дома, украшенные мерцающим золотом, дворцы, сверкающие драгоценными камнями…»

Масуд ненадолго остановился. Желание смочить горло становилось все сильнее, истощая силы и память. Должно быть, пауза вышла весьма убедительной, ибо тайный советник молча указал юноше на столик, где стоял кувшин с прозрачной водой.

Несколько глотков теплой, но такой желанной влаги вернули Масуду голос и освежили память. И юноша продолжил:

– К этому времени относится создание нескольких прекрасных храмов Ангкора, в том числе небольшого храма Бантей Срей. Да, храм сей невелик, но вполне достоин славы подлинного шедевра зодчества. Однако самые грандиозные храмы Ангкора были выстроены еще через сто лет, в те дни, когда расцвела могучая Ангкорская империя.

Если бы строительство Ангкора (что значит просто «город») закончилось при первых царях, то он бы так и остался одним из многочисленных, затерянных в джунглях городов, которые наводят ужас на жителей этих мест и становятся основой страшных сказок.

Но четыре сотни лет назад на престол вступил Сурьяварман II. О нем надпись на стене дворца говорит: «Еще юный, не закончивший своих занятий, он носил в себе жажду царского величия, и был он тогда в зависимости от двух повелителей». В то время, когда Сурьяварман вступил на престол, Ангкорскую империю в который уже раз пытались поделить сразу трое претендентов на царство, и самым молодым из них был Сурьяварман. Победив соперников, Сурьяварман принес поистине царские дары церкви. «Он, – продолжает рассказ другая надпись, – сделал богатые жертвоприношения и поднес жрецам паланкины, опахала, хлопушки для мух, короны, подвески, браслеты, кольца и пряжки. Различным храмам он раздал земли, рабов и стада, украшения, утварь…»

Затем Сурьяварман, как и пристало настоящему царю, собрал армию и отправился завоевывать соседские земли. Но соседи не пожелали покоряться Ангкору. Армия, ушедшая на полудень, потерпела жестокое поражение и была изгнана оттуда; флот из семисот судов, посланный в следующем году на восход, тоже вынужден был вернуться ни с чем. Сурьяварман тогда объединился с соседским княжеством Тьямпа. Но в решающем сражении тямы перешли на сторону врага, и царю пришлось бежать. Он решил отомстить неверным союзникам, пошел против них в поход и захватил их столицу. Отошедшие к югу тямы не только оказали сопротивление, но и разбили по очереди все отряды армии Сурьявармана.

Не добившись военной славы, царь переключился на дела внутренние. Он обратился к почти забытому культу бога-царя и для этого выстроил Ангкор-Ват – самый большой храм из всех, какие тогда были на земле.

– Осторожней, юноша, – едва слышно проговорил советник. – Наш повелитель чует ложь и не даст ей прозвучать под своим гостеприимным кровом.

– Я рассказываю лишь то, что видел, – пожал плечами Масуд. И продолжил: – Храм сей являет собой святилище высотой почти в две сотни локтей, стоит на каменной платформе. Под ней еще одна платформа, размеры ее поистине потрясают: три сотни локтей на полуночь и почти три сотни локтей на закат. На этой, нижней платформе, высятся по углам четыре башни, соединенные между собой и центральным храмом галереями. И все это окружено двумя рядами стен с воротами, башенками и лестницами.

Трудно описать сами башни Ангкор-Вата, ибо ничего подобного не создано зодчими мира. Пожалуй, они больше всего похожи на обрезанные снизу початки кукурузы или на вершины пшеничного колоса поистине гигантских размеров. Раньше они были покрыты золотом, а барельефы террас богато раскрашены. Храм окружал ров длиной в пять сотен локтей. И в водах этого рва храм множился, яркий, как сами джунгли, и величавый, как древняя боевая песнь…

Имя создателей Ангкор-Вата не запечатлено ни в одной из надписей. Мы помним лишь того, кто непричастен к высокому творчеству, кто заботился только о прославлении себя великого завоеванием ли соседних стран, воздвижением ли гигантских храмов. И эта несправедливость уже никогда не будет исправлена. Узурпатор Сурьяварман II огромными буквами вписал свое имя в историю, как сделали это до него многие другие цари и императоры. Имен же людей, воистину сотворивших Ангкор-Ват, мир не узнает никогда. Ибо постулат более чем прост: бог-царь на земле один. И не следует подвергать сомнению, что строит храм его воля, его казна, быть может, даже он сам, одетый в длинный кожаный фартук и тяжелые рукавицы.

Свиток семнадцатый
И вновь Масуд умолк. Очередной глоток поистине райской влагой пролился по горлу, дав юноше несколько мгновений для того, чтобы мысленно пройтись по улицам спящего вечным сном города и вновь восхититься его непередаваемой красой.

– Каждый, кто видит это изумительное, величественное строение, на миг застывает на месте. Трилистником сказочного растения поднимаются все выше к небу башни Ангкора. Вы приближаетесь к нему, и с каждым шагом вашему взору все полнее открываются центральная башня и две из тех, что стоят по углам террасы. По сторонам дороги тянут длинные шеи каменные драконы, которые некогда смотрели в воду рва. Столбики длинной галереи наружной стены ведут к пышному главному порталу.

Путь к храму долог. Вы пересекли глубокий ров, прошли под порталом и наконец ступили на камни внешнего двора. Вы проходите его, минуете арку и начинаете подъем по широкой лестнице к самому храму. Сооруженный для восхваления бога-царя, храм выстроен более чем коварно: поднимающийся к нему человек невольно ощущает нарастание его могущества и даже всесилия. Здесь, в Ангкоре, царь был богом и храм – дом бога был и домом царя, в котором царь не жил, но жило его божественное начало.

Сурьяварман, потерпевший ряд сокрушительных поражений в военных походах, все силы страны и все богатство казны бросил на создание иллюзии своей непобедимости и своего могущества – он не мог позволить себе ограничиться храмом скромных размеров. Гора всегда и во всех странах была символом мощи и величия, и потому подобно горам и выстроены храмы на полудне и полуночи, потому подобен горе и пятиглавый Ангкор-Ват.

Внутри храма Сурьяварман велел установить статую бога Вишну. Лицом Вишну похож на Сурьявармана. Это тоже давняя традиция. Царь не просто есть бог, но внешность бога есть внешность царя.

Здание храма и его окружение – это только одна сторона чуда, величественного и вечного. Другая же его сторона, если не большая, – сказочные украшения храма, его статуи и барельефы.

Эти барельефы очень выразительны. Каждый, кто хоть раз их увидит, не может не ощутить неустанное движение; переливчатость барельефов – точность отображения мира.

Барельефы воспроизводят и сказочные сцены, и исторические события, повествуя о времени царствования Сурьявармана. Особенно выразительны сцены сражений… Вот кхмерские войска нападают из засады на тямов в лесу и короткая и яростная схватка кипит среди тесных стволов. Ниже – морской бой: сталкиваются боевые галеры с высокими носами, заканчивающимися головами драконов, и упавшие в воду бойцы пытаются удержаться на поверхности. К одному подкрался сзади крокодил, и нога воина – в челюстях чудовища… А вот сцена отражения нашествия тямов. Разъяренные слоны топчут воинов, которые сцепились в смертельной схватке; потерявшие оружие хватают врага за горло… А вот и сам Сурьяварман. Он сидит на троне под царственным зонтом, вокруг – слуги с опахалами; министры, собравшиеся у трона, внимательно слушают, бесспорно, мудрые и очень важные слова монарха.

Должно быть, время царствования Сурьявармана было суровым, а дела его – далеко не блестящими. Ибо придворные, а за ними послушно исполняющие свои обязанности ваятели и писари стремились к восхвалению царя. Он был не только «лучшим из царей и букетом достоинств», но даже «во всех науках и во всех видах спорта, в танцах, пении и во всем остальном преуспел настолько, будто сам это изобрел». И, увидев его, Бог сказал в изумлении: «И зачем я создал себе в лице этого царя такого соперника?!»

Безудержное восхваление повелителя, как это частенько случается, привело к роковым последствиям. За бахвальство Сурьявармана пришлось расплачиваться его потомкам. В записках одного путешественника нашлась история, весьма напоминающая события, что произошли в стране при преемниках бога-царя и строителя Ангкора.

И вновь, в который уже раз за этот поистине знойный день, Масуд замолчал. Кроме глотка воды и мгновения тишины, ему теперь нужна была и капля решительности. Ибо повелители, какими бы мудрыми они ни были, не любят историй о глупости и надменности других повелителей. Однако, как из песни нельзя выкинуть слова, так из истории мира нельзя выкинуть какую-то из ее частей, дабы угодить кому-то из владык.

– История эта гласит, что задолго до Сурьявармана на престоле (страна звалась тогда Ченлой) сидел молодой и дерзкий царь. Все окружающие говорили ему, что он могуч и непобедим. Однажды царь сказал:

– Есть у меня одно заветное желание, которое мне хотелось бы осуществить.

– Какое, царь?

– Я хотел бы, чтобы передо мной на блюде лежала сейчас голова царя Явы.

Долго ли, коротко ли, но слова царя достигли ушей правителя Явы. Тот оснастил тысячу кораблей и пересек пролив. Подошел к стенам столицы молодого царя и в битве без труда разбил его войска, а царя взял в плен. И сказал ему:

– Ты хотел увидеть мою голову на блюде. Хорошо. Если бы ты еще захотел при этом захватить мою страну, сжечь мои города и взять в рабство моих подданных, то я сделал бы то же самое с твоей страной. Но ты высказал только одно желание. А потому я возьму с собой только твою, наглец, голову на блюде. Страну же твою не трону. А министров твоих я попрошу избрать на престол кого-нибудь другого, кто мог бы отвечать за свои слова.

Так он и сделал.

Преемники Сурьявармана унаследовали подобное самомнение. После его смерти тямы разгромили гордую империю кхмеров и захватили ее столицу. Страна не смогла сопротивляться: она задыхалась под тяжестью налогов и податей, вводимых царями. Деревни обезлюдели: кто ушел в солдаты, кто работал на сооружении храмов; в стране начались крестьянские бунты. Поэтому нашествие тямов оказалось последним толчком, который сокрушил колосса на глиняных ногах.

Правда, именно с этим, казалось бы, смертельным для страны ударом связан ее новый расцвет. Когда столица была захвачена, жители ее угнаны в рабство и золотые пластины с башен Ангкор-Вата содраны завоевателями, кхмеры, разгромленные, но непокоренные, объединились вокруг Джаявармана VII, царя, больше похожего на бунтовщика, чем на властвующую особу.

Некогда он добровольно отказался от престола и уехал из столицы. Ссылка, как и отказ от трона, была добровольной, этому есть доказательства. Но когда стране стало грозить порабощение, Джаяварман объединил в горах остатки разбитых отрядов, создал ополчение и начал бороться с захватчиками, потопив их флот и убив царя. На следующий год Джаяварман короновался на царство. Он предпринимал поистине героические усилия, дабы спасти страну: сооружал новые каналы, строил водохранилища и дороги, укреплял границы и наводил порядок среди чиновников. Надписи говорят, что он выстроил сто больниц. Джаяварман восстановил разрушенный врагами Ангкор и обнес его могучей стеной. Ныне эту часть города называют Ангкор Том – «укрепленный город».

Стена города, длиной почти в тысячу локтей и толщиной в двадцать пять локтей, образует почти квадрат, если взирать на нее сверху, сложена из камней и сохранилась более чем отлично. Вокруг нее сказочно широкий ров, в котором обитало множество больших крокодилов, – первый ряд обороны города. Мосты, ведущие к воротам, были сложены из огромных каменных блоков, и по бокам их вместо балюстрад высилось по пять десятков гигантов, державших в руках невероятных размеров, под стать себе, змея Нага. Укрепленный Ангкор Том, выстроенный всего за несколько лет, больше любого города на закатной стороне мира. Я осмелюсь предположить, что лишь прекрасный Багдад да, быть может, царственная Кордова размерами могут поспорить с этим мертвым городом.

Джаяварман прожил долго и умер в возрасте девяноста лет. Он оставил наследникам обширную и могучую империю, но с каждым последующим властителем границы ее сжимались и мощь ослабевала. Наконец после одного из набегов, через две сотни лет после смерти царя, жители покинули Ангкор. Еще жили в нем люди, но трава уже начала пробиваться сквозь плиты мостовых; зарастали водоемы и рвы, голодные, забытые всеми крокодилы выбирались на сушу и издыхали среди лиан на улицах мертвой столицы или добирались до глухой лесной речки и приживались там, пугая рыбаков и охотников.

Потом джунгли совсем поглотили город и дороги к нему были забыты, как был забыт и культ царя-бога. И жители местных деревень, набредая в лесу на улыбающиеся башни, думали, что не люди, а духи создали этот город. Или он сам выстроил себя, дабы знали слабые люди страх.

Но город не хотел умирать. Его храмы отталкивали пытающиеся прорасти корни деревьев, стискивались камни, чтобы не допустить роста бамбука. Борьба эта была долгой и закончилась победой города. Город дождался: вначале сведения об Ангкоре перемешивались с легендами и были сходны со страшными сказками. Но за несколько десятилетий упорного труда, усердных попыток прочтения полустертых надписей – труда воистину каторжного, встали из небытия гордые стены в поучение нам, ныне живущим.

Давным-давно были позабыты персики, лишь мухи вились над виноградом… Слушавшие повествование Масуда были околдованы его простыми словами и поистине величественной историей.

Рассказчик уже умолк, но еще несколько минут в зале царила тишина – недвижимы были все, кроме цветных пятен света, скользивших по полу вслед за никогда не устающим солнцем.

– Воистину, никогда не слышали мы истории столь удивительной и столь простой. Юноша, как удалось тебе найти слова, дабы безыскусно и ярко описать этот прекрасный город, отдаленный от нашего княжества долгими сотнями лиг?

Масуд в изумлении поднял голову и взглянул в сторону помоста с троном. Ибо слова эти произнес не советник, а сам магараджа. Голос у него оказался низким и глубоким. Куда-то вдруг пропало тучное чрево: повелитель выпрямился во весь свой немалый рост, и оказалось, что из-под сияющей тысячами самоцветов церемониальной шапочки внимательно смотрят в самую душу Масуда мудрые глаза.

«Похоже, я что-то неверно понял… Где озлобленный циник-советник? Куда подевался обжора магараджа? Почему двое мужей, более напоминающих солдат-наемников, сверлят меня тяжелыми взглядами?»

Однако вопрос был задан, и следовало дать на него ответ вне зависимости от того, сколь сильно изумлен рассказчик.

– Я был там, – юноша еще раз пожал плечами. Он настолько погрузился в воспоминания, что все еще ощущал влажную тропическую жару. – Обо всем, что сам видел, что рассказали мне храмы и площади, надписи и ветер тайны, я и поведал тебе, о внимательнейший из повелителей.

«…И самый загадочный из них. – У Масуда хватило рассудительности не произносить эти слова вслух, ибо непостижимая перемена лика правителя в единый миг вернула мысли юноши из заброшенного города в церемониальный зал дворца. – Клянусь, пока я странствовал там, по храмам Ангкора, пытаясь описать его величественную красоту, какие-то глупые насмешники стащили с помоста толстяка-обжору и поставили на его место этого сурового воина…»

Магараджа меж тем кивнул, поднялся с трона и трижды хлопнул в ладоши.

– Мы, владыка прекрасного, как сказка, княжества Нарандат, повелеваем: юношу у наших ног от сего мига называть царским сказителем. Остальных разогнать, выдав каждому по десять золотых, дабы никто из них не усомнился в щедрости властелина.

Церемониймейстер трижды стукнул посохом в драгоценный каменный пол. (Уж Масуд-то, купец, знал цену каждому камню и каждой безделушке в этом прекрасном зале.)

– Повелеваем мы щедро угостить нашего сказителя и предоставить ему покои, равные покоям царедворцев. А завтра в полдень вновь пригласить его в этот зал, дабы развеял он скуку, что с некоторых пор убивает нас, подобно кривому кинжалу, пронзающему самое сердце. «Скуку… Да ты насмешник, повелитель, – странные мысленные слова советника изумили Масуда. – Должно быть, боишься ты раньше времени обрести надежду… Или осторожничаешь, дабы не искушать судьбу?»

Не надо говорить, что мысли советника заставили сердце рассказчика трепетать куда сильнее, чем громогласные повеления магараджи.

И вновь раздались три удара церемониального посоха в пол – так Масуд понял, что первую схватку с коварством судьбы, обобравшей его до нитки и грязным оборванцем приведшей во дворец, он выиграл.

«Воистину, большего не стоит и желать. Ибо лучше одержать сотню мелких побед, чем один раз потерпеть сокрушительное поражение! – Юноша усмехнулся своим воспоминаниям: эту фразу любил повторять отец. – Аллах всесильный, я же обещал Зухре…»

Распахнулись двери, что вели в глубину дворца. И Масуд, уже сказитель, отправился следом за провожатым в свои покои. По дороге он все пытался понять, что же за волшебное перевоплощение произошло с магараджей и зачем перед самим собой лицедействовал тайный советник.

«Матушка моя, добрая Зухра! Слышишь ли ты меня?»

«Мальчик мой… – Увы, ответ далекой нянюшки был едва различим, ибо сила ее дара была слабой тенью дара самого Масуда. – Воистину, сегодня счастливейший день. Я извелась, думая о тебе…»

«Прости меня, добрейшая. Тяжкий путь пришлось мне проделать. Аллах всесильный привел меня к стопам магараджи княжества Нарандат. Тот приблизил меня ко двору…»

Никакие расстояния не в силах были уменьшить ту радость, которая охватила Зухру и которую смог почувствовать Масуд.

«Мальчик мой, но когда же ты вернешься под отчий кров?»

«Должно быть, не очень скоро, прекраснейшая, сколь бы ни мечтал я увидеть отца и припасть к твоим рукам. Пока моя судьба – оставаться здесь».

«Ну что ж, малыш. Знай, здесь тебя любят и всегда ждут. Сколько бы лет разлуки ни было впереди».

Масуда охватила теплая волна. О да, если есть люди, ждущие тебя всегда и радующиеся тебе просто потому, что ты – это ты, то жизнь по-настоящему прекрасна.

Душа юного странника успокоилась, а вот разум – нет. Ибо его все сильнее занимала загадка удивительного преображения магараджи.

Увы, она пока оставалась неразрешимой. Однако по пути в отведенные покои Масуд понял, о чем поведает повелителю завтра, раз уж он теперь обречен это делать.

Свиток восемнадцатый
– Да воссияет над этим городом и этим миром благодать Аллаха великого! – Сегодня голос Масуда звучал куда тверже. О, он, конечно, помнил, что под этим благословенным кровом чтят иных богов, однако не считал нужным ломать себя.

– Здравствуй и ты, молодой наш сказитель! Пусть хранят тебя все боги мира!

Голос магараджи не изменился, он был по-прежнему низок и тверд. Не изменился и сам магараджа, вновь напомнив Масуду-сказителю нестарого еще наемника, которому повезло уцелеть в многочисленных схватках.

«Но почему, Аллах великий, почему он столь разительно переменился? Куда девалось его чрево? Отчего столик перед ним украшен лишь высоким кувшином? Где обильные яства? И почему молчит советник? Аллах всесильный, он даже не думает, ибо его безмолвного голоса я не слышу тоже…»

Увы, ответов на эти вопросы Масуду никто не дал. И он понял, что загадка сия, должно быть, разрешится позже. Либо так и останется загадкой, пусть лишь на какое-то время, не навсегда.

– Если позволит мне сиятельный повелитель, я начну свой рассказ.

– Мы с нетерпением ждем этого.

Магараджа кивнул и откинулся на спинку трона. Советник опустился на подушки, что покрывали нижние ступени помоста. Масуд же решил, что сегодня уместнее будет вспомнить манеру Нага-повелителя, и стал медленно прохаживаться по залу, мыслями, однако, вернувшись к удивительному предместью, где впервые открылся ему Кутб-Минар. Отсюда и начал сказитель свое повествование.

– Воистину, нет города, который бы не походил на другие города. Как нет и двух похожих городов… Ибо каждому из них сопутствуют лишь его легенды и лишь его, прошу прощения у достойнейшего повелителя, призраки и враги. Но ни одна земля мира так не богата загадками, как благословенные страны, что выходят к теплому и коварному Полуденному океану. Они согреты теплом, омыты дождями. Они наказуемы жарой и казнимы селями. Однако нигде более не встретишь столько чудес и тайн. Но сегодняшний мой рассказ будет о загадке, сотворенной не насмешницей-природой, а руками человека. Загадке, которая останется таковой на долгие сотни лет вперед.

«Должно быть, мальчику открыт дар предвидения. Это хорошо. Однако не будем торопиться». – Странная мысль советника, которую услышал Масуд, лишь на миг обеспокоила его. Ибо не следует жертвовать занимательностью рассказа ради загадок, которые тебе еще никто не загадал.

– Я вошел в этот город с полуночи. Хижины сменялись каменными постройками, ближе к центру города появились и богатые дома знати. Остался по левую руку огромный базар, шумный, несмотря на послеполуденный зной. Высокий дворец магараджи лишь мелькнул вдали за деревьями. Потом дома знатных горожан вновь пропали; вскоре стало ясно, что передо мною самые бедные городские кварталы. Хижин становилось все больше, и они становились все беднее.

Но вот поверх деревьев и крыш я увидел Кутб-Минар, минарет стройный и поражающий своими утонченными пропорциями. Я решил взобраться на вершину этого удивительного строения – самого высокого минарета в полуденном мире. Правда, было это не очень приятно, особенно в жаркий день, – подняться на высоту в две сотни локтей, карабкаясь по узкой и крутой винтовой лестнице. Витки ее становились все уже и уже, голова шла кругом, и казалось, что привиделся ночной кошмар, где попадаешь в бесконечную трубу, из которой нет выхода. И вот, когда уже свыкаешься с печальной мыслью, что до конца тебе не добраться, когда понимаешь, что без помощи джиннов ее построить было невозможно (пока рабочие взбирались на вершину минарета, кончался день и пора было спускаться обратно), – неожиданно оказываешься на верхней площадке.

Ветер норовил столкнуть меня вниз, туда, где в рыжей дымке едва виднелась земля. Однако стоило присмотреться повнимательнее – и становилось ясно, что это не просто земля, а земля с древней и порядком позабытой историей. Ибо внизу, под моими ногами, виднелись кучки белых и рыжих домиков, пятна деревьев, и до самого горизонта были развалины умерших городов и крепостей.

Магараджа, обретший новый лик, усердно кивал. Да Масуд и не пытался ничего приукрасить: глупо плести словесные кружева там, где не хватает и простых человеческих слов, чтобы толком описать увиденное.

– И в этот миг я разглядел внизу, недалеко от подножия минарета, во дворе древнего храма, странный черный столбик, похожий на фитиль сгорающей свечи, – то была стальная колонна Чандрагупты, чудо, о котором не упоминает в харчевнях только ленивый.

Колонна отлита предками тех, кто вознес к небу Кутб-Минар, выстроил Тадж-Махал, и современниками тех, кто расписал пещеры Аджанты и высек в скалах храмы Элуры. Правда, порой легче воздвигнуть громадный храм, чем постичь ускользающие тайны металлов, научиться подчинять своей власти огонь и железо. Уж очень мала эта колонна, когда глядишь на нее с высоты. Лучше спуститься вниз, познакомиться с ней поближе, дотронуться до нее.

– Прости, юный сказитель, – раздался голос советника. – Ты сказал Тадж-Махал? Ты был там?

О, соблазн солгать был велик, но Масуд решил, что горькая правда всегда лучше сладкой лжи, и покачал отрицательно головой.

– Увы, почтеннейший. Там я не был, ибо путь мой был схож с Великой Тропой Шелка, а купцы не очень любят, когда караван идет через шумный многолюдный город.

– О да, сказитель, я понимаю. Прошу же, продолжай.

Масуд склонился в небрежном поклоне и продолжил рассказ:

– Я поступил именно так, как собирался: спустился вниз, дабы вблизи разглядеть сие рукотворное чудо. Темная поверхность колонны на высоте человеческой груди ярко блестит: паломники отполировали ее ладонями до почти зеркального блеска. Колонна проста: чуть сужаясь кверху, она поднимается к непритязательной капители. Колонна испещрена двумя строчками аккуратных надписей. Кто оставил память о себе на железе? Кто вырезал эти тонкие буквы?

Должно быть, я проговорил эти вопросы вслух, ибо услышал ответ от очередного словоохотливого проводника, который назвался Хасаном.

– Четыре сотни лет назад в этих местах правил мудрый царь Ананг Пал, – важно ответил мне Хасан.

Хасан, как все здешние проводники, был одет презабавно: непроницаемо-черный кафтан и ослепительно-белые короткие дхоти. Мы познакомились на вершине Кутб-Минара; ему хотелось быть гостеприимным, но еще больше хотелось показать, сколь много знаний хранит его голова, увенчанная белой же чалмой.

– Ананг Пал, – повторил Хасан внушительно, дабы у меня пропали всякие сомнения. – При нем расцветали науки и искусства. Легенды гласят, что ему были подвластны даже звери и птицы. Однако я полагаю, что это преувеличение.

– Я тоже так думаю, – ответил я.

– Ананг Пал приказал отлить колонну из чистого железа и поставить ее на голову закопанной в землю громадной змеи. Должно быть, змея была каменной.

– Ее нашли?

– О нет, это же тоже легенда. Повинуясь приказу, колонну отлили и поставили. Но через много лет одного из потомков царя охватило сомнение, и он приказал сдвинуть колонну, дабы посмотреть, была ли в самом деле та огромная змея. Он был наказан за неверие: династия пала.

– Значит, колонна стояла здесь всегда?

– Сие неведомо никому. Но вот надпись, видишь, иноземец? Я могу ее прочесть: тут написано имя «Ананг Пал» и годы, когда властвовал этот правитель.

– А вторая надпись? – Я не отрицал зерна истины, заключенного в легендах. Однако мне хотелось узнать все, что известно об этом рукотворном чуде.

Но Хасан молча пожал плечами. И мне, о властитель, пришлось идти за ответом на этот и многие другие вопросы к тем, кто знает больше, чем щегольски одетый пустоголовый проводник. Мудрые старожилы направили меня к седому древнему старцу, смотрителю библиотеки раджи. И уж он-то, не делая сурового лица, будто выдает страшные тайны, поведал мне все, что знал о железной колонне сам.

Надпись, та самая, о которой я спрашивал, сделана знаками, которыми пользовались в древнем царстве Гуптов более чем за тысячу лет до дня сегодняшнего. Это эпитафия царю Чандрагупте. Колонна же, как уверил меня старик-смотритель, воздвигнута в память этого царя на горе под названием Стопа Вишну и посвящена богу Вишну. Особенности алфавита, начертания букв говорят, что колонна первоначально стояла не здесь, в самом сердце страны, а в Аллахабаде, на восходе.

Далее мудрый старец поведал мне, что Стопой Вишну гора названа была за то, что почти на ее вершине самой природой сделано было огромное углубление, очертаниями напоминающее отпечаток босой ноги. Здесь и водрузили храм, посвященный богу Вишну. Во дворе храма и стояла тогда эта удивительная колонна. В те невыразимо далекие годы она была сверху украшена изображением священной птицы Гаруды – ездовой птицы Вишну.

Сам же храм снаружи был украшен целым лесом похожих колонн, однако не железных, а высеченных из камня.

Но легенды вовсе не врали, ибо царь Ананг Пал действительно существовал. Именно он перевез колонну сюда, в самое сердце страны, однако не имел никакого касательства к ее изготовлению.

Ибо прекрасная страна, что лежала сейчас вокруг меня, уже тысячу лет назад была страной мудрецов и ученых, поэтов и сказителей, мастеров и искусных ремесленников, которым ведомы были почти все тайны превращений металлов. Они умели золотить и серебрить украшения, делать сплавы благородных металлов. Кроме золота и серебра они знали железо, медь, свинец, олово и металл, который мудрый смотритель называл «вайкринта». Он, старик, не открыл мне, что это значит, а потому и я не смогу ответить на этот вопрос.

Одним словом, чудеса превращений металлов и сплавов были для жителей этой страны вовсе не чудесами. Уже в древнейших Ведах, многотомном и многомудром философском трактате, упоминалась бронза. Железо же, как утверждал старик-смотритель, древние мастера знали и пятнадцать веков назад. Из металлов делали оружие, утварь, украшения. Ртуть тоже применяли, в основном в медицине. К металлам мудрые мастера относили и асфальт, который усердно использовали в зодчестве. Они считали, что асфальт – смесь четырех металлов, выделяющая под действием солнца «маслянистую нечистоту».

В описаниях похода Искендера Великого говорится о том, что правители одного из пенджабских княжеств преподнесли ему сто талантов стали – поистине драгоценный подарок тем, кто использовал для оружия лишь мягкую бронзу.

Масуд-сказитель умолк. Он устал уже и от повествования, и от своего, пусть неспешного, но неутомимого хождения по залу. Однако окончание рассказа было еще впереди. И следовало, пусть совсем немного, но передохнуть перед тем, как продолжать.

Молчал магараджа, молчал советник. Кто знает, о чем они сейчас думали, да и думали ли вообще. Не знал этого и Масуд, да и недосуг ему было сосредоточиваться на этом. Он, рассказчик, вернулся в прошлое столь усердно, что не услышал бы сейчас и зова трубы у самого своего уха.

– Если уж столь огромный подарок мастера страны могли поднести надменному завоевателю, то, должно быть, умения свои они обрели много раньше. Я осмелился задать этот вопрос мудрому смотрителю. Тот не стал скрывать очевидного и поведал, что о выплавке железа говорилось еще в Брáхманах – священных книгах, кои написаны долгих двадцать семь веков назад. Тут мне и стало ясно, что изготовление колонны, прекрасной и таинственной, было для мастеров делом столь же обычным, как выковать плуг или наконечник копья.

– Однако говорили, что ржа не касается колонны, о чуде которой ведомо и нам, – с укором проговорил советник. – Говорят, и посейчас таинственная эта колонна высится точь-в-точь такой же, какой была в тот миг, когда отлили ее древние мастера.

– О да, мне тоже довелось слышать это. Однако уважаемые мастера, к которым я пришел с этим вопросом, лишь рассмеялись в ответ. Колонна вовсе не отлита и не из чистого железа. Она скорее выкована, ибо комки стали, из какой можно выплавить молоток, но не следует плавить плуг, весом до таланта сваривали одновременно с ковкой: на колонне сохранились следы ударов молота и линии соединения этих комков.

А что до ржавчины, которая не касается колонны… Те же мастера рассказали, что лишь благодаря удивительно сухому воздуху с необыкновенно малым числом влаги в нем колонна стоит как новенькая. Воздух и прикосновения бесчисленных ладоней, зачастую жирных, – вот секрет стойкости сего чуда; и в самом деле, здесь куда меньше волшебства, ибо сотворено оно людьми без всякого умысла и самой матушкой-природой.

Должно быть, доходила до вас и легенда о том, что колонна эта увенчана капителью, какой больше нет нигде в мире. А вот она-то, как в один голос говорили мне все, кого я спрашивал об этом, – настоящая сказка. Ибо колонна Чандрагупты увенчана капителью, в которой без труда угадываются персидские каноны, каноны прошлого стран под рукой Аллаха всесильного и всевидящего. Это лотосовая капитель, что заставляет вспомнить о колонном зале Персеполя. Того самого, сожженного красавицей и восстановленного, а затем вновь сожженного безумцем, имя которого переживет века.

Масуд умолк. Черная на фоне синего неба колонна еще стояла перед его мысленным взором. Молчал магараджа, молчал, даже мысленно, советник. Тишину нарушил странный звук: словно прямо у стен дворца внезапно возник водопад.

Это привело Масуда в себя и заставило его с удивлением взглянуть на окно. Конечно, не водопад – просто стена дождя, принесшего прохладу, обрушилась на Нарандат, мгновенно смыв все цвета и окрасив мир в бесчисленное множество оттенков серого.

– Воистину поучительнейшая история.

– Воистину так, – поддакнул советник.

Масуд обратил взгляд на повелителя… И вновь не поверил своим глазам. Ибо тот, кто вчера был тучен и ленив, сегодня поутру – нестар и силен, сейчас вновь переменился. Теперь уже не седой ветеран, пусть и полный сил, а мужчина средних лет, еще более похожий на воина. Советник по правую руку от магараджи тоже стал иным: словно оруженосец при отважном рыцаре, в любую минуту готовый отправиться в самое горнило битвы.

Должно быть, Масуду не удалось совладать со своим лицом. «А мальчишка-то неглуп и перемену сумел заметить… Потерпи еще немного, пришелец. Истина откроется тебе в должный день и час».

Мысль советника была так отчетлива, что Масуд с трудом удержался от вопросов.

– Вот таким я увидел прекрасное творение человеческих рук. И об этом рассказал тебе, о властитель, дабы ты вместе со мной порадовался тому, сколь умел человек, и поразился тому, сколь может быть легковерна толпа.

– Увы, сие нам давно известно, сказитель. И мы, следует заметить, также не перестаем этому удивляться.

Масуд молча поклонился.

– Ты порадовал нас своим рассказом, юный мудрец. Как порадовал и тем, что не приукрасил ничего, не придумал цветистых подробностей, которые лишь убивают истину.

– Я был там, – Масуд пожал плечами точно так же, как неоднократно делал это вчера. – Мне не нужно ничего придумывать, ведь мир, настоящий мир вокруг нас, захватывающе интересен.

– Воистину, это так! Повелеваем тебе, юноша, завтра за час до заката вновь войти в этот зал и поведать нам историю, которая была бы столь же честна и столь же необыкновенна.

– Повинуюсь, о властитель! – Масуд поклонился и поспешил покинуть зал.

Ибо он вдруг понял, что ни разу не слышал мыслей самого магараджи, лишь наблюдал его необъяснимые превращения.

«Быть может, то лишь мираж, призрак… – подумал Масуд. – А тот, кто выдает себя за советника, может, и есть магараджа?»

Свиток девятнадцатый
Увы, при долгом размышлении в тиши покоев Масуд не получил ответа ни на один из вопросов, что задавал себе.

– Быть может, такова моя судьба – странствовать от мага к магу, от загадки к загадке… Хотя хочется быть просто купцом, семейным человеком… таким, как отец.

Масуд бормотал все это, одеваясь к вечернему рассказу. О да, теперь в нем нельзя было узнать позавчерашнего оборванца: вместо лохмотьев, густо покрытых горной пылью, и истертых до дыр башмаков он надевал просторные белые штаны дхоти, темно-синий, расшитый шелком кафтан и сапожки из тончайшей кожи, столь удобные, что в них можно было бы и спать.

Однако, вспомнив отца, Масуд усмехнулся.

– Говоря по правде, такого семейного счастья, как у моего батюшки, мне бы не хотелось. Увы, та, что дала мне жизнь (Аллах великий, даже наедине с собой я не могу назвать ее матерью!), воистину может испортить жизнь кому угодно. Думаю, даже Иблис Проклятый не пожелал бы никому такой жены…

Смех, раздавшийся в голове Масуда, мог принадлежать одному лишь Нагу-повелителю. «Ох, мальчик, – голос мага, голос самого спокойствия, казалось, играл искрами весеннего света, – трудно представить, что сделал бы твой Иблис с такой дамочкой… Но думаю, что она бы смогла доставить и ему пару-тройку пренеприятнейших минут».

«Повелитель… – Масуд постарался, чтобы мысли его звучали покаянно. – Неужели ты слышишь все, что я думаю?»

«О нет, хотя иногда, прислушавшись, я ощущаю свет твоего разума. Должен тебе заметить, человечек, что иногда твои мысли меня не только забавляют, но и радуют. Должно быть, человечки иногда бывают не только стадом, но и вожаками».

Нельзя сказать, что это замечание так уж порадовало Масуда. Однако, безусловно, польстило. И юноша решил воспользоваться моментом, чтобы кое-что прояснить для себя.

«Позволь, о мудрейший, обратиться к тебе с просьбой. Мне не дает покоя одна загадка… Быть может, ты сможешь раскрыть сию тайну?»

«Тайну? Ты о магарадже? – Наг хмыкнул. – Тут тайны никакой нет. А разгадка сама упадет тебе в руки сегодня… Или завтра. Хотя нет, думаю, к рассвету ты уже будешь знать все. И знание это, малыш, и облегчит твою жизнь, и сделает ее куда более непростой. Уж прости, но яснее ответа я тебе дать не могу, ибо, заглянув в будущее и разгадав его знаки, мы навсегда меняем его. Кто знает, позволит ли нам судьба столь решительно вмешиваться в свои замыслы. Потерпи, юный сказочник. Ох нет, прости, мудрый сказитель…»

Масуд хотел задать новый вопрос, но почувствовал, что Наг уже покинул его.

– Да будет так! – Сапог наконец наделся, и Масуд смог выпрямиться. – Если учитель всех магов не видит здесь угрозы, если говорит, что жизнь моя вскоре станет проще… и сложней… Аллах всесильный, но как же все это понять, осмыслить? Как в паутине намеков разобраться мне, простому человеку?

Масуду сейчас было невдомек, что подобные вопросы задает себе всякий, кто живет под этим небом, но не всякий, увы! может надеяться на подсказку всесильного мага, с удивлением заметившего, что человечки становятся лучше… Ну, или хотя бы самую малость мудрее.

Лучи солнца в этот вечерний час пронизывали весь зал. Они, словно огненная нить, собравшая драгоценные бусины комнат, неподвижно застыли, чтобы люди, не ценящие ни жизни, ни удивительных ее чудес, пусть на миг, но все же прозрели бы. Казалось, в замершем мире остановилось и самое время. Но миг колдовства прошел, оставив лишь воспоминание… И то лишь у тех, кто в силах был заметить его.

Магараджа уже восседал на троне. Теперь перед ним не было столика, только лежала у ног шелковая подушка, одна из тех, что в изобилии устилали ступени помоста.

Советника же и вовсе не было в зале, как не было и суровых стражников, доселе охранявших все входы и выходы. Однако Масуд не успел этому удивиться.

– Начинай же свой рассказ, честный странник! Да не вздумай украшать его тем, чего не видел сам!

– Повинуюсь, мой господин, – Масуд склонил голову. И только сейчас заметил, что, увлеченно беседуя с Нагом, надел правый сапог на левую ногу, а левый – на правую.

«Аллах всесильный, что это со мной?»

– Ну, что же ты молчишь, сказитель?

«Откуда здесь взялся советник? Ведь только что в зале мы были вдвоем…»

– Воистину, ты прав, уважаемый. – Масуд решил, что рассказ, приготовленный для сегодняшнего вечера, будет слишком сух, и потому вспомнил о том, как началось его странствие по стране Чин. – Молчать о том, что я хочу сейчас рассказать, было бы более чем глупо. Ибо только человеку под силу сотворить чудо. И только человеку дано о чудесах забывать, чтобы потом вспомнить с удивлением и опаской.

…Было это в те дни, когда я лишь сошел с Лазуритового пути, отказавшись и от странствия по Великой Тропе Шелка. Первым городом на моем пути был Сиань. А первыми людьми, что я там увидел, были каменные истуканы, ибо они указывали и охраняли дорогу к тайне.

Масуд был здесь, в пронизанном закатным солнцем зале, но мыслями вернулся туда, на исхоженную дорогу, что шла мимо высокого красно-коричневого холма, не поросшего ни травой, ни лесом. С одной стороны холм был изъеден норами, словно гигантская головка сыра. Приблизившись, Масуд увидел, что норы эти – широкие коридоры, ведущие внутрь холма, а дороги, числу которых он так удивился, берут начало в черной глубине этих коридоров.

– Было это, скажу вам, уважаемые, престранное зрелище. Однако меня оно поначалу не удивило, ибо чего только не увидишь вблизи людских поселений. Я прошел мимо этого удивительного холма, пожав плечами, и готов был тут же забыть о нем. Однако, сделав в сторону заката едва ли сотню шагов, я заметил огромные полуразрытые ямы. А в них…

А в их глубине, суровые, застывшие на века, походным порядком выстроились воины – тысячи воинов, изваянных из терракоты; некогда раскрашенные, теперь, когда краска почти сошла, они были того самого, красно-коричневого цвета.

Все воины разные – столь же разные, какими бывают люди. Пехотинцы, лучники, стрелки из арбалетов, кавалеристы; воинские колесницы с лошадьми застыли в боевом порядке… Все в разных позах: кто-то стоит как столб, кто-то держит меч, будто отражает атаку, а кто-то, стоя на коленях, натягивает тетиву лука. Лица воинов суровы, взгляды их непреклонны, и каждый, кажется, видит в тебе одном средоточие зла. Фигуры изображают не только жителей огромной страны Чин: есть и монголы, и уйгуры, и тибетцы… Есть и те, о которых мне никто ничего не мог сказать. Все детали одежды или прически строго соответствуют моде того времени. У каждого свое оружие, более того, у многих оно не каменное, а самое настоящее. Правда, следует заметить, кое-кто сейчас безоружен – большая часть мечей и луков была похищена мародерами еще в давние времена.

– Давние, сказитель?

– О да, советник, предавние. Однако я начал, похоже, с середины рассказа. Тогда я вернусь чуть назад и для начала поведаю о древнем императоре, который хотел жить вечно.

Было это, уважаемые, почти восемнадцать веков назад. Согласись, мудрый правитель, времена более чем далекие от дня сегодняшнего. В те дни на престол царства Цинь, после смерти царя Чжуан Сян-вана, вступил его сын Ин Чжэн, который остался известен потомкам под именем Цинь Шихуанди. Тогда царство Цинь занимало довольно обширное пространство. Ко времени вступления на престол Ин Чжэну было всего тринадцать лет, и до его совершеннолетия страной управлял первый советник царя Люй Бу-вэй. История умалчивает, насколько мудро он правил, но одно то, что нам сейчас известно его имя, говорит о многом. Похоже, что первый советник не был убит юным правителем, умер своей смертью и не в изгнании.

Через пятнадцать лет после воцарения Ин Чжэн отправил огромную армию против соседнего царства Хань. Циньцы разбили ханьские войска, захватили в плен ханьского царя Ван Аня и заняли все земли царства, превратив их в новый округ империи. Это было первое царство, завоеванное Цинь. Однако далеко не последнее, ибо позже циньская армия захватила сначала царство Чжао, а потом присоединила и соседние княжества Вэй, Янь, Ци.

Двадцать лет продолжались победоносные походы. Теперь на месте разрозненных царств стояла единая империя с сильной властью, сосредоточенной в руках волевого императора. Ин Чжэн, предводительствовавший войсками, стал первым императором циньской династии и приказал называть себя Шихуанди – «первым высочайшим императором». Цинь Шихуанди был кровавым деспотом, да и странно было бы ожидать иного, ибо в его руках была сосредоточена власть поистине неограниченная.

Первый император ни минуты не сомневался, что его династия будет править вечно, а потому постарался создать подобающие вечности атрибуты. Ничто так не остается в памяти людской и на лике земном, как храмы и мавзолеи, и потому Цинь Шихуанди повелел строить. За время его правления были выстроены прекрасные дворцы (самым крупным дворцом был дворец Эфангун, воздвигнутый Цинь Шихуанди недалеко от столицы империи, на южном берегу реки Вэй-хэ). Чтобы оградить от врагов окраины империи, Цинь Шихуанди решил приступить к строительству грандиозного сооружения – оборонительной стены вдоль всей северной границы империи, которая известна ныне как Великая Стена Чин.

А еще через двадцать с небольшим лет всемогущий Цинь Шихуанди ушел из жизни, его тело захоронили в огромном мавзолее. Подробное описание грандиозного подземного дворца и колоссальной насыпи над ним принадлежит отцу чинийской истории Сыма Цяню – главному придворному историографу императора. В строительстве мавзолея на протяжении долгих тридцати семи лет участвовали семьсот тысяч рабов, солдат и подневольных крестьян. Записи указывают, что высота кургана превысила пять сотен локтей, а длина рва вокруг сего грандиозного сооружения насчитывала тысячи локтей.

Цинь Шихуанди искренне верил, что сможет править своей империей даже из потустороннего мира. Для этого, считал он, ему понадобятся непобедимые и отважные воины – так появилась терракотовая армия. Император еще при жизни захотел, чтобы после смерти с ним ушли в мир иной глиняные истуканы, так как полагал, что в них переселятся души императорских солдат (во всяком случае, так гласит старинная легенда).

Статуи воинов были сделаны со слепков отборных телохранителей императора Цинь Шихуанди. История умалчивает, остались ли в живых сами телохранители. Главным материалом для статуй стала терракота – желтая или красная обожженная неглазурованная глина. Сначала лепилось туловище. Нижняя часть статуи была цельной и потому очень тяжелой. Верхняя же часть внутри была пустой, а голова и руки крепились к туловищу уже после того, как оно было обожжено в печи. В завершение скульптор покрывал голову дополнительным слоем глины и творил лицо, придавая ему черты того или иного человека. Именно поэтому каждый воин той удивительной армии имеет свой лик, детали его одежды и амуниции неповторимы и невероятно точны. Скульпторы также педантично передали прическу каждого воина, затратив, должно быть, на это немало сил. Ибо прическа воина, как утверждает история, была предметом особого внимания.

Фигуры обжигались в печах по нескольку дней при весьма высокой температуре, каковая достижима лишь при сжигании отборного угля. После такого длительного обжига глина становится необыкновенно твердой и может соперничать с гранитом.

Сама же гробница императора заслуживает отдельного рассказа. Предполагается, что вместе с императором было захоронено более семидесяти тысяч человек: придворные, слуги и наложницы, которые смогли бы и в ином мире прислуживать своему хозяину так же, как и при его жизни. Почему я говорю «предполагается»? Потому что уже упоминавшийся в моем рассказе огромный красно-коричневый холм, изрытый ходами-коридорами, и есть гробница. Однако до сего дня никто не знает, где следует искать вход. Должно быть (такое предположение приходит на ум первым), рабочие, выстроившие гробницу, были потом убиты и там же захоронены, дабы тайна никогда не раскрылась. А сейчас пирамида спрятана под громадным земляным валом.

Под таким же валом находилась бы до сих пор и глиняная армия, если бы ее случайно не откопали крестьяне, которые готовили землю под новые рисовые поля. Несколько удачных (или неудачных, как посмотреть) ударов киркой, провалившийся в неведомо какой глубины яму крестьянин, страшные его рассказы о чудовищах, что пытались убить его там, в этой непонятной яме.

Позже другие крестьяне, дабы уличить во лжи перепуганного «дурачка», раскопали первую из таких ям, потом любопытные чиновники нового императора повелели найти вторую яму, потом третью… Вот так и получилось, что неутомимая вечная армия явила свои суровые лики, а тот, кого вечные воины были обречены столь же вечно охранять, похоже, еще долго будет прятаться под чудовищным земляным валом.

Свиток двадцатый
– Должно быть, так и останется неясным, отчего терракотовая армия оказалась погребенной под слоем земли. Может, это случилось из-за большого пожара (я сам видел следы огня), когда грабители не смогли попасть в гробницу, где, по их мнению, должно было быть множество сокровищ, и, разозлившись, подожгли все. Однако возможно и совсем иное: они все-таки попали внутрь гробницы, а пожар им нужен был, дабы скрыть следы грабежа. Так или иначе, огонь привел к обвалу, похоронив многотысячное глиняное войско во влажном грунте на долгие сотни лет. До тех самых пор, пока не упал в яму крестьянин, а взор правителя не привлек огромный красно-коричневый холм, почему-то не зарастающий ни травой, ни лесом.

– Полагаем, об увиденном тобой не мешало бы узнать многим правителям. Ибо лишь надменнейшие мечтают о том, что их царства будут стоять вечно, а самые глупые из них надеются, что им дано будет вечно управлять своими владениями.

– Воистину, это так, ибо вечно одно лишь время. Ему под силу даровать и поражения, и победы. Пусть даже это будут победы над ним самим.

– Твоими устами сегодня глаголет сама мудрость, сказитель. Должно быть, в твои годы немногим дано пережить столько приключений. Ведь ты еще совсем юн…

– Не мне судить о том, насколько юным я кажусь, о владыка. – Масуд пожал плечами. – Быть может, странствия омолодили меня вместо того, чтобы состарить. Мне двадцать семь лет, повелитель.

– Двадцать семь… Омолодили вместо того, чтобы состарить…

Масуд мог поклясться, что в глазах магараджи блеснул какой-то странный огонек. Да и сам владыка, вчера сильный и уверенный мужчина средних лет, похожий более всего на умелого воина, сегодня выглядел старшим братом его, Масуда-сказителя.

«Аллах всесильный, я уже устал удивляться чудесам этого престранного княжества. Устал задаваться вопросами, на которые нет ответа».

Но далее ни о чем Масуд подумать не успел. Ибо посреди зала неведомой силой воздвиглась порфировая колонна, пышно украшенная золотой чеканкой. «Быть может, – подумал Масуд, – она стояла здесь всегда, оставаясь невидимой, а явилась взору лишь тогда, когда пришла пора… Как невидимым был магараджа, выставив вместо себя глупого толстяка, поглощавшего яства с усердием голодной свиньи».

– Знай же, мудрый юноша, что твое появление здесь было предсказано за сотни лет до твоего рождения.

В голосе советника слышалось заметное волнение. Магараджа, к удивлению Масуда, неторопливо спускался с помоста, на лице его играла улыбка, которая больше подошла бы озорному мальчишке, чем отважному воину или деспотичному властителю.

– Некогда прародитель нашего повелителя был столь глуп, что бросил вызов самому времени, решив, что должен жить вечно и вечно править своими уставшими от его глупости подданными. Он отправился в заповедный храм и принес в жертву свою дочь, дабы купить себе вечность.

– О Аллах всесильный! Глупец… Баран…

– Воистину, ты назвал его очень мягко. Боги жертву приняли и сделали жизнь его именно такой, как он просил. Надменный безумец не пожелал состариться и умереть в своей постели. Боги выполнили его просьбу: через девять лет, девять дней и девять минут он погиб от ножа предателя. Однако над его родом с того мгновения тяготело проклятие: каждого из его потомков, рождавшихся обыкновенными мальчишками и выраставших нормальными сильными мужчинами, глупость и ложь превращали в уродливых прожорливых старцев, едва лишь они достигали возраста надменного победителя времени.

Масуд повторил эти слова и почувствовал, что где-то в глубинах разума забрезжил свет понимания.

– Пять сотен лет назад порог этого дворца переступил дервиш. Он предсказал, что в начале лета появится сказитель, который сможет обмануть проклятие, ибо, повествуя о подлинных загадках и чудесах мира, не произнесет ни слова лжи. Вот поэтому в последние дни весны и собирал каждый из властителей прекраснейшего княжества под этим небом всех сказителей и рапсодов, рассказчиков и болтунов, какие только могли найти в себе силы для того, чтобы переступить сей порог.

«Аллах всесильный, вот и пытайся после этого поспорить с судьбой. За пять сотен лет до сего дня кто-то уже знал обо мне и моем появлении…»

– Да, достойный сказитель, – продолжал советник. – Долгие пять сотен лет каждый из них, перешагнув порог тридцати пяти лет, ибо именно в таком возрасте надменный глупец решил обмануть время, каждое лето вынужден был выслушивать потоки лжи, старясь, превращаясь в чудовище, вызывающее отвращение у всего живого. И лишь ты, рассказывая о подлинных чудесах, смог удержаться на тонкой кромке истины.

«А я-то, дурак, все время корил себя, что рассказ мой сух, что нет в нем занимательности, присущей прекрасным сказкам!»

«Иногда, мой мальчик, правда бывает куда удивительнее самой цветистой сказки», – вновь услышал Масуд теплый глас Нага (иногда и сам страшный повелитель и учитель магов может питать любовь к обычным людям).

Быть может, чувствуя незримую помощь великого мага, Масуд и решился сказать:

– Так вот почему ты столь волшебно менялся, о властелин! Вот почему вчера ты мне напомнил воина, а сегодня я бы осмелился назвать тебя своим старшим братом.

– Это так, достойный наш избавитель! Ибо нам едва минуло тридцать семь… Мы всего два лета мучимы этим ужасным проклятьем. И счастливы сейчас, что слова дервиша, сколь бы безумно они ни звучали тогда, оказались чистой правдой. Отныне ты, Масуд, сын Рахима, пришелец из далекой страны, становишься во всем равным нам самим.

Масуд от изумления не знал, что сказать. Ибо подобного исхода он, конечно, не ожидал, как глупо было бы ожидать от обычного грозового облака дождя из золотых монет. Однако магарадже, освобожденному от гнета пятисотлетнего проклятия, этого оказалось мало.

– И в награду за твою поистине необыкновенную честность мы отдаем тебе в жены нашу дочь. Ибо хотим так завершить круг: глупец отдал дочь за то, чтобы обмануть время и навлечь проклятие, мы же, обретая избавителя от сего проклятия, даруем ему свое дитя.

Теперь Масуд был не изумлен, о нет. Он был поражен… И щедростью магараджи, и тем, сколь насмешливой иногда бывает игра судьбы.

– Повелеваем! – Голос магараджи загремел. – Масуда, сказителя и странника, от сего мига считать нашим братом. Его слово во всем равно нашему слову, его желание – нашему желанию. Дочь наша, прекрасная как сон царевна Джая Рана станет твоей, брат наш, женой еще на этой луне. А свадебные приготовления начнутся немедленно, ибо свадьба, согласно древним нашим традициям, длится не один день. И не нам, избавившим древний наш род, сомневаться в традициях, коими он был крепок не одно столетие и, надеемся, продержится еще долгие сотни лет.

Рассудок отказывал Масуду, голова его кружилась… Брат магараджи, жена, проклятие… Все смешалось в голове юноши. Он молчал, ибо не мог произнести ни слова, даже простого слова благодарности.

Должно быть, магараджа слов и не ждал. Он просто обнял Масуда, как старший брат может обнять младшего, наконец вернувшегося из далекого странствия.

Весь дворец шумел приготовлениями к свадьбе. Однако Масуда, казалось, не задевало ничто. Он все еще не мог прийти в себя, ибо щедрость повелителя не просто поражала – она била наповал.

«Воистину, каждое изреченное слово творит нашу судьбу точно так же, как каждый камень творит наш дом…»

«Это так, брат магараджи, – о, теперь в голосе Нага отчетливо звучала насмешка. – И потому болтать надо меньше, чтобы попусту не искушать судьбу».

У Масуда недостало сил даже для того, чтобы ответить великому магу. Однако теперь он почувствовал, что сможет вести себя достойно.

– Не хватало еще выставиться дурачком перед собственной невестой. Да и какой будет эта невеста… Как она отнесется ко мне… Должно быть, несладко чувствовать себя подарком, вещью, игрушкой.

«Нет, малыш, она не будет чувствовать себя вещью, ибо проклятие и в самом деле существовало. Радость избавления, думаю, все же велика. Однако тебе предстоит еще немало горьких минут – ведь как бы девушка ни относилась к тебе, обида на отца будет велика. Быть может, столь велика, что она выжжет изнутри душу красавицы».

– Аллах всесильный, но что же делать? Оборванец превращается в брата раджи, а его жена, дочь раджи, иссушает себе душу из-за обиды на отца… И обиду эту невольно изливает на мужа. История больше походит на греческую трагедию, чем на жизнь обычного человека. Такого не бывает с простыми людьми… Во всяком случае, я ни в одной стране, где бывал, не слышал подобной сказки.

«Ну что ж, человечек, ты сам и нашел решение, до изумления простое… Такое под силу только вам, людям. Маг бы стал составлять зелье, поить девчонку всякой дрянью…»

– О чем ты, уважаемый?

«Увези ее отсюда, малыш. Стань вновь обычным человеком, не царедворцем – купцом, пусть она будет просто красивой женщиной, твоей женой. Чтобы никто и никогда не смог сказать ей, что она пала более чем низко, превратившись в обычную вещь, которую один напыщенный индюк всучил другому в знак большой благодарности».

Масуд задумался. Да, это было бы спасением. Может, мудрость Нага спасет две судьбы обычных «человечков». Может быть…

– Благодарю тебя, великий! Такой совет может дать только мудрейший из мудрецов.

«Не благодари меня, малыш. Ибо это есть начало длинного пути, который придется пройти каждому из вас. Тебе же следует запастись поистине нечеловеческим терпением – ведь девушка все же родилась наследницей, гордой княжной. А теперь должна стать простой женой простого купца, забыть о днях жизни на самой вершине власти. Ей будет непросто, и только в твоих силах, Масуд, превратить ее жизнь из ада в… нет, не в райскую обитель… в жизнь обычного человека. Ей совсем непросто будет научиться радоваться тому, что отрадно тебе. Совет-то мудр, но не похож ли он на шаг, ведущий в пропасть?»

– Пусть лучше он ведет в пропасть, чем в ад, какой может сотворить сварливая и злая жена.

Свиток двадцать первый
Магараджа ликовал, душа его пела: древнее проклятие, обрекавшее его вслед за отцом и дедом на преждевременную уродливую старость, осталось в прошлом. Будущее же было светло и прекрасно. В нем виделись владыке завоевательные походы, долгие ночи страсти, рождение детей, любовь внуков…

Однако, прежде чем ощутить любовь этих самых внуков, следовало все же позаботиться о том, чтобы состоялась свадьба дочери. А это, увы, предчувствие его не обманывало, было совсем непросто.

О нет, княжество не задыхалось от бедности, казна не выворачивала наизнанку кошели народа ради нового платья княжны или нового тюрбана советника. Скорее наоборот, движимый мудрым советом прадедов, магараджа старался сделать так, чтобы о бедности в его государстве даже не вспоминали, ибо зачем вспоминать о том, чего нет. Спокойно и сыто жили все. Крестьяне, что дарили свою любовь земле, купцы, усердно скупающие и продающие прекрасные ткани и роскошные украшения, ароматные специи и свитки мудрости, кузнецы, вкладывающие душу в металл, пекари, балующие изысканными сластями, царедворцы, одаривающие мудрыми советами, – никто из них не был беден, не считал последние гроши, решая, что нужнее сегодня – кувшин молока или башмаки младшему сынишке.

«Помни, мальчик, сытые люди спокойны. Не будет народного волнения там, где правитель беспокоится о жизни подданных так же, как о собственной. Считай народ своего княжества своими детьми, разумными, но скованными сотней границ, открой им эти границы, дабы радость от того, что они живут бок о бок с тобой, мудрым и справедливым, была первым чувством, которое их охватывает по утрам… Или хотя бы раз в неделю. Заботься о них не напоказ, а на самом деле. И тогда твое правление будет столь же достойным, сколь и спокойным. Таким, каким было правление твоего деда, и отца твоего деда, и прадедов до седьмого колена…»

Да, в словах отца была вековая мудрость правителя. И магараджа следовал ей усердно и ежедневно. Он, это правда, был совсем недурным властелином. И надеялся, что дом его так же благоденствует, как и его народ. Говоря проще, он, магараджа, лелеял надежду, что он не только мудрый властелин, но и хороший отец и нежный муж.

Жена его, Джая Справедливая, с этим не спорила – великий Радж и в самом деле был отличным отцом и хорошим мужем. Почти всегда хорошим мужем и почти всегда отличным отцом.

Однако дети росли, и владыка все чаще воспринимал своих дочерей как продолжательниц дела государственного, а не как юных и робких красавиц, делающих в этом мире лишь первые свои шаги. С сыновьями же дело обстояло еще сложнее: дочь можно выдать замуж за наследника сопредельного или далекого царства во славу обоих народов. А сына? Сын-то должен продолжить династию, стать следующим властителем. Это справедливо, если сын один. А если великие боги даровали не одного мальчишку, а двоих или троих? Или четверых, как это было у деда его отца?

Великий магараджа знал, что его прадед был более чем мудр. И потому самый старший из сыновей, дед Раджа Великого, унаследовал трон, второму сыну была дарована честь именоваться тайным советником, ибо он действительно был и мудр, и по-лисьи хитер. Третий, драчун и забияка, стал во главе стражи. Но тут воображение правителя и его везение закончились, ибо самый младший и, как частенько бывает, самый любимый сын оказался наделен в избытке достоинствами всех старших братьев. Однако главного – чести родиться первым – судьба его лишила.

И вот этот самый младший и обожаемый сын решил, что судьбу свою сложит сам, и покинул родителей в тот день и час, когда ему исполнилось ровно пятнадцать. Долгие годы родители оплакивали пропажу сына, печалились о его смерти, ибо ничего не знали о его судьбе. И лишь через одиннадцать бесконечно долгих лет пришло известие: самый младший и самый любимый, ныне ставший правителем далекого острова в Узком океане, слал своим родителям и старшим братьям нежные приветы.

Великого Раджа, нынешнего повелителя княжества Нарандат, к счастью, такая судьба миновала – сын у него был один. Пока один, ибо проклятия не стало, скорой смерти можно более не опасаться, а значит, родятся у него еще дети…

А вот дочерей боги дали Раджу трех. Старшую назвал своей женой князь сопредельной страны, и теперь граница на восходе была просто данью далекой истории. Младшая была совсем крохой. И потому магараджа пока не задумывался о достойной партии для нее. А вот судьба средней, красавицы Джаи Раны, решилась в тот миг, когда древние чары заклятия беззвучно пали, оставшись в прошлом. Любимая и самая балованная дочь магараджи, безусловно, достойная плата за то, что проклятие с древнего рода было снято навсегда.

Слово магараджи свято, и тут уж, увы, не помогли бы ни слезы матери, ни истерики самой девушки. Однако сейчас, шествуя на женскую половину дворца, думал великий магараджа о том, что он скажет жене и чем усмирит гнев дочери.

Да, магараджа был опытным отцом, ибо предчувствовал, что истерики любимой своей «крошки» ему не избежать. Но, увы, он уже так давно был правителем, что перестал мыслить как обычный любящий отец.

Вот распахнулись двери с широкими бронзовыми накладками и глазам Раджа предстала картина, которую он так опасался увидеть: дочь заливается слезами, перепуганные нянюшки мечутся между ларцом с лекарствами и столом, уставленным чашами и графинами. Но, как ни странно, мать несчастной страдалицы спокойно вышивала золотой нитью алое свадебное покрывало.

– Отец, как ты мог?! Как ты посмел?!

Слезы на глазах девушки высохли, словно их и не было. Однако при столь дерзких словах дочери потемнели от гнева глаза Раджа Великого.

– Дочь, что слышим мы? Что значит «как ты посмел»?!

– Да, отец, как посмел ты меня, княжну, дочь великого рода, красавицу, которая могла бы объединить твое царство с владениями какого-нибудь герцога или раджи, выдать… о нет, отдать бедному, словно дождевой червяк, уродливому болтуну?!

– Дочь, и вновь мы спрашиваем: что слышим мы, правитель прекрасного княжества Нарандат? Сие есть неповиновение?

– Ох, отец, перестань! Там, в залах для церемоний, ты – всесильный правитель. А здесь, на женской половине, всего лишь отец своих детей. И отец, как вижу я, недобрый, отец безжалостный…

– Безжалостный? Дочь наша, ты смеешь сомневаться в нашем решении?

– Нет, отец. Я в нем не сомневаюсь! Оно, твое решение, мне столь отвратительно, что я готова убить своего будущего мужа в тот самый миг, как только увижу…

Джая, мудрая матушка, на миг оторвалась от своего шитья и укоризненно проговорила:

– Доченька, не кричи. У матушки от твоих криков путается узор.

– Я не кричу!

– А что ты делаешь, детка?

Воистину, трудно было найти более разительный контраст, чем мягкость голоса великой правительницы и пронзительность воплей ее дочери.

– Ну, ма-а-ма…

– Детка, не кричи, прошу. Тихим голосом можно добиться куда большего, чем оглушительными криками. Да и на кого ты сейчас похожа? Лицо опухло от слез, глаза превратились в узенькие щелочки, нос покраснел… Даже самый непривередливый жених убежит прочь, едва увидит такое чудище на пороге опочивальни.

«Ох, прекраснейшая, – подумал Радж, – не надо бы сейчас об опочивальне… Боюсь, что вместо встречи с добрым духом послушания нас теперь ждет неприятное знакомство со страшным дэвом противоречия…»

– Вот и хорошо, пусть бежит! Не надо мне никакого жениха! Тем более такого…

– Какого? – Джая-старшая опустила шитье на колени и с интересом посмотрела на дочь.

– Уродливого бедняка… – пробормотала Джая Рана и почему-то опустила глаза.

– Ага. Уродливого, ты говоришь, бедняка. Пусть ты знаешь, что юноша небогат…

– Да он беднее метельщика! У него еще три дня назад не было ничего своего, только пыльные лохмотья и истертые башмаки! Ему нечего мне предложить! Ничего, кроме болтливого длинного, как у ящерицы, языка у него нет!

– Воистину, дочь, ты права, – терпению Джаи могли бы позавидовать и камни. – Юноша небогат, однако он совершил деяние, вернувшее будущее твоему роду. Одного этого было бы более чем достаточно, чтобы щедро вознаградить его. Но если тебе этого мало, то могу заметить, что твой жених принадлежит к древнему роду… Пусть и купеческому, но древнему… Боюсь, что даже более древнему, чем твой, красавица невеста, род!

– Да пусть в его предках будет хоть сам Мафусаил! Он беден! Он стар! Он уродлив!

Глаза магараджи на миг сузились, превратившись в глаза коварного змея.

– О да, мальчик небогат, это правда. Это знают все до последнего золотаря. Да, он старше тебя на целых десять лет, и об этом тоже говорит весь дворец. Но откуда ты, стыдливая дева, предпочитающая вышивать в своих комнатах, можешь знать, что он уродлив?

Девушка сочла за лучшее глаз не поднимать.

– Об этом тоже говорит весь дворец.

Теперь голос Джаи-младшей звучал куда тише – он был еле слышен всего в двух шагах.

– Да? – Джая-старшая улыбнулась столь же коварно, как и ее супруг, великий магараджа. – Что-то не доходили до меня подобные слухи. Наоборот, я слышала, как девушки, ведающие княжеским одеянием, шептались о том, сколь хорошо сложен юноша, как приятен и глубок его голос, как удивительны глаза, особенно тогда, когда мыслями он устремляется вдаль…

– Они же простолюдинки, мама… Ну что они могут знать о прекрасном?

– Детка, ты позволяешь себе быть заносчивой и глупой. Эти девушки умны, вкус их безукоризнен. Но все же, моя красавица-затворница, почему ты назвала его уродом?

Девушка заговорила еще тише:

– У него всю шею покрывает страшное родимое пятно. Оно темно-красного цвета и такое огромное…

– Откуда ты знаешь об этом? – громом загремел голос отца. – Ты же никогда не видела нашего нового сказителя?!

Джая совсем умолкла. Ибо она его видела. И не единожды. Более того, она по секрету от всех, даже от матушки, пробиралась в крошечную комнатку сразу за церемониальным залом и слушала всех сказителей с того самого дня, как отцу исполнилось тридцать пять.

Увы, молва была права: новый сказитель и вправду был хорош собой: высок, строен, приятен лицом. От голоса его у Джаи сладко кружилась голова, хотя рассказывал он о чудесах столь же непонятных, сколь и далеких. И ее бы не испугало огромное родимое пятно… Если бы он так и остался сказителем.

Пауза затягивалась. Рассказать отцу правду было невозможно, как невозможно было и честно ответить на его вопрос.

– Итак, мы вновь спрашиваем тебя, дочь, видела ли ты нашего нового сказителя?

Джая молчала. Она чувствовала себя так, будто ее возвели на плаху и весь мир смеется над тем, сколь она глупа в своей лжи.

«Ох, отец, я никогда не прощу тебе этого! Никогда, ты слышишь? Это так унизительно…»

Самое же ужасное для Джаи было то, что она чувствовала: не отец, а она сама сделала для этого унижения куда больше, она сама возвела себя на ту плаху, откуда ее ложь видна столь ясно.

– Что ж, дочь, если бы ты смогла нам спокойно и ясно объяснить, почему тебе противен сей брак, мы бы подумали о твоей правоте… Однако ты нам такого удовлетворительного объяснения не дала (более того, мы чувствуем, что ты едва нам не солгала), и потому все остается как было: первая церемония, мехенди, начнется завтра на закате. Так что можешь более не пытаться придумать историю, похожую на правду. А жених твой, поверь, вовсе не беден, родители его – достойные и уважаемые люди. Однако он к тому же и наш названный брат, и потому ему будут впредь до самого последнего его дня оказаны все те почести, что оказывают и нам самим. А уж мы не допустим, чтобы наш младший брат нуждался в чем-либо!

Джая опустила глаза. Вернее было бы сказать, что она уже давно их не поднимала, ибо затейливый узор на драгоценных половицах вдруг показался ей незнакомым, а носки туфелек – незнакомыми вдвойне.

– Мехенди, дочь!

И магараджа последовал прочь с женской половины. О, он чувствовал себя почти победителем. Хотя вовсе не был им, просто сумел поймать малышку на слове.

Ибо ему, конечно, докладывал глава стражи и о том, что девушка покидает женскую половину, и о том, что она проскальзывает в ту самую, тайную комнатку. Более того, стражники старались проследить за тем, чтобы девушку никто не видел, кроме них самих. Иногда поэтому они внезапно появлялись посреди коридора и не позволяли никому делать вперед ни шагу, будь то хоть сам тайный советник…

Увы, Джая Рана была слишком молода, чтобы знать, что у стен дворцов всегда есть и глаза, и уши. А частенько еще и длинные болтливые языки…

Вот так и получилось, что Масуд, некогда решивший найти себе спутницу жизни, столь же свободную, как он сам, обзавелся женой несвободной, а будучи названным братом магараджи, как и любой родственник великого правителя княжества Нарандат, тоже оказался несвободным.

Свиток двадцать второй
«Вот так, матушка… Теперь я – брат магараджи. Весь дворец кипит приготовлениями к свадьбе. На закате в мои покои постучит второй церемониймейстер, дабы рассказать мне о традициях бракосочетания. А после него, должно быть, появятся портные, ибо им приказано сшить мне платье, достойное брата магараджи. И платья этого будет ровно столько, сколько у самого магараджи, – разве может быть один из братьев выглядеть тенью другого…»

«Малыш мой, я рада… О, не тому, что ты взлетел столь высоко по чьей-то милости. А тому, что сие тобой заслужено. Должно быть, твой магараджа и в самом деле уже отчаялся найти спасение, раз так вознаградил тебя».

«Должно быть, так…»

«Не стоит печалиться, малыш. Все в этом мире под рукой Аллаха всесильного и всемилостивого. Быть может, твоя жена окажется не так уж плоха, как ты опасаешься. Быть может, именно ей и было суждено стать твоей избранницей».

Масуд усмехнулся, увы, совсем невесело. Ибо он ничего не хотел и никого не избирал.

«Мудрый советник (юноша не мог раскрыть своей кормилице тайну Нага-повелителя) посоветовал мне увезти девушку отсюда. Быть может, вернуться в родные места. Так, чтобы ей ничто не напоминало ни о том, что она родилась княжной, ни о том, сколь низко она пала, оказавшись лишь наградой в руках отца».

«Это мудро, малыш. И чем дальше твоя жена будет от этого… Нарандата… тем лучше!»

Масуд удивился. Не столько тому, что его уважаемая кормилица нашла мудрым совет великого мага, сколько тому, что она не велела ему немедленно возвращаться под отчий кров. Однако юноша, как оказалось, просто не дослушал продолжения.

«…Я думаю, мальчик, что тебе следует увезти ее туда, где вы оба будете иноземцами, туда, где твое и ее имя ровным счетом ничего не будут говорить ни соседям, ни лавочникам, ни наместнику провинции…»

«Вот только где найти такое удивительное место, матушка?»

«Помнишь, отец упоминал заброшенное поместье в стране Ал-Лат?»

О Аллах всесильный и всевидящий, более чем множество событий прошло с того дня, когда Масуд решил отправиться в свое странствие. Увы, тогда еще он не обрел удивительное умение запоминать все и ничего не забывать. А потому, конечно, позабыл и тот давний разговор. Сейчас он мог упомнить лишь одно – просьбу отца беречь жизнь и здоровье.

«Увы, добрая моя матушка, нет».

«Так вот, малыш. В этой самой стране Ал-Лат уже, должно быть, больше полувека не вспоминается имя купеческого рода ибн Салахов. Управляет имением старик Джифа, если еще жив, конечно. Раз в год он отправляет твоему отцу отчет о том, как ветшают стены особняка и разрушается некогда прекрасное здание бань… Думаю, будет вполне разумно, если для своего семейного гнезда ты изберешь старое поместье».

«Матушка, но как же мне распорядиться, чтобы там начали приготовления к моему приезду?»

Зухра рассмеялась. Ее веселье с легкостью преодолело сотни фарсахов, что отделяли ее сейчас от «малыша» Масуда.

«Малыш, ты же брат магараджи! Пошли весточку отцу с нарочным. А он пусть пошлет гонцов к старому управителю. Всему-то вас, мужчин, надо учить…»

«Я так и сделаю, мудрейшая!»

Масуд постарался в последние свои слова вложить всю нежность, какую испытывал к Зухре. О да, не каждому в этом мире везет с умными советчиками. Не каждому везет и с мудрыми родителями. А потому всякий раз, когда встречаешь на своем пути такое чудо, следует стократно благодарить за него Аллаха всесильного и всевидящего.

«Да и другим богам хвалу вознести не мешает!» Такая мысль показалась бы крамольной любому правоверному, но не тому, кто, как Масуд, прошел собственными ногами столько стран и видел столько ликов иных богов.

А еще подумал названный брат магараджи, что весточку отцу следует писать весьма и весьма подробную, ибо, к сожалению, не верил почтенный Рахим в дар своего сына. Да и не дело, должно быть, рассказывать о событиях столь значимых в судьбе любого человека лишь мысленно, шелковая бумага с золотым тиснением лучше витиеватых слов говорит о переменах человеку понимающему.

Сказано – сделано. Масуд, вооружившись длинным каламом и первоклассной шелковой бумагой, принялся писать отцу. Одного листа не хватило, потом закончился и второй, а до сути дела было еще далеко. Лишь в конце пятого листа смог наконец Масуд изложить просьбу. Вот она-то и уместилась в паре строк, ибо отец, купец и опытный семьянин, должен был лучше любого постороннего понять сына, семьянина еще неопытного.

И лишь когда за гонцом закрылись двери, откинулся Масуд на подушки.

– Воистину, есть свои прелести в жизни брата магараджи, пусть и названного!

«О да, человечек. Их предостаточно. И тебе следует задать себе еще один вопрос: сможешь ли ты, вкусив всей сладости жизни царедворца и властителя, отказаться от этого ради жизни свободной, но суетной и не всегда легкой?»

Масуд усмехнулся этим словам далекого Нага.

«Я-то себе этот вопрос задал и ответ уже получил. Мне милее жизнь купца, сколь бы суетна и тяжела временами она ни была. А вот той, кто вскоре станет моей женой… Думаю, она бы ответила совсем иначе…»

«Но кто будет спрашивать, верно?»

«Не совсем, почтеннейший. Не совсем. Но сейчас, полагаю, говорить об этом рано. Письмо отцу я отослал с гонцом, а значит, вскоре он пошлет нарочного в поместье. Впереди свадебные церемонии, и уж потом, когда закончится последний пир…»

«Ты именно тогда обрадуешь своего названного брата, что увозишь его дочь в неведомые земли?» – В мысленном голосе Нага почему-то звучал сарказм.

«О да, именно тогда и обрадую. Ведь я должен буду принимать решения. А уж поможет мне мой названный брат или не поможет – не столь и важно. Я ведь и сам не безрукий, да и мозги на месте. Не пропаду».

«Нет, человечек, теперь тебе придется говорить «не пропадем»… Странно, отчего это я, старый желтый червяк, вдруг стал вмешиваться в жизнь глупых человечков?»

«Должно быть, оттого, что просто греть на солнышке брюхо, пусть даже самого прекрасного в мире желтого цвета, несколько скучновато. А мы все время делаем ошибки, терзаемся страстями, влипаем в глупые истории, отправляемся на край света невесть зачем… С нами тебе просто интересно».

Теперь мысленно усмехался Масуд, широко и добродушно.

«Да будет так, маленький мудрец. Ты прав: просто издали наблюдать за вашим копошением более чем интересно. А уж подавать советы – дело и вовсе увлекательное».

«А потом смотреть, что же получилось… Да, мудрец?»

«Да, брат магараджи, смотреть, что получилось. А теперь тебе следует обернуться к дверям и перестать в задумчивости пялиться на стену – это может испугать второго церемониймейстера».

«Да хранит тебя, о мудрец, Аллах всесильный и всевидящий тысячу раз по тысяче лет!»

«Ты опять забыл, мальчик, что в этих землях чтут иных богов…» – успел проговорить Наг перед тем, как покинуть Масуда. И юноша обернулся к дверям в тот самый миг, когда старик-церемониймейстер вошел в покои «брата магараджи».

– …Это будет в первый день церемонии! – закончил уныло-длинную фразу старый, как само время, второй церемониймейстер.

– О Аллах всесильный и всевидящий! В первый?! А что, церемония длится два дня?

Старик посмотрел на Масуда и покачал головой; во взгляде его безо всяких ошибок и знаков препинания можно было прочесть, что именно он думает о суетливой и глупой молодежи.

– Свадебная церемония в нашей прекрасной стране, юный брат магараджи, длится не менее трех дней. Однако традиции, а свадебный обряд дочери мудрого нашего правителя, без сомнения, будет освящен всеми традициями страны, не советуют спешить в таком ответственном деле, как бракосочетание. И потому, думаю, на пятый день ты увидишь свою невесту, а мужем и женой вас провозгласят на седьмой – и это будет разумное следование древним положениям.

Голова Масуда явственно закружилась: целых семь дней… Он уже сейчас готов был сквозь землю провалиться от пристальных взглядов и двусмысленных улыбок. А что будет назавтра или к концу того самого, седьмого свадебного дня?!

– Внемли же мне, будущий правитель. Итак, первый день церемонии, начнется обрядом мехенди. Подлинные мастера росписи нанесут на руки и ноги молодоженов рисунки волшебной мазью из хны – каждый завиток этих рисунков овеян веками и имеет сакральное значение. На твоей, будущий муж, ладони и на ладони твоей невесты останется по незакрашенному кругу – церемония третьего дня научит вас общаться без всяких слов, одним лишь прикосновением.

Масуд про себя застонал. Однако перечить вслух не стал – очень уж вдохновенное лицо было у старика-церемониймейстера.

Однако терпеть семь дней… О нет, это представлялось Масуду полным абсурдом. И тогда он решил, что не грех иногда воспользоваться тем, что магараджа назвал его своим братом.

«Можно ведь просто попросить великого властителя о том, чтобы церемония была покороче… Или, например, чтобы все семь дней склеили в один… Или еще как-нибудь».

– Ты не слушаешь, будущий жених, – укоризненно покачал чалмой старик.

– Прости меня, уважаемый, я действительно задумался. Неудивительно, верно?

– О да, тебя можно понять… Должно быть, тебя тревожит твое семейное будущее. Это столь понятно. Однако о церемонии все же надо знать побольше, ведь каждое песнопение, каждый штрих древней росписи, даже узоры на твоем кафтане и накидке невесты несут в себе высокий смысл. И как пройдут эти семь предсвадебных дней, так пройдет и ваша будущая жизнь, ибо в семидневном обряде полно отражается судьба, равно как в капле воды находят свое отражение все океаны мира.

Масуду стало совсем неуютно. Вновь встретиться с предсказаниями и предсказателями он вовсе не желал. Однако упорство, с которым второй церемониймейстер пытался просветить его, было достойно всяческого уважения. И потому «брат магараджи» сдался. Он более не задавал вопросов, не пытался переспрашивать… Честно говоря, он даже не очень и слушал, да и не было в этом особого смысла. Ибо вдохновенный церемониймейстер все дребезжал и дребезжал, плавно перейдя уже к сакральному смыслу четвертого дня свадебной церемонии. Должно быть, Масуд так бы и остался в неведении относительно высокой сути всех этих приготовлений, если бы вдруг не прозвучало имя повелителя всех магов.

– …Нага. Имя этого ужасного монстра будет запечатлено на твоем свадебном кинжале. Конечно, после того, как ты церемониально сразишься с ним…

– Церемониально сражусь, уважаемый?

– О да, и в этом красота пятого свадебного дня. Юные воины, сильные духом и крепкие телом, весь день сражаются с животными, дабы показать силу и ловкость человеческую и то, сколь высоко поднялся человек над всеми тварями земными. Те, кто выжил в этих схватках, после становятся личной гвардией жениха и отправляются с ним во все походы. Жених же вынимает кинжал из ножен только один раз – в сражении с Нагом. И это есть символ того, что будущий муж сможет защитить жену, что ни стихийные бедствия, ни дикие звери, ни даже гнев самой матери-земли не сможет разорвать счастливых цепей этого союза.

– Прошу прощения у достойного церемониймейстера. Однако о сражении с любым животным я должен знать заранее. Ибо, увы, обычаи страны, вознесшей меня столь высоко, и страны, вырастившей меня, противоречат друг другу. Кто такой этот Наг? Что это за монстр? Быть может, у него есть и еще какое-то имя. И что значит «церемониальное сражение»?

– Наг, нетерпеливый юноша, – с тяжелым вздохом ответил старик, – это огромная змея, самая большая гордость зверинца магараджи. А церемониальным сражение называется потому, что тебе нужно лишь пригвоздить его кинжалом к земле. Никто не будет требовать от тебя большего.

«О Аллах великий… Нага пригвоздить к земле…»

– Особо доверенные люди, юноша, выращивают нагов в особом питомнике. И к моменту свадьбы избирают самого крупного и самого кровожадного.

Воистину, так можно почувствовать, как камень с души падает. Во всяком случае, сейчас Масуд понял смысл этой фразы более отчетливо. Все же сражаться придется не с тем Нагом, не с учителем магов… Однако сражение с гигантской змеей, даже самой безобидной, все равно показалось Масуду действом более чем отвратительным. О счастье, можно попробовать укоротить длинную, как песня рапсода, свадебную церемонию…

Масуд выпрямился и проговорил:

– Уважаемый, есть ли в прекрасном княжестве Нарандат человек, который управляет проведением всех церемоний? Есть ли тот, кто решает все вопросы, если, о Аллах всемилостивый, традиции одной страны входят в противоречие с традициями другой?

– О да, названный брат владыки, такой человек есть. Это сам магараджа. Только он может решить, противоречивы ли традиции и что делать, если противоречия нельзя примирить.

– В таком случае я должен сию же секунду пасть ниц перед своим старшим названным братом. Ибо, боюсь, моя свадьба под угрозой.

Второй церемониймейстер широко раскрыл глаза.

– Что случилось, уважаемый?

– Должно быть, я не смогу жениться на дочери моего брата… Ибо принадлежу к тем, кто отвергает убийство всего живого, если оно совершается не для утоления голода. А церемониальное сражение на потеху публики, пусть и с высокой сакральной целью, вряд ли можно назвать утолением голода.

О, такого лица у собеседника Масуд не видел никогда. Ибо сначала старик побледнел, как снег, потом лицо его побагровело, потом краснота ушла, оставив полыхать лишь уши. Да, это был настоящий смертельный удар. В разуме церемониймейстера осталась лишь паника: мысли путались, как у юного ученика, который перестал понимать, чего хочет от него строгий учитель.

– Я испрошу для тебя, будущий муж, срочной аудиенции. Ибо это препятствие, боюсь, может стать непреодолимым, а счастье твое недостижимым.

Старик засеменил прочь, чалма его часто-часто качалась, сухонькие ручки непрерывно что-то поправляли в многоцветном и многослойном одеянии.

– Аллах всесильный и всевидящий! – с едва слышным смешком проговорил Масуд. – Неужели вот так просто мне удастся отделаться от семидневного сидения перед толпой гостей, которые будут на меня смотреть, как на диковинное животное в зверинце?

«Боюсь, человечек, – с тихим смехом ответил Наг, настоящий Наг-повелитель, наставник всех магов, – что так просто тебе не улизнуть. Должно быть, магараджа придумает какой-нибудь выход. Хотя ты прав, сражение с удавом мало приличествует человеку. Столь же, сколь мало приличествует разумному человеку и война – сражение толпы двуногих с толпой других двуногих».

Свиток двадцать третий
Конечно, Наг оказался прав. Хотя вот этому Масуд вовсе не удивился, ибо мудрость всего мира была лишь тенью мудрости учителя магов. Тем же вечером в покоях Масуда появился сам магараджа.

– Брат наш, воистину горек для нас этот день!

– Что случилось, великий магараджа? – Масуд удивился более, чем мог представить.

– Второй церемониймейстер пал перед нами ниц в горестном недоумении. Ибо противоречие кажется ему неразрешимым. Он даже посмел предположить, что совершение свадебного обряда между тобой и нашей дочерью невозможно.

В душе Масуда затеплилась надежда, что свадьбу отменят, раз уж традиции народов жениха и невесты столь разительно отличаются. Но, увы, следующие же слова Раджа Великого убили едва родившуюся надежду.

– Однако нам, к счастью, легко удалось разрешить это, казалось бы, неразрешимое противоречие. Ответь мне, как празднуют свадьбу у вас на родине?

Масуд пожал плечами.

– По-разному, уважаемый мой брат. Чаще всего у нас сначала имам делает запись в своей книге, потом читает молитву и объявляет юношу и девушку мужем и женой. Потом весело пируют близкие и родня, а потом жених и невеста удаляются сначала с празднества в свои покои, а потом и из города, где поженились, дабы в тиши сельского уединения вкусить радостей семейной любви.

Конечно, это описание свадебного торжества было бесконечно далеко от истины. Оно и понятно, ибо Масуду никогда еще не приходилось жениться. А потому все, что он говорил, было плодом его воображения. Воображения и желания выдать это воображаемое за истину.

К счастью, проклятие уже потеряло силу и ложь более не могла исказить лика магараджи. И потому он не превратился вновь в безобразного толстяка. Более того, не почувствовал он и сам лжи в словах «названного брата».

– Как печально, должно быть, такое недолгое унылое празднество. Но не нам судить о традициях иных народов. А потому решаем мы, что свадебный обряд пройдет так, как принято, брат наш, у тебя на родине. После церемонии соединения рук мы отоспимся, а потом весело попируем. А уж потом отправим нашу дочь и нашего брата в далекую горную деревушку, дабы там вы вкусили той самой семейной радости.

Масуд почувствовал себя приговоренным к казни, которую в последний момент отменили, превратив в дружескую пирушку. Однако следовало еще об одном сразу уговориться с повелителем и братом.

– Преклоняюсь перед твоей мудростью, великий магараджа. Решение твое воистину гениально. И все же есть у меня еще одна просьба… Прости своего названного брата за дерзость.

Магараджа по-прежнему улыбался. Только сейчас Масуд понял, сколь сильно его, Раджа Великого, ликование. Ибо новая просьба не вызвала в душе правителя ни гнева, ни досады. Более того, юноше показалось, что повелитель с удовольствием примется удовлетворять и эту просьбу, равно как и любую другую.

– Я прошу у тебя дозволения после свадебного торжества увезти твою прекрасную дочь, мою тогда уже жену, не в горную деревеньку, а в свое поместье, что ждет меня в трех днях пути от побережья далекой страны Ал-Лат. О да, это весьма далеко от прекрасного, как сон, княжества Нарандат, но, надеюсь, такое странствие сделает твою дочь счастливой, ибо там никто не сможет бросить ей в глаза упрек, что она, дочь царского рода, вышла замуж за купца.

О, как же легко и приятно говорить правду, пусть даже и не всю! Масуд лишь просто повторил чужой совет, но магараджа увидел в этом нежную заботу о будущем своей дочери. И, конечно, умилился.

– Брат наш, сия просьба выдает в тебе человека мудрого, заботливого и предусмотрительного. Конечно, нам будет нелегко расстаться с красавицей дочерью. Однако ее счастье для нас куда важнее любых слухов и пересудов. Мы даем свое согласие на то, чтобы ты, брат наш, увез девочку в далекую страну Ал-Лат.

Масуд благодарно поклонился. Он и в самом деле был признателен магарадже. Хотя, по чести говоря, Нагу и своей далекой матушке, которые дали ему этот совет, он был признателен куда больше.

– Однако теперь, наш брат, и у нас будет к тебе просьба.

Магараджа улыбнулся в ответ на недоуменный взгляд Масуда.

– Прошу тебя, брат наш, дозволить нам достойным образом отрядить нашу дочь и нашего брата в далекое странствие. Ты дозволишь позаботиться о том, чтобы ни ты, ни она не знали ни в чем нужды? Так, как это принято в нашей семье и в нашей стране.

Масуд поклонился. Потом второй раз еще ниже. Ибо он, не смея ни о чем просить брата-магараджу, уже мысленно прикидывал, как ему обустроить старое поместье, как поднять его из упадка и дать своей жене, все равно, желанной или навязанной, жизнь, какой она заслуживает и к какой привыкла. Теперь же можно было просто с удовольствием думать о путешествии и обустройстве на новом месте.

– Твой названный брат благодарит тебя, о великий властитель, за то, что ты столь заботлив. Сердце мое поет от радости, что судьба привела меня к твоему порогу и позволила вновь подарить тебе, о Радж, радости жизни обыкновенного человека, пусть и повелителя прекрасной страны.

Да, Масуду удалось избежать семидневной пытки. Однако двухдневная пытка была лучше только тем, что много короче. Магараджа покинул «названного брата», однако уже через миг (хотя, быть может, так показалось юноше) двери распахнулись и на пороге застыли четверо слуг с корзинами, полными розовых лепестков. Следом за юношами вошли четыре девушки. Их руки тоже не пустовали – роскошные кремовые одеяния, «достойные красоты нового сказителя», драгоценности, «достойные разума нового сказителя», и еще что-то в кованой черной шкатулке. Вот об этом «чем-то» Масуд, как ни силился, не мог прочитать ни слова в мыслях девушек. Перед его глазами стояла странная, ничего ему не говорящая картинка: необыкновенно красивая и столь же непонятная вязь темно-желтых узоров на ладонях, золотые наперстки и… узкий кинжал с ручкой, отделанной радужным перламутром.

Однако загадка почти сразу же разрешилась. Девушки раскрыли эту самую шкатулку и в двух пиалах развели густой черно-зеленый состав со специфическим запахом. То была, без сомнения, драгоценная хна – растение, врачующее плешивых и украшающее буйной гривой коротко стриженных.

Однако вместо того, чтобы нанести резко пахнущий состав на волосы Масуда, и без того густые, девушки принялись кисточками наносить мазь на руки и ступни. Коричневые узоры, выпуклые от обилия состава, подсыхали довольно быстро, и потому художницы работали молча и сосредоточенно. Однако им понадобилось немало времени, чтобы закончить свой труд. Уже и солнце ушло на покой, оставив после себя стихающий зной… Уже взошла на небе луна, наполнив дворцовый сад призрачными тенями…

– Пусть величайший из сказителей, прекраснейший из женихов не смывает этот состав до утра, – прошелестел голосок одной из девушек. – Утром мы придем, чтобы избавить его от избытка краски и показать, как дóлжно быть одетым жениху на свадьбе.

– Слушаю и повинуюсь, – поклонился Масуд. Честно говоря, он и пошевелиться-то боялся, чтобы не стереть изумительных узоров.

– Названный брат нашего повелителя может двигаться без ограничений – рисунок не размажется.

Девушки исчезли, лишь остался в воздухе витать запах их притираний – жасмин и пачули, амбра и сандал, да тысячи розовых лепестков, умирая, отдавали покоям «названного брата магараджи» свой упоительный аромат.

О да, теперь Масуду куда легче было представить, какой пытки ему удалось избежать. Однако провести ночь в удушливо-сладком воздухе комнаты он не мог и потому, распахнув настежь окна и двери, вышел на террасу, в этот ночной час щедро освещенную полной луной.

Тепло струилось от беломраморных стен дворца, покоем дышало все в ночной тиши. О, как бы юноше хотелось, чтобы не одиноким корабликом плыл он сейчас в волнах этой колдовской ночи! Но, увы, ничьи шаги не нарушали покой уснувшего сада – шелест ночного бриза в листве мандариновых деревьев был единственным звуком в дворцовых сумерках.

«Нет… Не только ветерок сейчас разделяет мое одиночество…» – Сердце Масуда гулко застучало.

Внизу, у самой кромки деревьев, показался чей-то силуэт. Тоненькая девушка смотрела вверх, на террасу, где в полутени едва можно было различить фигуру Масуда.

Юноша уже стал думать, не привиделось ли ему это, действительно ли в тени деревьев кто-то стоит. Но тут девушка решилась и сделала пару шагов вперед. Теперь лунный свет обливал ее всю, превращая из призрака в живого человека. В живую красавицу с тонкими чертами лица, тяжелым узлом волос на затылке, заставлявшим слегка откидывать назад голову, и стройной фигурой, которая подчеркивалась темным сари.

«Кто она, эта краса, что не боится гулять по княжескому саду? Быть может, пери из гарема, быть может, служанка жены магараджи или, о Аллах, моей невесты?»

Если бы сейчас кто-то подслушал мысли Масуда, он бы здорово повеселился. Ибо в гареме живут вовсе не пери, а вполне живые женщины, причем иногда с характером более чем вздорным. Да и не у всякого властелина есть гарем… Как не было его и у магараджи княжества Нарандат, ныне свободного от проклятия Раджа Великого.

Однако Масуд этого ничего не знал и потому мог строить предположения одно забавнее другого. Должно быть, эта молчаливая игра продолжалась бы еще долго, если бы девушка не поправила шаль на плече. Свет луны был столь ярок, что Масуд увидел черные узоры, сплошь покрывающие руки девушки от кистей до кончиков пальцев. Точно такие же, какие старался не размазать и он сам…

«Так это она, моя невеста… Красавица, настоящая гурия! Должно быть, Аллах великий все же решил, что я не очень провинился перед ним, если приготовил мне такую судьбу».

Коварство судьбы велико, воистину более чем безбрежно. Эта великая злодейка, для того чтобы приворожить доверчивого человека, не брезгует никакими методами. А что может быть волшебнее, чем переменчивый голубой свет, который изливает с небес таинственное и насмешливое светило?

Одного не может лунный свет, превращающий дурнушек в красавиц, – столь же волшебно изменить скверный характер. Обмануть глаза просто, но вот слух – куда сложнее. Иногда достаточно лишь звука голоса такой чаровницы, чтобы навсегда бежать, предпочитая одиночество самым сладким соблазнам.

Увы, эти мысли пришли к Масуду много позже, однако, к счастью, до того мига, когда он решился заговорить с красавицей. Более того, даже решившись окликнуть незнакомку, он еще колебался, стоит ли начинать разговор сейчас, в коварно переменчивом лунном свете.

Однако все же решил, что не будет ничего дурного, если он просто вежливо кивнет и пожелает прекрасной незнакомке (ведь можно же иногда скрыть собственные знания) хорошего вечера.

– Да охранит тебя, красавица, Аллах всесильный и всевидящий дюжину раз по дюжине лет! – учтиво поклонился Масуд.

– Добрый вечер и тебе, сказитель и мой будущий супруг! – улыбаясь, проговорила девушка.

– Ты знаешь, кто я? – Масуд старательно делал вид, что он… скажем так, весьма недалек.

Джая Рана рассмеялась.

– Даже если бы я не знала… Тебя выдали первые же слова. Ты сладкоголос и веруешь в Аллаха всесильного. А здесь, под гостеприимным кровом дворца, только один сказитель и названный брат моего отца обладает этими качествами.

Улыбка девушки не увяла, но стала суше и расчетливее.

– Не стоит делать вид, что ты удивлен, иноземец Масуд. Как не стоит думать, что женщины ненаблюдательны и непроходимо глупы. Иногда нам просто удобно казаться такими. Некоторые из нас думают, что глупость и слабость – самые сильные их черты.

Масуд несколько опешил от этих слов.

– А ты, выходит, думаешь иначе?

Девушка пожала плечами.

– Если бы я пыталась тебя завоевать, мечтала о твоем внимании, то, быть может, тоже вела бы себя, как глупая курица. Однако обольщать тебя не входит в мои намерения. Напротив, сейчас, в тиши последней ночи перед всей этой суетой, я хочу заключить с тобой уговор.

Масуд решил, что не будет читать мысли этой удивительной девушки до того мига, пока не услышит всего, что она сама хочет сказать. Быть может, это странное замужество не менее удручающе и для нее.

– Я весь внимание, прекраснейшая.

Джая молчала. Она не пыталась приблизиться, Масуд тоже сохранял неподвижность. Словно фигуры на шахматной доске, они готовились к партии, которую оба желали выиграть. А иначе зачем играть?

– Я хочу уговориться с тобой вот о чем, – наконец начала Джая. – Пусть в глазах всего мира мы будем мужем и женой. Я согласна играть эту роль сколь угодно долго и столь же усердно. Однако только на людях. А вот оставшись наедине, мы вновь будем сами собой – незнакомыми мужчиной и женщиной, насильно отданными во власть друг друга.

– Объяснись, красавица. Твои речи неясны.

Масуд уже понял, чего хочет его «невеста». Но, как и в делах торговых, предпочитал выкладывать на стол все карты, дабы не оставалось неясностей. Сколь это вообще возможно для человека, и так не всегда понимающего, чего именно хочет собеседник, пусть даже тот и изложил свои пожелания вслух, причем неоднократно.

Девушка молчала. Должно быть, сколь ни смела она была, выйдя в сад в этот ночной час, все же решиться назвать вещи своими именами еще не могла. Или опасалась… Или просто взвешивала, стоит ли, не отрежет ли она себе таким образом пути к отступлению.

Масуд ее не торопил. И потому, что ему торопиться-то было некуда, – не он решился на разговор в эту таинственную пору, и потому, что сам был бы не прочь остаться мужем лишь напоказ.

– Я прошу, – наконец решилась девушка, – чтобы ты не касался меня, не желал меня как мужчина. Пусть лишь наедине.

Масуд улыбнулся верности своей догадки.

– Я согласен, прекраснейшая. Так и будет. Я обещаю, что не пожелаю тебя как мужчина до того самого дня, когда ты не пожелаешь меня как женщина.

Девушка облегченно рассмеялась.

– Мне достаточно этого…

– Однако, красавица, я еще не закончил. Я не пожелаю тебя как мужчина, однако не обещаю, что не буду стремиться показать тебе, чего ты себя лишаешь, оставаясь женой лишь напоказ.

И вновь девушка проговорила:

– Мне достаточно твоего слова…

И вновь, в который уж раз за этот вечер, Масуд усмехнулся. Ибо он-то знал, что, произнеся последние слова, превратил свое обещание в пустой звук. «Не следует, красавица, играть со мной… Ведь и я могу начать играть с тобой. А вот кто из нас более опытный игрок, покажет время».

Так и стояли они – девушка в лунных лучах, юноша в полутени, заключившие уговор и почти наверняка знающие, что он будет нарушен. Неясно лишь, когда и кем именно.

Свиток двадцать четвертый
Утро, горячее и влажное, вступило в свои права. Пели птицы, приветствуя новый день, облака, едва заметные в высоком, по-летнему светлом небе, появившись, сразу же исчезали. Трепетала листва в дворцовом саду.

Покой Масуда нарушил скрип двери, хотя еще вчера, юноша мог поклясться в этом, двери распахивались бесшумно и важно, как им подобает в царском дворце. На пороге появилась давешняя художница, та самая, что покрыла руки и ноги жениха изумительной росписью.

– Позволено ли мне будет, о почтеннейший, закончить свою работу?

Юноша кивнул. Быть может, он был бы более гостеприимен, если бы в руках девушки не поблескивал многоцветным перламутром странный узкий кинжал. Тот самый, который еще вчера заставил Масуда настороженно наблюдать за действиями красавицы.

Однако, к счастью, опасения новоявленного жениха оказались напрасными: девушка осторожно счищала этим самым кинжалом, вернее, специальным церемониальным ножом, избыток засохшей хны с ладоней и ступней Масуда. Она делала это так осторожно, что юноша вовсе ничего не чувствовал. Когда же девушка, завершив свой кропотливый труд, покинула покои «достойнейшего сказителя», он наконец смог по достоинству оценить усилия художницы.

Изумительный тонкий рисунок покрывал руки и ноги – и ладони, и тыльная сторона руки были украшены цветами и листьями, птицами в клетках и какими-то неведомыми, но весьма дружелюбными существами. Ногти на руках и ногах приняли оранжевый цвет, а рисунок на руках переливался всеми оттенками желтого: от едва заметного кремового до темного, почти коричневого, подобного закатному солнцу.

И вновь, второй раз уже за это странное утро, с отчетливым скрипом раскрылись двери покоев Масуда, и в сопровождении целой дюжины разряженных юношей вошел второй церемониймейстер. Лицо его светилось значимостью.

– Пора, о мудрый брат правителя. Сейчас ты наденешь свадебное платье, а я буду тебе рассказывать, что и зачем мы делаем. Прозорливость правителя нашего столь велика, что он именно мне дозволил раскрыть тебе глаза на все величие свадебного обряда, о находчивый сказитель и счастливый жених.

Масуд поклонился. Он уже заметил, что свадебное платье похоже на роспись, которую только что рассматривал на руках. Повторялся и узор, золотой нитью вышитый по кремово-желтому фону, вновь улыбались с обшлагов неизвестные существа.

– Желтый цвет, о мудрый брат магараджи, – это цвет солнца, цвет супружеской верности. А потому весь сегодняшний вечер тебя и красавицу Джаю Рану будут сопровождать венки желтых и оранжевых цветов, желтыми же гирляндами вы обменяетесь в присутствии гостей в знак верности своим клятвам. Более того, даже яства будут щедро сдобрены шафраном и украшены цветками настурции – желтыми на желтом, светящиеся богатством и счастливым предзнаменованием. Ибо нет более радостного события, чем свадьба, нет более значимого союза, чем супружество.

Масуд кивнул. Красота обряда сумела найти путь и к его душе. Но вот упоминание о яствах заставило юношу задать второму церемониймейстеру совсем непраздничный вопрос.

– Да, кстати, почтеннейший. Ты говорил о яствах. Почему до сих пор не подан завтрак?

Старик покровительственно улыбнулся.

– В день свадьбы жениху и невесте не разрешается ничего есть вплоть до начала церемонии бракосочетания. Таковы древние наши обычаи. Но для тебя, иноземца, дозволено сделать исключение, и тебе будут поданы фрукты и вода. Они помогут поддержать силы, однако позволят насладиться и свадебными яствами.

Масуд благодарно улыбнулся. Оказывается, и в его положении иноземца есть свои преимущества. Но следовало подумать и о невесте, ибо он, будущий муж, обязан беспокоиться о жене всегда, в любую минуту ее жизни.

– Позволено ли мне будет просить тебя, мудрейший, чтобы и невесте моей подали воду и фрукты?

Старик поднял недоуменный взгляд.

– Традиции моей страны говорят, что мужу и жене следует вместе терпеть все лишения, чтобы семейная жизнь воспринималась одинаково.

Лицо церемониймейстера просветлело. «Ого, старик. Оказывается, вот он, ключик – древность традиций. Ну, теперь мне будет совсем просто».

– Я распоряжусь, о будущий муж принцессы. Древние традиции всегда мудры, и не дело нам, чьи жизни столь ничтожны рядом с Вечностью, оспаривать их.

Масуд кивнул и принялся надевать платье. Тут же трое юношей бросились ему на помощь. Но одного сурового взгляда жениха оказалось достаточно, чтобы они вернулись на место. «Не хватало еще, чтобы мне какие-то бездельники помогали штаны надевать!» – подумал Масуд.

Почему-то им овладел беспричинный гнев – юноша едва удержался от крика. Однако вскоре понял, что сердит не он, сердится его невеста. Уж у нее-то более чем достаточно причин для раздражения.

Фрукты на огромном блюде тоже были ярко-желтыми: персики, абрикосы, айва. Лишь вода, холодная и свежая, была прозрачна и бесцветна. «Остается возненавидеть желтый цвет только потому, что в него будет наряжен сегодня весь дворец!»

Старик-церемониймейстер безмолвно стерпел трапезу жениха и его самостоятельное одевание. Однако как только Масуд взялся за огненно-желтый кушак, встрепенулся и не терпящим возражений голосом проговорил:

– Не дело жениху одеваться, будто он простолюдин. Позволь дальше нам по нашим традициям провести сегодняшнее празднество.

Длинный, как дорога в неведомое, огненный кушак наконец был завязан. Столь же яркий тюрбан, с огромным желтым (о Аллах всесильный и всевидящий!) алмазом был надет.

– Теперь традиция говорит, что ты должен оседлать коня и верхом отправиться к дому невесты. Однако дом невесты – это и твой дом. Поэтому разумно будет, если ты верхом прибудешь в храм. Так нам удастся и древний обычай соблюсти, и не наделать очевидных глупостей.

Масуд усмехнулся тому, сколь удивительно быстро старик смог пересмотреть свои взгляды на традиции и разумность поведения.

– Позволено ли мне будет объехать дворец?

– Конечно, это будет не просто разумно, а воистину отлично – традиции твоей родины, должно быть, продиктовали тебе это решение: жених должен осмотреть дом невесты, дабы сделать распоряжения об охране его в дни празднования. И пусть никому не придет в голову нападать на дворец нашего мудрого правителя, однако желание прогуляться верхом вдоль его прекрасных стен, о мудрый жених, может только приветствоваться.

Верховая прогулка, увы, оказалась весьма короткой: как бы ни был велик дворец, для породистого скакуна подобные расстояния просто смехотворны. Но и эти несколько минут скачки успокоили Масуда и дали ему возможность с легкой иронией взирать на все происходящее.

Наконец впереди показался высокий навес, тоже в изобилии украшенный желтыми цветами. Под ним Масуд разглядел храм, который специально для торжества соорудили за одну ночь. Он был украшен по углам четырьмя пальмами и убран множеством душистых цветов, к счастью, не только желтого цвета. Посреди храма высился помост, с которого улыбался магараджа.

– Тебе следует спешиться, о достойный, – услышал Масуд позади себя шепот одного из стражей. – Взойди на помост и опустись на колено перед владыкой.

Юноша повиновался. К счастью, и помост был высотой всего в три ступени, и под коленом нашлась мягкая подушечка.

«Да, древние традиции порой столь доброжелательны, – Масуд на несколько мгновений перенесся мыслями туда, где будущие женихи прыгали через свадебный костер. Злое высокое пламя и было самой судьбой: лишь тот, что мог его преодолеть и не обжечься, становился в эту ночь мужем. Остальные либо кормили червей в земле, либо делали богатыми лекарей, пока те врачевали ожоги судьбы. – Хотя и несколько утомительны…»

Заревели трубы. Юноша поднял глаза и увидел шествие, в этот миг проходившее через дворцовые ворота: в сопровождении сотен девушек плыл к храму с помостом паланкин. Невеста в богато расшитом золотом ярко-алом сари плыла над толпой, ее украшения горели в лучах заходящего солнца. Девушка улыбалась, хотя улыбка ее была, как показалось Масуду, несколько натянутой.

«Терпи, красавица… таковы традиции. Потерпи еще немного…» – Должно быть, Масуд и в самом деле подумал о невесте более чем громко: девушка вздрогнула и подняла глаза вверх.

«Я выдержу», – услышал Масуд мысленный стон невесты.

Сейчас юноша не пытался воспользоваться своим даром, о нет. Однако слова Джаи пробудили в его сердце надежду: быть может, дар его поможет договориться с женой так, как не получилось договориться с невестой.

Семь раз обошли носильщики вокруг помоста, семь раз перед глазами Масуда проплыла его судьба. Наконец шествие остановилось, и невеста встала рядом с ним.

– Возьми щепоть этого священного порошка, брат мой, и укажи на ту, что отныне будет с тобой во все дни твоей жизни.

Повинуясь едва слышному шепоту, Масуд нанес красную точку на лоб невесты и посыпал порошком волосы девушки. Красные искорки загорелись в черных как смоль волосах Джаи.

– Взгляни в глаза своей нареченной, жених, взгляни в глаза своей судьбы!

Масуд послушно поднял глаза и встретился с теплым взглядом Джаи. В нем не горела ненависть, не пылал гнев. Однако и особой радости юноша разглядеть не смог.

– Не печалься, красавица, – шепнул Масуд. – Быть может, судьбе сегодня удалось сделать не самый дурной выбор…

Джая едва заметно пожала плечами.

«Может быть, и не самый дурной. Помни о клятве…» – То была лишь тень мысли, но и этой тени было довольно Масуду. – «Что ж, она не горит злобой. И это уже хорошо…»

Лицо же магараджи светилось счастьем, хотя он недоумевал, отчего вдруг смирилась дочь, однако искренне радовался тому, что она более не кричала и не билась в истерике.

– Этой гирляндой, дети наши, мы соединяем ваши судьбы. От сего дня вы – муж и жена. И пусть дни ваши будут наполнены любовью, а ночи страстью, как было это испокон веков и как должно быть под этим прекрасным небом в этом необыкновенном мире.

Гирлянда цветов оплела соединенные руки.

– И как тянется к небу цветок, пусть тянутся друг к другу ваши души. Как растет дерево, пусть так растет ваша любовь. Как множатся травы, пусть множатся ваши потомки во славу великой любви. Клянешься ли ты в этом, дочь наша?

«В чем, батюшка? В том, что травка зеленеет под солнышком? Конечно клянусь…»

«О-о-о, красавица, да ты ядовита. И это прекрасно. Значит, ты умна и не походишь на разряженную куклу…»

– Да, – едва слышно проговорила Джая, – я клянусь древними нашими стенами…

– А ты, брат наш, готов ли дать такую клятву?

– Да, великий правитель, я клянусь тем, что свято для моего сердца, что отдам всего себя ради одного мига счастья твоей дочери.

Магараджа укоризненно покачал головой. Но Масуд сейчас говорил от сердца и потому не думал ни о древних ритуалах, ни о том, насколько глупо в глазах окружающих выглядит. Ибо Джая, и это куда важнее, с благодарностью посмотрела на своего теперь уже мужа.

– Силой данной клятвы отныне называем вас, Масуд и Джая, супругами. И пусть никто под этим небом не сможет разомкнуть ваших объятий!

– Возьми меня за руки, муж мой, – тихонько подсказала девушка. – А после сведи по ступеням вниз к свадебной лодочке, что покачивается у причала.

Масуд послушно взял в свои теплые ладони узкие прохладные пальцы невесты и бережно повел вниз. Свадебная лодочка, тоже без всякой меры украшенная душистыми цветами, едва заметно покачивалась на воде.

– Ты должен грести сам… Традиция говорит, что жених должен быть столь силен, чтобы лодочка семь раз обошла дворец по каналу. Но вряд ли у тебя хватит сил, чтобы замкнуть даже один круг. Пусть его будет довольно.

– Я повинуюсь всем традициям, прекраснейшая. Поверь, семь кругов вдоль стен дворца – это такая малость. Разве сравнится с тихой водой канала гнев горной реки, обильной порогами и водопадами? Успокойся, моя греза, традиции следует уважать.

Лодочка оказалась легка, весла удобны, и потому семь кругов по каналу не составили для Масуда никакого труда. Вот показалась пристань; с улыбкой смотрел на молодоженов магараджа.

Масуд подал Джае руку. Девушка благодарно оперлась на нее и шагнула на причал. Магараджа протянул дочери вторую руку, но девушка отрицательно качнула головой.

– Масуд, брат наш, благодарим тебя за уважение к нашим традициям. Отныне счастье наше полно и ничто не сможет его омрачить.

Но Раджу Великому ответила его дочь. С непонятной улыбкой девушка проговорила:

– Глупо быть счастливым, отец, лишившись главного сокровища…

Магараджа поднял глаза, но девушка уже отвернулась.

– Пора, дети мои, свадебный пир ждет нас.

Да, обильный свадебный пир был еще впереди. Как впереди, чувствовал Масуд, еще множество сюрпризов. И, должно быть, не только приятных…

Свиток двадцать пятый
Пир, воистину княжеский, шумел. Яства сменялись новыми, музыканты не знали усталости, гости шумели. Тиха была лишь Джая.

Однако Масуд не печалился из-за этого – он преотлично помнил вчерашний вечер и ту клятву, настоящую клятву, которую дал своей нареченной. А сегодня… Что ж, девушка может быть задумчивой, пусть даже и на собственной свадьбе.

– Брат мой, – наклонился магараджа к Масуду, – не расстраивайся из-за молчания своей жены. Это тоже дань традиции.

– Я понимаю, уважаемый. И не расстраиваюсь, ибо наша жизнь еще впереди. Надеюсь, мне повезет увидеть улыбку счастья на лике своей прекрасной жены.

«Наглец!» – О, мысль Джаи была более чем отчетливой. Но, к своей радости, Масуд не почувствовал отвращения в душе жены. Так могла бы воскликнуть любая девушка, кокетничающая с тем, кто ей и впрямь небезразличен.

Магараджа вновь наклонился к новобрачным.

– Впереди еще одна древняя традиция нашей страны. Сотня рабов должна вынести сотню сундуков с приданым дочери княжеского рода. Но рабов в нашей прекрасной стране давно нет. А вот ты, мудрый мой брат, вызвался увезти жену в далекую страну. И там начать все с самого начала, выстроив и дом, и счастье собственными руками…

Джая не могла не слышать этих слов отца. Но она даже не повернула головы, не повела плечом, услышав о расставании с отчим домом. Масуд запомнил и эту странность. Размышлять, конечно, он будет потом. Сейчас же было достаточно простой наблюдательности.

– А потому вместо того, чтобы отяготить твое странствие сотней сундуков с тряпками, я решил чуть помочь тебе… Самую малость. Так, как это приличествует нашему роду и нашей стране.

«Ох, названный брат мой… Я боюсь даже думать, что ты считаешь приличествующими дарами».

Однако Масуд ничего ответить не успел. Взревели трубы, бывшая доселе тихой музыка едва не оглушила присутствующих.

Распахнулись двери, и в огромном проеме показалась пара слонов. Магараджа выпрямился, и глаза его засветились удовольствием. Животные входили парами, тяжело ступая под тяжестью шести колонн из зеленого агата, украшенных затейливой резьбой. Каждую пару сопровождал погонщик, одетый в шелка алого и желтого цветов.

Двадцать гигантов свободно поместились в просторном пиршественном зале. Не только драгоценные колонны, но также сундуки, мешки и корзины отягощали их спины. По сигналу погонщиков животные, подняв хоботы, трубно заревели и величественно вышли через противоположные двери.

– Это первый наш дар брату, – сказал магараджа. – Теперь ты сможешь восстановить свой дом и никто не упрекнет тебя, брата магараджи прекрасного Нарандата, в том, что он тесен и неуютен.

«Интересно, чем еще умудрится удивить меня мой названный брат?» – Масуду было и неловко, и неуютно. Гости же с видимым удовольствием взирали на магараджу, возрождавшего древние традиции одну за другой.

– Второй наш дар, Масуд-сказитель, порадует, думаю, твою высокую душу. Ибо в сундуках, выкрашенных в синий цвет, покоится целая библиотека – копия той, что хранится у нас самих. Должно быть, дар сей будет для тебя столь же драгоценен, каким для нас был в свое время подобный же, ибо отец нашей невесты был щедр всегда.

«Как и ты, мой мудрый брат, щедр ко мне более чем сказочно…»

Масуд склонился в глубоком поклоне. Он пытался найти слова, достойные отразить чувства, что бушевали в его душе, но не мог. Да и не успел – магараджа вновь заговорил:

– А вот это, честный купец, наш тебе третий дар. Ты говорил, что прошло уже не менее пяти десятков лет, как забыты имена купцов твоего рода в далекой стране Ал-Лат. Мы лелеем надежду, что этот наш третий дар, дар более чем скромный, поможет возродить достойное купеческое имя. И помни, что от сего дня, в чем бы ни возникла у тебя нужда, все тотчас же будет тебе переслано. Со всей возможной в наш стремительный век скоростью.

Двери вновь распахнулись. Теперь уже не слоны, а высокие мощные нубийцы-носильщики втащили красные и черные сундуки. Они по очереди распахивали их, и перед пирующими представали разноцветные шелка – рулоны разворачивали, демонстрируя блеск и великолепие тканей. Затем внесли две алебастровые вазы, полные благоуханной амбры, потом два ларца из золота и слоновой кости: первый был до краев полон жемчугом, второй – луковицами тюльпанов (и то, и другое почиталось равно драгоценным). Потом внесли пять десятков огненных лисьих шкур, потом еще пять десятков лисьих шкур, однако черно-серого цвета… Ввели десять скакунов с золотыми уздечками и парчовыми седлами дивной красоты. Разложили на ковре в ряд семь слитков золота и четырнадцать – серебра.

Масуд задержал дыхание: о, третий дар магараджи был поистине царским! Более чем царским, ибо дарил удивительно легкую возможность восстановить славное имя ибн Салахов, а легкость эта обещала множество мгновений, которые можно будет провести не в лавках или в присутственных покоях наместника, а с женой, спокойная отрешенность которой нравилась ему все больше.

Да, невеста была необыкновенно, возвышенно красива. Ее не портили даже узоры из хны. «Аллах великий, да ее не испортит и рубище!» – подумал Масуд, хотя изо всех сил старался не думать о том, как его жена будет выглядеть вовсе без платья. Ибо мысли эти разжигали в нем огонь. Мысли и та смехотворная клятва, которую взяла с него красавица Джая.

Чтобы отвлечься от мечтаний, делающих честь любому мужчине, но совершенно неуместных на княжеской свадьбе, Масуд вернулся мыслями в тот день, когда вместе с отцом побывал на приеме у великого халифа Кордовы. Тот день был памятен для многих, однако юный Масуд запомнил лишь варварский подарок, который передал купец из далеких полуночных земель пресыщенному халифу.

Подарить рабыню – о да, это понятно. Но подарить рабыню, которая обучена лишь одному – доставлять повелителю утонченное удовольствие… Нет, юный Масуд тогда не мог этого понять, да и сейчас, немало повидав в мире, скривился от отвращения. Ибо он почитал близость телесную продолжением близости духовной. Конечно, мужчиной зачастую движет лишь плотское желание. Но он, Масуд, подозревал, что желать одну-единственную можно лишь тогда, когда тебя привлекает в ней не только тело, но и разум.

Однако красота той девушки памятна была Масуду до сих пор. Высокая, светловолосая, она стояла, низко наклонив голову, дабы никому не показать своего лица. На девушке было некое подобие юбки, состоящей из ниток отборного жемчуга, свешивающихся с золотого, украшенного самоцветами пояса, обхватывающего бедра ниже талии и оставляющего открытым нежный живот. Облегающая парчовая безрукавка почти не скрывала дивные груди. Девушка была боса, прозрачная нежно-розовая вуаль окутывала нижнюю часть лица и плечи. Конечно, такое необычное одеяние открывало многое, но тем сильнее было желание узнать, что же остается сокрытым.

Хотя, быть может, любовные вкусы халифа и обычного купца должны несколько отличаться. Или пресыщенному владыке уже мало одной женщины, пусть близкой, но одной. Ведь и ласки ее, и желания уже хорошо известны… А для того, чтобы любовный пыл не угасал, чтобы желание чресл было таким же, как и в молодости, приходится все время искать каких-то новых ощущений.

«Аллах великий, как далеко я могу зайти в своих мыслях… И все потому, что жена просила меня не желать ее. – Масуд усмехнулся. – Разве это отвечает человеческой природе?»

Юноша перевел глаза с бесконечной вереницы щедрых подарков магараджи на Джаю.

Та любовалась мехами и скакунами, однако было заметно, что мысли ее витают где-то далеко. И тогда Масуд решился подслушать их, хотя раньше зарекался входить в чей бы то ни было разум без крайней на то нужды.

«Должно быть, мне все же не следовало брать с него каких-то клятв. – Такой была первая мысль, услышанная Масудом. – Он-то не виноват ни в том, как мерзко поступил со мной отец, ни в том, что снял древнее проклятие. Могу поклясться, он и о проклятии том не знал. Тогда почему я потребовала от него этих слов?»

Трудно передать ликование, которым наполнилась душа Масуда. Он замер, боясь выдать свои чувства. Боялся даже показать, что заметил пристальный взгляд, которым одарила его прекрасная жена.

«Может, его ласки не будут мне неприятны… Должно быть, ему, страннику, есть чему научить женщину. Интересно, каково это – возлечь с мужем? Каково это – отдаться? И почему, о боги, почему столько поэм сложено о величии любви?»

Больше всего Масуду хотелось сейчас схватить жену на руки и спрятаться с ней в свадебных покоях. Ибо мысли Джаи, подслушанные, тайные, обещали ему долгие годы счастливого союза.

«Но, Аллах великий, я буду не я, если не проучу тебя, глупая девчонка! Отказаться от всего, ничего не испытав, но всего желая! И меня заставить отказаться. Клянусь, моя месть покажется тебе столь же сладкой, сколь и коварной!»

И Масуд уже не с показным, а с самым пристальным вниманием принялся разглядывать дары названного брата, прикидывая, сколько золотых сможет выручить и как быстро поднять на должную высоту имя купеческого рода.

О, конечно, он преотлично видел, что девушка от досады закусила губу – совсем не такого ждала она в день собственной свадьбы! Однако Масуду показалось этого мало, и он, повернувшись к магарадже, стал всерьез обсуждать, когда будет приличным покинуть княжество Нарандат, как организовать поездку, чтобы прошла она как можно легче и быстрее.

Радж Великий пустился в рассуждения, которые выдавали немалый опыт путешественника, рожденный, конечно, в те годы, когда проклятие, пусть и нависшее над всем родом, было лишь страшной сказкой, ибо до роковых тридцати пяти должен был пройти, быть может, добрый десяток лет.

Масуд поддерживал беседу, высказывал соображения, но уголком глаза следил за Джаей. «О прекраснейшая… Ты не пожалеешь о том, что откажешься от собственного слова, клянусь в этом своей тре… о нет, клянусь драгоценным огненно-желтым тюрбаном!»

Свиток двадцать шестой
Наконец погасли праздничные огни, дворец погрузился в полумрак. Даже из сада уже не доносилось ни звука – расторопные слуги успели разобрать и пиршественные столы, и сам навес с храмом.

Должно быть, спали все. Однако ни Масуд, ни Джая даже не приблизились к краю брачного ложа. Девушка, не отрываясь, смотрела в сумрак за окном, а юный муж, едва заметно усмехаясь, наблюдал за женой. О, его, Масуда, терпение в этот вечер было бесконечно, ибо он-то знал, что не отвращение, а лишь маска его выставлена сейчас напоказ гордой княжной.

Масуд молчал, молчала Джая. Минуты текли. Полночь вступила в свои права. И лишь тогда юная жена нарушила тишину:

– Благодарю тебя, достойный купец, за сегодняшнее торжество.

Масуд недоуменно смотрел на жену, но та по-прежнему не поворачивала головы.

– Благодарю за то, что наш уговор ты сохранил в тайне, что ни отец, ни мать не заподозрили дурного. Ты сыграл свою роль превосходно.

– Прекраснейшая, знай: твой муж всегда держит данное им слово. К тому же я старался делать то, что подсказывала мне ты, ибо нет лучшего учителя, чем самая красивая из женщин мира.

Джая улыбнулась.

– И льстить, уважаемый супруг, ты умеешь неплохо.

– Как же иначе выжить в княжеских покоях, несравненная?

Наконец девушка отвернулась от окна и взглянула в смеющиеся глаза Масуда.

– И еще, о Масуд. Я должна просить у тебя прощения… Нет, не перебивай меня. Я злилась на отца, но клятву отказа взяла с тебя. Это была моя ошибка. И за эту ошибку прошу меня простить.

– Я знаю, красавица, что ты была сердита на отца. Я понимаю твои чувства. А клятва отказа… Что ж, в какой-то мере все семейные союзы, созданные не по желанию молодых, а по указке старших, проходят через такую клятву. Даже если ее дают самому себе. Я пойму, если ты откажешься разделить со мной ложе – я тебе нежеланен. А брать силой то, что пусть намного позже, но станет моим счастьем, я не намерен.

– О нет, Масуд… Ты не нежеланен мне…

Юноша пристально посмотрел Джае в глаза, однако не сделал ни шагу навстречу.

– Ты силен, строен, твой голос завораживает, обволакивает. Но я… я просто…

– Ты не знаешь, прекраснейшая, что впереди, не знаешь иных, непарадных, сокровенных сторон супружества. И потому боишься… боишься всего. Ведь так?

– О да. Да! Именно так.

– Так позволь же мне научить тебя…

– Но ты же нарушишь клятву… Хотя сам всего миг назад говорил, что держишь слово всегда.

«Удивительно, как человеку, никогда не учившемуся лицедейству, удается столь легко вложить в один только голос и насмешку, и боязнь, и укоризну, и… робость!»

– Прошу прощения, о прекраснейшая из жен, однако я никакой клятвы не нарушу. Ибо, как ты помнишь, клялся я тебе в том, что не захочу тебя как мужчина до тех самых пор, пока ты не пожелаешь меня как женщина.

– Да, именно таковы были твои слова.

– Но как же ты можешь меня пожелать, если ты не знаешь о телесных желаниях и радостях почти ничего? Быть может, кроме того, что написано в мудрых древних трактатах.

О, Масуду вовсе не надо было уметь читать чьи-то мысли, чтобы утверждать это наверняка. Ибо лицо Джаи лучше всяких слов подтверждало его правоту.

– Позволь мне, о жена моя, дать тебе несколько уроков. Если же ты после этого вновь напомнишь мне о клятве…

– Благодарю тебя, – еле слышно проговорила Джая. – Я прошу, муж мой, дай мне несколько уроков. Дабы я знала, сколь сильно обидела тебя своими словами.

«Должно быть, какая-то добрая колдунья зачаровала мою гордую красавицу жену… Не может быть, чтобы девушка, лишь вчера горевшая такой ненавистью, вдруг стала смирной, словно серна».

Масуд по-прежнему не отводил взгляда от жены. И наконец та решилась. Она сделала сначала один шаг, потом другой, а потом подошла вплотную к мужу.

– Масуд, о мой муж, научи меня желанию…

Юной княжне потребовалось собрать все свое мужество, взять за горло собственную гордость, чтобы произнести эти простые слова. Масуд прекрасно это понял и по тому, как дрожали ее губы, и по тому, как залилось краской лицо девушки. И по тому, что последние слова она произнесла и вовсе шепотом – лишь чуткому сердцу были они отчетливо слышны. И не было в этот миг рядом более чуткой души, чем душа юного мужа, купца Масуда, которого насмешница судьба избрала спутником любимой дочери магараджи.

Юноша улыбнулся и, склонившись к губам девушки, поцеловал ее. О, столь нежного поцелуя не могли бы придумать и сотни поэтов, воспевающих любовь! Губы Джаи были плотно сжаты. И тогда Масуд решился на второй поцелуй, более страстный, более жаждущий. И девушка ответила, робко, неумело, но ответила!

Да, только ради этого можно было пережить этот бесконечный день! Но останавливаться сейчас было бы неразумно. «О нет, Аллах великий, остановиться, сейчас?.. Просто невозможно!»

Масуд вновь приник губами к губам жены. Он словно пил дыхание Джаи, и она, будто очнувшись от спячки, отвечала все более пылко и смело. Руки Масуда осторожно легли на плечи девушки, снимая с них прозрачный газ алой шали и касаясь нежной теплой кожи. Джая вздрогнула и всем телом прижалась к мужу. Это первое прикосновение обожгло Масуда так, словно и он, подобно его юной жене, впервые пил коварный нектар любви.

Когда же Джая позволила себе обнять Масуда, он понял, что одержал победу. Пусть самую первую, пусть самую легкую. Но и самую важную. Юноша на миг оторвался от губ жены и взглянул ей в глаза. Та ответила долгим теплым взглядом, и по ее щеке скатилась крохотная слезинка.

– Не плачь, прекраснейшая, это лишь страсть. Она коварна, но сладка. Не сопротивляйся своим желаниям, пусть они ведут тебя…

Юная княжна так и не смогла понять, что же так околдовало ее, что заставило забыть о гордости, о царственном достоинстве и высоких, но пустых словах, не способных никого согреть. Голова Джаи шла кругом, мысли путались, ноги подкашивались.

Масуд еще раз поцеловал Джаю в губы. Она уже не сопротивлялась; сердце ее бешено стучало, словно готово было выскочить из груди. Поцелуй был очень долгим, и девушка ощущала, как с каждой секундой ее все больше и больше накрывает волна наслаждения. С удивлением она почувствовала, как набухли ее груди – до боли в сосках. Внезапно рука Масуда начала ласкать их. Дыхание Джаи стало чаще, а сознание словно помрачилось, и, заговорив, она удивилась звучанию собственного голоса.

– Зачем ты это делаешь? – спросила она срывающимся голосом.

– Чтобы восхититься твоим телом, любовь моя. Чтобы ты узнала, каково это – желать, – ответил Масуд, и Джая услышала, как задрожал его голос.

Он покрывал поцелуями ее лицо, шею, руки, грудь… Джая уже ничего не соображала, она полностью отдалась во власть охвативших ее новых ощущений. Отстранившись, Масуд посмотрел на жену. Глаза ее были закрыты, платье столь туго обтягивало грудь, что напряженные соски под тонким шелком свадебного одеяния казались двумя маленькими ростками. Вдоволь насладившись видом возбужденной Джаи, Масуд опять принялся ее ласкать.

Он никогда не встречал таких женщин, как она, – девственных не только телом, но и душой. «Воистину, – пронеслось в голове Масуда, – я могу сделать сейчас все. Могу создать прекрасную женщину – пылкую, нежную, страстную, подобно скульптору, создающему чудесную статую. Но могу и навсегда отвратить ее от плотского желания…»

Но отвратить от самой прекрасной и самой непостижимой части жизни человеческой… О нет, это было бы противно самой природе.

В этот момент Джая открыла глаза.

– Тебе понравилось? – спросил Масуд.

Девушка робко кивнула. Сейчас можно было сделать с ней все что угодно. Но вдруг Масуд почувствовал, что еще миг – и она придет в себя, превратившись из покорной лани в львицу.

– Таким был наш первый урок, моя греза. Правда, я очень хотел, чтобы ты поцеловала меня, а ты так и не решилась. Лишь смогла ответить мне… Лелею надежду, что наш первый урок понравился тебе, как понравилась и первая ласка.

Джая распахнула глаза – куда делся тот нежный муж, что только что целовал ее? Откуда рядом с ней взялся этот насмешливый, грубый наставник?

– Нет, не понравилось! Ненавижу тебя! Запрещаю тебе прикасаться ко мне!

Злость накрыла Джаю так внезапно и сильно, что она даже не проговорила, а прошипела эти слова. Однако девушка так и не вспомнила о клятве, и потому Масуд решил не отвечать криком на крик. Он просто улыбался ей, но в глазах плясали колдовские искорки…

– Завтра мы продолжим наши занятия, – спокойно сказал он.

– Завтра?! Так скоро? Запомни: я не коснусь тебя более никогда! Не хочу тебя видеть! Уходи!

– Джая, любовь моя, это судьба… Нас соединила судьба, а потому не спорь с тем, что не можешь изменить. Отдохни, поспи. Впереди у нас вся жизнь, и она отныне принадлежит нам двоим. Я хочу, чтобы бесконечный церемониальный день наконец кончился. Хочу, чтобы ты утром вспомнила о том, что почувствовала, что проснулось в твоей душе и в твоем безупречном теле. И завтра я вновь начну урок с того места, на котором остановился сегодня.

– Нет! Ты не сделаешь этого! Я не позволю тебе! Уходи.

Джая указала на двери. Масуд улыбнулся и снял наконец опротивевшую за день чалму.

– Нет, моя греза. Я никуда не уйду. Я лягу спать в соседней комнате и не потревожу тебя, пока ты не захочешь этого сама. Спи, мое сладкое сердце!

Юноша почти насильно поцеловал Джаю. Теперь это был не поцелуй мужа – нежный и ласковый, не поцелуй возлюбленного – требовательный и полный страсти, а едва ощутимый поцелуй брата – добрый и чуть снисходительный.

– Я сделаю это, красавица. Помни, я сделаю все, но только вместе с тобой. Самому мне не нужно от этой жизни ничего.

За Масудом закрылась дверь, но слова все еще витали в воздухе. Они, словно огненные осы, жалили разум юной княжны, и она еще и еще раз чуть слышно повторяла: «Самому мне не нужно от этой жизни ничего…»

Тишина вновь наполнила покои… Джая не помнила, как разделась и легла в постель. Против воли ей пришлось признаться себе в том, что ей было очень хорошо с Масудом. Ей понравились его поцелуи, его ласки, его пылкий нрав. Если такова настоящая жизнь женщины, то она ей нравится. И если разум пытался остановить Джаю, то тело, наоборот, подталкивало ее к жизни, полной радости и огненных чувств.

«Какое счастье, что я не напомнила ему о клятве!» – Джая вдруг вспомнила, слово в слово, что она наговорила Масуду.

«О боги, как я могла сказать такое единственному человеку, который вел себя со мной как равный?! Как я могла указать ему на дверь? И за что?! За то, что он, мой муж, воистину безукоризненно держит свое слово? Ибо он лишь начал со мной долгий путь… А разве сейчас я желала его? Разве сейчас я вела себя как женщина, что жаждет своего мужчину? О нет, я лишь ступила на тропу, ведущую к наслаждению…»

Эти невеселые мысли долго не давали Джае уснуть. Только под утро веки ее смежились, и она погрузилась в глубокий сон.

Проснулась Джая только к вечеру. Солнце садилось, комната была полна ароматов цветущего сада. Девушка поднялась и подошла к распахнутой на террасу двери. В тени платана на крошечном столике стоял поднос с фруктами и узкогорлый кувшин. Еще один поднос, накрытый плетеной салфеткой, прятался за кувшином.

Солнце насквозь пронизывало свадебные покои: распахнутые двери, отодвинутые к стенам ширмы, драгоценные полы, колышущиеся занавеси.

– Неужели он все-таки ушел?

Страх холодной волной окатил Джаю. Она сейчас бесконечно раскаивалась в каждом своем вчерашнем слове. Раскаивалась и сожалела, что произнесла их. Хотя, по секрету от самой себя, еще более сожалела она о том, что первый урок промелькнул столь быстро. Но неужели теперь второго урока ей не дождаться? Неужели ее горячие слова все же вынудили Масуда оставить ее? Вынудили лишь в глазах других быть мужем?

Страх едва не оглушал Джаю, лишая сил. Но тут громкий голос Масуда привел ее в чувство. Где-то в глубине сада ее муж читал стихи. Слова незнакомого языка складывались завораживающе ритмично, еще миг – и готовы были превратиться в пение.

Страх уступил место совсем иному чувству: Джая почувствовала себя гордым воином, который всего через миг ступит на ристалище.

«О хитрец! Я сражусь с тобой! Сегодня ты не сможешь дать мне урок. Если я этого не захочу, ты даже не приблизишься ко мне!»

Верная этому странному решению, Джая надела легкие шаровары и длинную тунику, более похожую на прозрачный халат – темно-синие бархатные цветы лишь по подолу украшали прозрачный сиренево-синий шелк.

Тихо пробравшись в сад, она сделала несколько шагов по дорожке туда, откуда слышался голос Масуда. Девушка шла неслышно, она почти кралась. Масуда не было видно, но голос становился все громче. Еще шаг – и он вышел из-за деревьев.

– Звезда моя! – радостно воскликнул юноша.

Обвив руками ее тонкую талию, Масуд привлек Джаю к груди и нежно поцеловал. Вмиг забыв о клятве, какую только что давала себе, девушка решила ответить на его поцелуи. Этот поцелуй был самым долгим и самым сладким за всю ее жизнь. Внезапно Масуд одной рукой начал расстегивать жемчужные пуговицы туники. Вот расстегнута первая, вторая, третья… и вот уже рука Масуда ласкает обнаженные груди Джаи.

– Урок номер два, голубка моя, – прошептал с нежной улыбкой Масуд.

– Пожалуйста, ну пожалуйста, не надо, – простонала девушка.

Груди ее стали очень чувствительными, а соски так набухли, что каждое прикосновение к ним вызывало сладкую боль и заставляло ее задыхаться от возбуждения. Сердце учащенно билось. Постепенно покоряясь чувствам, через мгновение она уже не владела собой. Руки Масуда все сильнее и сильнее сжимали груди Джаи; ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание.

Вдруг Масуд остановился.

– Ты не оттолкнешь меня, моя греза? Не укажешь мне на дверь?

– О нет, муж мой. Прости, я вела себя глупо… – Голос ее еще дрожал от возбуждения.

– Ты вела себя как дитя. Неразумное дитя, нуждающееся во многих уроках, – ответил Масуд.

– О да, – девушка опустила голову.

– И первый из них был самым простым и одновременно самым трудным. Слушай только свои желания и не сопротивляйся им. Слушайся моих рук и не отталкивай их, ибо лишь желанное прикосновение разжигает подлинную страсть и лишь желанию дóлжно вызывать радость ласки.

– Я запомню это, о муж мой, – сказала Джая с улыбкой, ибо что-то в напускной серьезности мужа заставило ее развеселиться. – Я не буду сопротивляться твоим ласкам и перестану их бояться.

Одна рука Масуда вновь стала ласкать упругие груди Джаи, а другая – расстегивать оставшиеся пуговицы. Мгновение – и прекрасное тело Джаи открылось Масуду. Помня, что не следует бояться и сопротивляться, Джая с интересом следила за тем, как шелковые синие шаровары пали на траву рядом с туникой.

Теперь она стояла перед мужем совершенно обнаженная. Масуд ласкал ее шею, грудь, живот, бедра, он покрывал поцелуями все ее тело. Вот его рука соскользнула вниз по мягкому пушистому бугорку и оказалась между прекрасных ног Джаи. Масуд посмотрел ей в глаза и увидел в них испуг.

– Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого, – прошептал он. – Никогда, о моя греза, я не смогу причинить тебе вреда.

– Я не боюсь, но, когда ты ласкаешь меня, я теряю рассудок, я более не властна над собой. Мне хочется, чтоб ты делал со мной все, что мужчина делает с женщиной, все от начала и до конца. Я сама желаю этого, слышишь? И пусть я твоя жена, но мне страшно. Страшно оттого, что я не представляю, чего же так жажду.

– Не бойся. – Голос Масуда звучал тихо и нежно. – Я не сделаю ничего такого, что могло бы тебе навредить. Ты веришь мне?

– Да, – ответила Джая еле слышно и через минуту с придыханием повторила громче: – Да.

Тела их переплелись. Руки Масуда заставляли трепетать все тело Джаи, каждую его частицу. Одна его рука гладила ее между ног. Такого сильного ощущения она еще не испытывала; казалось, что тело ее утратило вес и воспарило над землей. Лишь один раз ей стало немного больно, да и то лишь на мгновение, когда пальцы Масуда вошли внутрь ее тела. Она коротко вскрикнула, но уже через секунду стала двигаться в такт движениям его пальцев. Джая почувствовала, как внутри ее разливается тепло. Близость счастья чувствовалась все сильнее, и вот тело Джаи непроизвольно дернулось, изогнулось, а с губ сорвался крик, но не от боли, а от непередаваемого сладостного чувства.

– Как прекрасно! – прошептала она, приходя в себя. – Никогда не испытывала ничего подобного.

– Это радость любви. – Масуд улыбнулся жене. – Впервые, моя звезда, ты ощутила то, что окрашивает близость мужчины и женщины в самые радужные цвета, и то, что заставляет их соединяться вновь и вновь.

– О да, муж мой.

– Нужны ли тебе еще какие-то клятвы?

– Нет, мудрый мой муж и повелитель. Никакие клятвы не смогут отныне удержать меня вдали от тебя!

– И да будет так, о моя любовь! Ибо впереди у нас вся жизнь. И в ней отныне будет все… Все, что должно быть в жизни обычных людей.

Свиток двадцать седьмой
Сколь бы долго ни длились сборы, но все равно они заканчиваются. Как закончились сборы и для Масуда. Пока его жена собирала все, что ей могло пригодиться в новой незнакомой жизни, Масуд нагрузил дарами названного брата самый прочный корабль из всех, что ходили через моря и океаны под флагом прекрасного княжества Нарандат.

Однако кроме даров, несомненно, призванных облегчить начало торговли для никому не известного купца Масуда из рода ибн Салахов, следовало также предусмотреть множество мелочей, с которыми придется столкнуться на новом месте.

– Воистину, брат наш, твои планы поражают! Восстановить поместье только для того, чтобы жена не услышала худого слова от кумушек и соседок… Одно это может потребовать много сил и многих месяцев работы. Но ты считаешь эту задачу лишь одной из многих других, что стоят перед тобой. Мы просто не можем найти слов, дабы описать наше восхищение и наше беспокойство за вас с нашей дочерью.

Масуд же, еще пребывая в церемониальном зале дворца, мыслями был уже там, среди обветшалых стен поместья. Кивая «старшему брату», он прикидывал, сколько каменщиков придется нанять, чтобы восстановить хотя бы часть большого господского дома. Даже угощаясь у магараджи сладчайшим виноградом, думал Масуд о том, сколько слуг необходимо взять с собой, а сколько проще нанять на месте…

Одним словом, он уже был там, где только на нем лежала ответственность за семью и дело, там, где он превратится из младшего брата в опору и защиту дома, в хозяина и верного друга, любящего мужа и придирчивого лавочника.

Сколь бы долги ни были эти предотъездные дни, но все же наступил тот миг, когда Масуд за руку ввел Джаю на борт «Принца удачи». Сундуки, мешки, ларцы, рулоны ковров, каменные колонны, скакуны и меха… Все нашло свое место в трюмах и кладовых, а золото и серебро, равно как и жемчуга, были заперты в рундуке самой большой каюты.

Свежел ветер, начинался отлив. Океан спокойно принял «Принца удачи» и, едва заметно колыхнувшись, толкнул его вперед, туда, где ждала их не ведомая ни Масуду, ни его жене страна Ал-Лат.

Джае понравилась большая просторная каюта на верхней палубе, откуда был виден берег, в эту пору подобный бесконечному цветочному лугу. Сады цвели, ветви, отягощенные розовыми, белыми и желтыми цветущими кистями, свешивались за изгороди. Поля зеленели в предчувствии обильного урожая.

– Воистину, любовь моя, это плавание сродни увеселительной прогулке.

– К счастью, Масуд. Открою тебе тайну: я, будучи дочерью владыки морской державы, странствия по воде терпеть не могу. Однако сейчас ты прав: мы не боремся со стихией, а наслаждаемся ее отсутствием.

– И да будет так до самого причала, моя греза. Ну зачем нам стихия? Впереди ждет столь непростая жизнь, что, думаю, любой шторм по сравнению с ней покажется лишь прохладным ветерком.

– Ты говоришь о трудностях почти радостно, муж мой. Почему?

– Потому, красавица, что немного уже устал от праздной и сытой жизни «младшего брата» владыки. Вспомни, я всего лишь простой купец. Мне больше по сердцу труд, который может вознаградить более чем щедро не потому, что я прихожусь кому-то родственником, а потому, что в поте лица добывал хлеб свой насущный.

Джая промолчала. Ей было немного не по себе: слишком решительной была предстоящая перемена в ее жизни. Из дочери, балованной и любимой, заботящейся лишь о собственном бесконечном досуге, превратиться в хозяйку поместья, жену и, быть может, мать семейства… Как все предусмотреть и ничего не забыть? Как решить, что нужно подать сегодня к столу? Где взять продукты, чтобы это приготовить? Как стелить постели? Как печь булочки? Где водится мед?..

Тысячи и тысячи вопросов мучили Джаю, лишая ее сна. Масуд, конечно, догадывался о беспокойстве жены, но не спешил прийти ей на помощь – он-то знал, что в первую очередь наймет и кухарку, и домоправителя, и дюжину слуг для ухода за домом и садом. Джае, конечно, не придется самой печь булочки и искать источник меда.

«Тем приятнее будет сюрприз для моей красавицы», – думал молодой муж и радовался тому, как удачно он все придумал. Однако оказалось, что и его ждет немало приятных сюрпризов.

Наконец утром вдали показались два маяка, обозначающие вход в гавань Танжи. Небо было безоблачным, а крики чаек, вьющихся над кораблем, и приветствовали, и, казалось, предостерегали… Капитан сказал Масуду, что город пришел в упадок после гибели правителя и его семьи, но юному купцу он показался богатым и приветливым. Когда судно пришвартовалось, капитан явился в каюту Масуда, дабы лично объявить, что коляски поданы и можно немедля отправляться в поместье.

– Подан также и оседланный конь на случай, если ваше великолепие предпочтет ехать верхом, – торжественно добавил капитан.

– Конь? Экипаж? – Масуд не просто удивился, он был изумлен.

– Задолго до нашего отплытия магараджа разослал по всем присутствиям на пути вашего следования в страну Ал-Лат письма со строгими инструкциями. Наместник был предупрежден так же, как и почтовые станции. Ваш багаж последует за вами, как только «Принц удачи» будет разгружен. Брату магараджи не пристало заботиться, словно страннику без гроша в кармане.

Да, планам самостоятельной жизни, похоже, предстояло еще долго пылиться на дне самого большого сундука. Однако Масуд смог утешить себя тем, что жена не почувствует заметных перемен в жизни. Быть балованной сначала отцом-владыкой, а потом мужем-бездельником…

Однако это были еще не все новости: сам правитель Танжи собирался встречать свадебный поезд Масуда.

– О Аллах всесильный, – почти простонал Масуд. – Свадебный поезд?!

– О да, уважаемый. Ибо как еще назвать ваш экипаж и дюжину повозок, на которые будет нагружено все то, что прекрасный «Принц удачи» принес в своем тучном чреве?

Масуд лишь покачал головой… Он, странник, привыкший довольствоваться малым, вдруг оказался окружен возможной и невозможной роскошью.

Джая, которая наслаждалась и быстрой ездой, и привычной заботой отца, лишь посмеивалась – ей временами вовсе непонятна была радость, с которой Масуд рассуждал о трудностях жизни и тяжкой судьбе простого купца.

«Любимый, ты уже никогда не будешь простым купцом. Ибо ты женился на мне… Ты разделил со мной судьбу, а не просто принял дар щедрого сатрапа».

Теплые дни, мягкий ветерок, сильные отдохнувшие кони… Путь, который скрипучая повозка преодолевала бы долгих три дня, свадебный поезд Масуда должен был проделать всего за полтора.

Правитель Танжи сердечно приветствовал «дорогих гостей». Многословно разливаясь, он поведал Масуду, что приготовления идут в строгом согласии с письмами великого магараджи и «почетного гражданина нашего прекрасного города», ныне живущего весьма неблизко достойнейшего купца Рахима.

Услышав имя отца, Масуд улыбнулся. Значит, его письмо дошло… Но зачем он, неугомонный старик, взялся делать какие-то распоряжения? Почему не дождался еще хоть одной весточки от сына?

Однако велеречивый толстяк, правитель Танжи, сам того не подозревая, ответил и на этот вопрос:

– Ибо как только старое поместье будет приведено в порядок и его, достойнейшего Рахима, сын обоснуется в нем с молодой женой, сам купец Рахим приедет навестить своего наследника.

– Ох, отец, ты неисправим…

Джая с улыбкой посмотрела на мужа.

– О муж мой, помнится, ты рассказывал мне о своей кормилице, которая воспитала тебя, как собственного сына. Ты говорил, что она стала второй женой твоего отца…

– Да, прекраснейшая. Добрая Зухра заменила мне мать, а отцу стала замечательной женой.

– Думаю, это она настояла на том, чтобы отец приехал тебя навестить, как только ты обоснуешься в поместье. Более того, думается мне, она приложила немало усилий к тому, чтобы отец начал восстанавливать старый дом. Ибо «не следует нашему мальчику жить в палатке среди сорняков, пока бездельники-каменщики будут возводить новые стены»…

Голос Джаи в этот миг удивительно напомнил Масуду голос заботливой Зухры. По спине юноши побежали мурашки: не причудилось ли ему все это?

– Откуда ты знаешь об этом? – с некоторым страхом спросил он.

– Я не знаю. Просто догадываюсь. Все любящие матери похожи, кем бы они ни были – женами купцов, ткачей или повелителей…

Иногда Джая поражала Масуда тем, насколько она близка и понятна. Иногда удивляла, насколько трудно угадать ее следующий шаг или умозаключение. Как только молодой муж думал, что вот сейчас-то он уже почти совсем хорошо знает свою прекрасную супругу, как она, эта самая супруга, ухитрялась одним лишь словом или поворотом головы разнести эту уверенность в пух и прах.

Масуд подумывал уже о том, чтобы вновь прибегнуть к чтению мыслей, дабы не встречаться с Джаей как с совершенно незнакомой женщиной каждую минуту. Однако пока ему удавалось убедить себя, что можно найти и другие способы понять непостижимую душу и удивительный разум жены. Сколь долго сможет он, Масуд, удерживаться от бесцеремонного вторжения в мысли этой женщины, было неизвестно.

Последний переход, столь же легкий, как и предшествующий, следовало посвятить тому, чтобы побеседовать с доброй Зухрой. Уж она-то наверняка сможет приоткрыть завесу над тайной приготовлений, которыми, оказывается, уже довольно давно озабочены все власти предержащие в стране Ал-Лат, стране, с нетерпением ждущей, когда станет она новой родиной Масуда.

Ветерок, теплый и шаловливый, лишь изредка напоминал о себе. Масуд, покачиваясь в удобном седле рядом с экипажем, в котором дремала Джая, вновь подумал, сколь мало напоминает эта поездка подлинное странствие и сколь сильно похожа она на загородную прогулку, которую предпринимает избалованный барчук, дабы не прирасти к парчовому дивану курительной.

«Матушка, добрая моя Зухра, слышишь ли ты меня?»

«Мальчик мой, я удивительно хорошо слышу твои мысли. Должно быть, сейчас ты куда ближе к своему родному дому».

«О да, прекраснейшая. Мы проделали путь неблизкий, однако удивительно легкий. И сейчас всего в полудне пути от поместья…»

«Я рада, Масуд».

«Скажи мне, коварная Зухра, это ты уговорила отца заняться строительством, не дожидаясь моего приезда?»

Впервые за долгие годы Масуд ощутил мысленный смех кормилицы.

«Ох, малыш, должно быть, ты совсем не знаешь своего отца. Он обрадовался твоему письму, как малыш радуется долгожданной игрушке. Мне даже показалось, что с его плеч слетели десятки лет, так он стал деятелен. Хорошо, что мне удалось удержать его дома, иначе бы он уже на следующий день отправился вслед за своим письмом восстанавливать старый дом».

«Ого…»

«О да, мальчик. Рахим уже который день сидит в кабинете, куда толпой валят приказчики с образцами посуды и мебели, тканей для обивки стен и нового платья. Старшина каменщиков каждый день пишет отцу письма, отчитываясь о строительстве так, как, должно быть, не отчитывались и те, кто возводил прекрасную Айя-Софию или варварский Парфенон…»

Масуд улыбнулся. О, как же давно он не был дома, как давно не слышал нежного голоса кормилицы! Как давно не ощущал разительного контраста между ее внешностью любящей мамочки и разумом подлинного мудреца…

«Матушка, я знаю, что отец собирается навестить нас, как только будет отстроен дом».

«Малыш, на самом-то деле ты не должен знать об этом. Равно как и о том, что вслед за твоим письмом посетил наш дом и посланник уважаемого магараджи. Отец, да хранит его Аллах великий сто раз по сто лет, невероятно возгордился. О нет, он раздулся от гордости, как породистый индюк. Да и дела теперь у него идут чудо как хорошо – каждый стремится посетить лавки «уважаемого тестя далекого варварского князька».

«Ох… От всего этого у меня уже слегка идет кругом голова. Я-то думал, что меня ждут поросшие бурьяном руины… Что впереди годы тяжкого труда. А оказывается, все уже сделано».

«Мальчик мой, а чего ты хочешь в наш стремительный век? Письма приносят неутомимые гонцы, вести пересекают мир под рукой Аллаха всесильного столь быстро, что скоро мы будем узнавать о событиях еще до того, как они произошли…»

«Но при чем тут мой дом?»

«Ты – наш любимый сын. Отец был в отчаянии, не получая от тебя вестей почти целый год. А сейчас, после столь отрадных новостей, он просто горы готов свернуть. Когда ты доживешь до его лет и твой сын решит, что пора отправляться в далекое странствие, я напомню тебе наш разговор…»

Да, слова матушки Зухры были мудры. «Что ж, – подумал Масуд, – должно быть, придется привыкать к тому, что впереди не годы тяжкого труда, а годы ленивого безделья, наслаждение жизнью коронованной особы».

«Отец, – продолжала тем временем Зухра, – и впрямь собирается в гости. Но только после того, как ты пригласишь его, ибо менее всего он желает быть навязчивым».

«Да, добрая моя кормилица, я понимаю. Что ж, приглашение будет ему отправлено сегодня же. Думаю, наш дом окажется достаточно велик, чтобы в нем без труда мог разместиться целый кавалерийский платунг вместе с лошадьми и оруженосцами…»

«Думаю, он не настолько велик. Однако и не мал подобно лачуге старьевщика».

А ведь Джая-то оказалась права: все родители, вне зависимости от того, царствуют они или торгуют тканями, пекут хлеб или командуют войсками, одинаковы. А потому ему, Масуду, стоит привыкнуть к мысли, что не заросшие руины, а прекрасный дворец ждет своих новых хозяев. Да не так это и плохо: слава богатого купца со связями при дворе – преотличная помощница в торговом деле…

«Благодарю тебя, матушка, за добрые вести. И даже не пытайся удержать отца дома. Ждем мы вас всегда…»

«Мое сердце рвется к вам, малыш».

Голос Зухры в разуме Масуда утих.

– Отчего ты столь задумчив, о мой муж и повелитель? – Джая выглянула из экипажа.

– Моя греза, ты оказалась удивительно права. Вместо сорняков посреди гостевой комнаты нас ждет отстроенный дом, радениями твоего батюшки и моего отца превращенный во дворец. И заботиться нам теперь придется лишь о том, чтобы родные, вскоре намеревающиеся посетить наше гнездышко, не томились от скуки.

– Этого следовало ожидать, мой прекрасный, я говорила тебе уже об этом.

Свиток двадцать восьмой
Разговор утих, ибо перед ними распахнулась изумительная равнина, полого спускавшаяся к синеющему морю. На возвышенности белели стены дома… О нет, настоящего дворца! Зеленые луга незаметно переходили в сад, окруживший мраморные стены дома почти правильным кольцом. Пусть еще малы были в саду деревья, однако замысел того, кто разбил этот приют отдохновения, был отлично виден уже сейчас. Пройдут годы – и мандариновые деревья, яблони и оливы создадут гармонию вечного цветения.

– Да, это воистину дворец…

Свадебный поезд втянулся в распахнутые ворота. Впечатление готового гостеприимного дома было обманчивым: окна не пестрели занавесями, двор пустовал, не пахло яствами…

– Прекрасная моя, ты осмотришь дом изнутри, а я обойду его кругом. Должно быть, впереди все-таки немало работы. Придется потрудиться, чтобы превратить сей новый и пустой дворец в большой и уютный дом.

Джая кивнула. Ей было немного страшно входить одной в пустые комнаты, пугаясь звука собственных шагов и ежась от холода каменных стен.

Однако все оказалось не так страшно. Мудрости приказчиков, поставленных Рахимом, хватило на то, чтобы полностью оборудовать несколько просторных комнат с видом на море и сад.

К тому же дом не пустовал – перед Джаей опустились в поклоне две девушки и полуседой мужчина, еще полный сил.

– Приветствуем тебя, прекрасная хозяйка дома, – первым заговорил мужчина. – Позволь мне назвать свое имя. Я Наджа, управитель и страж твоей обители. Девы, что не смеют поднять глаз, – Раут, служанка твоей милости, и Аида, самая умелая кухарка под этим небом.

Толстушка в белом одеянии вдруг зарделась и хихикнула.

– Благодарю тебя, достойнейший, – в ответ поклонилась Джая. – Я рада, что не одна буду бродить по пустым комнатам.

Наджа чуть покровительственно ухмыльнулся.

– Покои твоей милости и твоего супруга готовы, пустеет лишь часть дома. Но нам приказано было дожидаться приезда нашей прекрасной хозяйки, дабы украсить комнаты по ее вкусу.

Джая в ответ благодарно улыбнулась. Тепло заботы ее свекра внезапно согрело девушку подобно солнцу в весенний день.

– Тогда, думаю, не следует медлить… Покажите мне все, прошу вас.

Девушки переглянулись: дочь княжеского рода вела себя как самая обычная девушка, она даже слегка робела.

Покои, предназначенные Масуду и Джае, радовали глаз. Просторные, полные света, они выходили в сад. Потолок опочивальни был восьмиугольным и сводчатым, его поддерживали деревянные колонны, замысловато расписанные руками искусного художника. Умелые руки другого мастера выложили пол бирюзовыми и беломраморными плитками. Легчайшие занавеси, двухслойный полог над огромным ложем из душистого сандалового дерева, шелк постели и роскошная шкура барса вместо ковра, невероятной цены венецианское зеркало – да, такие покои могли быть по карману только владыке…

За дневной комнатой, примыкавшей к опочивальне, распахнула двери и непременная спутница любого дворца – очаровательная маленькая баня, отделанная зеленой и белой фарфоровой плиткой, в центре которой красовался роскошный бассейн из зеленого оникса.

Раут и Аида тотчас же принялись распаковывать вещи госпожи и развешивать прозрачные шелковые занавеси, а Джая тем временем в сопровождении Наджи осматривала другие комнаты.

Первый этаж был совершенно готов для жилья, однако без мебели, занавесей и украшений. Джае пришлось, пусть мысленно, но признать правоту Масуда: впереди было еще много забот. Но уже сейчас юная хозяйка чувствовала, что этот дом рад ей.

Снаружи раздался голос Масуда – он отдавал приказания. Джая выглянула в окно, стараясь, чтобы муж не заметил ее. Хотя, говоря по чести, он бы не заметил сейчас и пушечной пальбы или целого стада слонов, ибо был всецело занят делом. Этот занятый делом хозяин мало чем напоминал ее Масуда, быть может, только лицом. Совсем другого человека сейчас видели глаза Джаи: более сурового, чем ее Масуд, более властного и даже какого-то чужого.

Девушка подумала, что этого нового для себя человека она вовсе не знает. Тот, прежний, был лишь гостем, пусть и желанным. Нынешний же – хозяин, которого беспокоят тысячи мелочей и по-настоящему большие задачи. Следовало устроить скакунов, но о сеновале никто не подумал; кладовые, по мнению мужа, оказались далековато от кухни; вода, проведенная во дворец, почему-то не добралась до сада, и, выходит, слугам будет куда труднее поливать его…

– Аллах всесильный, да лучше бы никто не брался за развалины! Где, скажите мне, лестница, что ведет в нижние этажи? Почему печь в полуденном углу? Куда складывать дрова для каминов?..

Наджа уже давно исчез – до захода солнца следовало еще сделать многое, а распоряжений хозяин успел отдать еще больше.

Джая не могла оторвать глаз от мужа: вот такого, сурового, неулыбчивого, деятельного человека она когда-то, в давние годы, мечтала видеть своим спутником жизни. Таким был начальник стражи ее отца – суровый воин, не стеснявшийся своего увечья, всегда готовый встать на защиту. Девушка вдруг вспомнила первый день, когда ее, любимую дочь, и ее младшего братишку магараджа за руки привел туда, где тренировались стражники.

– Дети, это наш давний друг, отважный Мехди. Некогда мы с ним совершили немало походов. На него мы можем положиться как на самого себя. Мехди, дети должны уметь все, что умеет наша стража. Обучи их.

Воин кивнул.

– Повинуюсь, мой правитель. Полагаю, девушке достаточно будет выучиться конному бою и стрельбе из лука. Ну, а юный господин… Что ж, благодарю за доверие. Я обучу их всему, что умею сам.

И обучил, пусть и не без слез, на которые совершенно не обращал внимания.

Вот таким сейчас увидела Джая своего мужа. Руки, для нее всегда источавшие нежность, казались налитыми чудовищной силой. Губы, ей улыбавшиеся, оказывается, могут быть сурово сжаты, глаза зорки и не упускают ничего…

– Ох, незнакомец, боюсь, что нам придется вновь узнавать друг друга. Ибо ты оказался вовсе не тем человеком, которого я доселе видела перед собой…

Перед Джаей, и это правда, была настоящая загадка. Как в одном человеке может быть сосредоточено столь много разных людей? Умелый хозяин, нежный возлюбленный, хитрый купец, сладкоголосый сказитель, нищий странник… Кто же из них настоящий? И не сделала ли она ошибку, впустив этого многоликого незнакомца в свое сердце?

Что ж, такие опасения были вполне обоснованными. Ведь простолюдинам зачастую куда проще, ибо они создают семьи с теми, кого уже знают, с кем успевают познакомиться, быть может, за годы до этого. И сколько же бывает разочарований даже у них! Ибо тот, кто раньше виделся таким заботливым, оказывается, умеет заботиться лишь о своем покое, кто выглядел опрятным, превращается в щеголя. Умелая стряпуха обращается в неряшливую сплетницу, а умная собеседница оказывается эгоистичной и черствой матерью…

Тем же, кто увидел свою судьбу лишь в миг церемонии, приходится потом долгие года узнавать своего спутника жизни, вновь и вновь находя поутру рядом с собой незнакомца и начиная день с того, чтобы, собравшись с силами, пытаться узнать его.

«Должно быть, – думала Джая, – мне еще повезло. Меня отдали, словно брошь с драгоценным камнем. Но этот незнакомец увидел во мне не игрушку, а человеческое существо. Не стал бросаться на меня, как на безмолвную наложницу, а принял в свое сердце как женщину, которую послала ему сама судьба. Он защитил меня от насмешек, увезя в далекие края, и здесь я вновь буду учиться жить. Буду учиться всему, что подарит мне эта жизнь. И он, непонятный, незнакомый, но такой привлекательный человек… Мой муж…»

От этих простых слов сердце девушки на миг замерло. И, словно почувствовав пристальный взгляд Джаи, Масуд поднял глаза.

О, одного этого было достаточно, чтобы дыхание Джаи замерло, а потом громкий вздох вырвался из ее уст. Удивительно, но сейчас, увидев мужа по-новому, она испугалась его и того, что оказалась теперь всецело в его власти. Однако следующая мысль, пришедшая Джае в голову, заставила ее победно улыбнуться: «Но ведь и он, этот страшный незнакомец, теперь находится всецело в моей власти. А разве я более знакома ему? Разве знает он обо мне больше, чем я о нем? Так, быть может, это и есть решение? Просто нужно стараться быть каждый день новой, оставаясь, однако, при этом самой собой. Пусть сегодня он увидит меня заботливой хозяйкой, завтра – смиренной наложницей, послезавтра – пугливой дикаркой. О, если у него, знакомого незнакомца, столько разных, пусть и милых душе, ликов, разве не может быть множество масок и у меня, гордой княжны, а ныне юной жены?»

О да, мой друг. Ты уже смирился с тем, что с домом забот не будет, что сможешь ты дни свои проводить в праздности… Так употреби же свободное время для того, чтобы каждое утро вновь знакомиться с собственной женой!

Свиток двадцать девятый
Утро восьмого дня застало Масуда на конюшне. Скакуны, подаренные щедрым названным братом, были устроены. Солома, вычищенные попоны, изумительные, ручной работы седла, широкие проходы между стойлами…

Та часть души, которая отвечала за поместье, теперь была почти спокойна. Не зря же Масуд за всю прошлую неделю не присел ни на миг. Благодаря своему болезненному дару он мог в любую минуту вспомнить, что и где у него находится, как открываются широкие ворота на главной подъездной дороге, как скрипит калитка, ведущая с заднего двора в обширный сад, что растет в этом саду, в каких кладовых и как расположены припасы и товары…

А вот та часть души, что горела огнем нарождающейся любви, спокойной отнюдь не была, ибо, отдав все силы хозяйственным заботам, он одаривал лишь ничтожными крохами внимания свою жену. Ту самую, гордую и ослепительно красивую княжну, с которой едва не заключил забавного уговора. О да, сейчас она уже не вспоминала об этом. Но он, Масуд, забыть не мог. Однако не о том сейчас болела его душа. Он вспоминал ту, которую назвал своей женой. Ту, которой преподал первые уроки любви…

Вспоминал нежную гордую княжну, потому как в красавице, что деятельно хозяйничала в поместье, ее не узнавал. Та избалованная дочь раджи куда-то делась. И на смену ей пришли самые разные женщины: увидел Масуд и усердную хозяйку, и начинающую стряпуху, и уснувшую от усталости девочку. Каждый лик этой переменчивой женщины был по-своему прекрасен, и Масуду оставалось лишь гадать, кто предстанет перед ним утром нарождающегося дня.

– Аллах всесильный… Да пусть хоть дикарка, лишь бы это была она… Та, о которой я грежу наяву, та, которая позволит мне вновь взять ее за руку.

О, Масуд, конечно, мечтал о куда большем. Но вот согласится ли сегодняшняя незнакомка просто поднять на него глаза, он не знал. И это заставляло его сердце биться чаще, предчувствуя невиданную остроту ощущений, которая будет дарована той самой, знакомой и незнакомой… Единственной.

Шаги отвлекли Масуда от размышлений. В конюшню вошла Джая. Девушка оделась более чем скромно – должно быть, планировала весь день провести в неустроенных покоях. Более всего она сейчас напомнила мужу цыганку-плясунью, которую видел он на одной из площадей в своих долгих странствиях. Та же дикая грация, те же колдовские глаза, те же роскошные черные шелковистые волосы…

– Аллах великий, как же ты прекрасна, моя звезда! Как можно скрывать такие красивые волосы?

Он проговорил эти слова чуть хрипловатым шепотом, в равной степени соблазнительным и опасным. Джая напряглась, как натянутая струна, она и ждала встречи с Масудом, и опасалась ее. Шепот мужа вызвал в ней доселе неизведанный трепет, тревога охватила ее. Точно так же, как тогда, в их первую ночь, в покоях, залитых лунным светом, ее тянуло к нему, но что-то в душе удерживало от смелых шагов.

Несомненно, Масуд понимал степень своей власти над ней. Он весьма уверенно, как делал это уже много раз, принялся перебирать тонкими пальцами волосы Джаи, забыв обо всем. Он гладил и ласкал их, наслаждаясь их чувственной шелковистостью, когда они скользили у него между пальцами. Потом сосредоточил внимание на самой девушке, поднял на нее глаза и провел тыльной стороной ладони по нежному подбородку, спускаясь к шее. Джая не шевелилась. Тени, окутавшие их, создавали чувство удивительной близости, лишая девушку всякого желания сопротивляться. Она догадывалась, что произойдет дальше, но была не в силах остановить мужа. Или не желала этого…

Ее повелитель склонился к ней. Рассеянный свет на мгновение коснулся его лица и шеи, из-под собранных волос мелькнуло родимое пятно. Однако взгляд Джаи был устремлен не на винно-красную полосу, а на губы Масуда. Они влекли девушку так неодолимо, что она едва дышала. Она почувствовала тепло его рук на плечах и попыталась вспомнить о благоразумии.

– Мой господин…

– Джая, любовь моя.

– Жеребец… Нам надо уйти подальше.

– Жеребец никуда не денется, стойло закрыто. У нас много времени, столько, сколько нужно.

– Но… сюда могут прийти…

– Нет, мы совершенно одни. – Его совсем не беспокоило, что им могут помешать. Пусть эта женщина принадлежит ему навсегда, но именно сейчас он должен удержать ее. – Тише, не шуми. Дай мне поцеловать тебя.

Он медленно привлек ее к себе, так что ее лицо оказалось напротив его лица. Он не спешил, тянул время, дразня ее. Его губы почти касались ее губ, согревая и лаская их дыханием. У Джаи против воли вырвался короткий нетерпеливый стон. Масуд довольно улыбнулся и сделал то, о чем она молила без слов, – прильнул к ее устам. Джая едва ли осознала, что этот негромкий стон издала она.

Масуд все крепче прижимался к ее губам, нежно, с мягкой настойчивостью требуя, чтобы она разжала свои губы. Когда это случилось, он тотчас погрузил язык в ее ласковое тепло. Он изучал языком ее рот, его очертания, проникая все дальше и дальше. Масуд обхватил руками ее голову и не спеша наслаждался долгожданным поцелуем.

Восхитительная истома охватила Джаю, она забыла о времени. Весь мир сразу сузился до его запаха, вкуса и влажного тепла его губ, его изучающего языка. Когда Масуд оторвался от нее и поднял голову, он дышал ровно и спокойно, а Джая, напротив, задыхалась и была не в силах сопротивляться неведомому. Она услышала, как мягко зашуршала солома – Масуд лег на спину и коснулся ее пальцев.

– Приблизься же ко мне, любовь моя.

Он чуть заметно потянул ее за руку, и она оказалась возле него, робко наблюдая за происходящим сквозь полуприкрытые веки. Масуд медленно скользил по ней жадным взглядом, внимательно рассматривая каждую деталь. Потом незнакомым, необыкновенно чувственным жестом он разгладил ее черные локоны.

– Аллах всесильный и всевидящий, мне кажется, я ждал этого мгновения целую вечность, – прошептал он.

– О нет, незнакомец, – отозвалась она низким грудным голосом. – Мы едва знакомы, не так давно ты и моего имени не слыхал.

– Ты моя жена… Сотни и сотни часов… Я считаю каждое мгновение нашего счастья. Но сейчас, клянусь, мне пришлось призвать на помощь всю свою изобретательность, чтобы устроить это свидание. – Улыбка Масуда была ленивой и обворожительной. Он вытянулся подле нее, опершись на левую руку. – Я знаю и не знаю тебя, хочу знакомиться с тобой – и не решаюсь. Теряюсь в догадках: ты та, кого я видел поутру в опочивальне, или…

Джая подняла глаза на мужа. Да, он не обманывал ее: он знал ее и не знал, робел, как мальчик, и чувствовал необыкновенный прилив сил, как уверенный в себе муж.

– Моя греза, ты должна доверять мне. Ты не должна бояться…

Его правая рука легко поглаживала ее шею.

– Я не боюсь тебя, незнакомец…

– Нет? Разве ты не дрожишь сейчас, как дева, впервые ощутившая прикосновение мужчины? Разве не желаешь большего?

– Нет, – прошептала Джая. – Не дрожу, не боюсь… Не желаю.

– Не желаешь?

Масуд тихо и заразительно рассмеялся. Он лежал на левом боку, почти весь в тени, и только выгоревшие во время странствий волосы переливались в пробивающемся свете. Но вот он опять склонился над ней.

Джая напряглась всем телом, когда Масуд перешел в наступление. Он водил кончиком языка по изгибам ее уха, прижимался к ней горячими губами, сметая своими ласками последние попытки сопротивления и последние сомнения. Эти нежные чувственные ласки приводили Джаю в трепет. Она закрыла глаза, признавая свое поражение. Жар горячей волной прошел по ее телу, она часто задышала.

По этому участившемуся дыханию Масуд понял, что близок к исполнению заветного желания, и смело перешел к следующему уроку, начав осторожно расстегивать мелкие пуговицы ее одеяния.

Спустя несколько мгновений Джая ощутила прохладу – Масуд стянул с ее плеч платье и обнажил грудь. Она громко вскрикнула, мысли ее смешались. Джая знала, что следует остановить его, знала, что должна справиться с нахлынувшими ощущениями, однако вместо всего этого только бессильно прижималась к нему, неразборчиво бормоча слова протеста. О, сейчас она не узнавала себя, да и вряд ли эта робкая дева была сейчас той гордой княжной…

– Тише, милая, – еле слышно прошептал он.

Он накрыл одну ее грудь ладонью и начал осторожно сжимать, наслаждаясь мягкостью и упругостью ее тела.

– Нет, – слабо выдохнула девушка, безвольно качая головой из стороны в сторону.

– Тебе не нравится?

– Не в этом дело… нельзя… мне больно. – Сосок у нее затвердел и отзывался легкой болью под его пальцами.

– Но приятно?

Она не ответила, но он и так знал ответ. Он знал, потому что прижался губами к ее шее под подбородком и почувствовал, как часто бьется ее сердце.

– Сколько дней ты мучаешь меня, – прошептал он. – Будет справедливо, если теперь я немного помучаю тебя. Ведь ты сейчас испытываешь настоящие муки, не так ли, моя чаровница?

– Да, да… – задыхаясь, проговорила она, выгибая спину в ответ на прикосновение его руки.

– Хорошо…

Опытными, нежными пальцами он принялся ласкать ее обнаженную грудь, возбуждая ее легкими, размеренными движениями, едва касаясь кожи и чувствуя сумасшедшие удары ее сердца. Его рука скользила по груди вверх к подбородку и возвращалась назад, легко находя и массируя места наибольшего возбуждения. Действовал он с уверенностью мужчины, хорошо знающего, как отзывается женское тело на ласки.

Совершенно смешавшись, Джая бессильно потянулась к нему. Еле слышный стон вырвался у нее, когда он приник головой к ее груди. Но едва он теплыми губами коснулся соска, стон окреп и вырвался наружу. А когда он припал к груди и начал языком ласкать соски, новое огненное ощущение пронзило ее, оно было уже знакомо, но в то же время всегда бесконечно ново.

Джая вновь познала желание. Ее тело, охваченное страстью, налилось невероятной тяжестью и напряглось. Его ласки возбуждали, доводили до исступления. Поддаваясь едва сознаваемому первобытному инстинкту, она подняла руки, запустила пальцы в его кудри и прижала голову Масуда к груди. Больше Джая не сопротивлялась. Она вновь ощутила и впервые поняла, что значит быть желанной. Своей страстью, ласками он говорил, что ценит и хочет ее, что она нужна ему. От этого нового ощущения у нее закружилась голова. Никто никогда не любил ее так!

Он медленно снял с нее платье. От холодного воздуха Джая поежилась, но нежные слова ободрения быстро согрели ее.

– Моя огненная женщина… Расслабься… Тебе будет очень приятно… Позволь мне любить тебя. – Его жаркий шепот слышался над самым ее ухом, рука его стала смелее, она медленно продвигалась вдоль ноги вверх, приятно сжимая и отпуская бедро, поглаживая бархатистую кожу живота. – Не прячься от меня, любовь моя… Не скрывай свои безупречные ноги.

Когда она нерешительно повиновалась, его рука скользнула под темный треугольник мягких волосков, туда, где лежал путь к неземному блаженству.

Он прильнул к ее губам, заглушив вскрик. Его губы и язык двигались в такт с рукой, возбуждая и подготавливая к пику наслаждения. Охваченная любовной истомой, плоть ее стала влажной и податливой под его искусными пальцами. Эти теплые пальцы становились все смелее, исследуя ее, раздвигая и проскальзывая вглубь между трепещущими складками, то задерживаясь там, то возвращаясь наружу, чтобы ласкать еще и еще.

Стеная и всхлипывая от наслаждения, Джая выгибалась, голова ее металась из стороны в сторону. Она не понимала, что он с ней делает. Казалось, он знает ее тело лучше, чем она сама. Он знал, где касаться и ласкать, где дразнить и мучить, как заставлять дрожать и трепетать от страсти, как просто свести с ума…

Необыкновенно возбужденный этой порывистой, трепетной женщиной, лежащей рядом с ним, Масуд глубоко вздохнул, чтобы немного остудить свой пыл. Он не желал торопить события. Ему отчаянно хотелось овладеть ею, потеряться в глубинах ее тела, но желание доставить наивысшее удовольствие ей заставило его почти перестать ощущать себя. Она должна была до конца познать все оттенки наслаждения, которое женщина может получить от мужчины.

Джая откинула голову назад и позволила ему делать с собой все, что он хотел. Она уже больше не думала о сопротивлении, она вообще не могла ни о чем думать, вдыхая пьянящий запах его тела, смешавшийся с запахом сена, наслаждаясь его вкусом, ощущая биение его сердца и движения его требовательных пальцев. Джая была не в состоянии лежать спокойно, она задыхалась и извивалась под напором его ласк. И вдруг тело ее резко напряглось и замерло. Джая испытала такое потрясение, такие ощущения, что она испугалась – ей показалось, что она умирает…

Масуд приглушил своими поцелуями ее восторженный стон, перемежающийся всхлипыванием, не убирая руки из ее влажной плоти. И только когда волны экстаза слегка улеглись, он осторожно обнял дрожащее тело девушки руками. Он желал ее безумно, до боли, но боялся напугать. Хотелось просто вытянуться, успокоиться, остыть, и он продолжал крепко обнимать ее, давая время прийти в себя.

Несколько мгновений спустя Масуд поднял голову, нежно и ласково посмотрел Джае в лицо. В полутьме она казалась бледной до синевы. Когда же открыла глаза, у Масуда перехватило дыхание: таких глаз он не видел еще никогда в жизни и никогда в жизни не видел столько радости от впервые утоленного желания.

Джая приподнялась и склонилась над ним.

– Ответь мне, незнакомый маг, так бывает всегда?

– Так?..

– Так, будто улетаешь… Больно и сладко…

– Да, моя греза. Так бывает всегда, когда тот, кого ты принял сердцем, принят и твоим телом.

Джая едва слышно рассмеялась и уткнулась лицом ему в шею. Наслаждаясь шелковистостью ее черных как смоль волос, Масуд с нежностью убрал их спутанные пряди с груди. Он представил, как эти волосы накрывают его, и вздрогнул от острого желания овладеть ею. Он жаждал сделать это тотчас же, но хотел, чтобы она привыкла к новым ощущениям. Он был готов ждать столько, сколько понадобится. Если у него, Аллах всесильный и всевидящий, хватит на это сил.

И едва Масуд произнес в душе эту клятву, как Джая подняла лицо и посмотрела прямо в его глаза.

– Так бери же меня! Бери сейчас, ибо мое тело не просто приняло тебя, оно тебя жаждет…

И устои рухнули, не выдержав потоков головокружительной страсти, в какую окунулся Масуд. Он едва помнил, что делал дальше. Едва ощущал, как ласкал и гладил, как позволял ласкать и гладить себя. Словно гигантская волна, приближаясь к берегу, становится все выше, так поднималось в нем изумительное чувство разделенной страсти, радость от наслаждения любимым телом, столь щедрым на ласку и готовым ответить.

Наконец Масуд решился. Он приподнялся и, стараясь быть очень осторожным, соединился с Джаей. Девушка распахнула огромные глаза и, улыбаясь, ответила движением на первые, легкие движения Масуда.

– Наконец, мой единственный… Я так ждала тебя…

И более ничего не смогла проговорить, ибо Масуд повел наступление так, будто впервые познал страсть. Мгновения терялись в страстном шепоте, минуты заглушались вздохами наслаждения… И наконец два крика страсти соединились в один, родив подлинный гимн любви.

«О Аллах великий… Должно быть, родиться можно было лишь для этого… Нет в мире женщины более предназначенной для меня, чем эта гордая княжна и робкая возлюбленная!»

– Прекрасный мой… Так значит, именно этого я пыталась тогда, в ночном саду, лишить тебя?

– Глупенькая моя девочка… Ты пыталась лишить этого волшебства не только меня, но и себя. Почему-то хотела обделить нас обоих.

– Воистину, муж мой, ты прав. Пыталась обделить тем, что способно вознаградить…

«О да, любимая… Вознаградить. Ибо лишь разделенная любовь правит миром. Любовь же утаенная выжигает душу и лишает жизнь красок и смысла».

Джая, быть может, неосознанно подслушав мысли Масуда, с удовольствием вспомнила клятву мужа: «Я обещаю, что не пожелаю тебя как мужчина до того самого дня, когда ты пожелаешь меня как женщина…»

О да, Масуд сдержал свое слово. Лишь тогда, когда ему удалось разбудить ее желание, он возжелал ее, свою жену.

– Воистину, любимый, ты всегда держишь слово!

Свиток тридцатый
Дни следовали за днями, слагаясь сначала в недели, потом и в месяцы. Острота первых дней на новом месте чуть утихла. Масуд почувствовал, что уже может меньше времени уделять стенам и потолкам, саду и конюшне, заднему двору, бассейну с фонтаном и дорожкам. Наконец у него появилось время, чтобы вернуться к своему непростому ремеслу. И, что гораздо важнее, у него появилось желание это сделать.

Сам Масуд относился к своим купеческим способностям как к искусству, ибо именно так можно назвать умение балансировать на тонкой грани между выигрышем и потерей. Не чудом ли является воистину волчье чутье на спрос?

Итак, уверившись, что дела в поместье идут своим чередом и не требуют его пристального внимания, Масуд отправился в город, дабы найти место для своих лавок, уговориться с местными купцами, выяснить, чего желают красавицы и что более охотно покупают их мужья.

Конечно, он мог всего этого не делать, ибо даров названного брата хватило бы на дюжину безбедных жизней или на жизнь почти царскую для него, его прекрасной жены и всех их слуг вместе с чадами и домочадцами. Однако подобное ленивое существование претило деятельной натуре Масуда – ему становилось тесно даже в самых роскошных покоях, полных обожания и неги.

Итак, коляска с Масудом, пыля по дороге, покинула поместье. Наджа с трудом водрузил на место тяжелую воротину и вернулся в сад.

Джая, пусть и привыкшая к влажной жаре своей родины, томилась от зноя, ибо как бы ни было жарко в княжестве Нарандат, страну Ал-Лат, пусть и выходящую к океану, можно было смело назвать страной по-настоящему полуденной и по-настоящему знойной. А потому посреди сада едва ли не в первую очередь появился фонтан с бассейном – лишь здесь, у воды, в прохладной тени платанов можно было спрятаться от дневного пекла.

– Ох, зря хозяин отправился в город… Зря…

– Отчего ты говоришь так, Наджа?

– Оттого, добрая моя хозяйка, что, кроме разочарования, сегодняшний день, да и последующие дни, ничего уважаемому Масуду не принесут.

Джая пристально посмотрела на управителя.

– Ты что-то знаешь, достойный? Отчего же ты не поделился своим знанием с хозяином?

Наджа пожал плечами.

– Я-то поделился… Но хозяин горяч и нетерпелив. Он сказал мне, что должен все разнюхать сам. И если я все же окажусь прав, уже тогда принимать решение.

– Но что, что ты знаешь? О чем ты рассказал моему нетерпеливому супругу?

Наджа тяжело вздохнул.

– Ох, госпожа… Не дело рассказывать все это женщине. Однако если хозяин не слышит моих слов, быть может, он услышит твои.

– Не томи, уважаемый. Ты расскажи это не мне, женщине, а например, кувшину с персиковой водой… Или фонтану. Я же буду тайком подслушивать вашу беседу.

Наджа улыбнулся. Старый шрам через щеку на миг превратил его лицо в подлинную маску смерти. Однако Джая уже настолько привыкла к его облику, что даже не заметила этого.

– Да будет так. Знай же, прохладный фонтан, что слухи о скором появлении в наших краях нового торговца беспокоили базар уже давно. Оно бы и ничего, однако торговое братство почему-то воспротивилось возвращению в наши края семейства ибн Салахов. Упорно ходили разговоры, что самый старший из них еще три сотни лет назад знался с черными колдунами – иначе отчего так быстро дела его пошли в гору? Поговаривали, что сын его получил в наследство вместе с темными умениями и кольцо, дающее власть над джиннами, ибо новые товары в лавках ибн Салахов появлялись куда быстрее, чем в лавках других торговцев, до того уважаемых и признанных самыми успешными и оборотистыми.

Джая покачала головой.

– Вот так, уважаемый фонтан, – заметила она, – из лени и надменности и рождается противодействие. Разве джиннам под силу выдержать ежедневный, почти каторжный труд настоящего торговца? Ибо он, не медля ни секунды, наблюдая и сравнивая, должен быть готов к тому, чтобы сегодняшние притирания сменить модными завтра, а не ждать, пока весь базар будет ломиться от них. Он должен знать, что мода – настоящая хозяйка души любой женщины, она переменчива, как погода в море. Что именно она, а не толщина кошелька, командует вкусами женщин в этом мире. А уж они, эти слабые робкие создания, могут выпросить или вытребовать все, что пожелают, у любого из мужей, сколь бы суровым и мудрым он себя ни считал…

– Воистину, – кивнул Наджа, – о фонтан, это чистая правда. Однако надо же как-то прикрывать собственную леность и нерасторопность. Так не лучше ли назвать виноватым того, чей пример столь сильно глаза колет.

Фонтан едва слышно журчал, соглашаясь с обоими своими собеседниками.

– Одним словом, о мудрая влага, местный торговый люд менее всего желал появления нового купца. И еще меньше он желал появления купца, знающегося с черными силами. Вот поэтому я и сказал тебе, о сокровище прохлады, что хозяин зря отправился в город. Никто, конечно, не скажет ему «нет», все будут гостеприимно приторны, будут кивать своими линялыми чалмами и повторять: «Приходите завтра!» – эту великую фразу, которая переживет века и покорит все страны, сколь бы укреплены ни были их границы. Однако ни в присутствии наместника, ни среди базара, ни даже у городской стены не найдет наш достойный хозяин ни грана сочувствия. Могу держать пари, что вечером официальный сюртук, усталый и пропитавшийся пылью и потом, который уважаемый Масуд надел поутру, будет заброшен в подвал навсегда…

– Увы, мудрый фонтан, – задумчиво проговорила Джая, – так бывает… И сколь бы ни были различны языки и верования, сколь были бы непохожи купцы и лавочники разных стран, зачастую ведут они себя так, будто их родила одна суровая мать и воспитывал один, глупый до одури наставник.

– Да, тихая влага, это воистину так… – согласно кивнул Наджа.

Первой этой игры не выдержала Джая – она прыснула от смеха и отложила рукоделие. Управитель усмехнулся в усы и не без одобрения посмотрел на хозяйку. Эта черноглазая иноземка показалась ему сейчас во сто раз милей любой местной девушки, ибо выяснилось, что она не только хороша собой и желанна хозяину, но к тому же и отнюдь не глупа. Быть может, она даже много умнее любого из местных, надутых, словно породистые индюки, купцов.

– Однако надо же что-то делать, неспешная влага, – задумчиво произнесла Джая. – Надо что-то делать… Но так, чтобы Масуд, о боги! никогда не узнал ни о том, что мы ему помогли, если удастся помочь, ни о том, что помочь не смогли, ибо преодолеть глупость оказалось выше наших сил.

– Это так, мудрая хозяйка. Мы с фонтаном согласны с тобой и готовы помочь всем, что будет в наших силах.

Джая улыбнулась. Любому приятна похвала, вне зависимости от того, насколько она заслуженна. Девушка задумалась, но всего на миг, ибо решение, очень простое и очень женское, нашлось весьма легко.

– О, заботливый управитель, твои силы понадобятся мне все без остатка – без тебя я просто не справлюсь. А теперь собирайся-ка и ты на базар… Должно быть, ты знаешь самые людные лавки, в которых хозяйничают самые наглые и ленивые торговцы. Возьми с собой Раут, или Аиду, или их обеих. Покупай мало, перебирай даже самыми хорошими, на твой взгляд, товарами. И почаще рассуждай вот о чем…

Приказ хозяйки звучал недвусмысленно, а поручение было и мудрым, и легким. И, к тому же, весьма коварным, воистину, подлинным источником его могло быть лишь женское коварство. А потому уже совсем скоро за коляской закрылись главные ворота – Наджа и Раут отправились за покупками, движимые не только стремлением угодить хозяйке, но и вполне здоровым желанием наказать ленивых и глупых купцов.

Базар в этот час еще шумел – до полудня было далеко. И пусть зной уже хозяйничал вовсю, однако толпа меньше не становилась. Раут, надевшая самый роскошный хиджаб и десяток украшений госпожи, выглядела куда богаче, чем жены богатеев города. А молчаливый нубиец, сопровождавший ее и Наджу, придавал веса разряженной процессии. (Главный конюх, а именно он был единственным нубийцем среди всех слуг Джаи, не знал, какое поручение отправился выполнять Наджа, но по хитрому блеску глаз управителя легко догадался, что поручение будет не из простых.)

Показались лавки с притираниями.

– Раут, ты помнишь?..

– Конечно, почтенный. Пусть всего раз, но побыть переборчивой богачкой, пусть и глупой, но наглой и напыщенной… Как такое забыть?

– Воистину.

– Наджа, – громко проговорила Раут, – отчего коляска остановилась здесь? Разве тут можно найти что-то достойное нашей госпожи?

– Но, уважаемая, это же самая лучшая лавка! Говорят, что даже в Багдаде, сердце мира для любого правоверного, не найти столь волшебного зелья, как в этих гостеприимных стенах.

Раут, пожав плечами, вошла в лавку. Горожанки бесцеремонно разглядывали ее, не узнавая. Ибо девушка более чем волшебно переменилась всего за несколько месяцев, а память человеческая так коротка…

– Раут, ты ли это?!

– Я, добрая Саида, я.

– Но как же ты наряжена… Отчего, зачем?

– Это все мне подарила щедрая моя госпожа. Она дочь княжеского рода, и ее глаза должны видеть вокруг только прекрасные вещи. Однако прости, моя хозяйка нагрузила меня столь многими поручениями, что, боюсь, и до завтрашнего вечера мне не управиться. Да хранит тебя, прекраснейшая, своей непреходящей милостью Аллах всесильный и всевидящий!

Бесцеремонно и весьма чувствительно оттолкнув толстуху Саиду (чего остолбеневшая Саида даже не заметила), Раут подошла к прилавку. Брезгливо сморщив носик, она осмотрела сначала то, что хозяин выставил на самом виду.

– Нет, здесь нам не найти нужных притираний. Да и ароматические масла как-то… бедноваты. Вот если бы были открыты лавки почтенного Масуда…

Наджа согласно закивал:

– О да, он говорил мне, что ждет караван из далекого княжества, коим управляет родня нашей хозяйки.

– Там, думаю, найдутся и масла подешевле, и притирания не чета этим… Говорят, что на далеком полудне в них добавляют травы, что даруют молодость и поистине царственную бледность… А масла держат в сосудах из цельного жемчуга, что охраняет волшебные их свойства не только от времени или воздуха, но даже от коварного колдовства. Не белилами же пользоваться, словно девки из веселых кварталов…

И Раут выплыла из лавки, на ходу продолжая рассуждать о сурьме для бровей, самой дешевой и черной, и ругая белила для щек, что лишь уродуют подлинную красу женщины.

Следом за ней потянулись и посетительницы лавки. Хозяин, позеленев от злости, пытался вставить хоть словечко, но наткнулся на суровый взгляд нубийца и замолчал.

После лавки с притираниями Наджа распахнул двери лавки с пряностями. Удушливый аромат – смесь всех запахов мира – едва не сбил его с ног. Однако Раут, как ни в чем не бывало, принялась тыкать пальцем в мешочки и командовать, чтобы ей взвесили два грана того да три грана сего. Когда же добрые две дюжины полосатых мешочков украсили ее корзину, она проговорила:

– Да, бедновато все же. Как видно, придется ждать караван с товарами для купца Масуда. Вот там-то мы уж точно найдем все, что может понадобиться настоящей хозяйке, да и притом дешевле…

Робкий голос кухарки самого наместника прозвучал в почти полной тишине:

– Но где же найти лавку этого самого купца Масуда, почтеннейшая?

Раут лишь презрительно пожала плечами.

– Спроси у своего хозяина, уважаемая. Не может быть, чтобы он не знал о появлении на базаре новых торговцев и новых товаров. – И, не меняя тона, но уже обернувшись к Надже: – Но, быть может, все же оставим это здесь? Пряности староваты, запаха почти никакого… Да и цена…

– Увы, хотя цена непомерно велика, но есть-то что-то надо. Пусть эти приправы пока побудут у нас. Как только приказчик сообщит о приходе каравана, я отправлю эти серые порошки в бедные кварталы. Оставим себе анис и… пожалуй, вот эти перцы… и куркуму, как бы стара она ни была, уж очень хозяйка наша до нее охоча.

– Да будет так. Надеюсь, караван вскоре появится.

И вновь протестующий крик хозяина лавки утонул в суровом взгляде нубийца. Ушла переливающаяся всеми цветами радуги надменная Раут. Следом за ней, вернув почти все купленное, потянулись и другие посетительницы. Лавка опустела.

Затем последовали лавки с тканями, где не нашлось ни клочка по-настоящему красивого шелка, ни лоскутка меха правильной выделки, ни локтя подлинно строгого и модного шитья… Потом придирчивая Раут рассматривала ковры, потом посуду…

И везде говорила одно и то же: придется ждать караван для купца Масуда, ибо только в его лавках и можно будет найти по-настоящему модные ткани, действительно красивые ковры, ароматные специи, действенные притирания и стойкие духи.

Вот так Раут и гуляла по базару до самого полудня. А потом с надменным видом уселась в коляску и в сопровождении Наджи и сурового нубийца отправилась в «проклятое поместье» (увы, слухи уже успели окрестить так заброшенное некогда и ныне возрождающееся поместье ибн Салахов).

Вслед за ней еще шел шепоток глупых кумушек, но самые умные из них уже спешили к своим мужьям и отцам, чтобы узнать, кто такой купец Масуд, где расположены его лавки и когда, по их сведениям, ожидается прибытие каравана.

Раут, уже успев переодеться, шепотом рассказывала хозяйке обо всем увиденном, когда вновь Наджа распахнул ворота. Это вернулся Масуд.

Как ни старался он спрятать свои чувства, Джая легко разглядела на лице мужа досаду и злость. Увы, должно быть, мужу сегодня пришлось не раз услышать бессмертную фразу: «Приходи завтра, уважаемый!»

О да, эти слова витали в воздухе любого присутствия, куда ступал Масуд. Однако ему хватало всего нескольких мгновений беседы с очередным чиновником, чтобы прочитать отказ в его разуме. Вот так бесцельно потратив полдня, вернулся Масуд домой… Увы, как не получилось у него самостоятельно восстанавливать свое поместье из руин, так не получалось и поднять из безвестности имя купеческого рода.

Джая же, как ни в чем не бывало, щебетала о заботах, которые легли на ее плечи, о погоде, о саде и мошенниках, которые пытались обжулить Наджу. Масуд, ушедший в свои мысли, лишь кивал жене, быть может, не слыша ее вовсе.

Ослепительный день превратился в розовый вечер, жара спадала. Мерно жужжали мухи, плыли по небу легкие облачка, истома поглотила сад.

И в этот миг изумленный Наджа поклонился Масуду:

– Достойный хозяин, там… у ворот коляска… Сам наместник просит принять его.

Удивленный не меньше управителя, Масуд вскочил на ноги.

– Не медли, Наджа. Отведи его в мой кабинет. И вели подать туда все самое… утонченное, что только можешь. И тотчас же, не теряй ни секунды!

– Прости, любимый, что отвлекаю тебя, – проговорила Джая. – Позволь дать тебе совет.

– Совет? Какой совет? – Масуд обернулся от двери.

– Не суетись так… Ты же все-таки брат магараджи. Наместнику и не снились привилегии, которыми ты обладаешь уже от одного этого родства. Не торопись. Пусть он сам принесет свое тучное чрево и сам умостится на подушках. Пусть рассмотрит твой кабинет… Это вразумит его.

– Но надо же узнать, зачем он пожаловал… Да и не дело это – заставлять ждать такую важную персону.

– Любимый, сомнительна мне важность его персоны.

Однако Масуд был уже у входа в дом. Джая по-прежнему улыбалась, ибо ей все же удалось выиграть несколько важных секунд. И уже этим показать надменному чиновнику, кто такой Масуд.

О, Джая дорого бы дала, чтобы послушать разговор ее мужа с наместником. Хотя она, пусть и смутно, но все же представляла, о чем пойдет речь. И не удивлялась этому. Одно ее изумило: как скоро хозяин города оказался у их порога – она ожидала вестей с базара лишь через два-три дня.

Мерно текло время, безмятежно вышивала Джая. И лишь когда солнце спряталось за кроны деревьев, Масуд вернулся в сад. Выражение его лица рассказало Джае все куда быстрее, чем слова.

Да, она могла торжествовать победу. Но предпочла лишь вопросительно посмотреть на мужа.

– Чего хотел наместник, о мой муж и повелитель?

– Он привез мне ярлык – теперь я могу открывать свои лавки в городе везде, где посчитаю нужным. Наместник был сама любезность, он вдруг вспомнил, что я действительно царственная особа, да к тому же и представитель древнего купеческого рода. Его речи были подобны меду – тягучи и сладки, я едва не утонул в них. Особенно же достойнейший настаивал на том, чтобы я был приветлив с его старшим сыном и старшим зятем, ибо он утверждал, что им принадлежат лучшие лавки в городе и что лишь они смогут дать за мой товар лучшую цену.

Джая довольно улыбнулась.

– И преотлично, о великий торговец! Значит, сегодняшний день прожит не зря. Да и завтрашний будет полон высокого смысла.

Что-то в голосе жены заставило Масуда пристально взглянуть ей в глаза. Но их непроницаемая чернота была безмятежна.

«Нет, поутру я спрошу у нее сам, но завтра! Не дело мужу лезть в мысли жены, словно вору в затхлые подземелья, где хранят самые заповедные сокровища…»

Свиток тридцать первый
Наутро, верный своему решению, Масуд спросил у Джаи, с удовольствием плескавшейся в бассейне:

– Скажи мне, прекраснейшая, это твоими усилиями я теперь стал уважаемым торговцем, коего сам наместник облагодетельствовал вниманием?

– О чем ты, любимый? – Джая посмотрела на мужа почти изумленно. О, она предчувствовала, что Масуд вернется к событиям вчерашнего дня. Но признаться в этом?! Да ни за что на свете!

– Я о том, что ты уговорила наместника. Или послала ему письмо? Или…

– Скажи мне, глупейший из мужчин, как бы я смогла это сделать? Уговорить этого тучного борова? Я, женщина, которую в вашем глупом мире никто и слушать не станет?! Ты шутишь, должно быть…

Масуд вынужден был согласиться с ней.

– Но что же за чудо тогда случилось?

– Поистине, это мне неведомо. Я знаю лишь, что Наджа вернулся вчера с базара усталый и злой, почти как ты. Он ругал пустоту лавок и лавочек, непомерно высокие цены, надменность приказчиков и леность торговцев. Знаю также, что Раут не смогла найти притираний, без которых я не мыслю и дня. А уж что наговорили вчера на базаре эти двое, мне и вовсе неведомо…

«Она! Это все сделала она! Настоящая помощница и… почти умелая лгунья. Моя звезда, моя судьба… Вторая половина меня самого!»

Сердце Масуда запело, но вовсе не от того, что он вновь стал купцом, о нет. Дело было в ней, в той, что наслаждалась прохладными объятиями воды всего в шаге от него. Сильная и робкая, несказанно красивая и несказанно хитрая, умная и не всегда умелая… искренняя… свободная.

Да, только сейчас Масуд понял, что судьба к нему все-таки благосклонна, ибо он нашел ту, что всегда остается самой собой. Она пылкая и страстная, потому что этот огонь зажег в ней он, ее муж; она мудра и спокойна, потому что рядом с ним ей не о чем беспокоиться; она терпелива и весела оттого, что его, Масуда, шутки ей смешны, а его глупости ее забавляют… И она, его Джая, столь же свободна с ним, сколь и он свободен с ней.

Масуд, не веря собственным чувствам, осмотрелся и словно впервые увидел небо и землю. День был на редкость ясный и прозрачный, не было дурных предчувствий и несбывшихся желаний. Впервые за годы странствий он, Масуд, мог просто наслаждаться прохладой утра и никуда не торопиться.

А благодарить за это он должен свою прелестную жену. Завтра, возможно, возобладают иные чувства, но сейчас, в этот редкий волшебный миг, он остро ощутил, что жив и свободен, что обрел свой дом и способен наслаждаться простыми радостями жизни и этим великолепным днем.

Он откинулся на подушки и ждал, когда Джая присоединится к нему. Страстное желание охватило его; отчего-то вспомнились оглушительные звуки музыки, которая приветствовала их на свадьбе…

Весело смеясь, Джая вышла из прохладной воды. Подняв с бортика бассейна огромное хлопковое полотенце, она опустилась на колени рядом с Масудом. С трудом сдерживая сжигающее его желание, приподнявшись на локте, он привлек Джаю к себе и припал к ее губам. Язык вместе с пряным вкусом шербета ворвался в ее рот, ясно говоря о его намерении, о сжигавшей его жажде.

– Ты голоден? – прошептала она, задохнувшись.

– Да, но я жажду не пищи.

Нежнейший румянец, заливший ее щеки, подсказал ему, что она испытывает такое же предвкушение наслаждения, что и он. Масуд протянул ей чашу с терпким мандариновым шербетом и дал сделать глоток – затем, чтобы слизать пряную сладость с ее губ. Джая рассмеялась грудным смехом и отодвинулась от него.

– Не будем спешить.

– Будем, любимая. – Он взял ее руку и прижал к своему паху, чтобы она ощутила его возбуждение. – Я хочу тебя.

– Ты будешь обладать мною всегда… всегда, когда будешь этого желать… – Она улыбнулась ему обворожительной улыбкой.

Не отрывая глаз от его лица, она принялась расстегивать кафтан, который Масуд зачем-то надел, потом медленно подняла кверху сорочку.

«Она вольна делать со мной все, что захочет. Ей одной на свете дозволено все. И, думаю, она прекрасно знает об этом», – думал Масуд, наслаждаясь тем, как прохладные пальчики Джаи поглаживают его обнаженную грудь. Это соблазнение… Она соблазняет его! Он не хотел портить удовольствие ни ей, ни себе. Хотел только одного – наслаждаться необыкновенными ощущениями. Масуд закрыл глаза.

Тонкими пальцами Джая изучала его тело, свободно и с любопытством, словно котенок. Она как бы заново открывала ощущение его кожи, сильные мускулы у него на груди, твердость его мужских сосков, плоский упругий живот.

Пальцы Джаи чуть заметно задрожали, когда она дошла до шнурка завязки на шароварах, выдавая тщательно скрываемое волнение. И вот уже обнажился пушок в нижней части его живота… его увеличившаяся, окрепшая плоть… От зрелища мужского начала у нее захватило дух. Решившись, Джая смело спустила шелк ниже и припала губами к освободившемуся от гнета одежд телу. У Масуда вырвался хриплый, резко оборвавшийся стон удовольствия, когда Джая сжала в ладонях его восставшую плоть.

Следуя своим порывам, не задумываясь, хорошо это или плохо, она ласкала ее, дразнила и возбуждала, подвергая мужа сладостной пытке; поглаживала и сжимала жезл любви, нежно теребила пальцами, пока Масуду не показалось, что он вот-вот взорвется.

– Джая… – Он нетерпеливо сжал ее руки, пытаясь остановить, предотвратить преждевременное освобождение.

Она осторожно освободилась от его рук и отвела их.

– Нет, – пробормотала она упрямо. – Ты всегда делаешь это со мной. Я хочу доставить тебе такое же наслаждение.

Джая устроилась поудобнее и склонилась над ним. Губы ее прикоснулись к твердой плоти, нежно целуя и наслаждаясь сладостью этих поцелуев. Масуд лежал, не шевелясь, его тело напряглось до предела.

Осмелев, Джая высунула язык и принялась ласкать его плоть языком. Она целовала ее и раньше, но никогда не заходила так далеко, желая доставить мужу наслаждение. Когда же он шумно втянул воздух, Джая решила пойти еще дальше, в мир запретных страстей и неведомых чувств, повинуясь только своему женскому чутью, ведомая любовью и страстью, пусть еще не очень умело.

Масуд по-прежнему лежал неподвижно. Он боялся пошевелиться, только руки его непроизвольно опустились ей на голову, подсказывая, что делать. Легкими поцелуями, нежными движениями языка по разгоряченной шелковистой коже Джая доставляла ему неземное блаженство. Она и сама наслаждалась ответом его тела и своей властью над ним. Действовала смело, не стыдясь, и Масуд, куда более искусный в усладах любви, отдался ей во власть.

А потом Джая сжала губами его разгоряченную плоть. Она услышала хриплый стон, вырвавшийся у него, и сама едва не закричала от радости. Она почувствовала себя всесильной в своей женственности и сначала осторожно, потом все увереннее, дразня и возбуждая, повела Масуда по сладостному пути от страстного желания до исступления, как много раз проделывал с ней он.

Масуд зажмурился и застонал. Когда она, мгновение спустя, подняла голову, пытаясь заглянуть ему в лицо, то увидела в нем одну страсть.

– Ты засыпаешь? – спросила она чуть севшим голосом, в котором явно слышался смех, прекрасно зная, что ему сейчас не до сна, что он возбужден настолько, насколько вообще может быть возбужден мужчина.

– О нет, моя прекрасная греза, – почти прохрипел Масуд. Он испытывал величайшее из наслаждений, купался в чувственной роскоши ее обожания, в этой сладостно-огненной пытке, в которую превратились ее ласки. Он ощущал ее каждым нервом, каждым мускулом, чувства его сказочно обострились.

То, что он испытывал, было намного большим, чем просто плотское наслаждение. Ему казалось, что до встречи с Джаей, до сегодняшнего дня он вовсе не жил. Как прекрасно снова вернуться к жизни, заново ощутить эту радость! Воздух наполнил его легкие, сердце забилось сильнее. Желание сводило с ума… Прохладный ветерок коснулся кожи там, где только что ее горячие губы и влажный язык ласкали его разгоряченное тело. Волнения души, страх перед неизвестностью, заботы о дне завтрашнем, в которых он пребывал все это время, исчезли. Он снова ощутил себя полным сил и энергии.

Его лицо исказили сладостная боль и наслаждение, когда Джая опять склонилась над ним. Бедра его непроизвольно двинулись ей навстречу, тело задрожало от возбуждения.

Однако очень скоро Джая попалась в сети, которые сама же расставила. Она была уже не в состоянии справиться с собственными чувствами. Дыхание ее участилось, тело пылало. Ее, как и Масуда, начала бить лихорадочная дрожь.

Она вздрогнула от неожиданности, когда он схватил ее за плечи и повалил на спину. Потом, не задумываясь над тем, что произойдет через миг, не заботясь, что любопытные слуги могут подсматривать за ними, – забыв обо всем на свете, он сорвал промокшее полотенце с ее тела. Джая испытывала то же нетерпение. Она была уже готова принять его. Глаза Масуда потемнели, его пальцы быстро нашли влажный бугорок у нее между ног и принялись ласкать его.

– Масуд, прошу… возьми меня, – умоляла Джая, всхлипывая от переполнявших ее чувств.

Дрожа всем телом, Масуд со стоном прильнул к ее губам. Он вошел в нее резко и глубоко, заполнив всю до конца. Аллах великий, она так нужна ему! Нужна, как воздух…

Он услышал, как она вскрикнула, но тело ее тотчас приняло его.

«О моя единственная, как же я мог жить без тебя?» – подумал Масуд.

Забыв обо всем на свете, Джая подняла свои длинные ноги и сомкнула их у него на спине, стараясь как можно плотнее прижаться к его телу. Ее частое дыхание подсказало ему, что она уже почти достигла экстаза.

Когда Масуд ворвался в нее вновь, девушке показалось, что ее охватило пламя. Она вцепилась в него, потрясенная неведомым доселе ощущением. Тело Масуда сотрясалось, его семя потоком хлынуло в жаркие и жаждущие глубины.

Ничего не видя, едва дыша, Джая грудью почувствовала, как внезапно потяжелело тело Масуда, но она не противилась этому. Не размыкая ног у него на спине, она обвила его руками, продолжая ощущать в себе его плоть и наслаждаясь сим волшебным слиянием.

– Я люблю тебя, – бормотала она почти беззвучно, – я люблю тебя…

Джая стыдливо вздохнула и спрятала лицо у него на плече, пряча улыбку удовлетворенной женщины. Она почувствовала, что на этот раз страсть Масуда была иной: сегодня он отдал ей частичку себя, впервые не только телом, но и душой по-настоящему соединившись с ней.

К своей невероятной радости, Масуд в ее мыслях услышал то же самое: «Я люблю тебя!». И эти беззвучные слова лучше громких клятв обещали ему спокойное счастье, долгие годы в любви и радости.

Однако чудеса этого дня для Масуда еще не закончились. Вернее будет сказать, что они едва начались. Ибо на закате Джая вошла в кабинет Масуда непривычно серьезная.

– Любимый, мне нужно сказать тебе нечто важное.

Масуд обернулся и посветлел лицом.

– Прекраснейшая, какое счастье! Воистину, теперь я самый счастливый из смертных, ибо у меня есть все, о чем может мечтать человек!

– Так ты уже все знаешь?! Откуда?

– Любимая, я знаю о тебе все! Ведь я же твой муж! И потом, не ослеп же я, в самом деле!

– О боги! Но я же никому ни слова не говорила. Это столь огромная тайна…

– Тайна? Ну какая может быть тайна у жены от мужа? Ведь я так люблю тебя! А теперь, когда наша семья станет больше…

– Станет больше? – Глаза Джаи округлились, а лицо осветилось озорной улыбкой. – Так мы совсем скоро ждем приезда твоих уважаемых родителей? Какое счастье!

– Родителей? Почему родителей?

Джая поняла, что следует остановиться, ибо у Масуда было более чем удивленное лицо. Изумление, оторопь, недоумение… «Воистину, огромное счастье, что муж мой не видит себя сейчас. Ибо он куда более похож на огорошенного мальчишку, чем на уверенного в своих деяниях, сильного духом мужа».

– Но ты же сам сказал, что семья станет больше… Значит, либо мой уважаемый отец почтит наш дом своим визитом, либо твои родители, да хранит их судьба, вскоре пожалуют, как и обещали.

– Но я думал о другом, Джая…

Теперь Масуд совсем растерялся. Он-то, о Аллах великий, думал, что его жена носит под сердцем дитя и об этом пожелала поговорить на закате, когда воздух становится тих и свеж.

Джая улыбнулась. Она, конечно, догадалась, что имел в виду муж. Но сейчас о таких мелочах говорить было не время. Ибо тайна, которой она должна была наконец поделиться с Масудом, тяжким грузом лежала у нее на сердце. И этот груз становился все тяжелее и тяжелее, со дня их свадьбы и по сей день превратившись в огромную душевную боль.

Увы, она так и не простила отца. Хотя жизнь, к счастью, соединив ее и Масуда, сделала некогда надменной дочери магараджи более чем щедрый подарок. Да, Джая была счастлива. И потому чувствовала, что должна поделиться радостью с мужем, открыв ему наконец тайну и тем самым сделав мужу дар куда более драгоценный, чем все дары мира, даже чем новорожденные дочь или сын.

(Храни каждого из нас Аллах всесильный и всевидящий, но иногда так трудно указать истинную ценность того, из чего складывается жизнь человеческая. Для одного – это семья, счастливые детишки, тихая обитель. Для другого – воинственные друзья, всегда готовые ввязаться в хорошую драчку. Для третьего же это может быть просто жизнь, возможность навсегда забыть о проклятии, что вот уже который век тяготеет над всеми мужчинами рода.)

Сейчас Джая лишь покачала головой.

– И я о другом. Помнишь, Масуд, вечер нашей свадьбы?

– Это трудно забыть… – В голосе достойного купца смешалась целая дюжина чувств.

– Помнишь ли ты слова, которые сказала я отцу?

Масуд с удивлением смотрел на жену. Даже с некоторой растерянностью – свадьбу он помнил более чем хорошо (ибо ничего не забывал), а вот о чем сейчас говорила Джая, понять не мог.

– Я помню множество слов, любимая…

– О нет, эти-то ты должен был отметить! Тот миг, когда свадебная лодочка вернулась к причалу? Отец тогда сказал, что счастье его отныне полно… и ничто не сможет его омрачить.

– О да, великий магараджа был счастлив и свободен.

– А я тогда ему сказала, что глупо быть счастливым, лишившись главного сокровища.

– Да, эти слова я помню… Однако разве ты говорила не о себе, милая?

Джая смахнула слезинку: воспоминания на миг вернули ее в отчий дом, по которому она все-таки тосковала, пусть и прятала это чувство от самой себя.

– Нет, прекрасный мой, – девушка улыбнулась. – Я говорила не о себе. Ибо я для отца была не сокровищем, а скорее… украшением короны. Ну, или драгоценным перстнем, который нужно кому-то пожаловать. Хотя долгое время было неясно, кому же именно.

– Не надо, прекраснейшая… В тебе вновь говорит обида.

– Ты прав. Обида не утихла и сейчас. Однако теперь я знаю, что тогда сделала все верно, что нашлись руки, в которые можно передать наше семейное сокровище, главную тайну богатства княжества Нарандат.

Масуд с изумлением смотрел на жену. Он по-прежнему не понимал, что она имеет в виду, ибо перед ее мысленным взором все время была одна и та же картина: толпы людей, с криком протягивающих руки вверх…

– Вот, возьми…

В руки Масуда опустился узкий свиток шелка. По кремовому фону черной тушью вились слова неведомого языка.

– Что это, милая?

– Это и есть оно, самое большое сокровище древнего княжества Нарандат. Тут записаны слова древней молитвы… о нет, заклинания, которое дарует тому, кто произносит его, власть над толпой. Всеохватывающая власть: полное повиновение, безрассудное подчинение… Теперь ты сможешь стать по-настоящему уважаемым, по-настоящему великим, сможешь повести за собой куда угодно; теперь ты можешь перестать быть купцом, превратившись в правителя… Или вождя для всех недостойных, кто осмеивал ранее твои успехи. Сможешь даже уничтожить недругов, призвав на них гнев толпы…

Что бы ни говорили о щедрости дарителей, но дар может быть иногда куда страшнее казни…

И впервые перед мысленным взором Масуда встала картина, не родившаяся в разуме собеседника. Страшное зрелище пригвоздило его к месту: марширующие манипулы и платунги людей в незнакомой, грязно-серой одежде – несомненно, воинской форме… Глаза, горящие фанатичным огнем веры… Огромные костры, в которых находят свой последний приют знания мира… Черная ночь глазами, полными слез, взирает на эту противную всему живому картину и корчится каждый раз, когда тот, кто, затвердив эти древние слова, выкрикивает их с высокого помоста… А сотни, тысячи глоток ревут в ответ на каждое слово безумца. И рев этот кровавыми волнами прокатывается по миру…

Ибо нет в мире силы, более страшной, чем месть, ненасытная, требующая отмщения; она сотнями, тысячами, о Аллах всесильный и всевидящий! десятками тысяч жизней отплатит обидчику…

Благодарность
Автор благодарит Аллаха всесильного и всевидящего за то, что мудрейший писатель Игорь Можейко, мир праху его! некогда рассказал ныне живущим удивительные истории о чудесах мира.

1 «Во многом знании – много печали… И, умножая познания, мы умножаем скорбь». – Екклезиаст, сын Давида, царя в Иерусалиме, Ветхий Завет, 33-я часть Танаха, 7-я книга Ктувим. (Здесь и далее примеч. автора, если не указано иное.)

2 Уважаемому читателю эта история знакома по грезам почтенного Маруфа. Оказывается, и это странствие было на самом деле, а не приснилось болтливому башмачнику.

3 Садыка – искренняя, правдивая (араб.).
Популярное
  • Хроники Клифтонов 03. Тайна за семью печатями. Арчер.
  • Хроники Клифтонов 02. Лишь время покажет. Арчер.
  • Хроники Клифтонов 01. Лишь время покажет. Арчер.
  • Русские женщины (47 рассказов о женщинах)
  • Русские дети. 48 рассказов о детях
  • Антология зарубежного детектива-2. Компиляция. Книги 1-10
  • Книга зеркал - Эуджен Овидиу Чировици
  • Последний самурай - Хелен Девитт
  • Под солнцем тропиков. День Ромэна - Виктор Гончаров
  • Доктор Лерн, полубог - Морис Ренар
  • Как бы волшебная сказка - Грэм Джойс
  • Механики. Часть 86.
  • Тринадцать трубок. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца - Илья Эренбург
  • Майя - Ричард Адамс
  • Антология зарубежного детектива. Компиляция. Книги 1-9
  • Переквалификация - Фредерик Пол
  • Шалава - Дмитрий Щербаков
  • Стерва - Дмитрий Щербаков
  • Русский терминатор - Дмитрий Щербаков
  • Отравленная Роза - Дмитрий Щербаков
  • Нимфоманка - Дмитрий Щербаков
  • Беспощадная страсть - Дмитрий Щербаков
  • Вся жизнь перед глазами - Светлана Алешина
  • Все началось с нее (сборник) - Светлана Алешина
  • Вот это номер! - Светлана Алешина
  • Вниз тормашками - Светлана Алешина
  • Туман - ЧеширКо
  • Блондин – личность темная (сборник) - Светлана Алешина
  • Тяготы клининга 4. Финальная инвентаризация
  • Блеск презренного металла - Светлана Алешина
  • Без шума и пыли (сборник) - Светлана Алешина
  • Бег впереди паровоза - Светлана Алешина
  • Африканские страсти (сборник) - Светлана Алешина
  • Алиби с гулькин нос - Светлана Алешина
  • Акула пера (сборник) - Светлана Алешина
  • А я леплю горбатого - Светлана Алешина
  • Моя семья и другие звери - Джеральд Даррелл
  • Необычайные рассказы - Морис Ренар
  • Тяготы клининга 3. Профессиональная доставка
  • Остров Рапа-Нуи - Пьер Лоти
  • Таинственное приключение на Искии - Джон Филмор Шерри
  • Заговор Мурман-Памир - Перелешин Борис
  • Бородуля - Аркадий Такисяк
  • Рука бога Му-га-ша - Заяицкий Сергей
  • Наследие 2 - Сергей Тармашев
  • Душевный разговор
  • Наследие - Сергей Тармашев
  • Тьма. Конец Тьмы - Сергей Тармашев
  • Хищник - Гэри Дженнингс
  • Тьма. Закат Тьмы - Сергей Тармашев
  • Тяготы клининга 2. Гарантийный ремонт
  • Тяготы клининга - Александр Райн
  • Тьма. Сияние тьмы - Сергей Тармашев
  • Механики. часть 85.
  • Тьма. Рассвет Тьмы - Сергей Тармашев
  • Виктор Гюго - Отверженные
  • Роберт Гэлбрейт - Шелкопряд
  • Роберт Гэлбрейт - Смертельная белизна
  • Роберт Гэлбрейт - На службе зла
  • Роберт Гэлбрейт - Зов кукушки
  • Уинстон Грэм - Росс Полдарк
  • Уинстон Грэм - Демельза
  • Филиппа Грегори - Еще одна из рода Болейн
  • Г. Берсенев - Погибшая страна
  • Уиллис Д. Эмерсон - Дымный Бог или Путешествие во внутренний мир
  • Рене Трот де Баржи - В стране минувшего
  • Пауль Шлиман - Как я нашел Атлантиду
  • Роберт Кроми - Бросок в пространство
  • Бухта страха: Забытая палеонтологическая фантастика.
  • Герберт Асбери - ДЬЯВОЛ ФЕЙ-ЛИНЯ
  • Александр Иванов - СТЕРЕОСКОП
  • А. СЫТИН — Желтый Мрак
  • Рэй Каммингс - Человек на метеоре
  • Антоний Оссендовский - Бриг «Ужас»
  • Александр Чернов - Я-Джек Потрошитель?
  • Александрова Наталья - Это был не сон
  • Александрова Наталья - Соколиная охота
  • Механики. часть 84.
  • Александрова Наталья - Розы для киллера
  • Александрова Наталья - Любовница тени
  • Александрова Наталья - Красная роза печали
  • Патрик Зюскинд - Парфюмер. История одного убийцы
  • Ян-Филипп Зендкер - Сердце, живущее в согласии
  • Ян-Филипп Зендкер - ИСКУССТВО СЛЫШАТЬ СТУК СЕРДЦА
  • БАРАК ОБАМА - Дерзость надежды
  • Дэвид Николс - Один день
  • Владимир Набоков - ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ РАССКАЗОВ
  • Анри Шарьер - Ва-банк
  • Анри Шарьер - Мотылек
  • Элиф Шафак - Честь
  • Эрик-Эмманюэль Шмитт - Оскар и Розовая Дама
  • Флора Рита Шрайбер - Сивилла
  • David Ebershoff - The 19th Wife - 19-я жена
  • Мастер куннилингуса
  • Дэвид Эберсхоф - Пасадена
  • Брет Истон Эллис - Американский психопат
  • Илья Эренбург - Тринадцать трубок. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца
  • Дэвид Гранн - Затерянный город Z
  • Алекс Гарленд - Пляж
  • Я - это другое дело - Пол Фредерик