Лого

Ольга Тарасевич - Крест Евфросинии Полоцкой

Александру, с признательностью и любовью.

Все события вымышлены автором. Все совпадения случайны и непреднамеренны.



Сюжет книги связан с историей православной церкви. В ходе работы над романом мне пришлось общаться с монахинями и священниками, и возникло впечатление, что любое художественное толкование канонических событий для глубоко верующих людей неприемлемо. Но я очень старалась, чтобы книга получилась светлой, а упоминаемое в ней зло было лишь объективным отражением жизни, в которой немало грехов и ошибок. Если же цель осталась недостигнутой и что-то будет восприниматься оскорбительно, я приношу свои глубокие извинения.

Он, Москва, 2007 год

Весна, даже московская, наполняла его сердце чарующим умиротворением.

Да, в Москве пыль, смог. Шум вечно текущих по проспектам автомобильных рек. Суетливые толпы людей, разбивающие утреннюю тишину звонками мобильных телефонов. Яркий неон рекламы, пожирающей сиреневую вуаль первых теплых сумерек.

А природа все равно упрямо прорастает через тлен мегаполиса. Взорвались салатовыми комками почки деревьев. Красно-желтые пятна – тюльпаны, нарциссы раскрасили клумбы, нежатся на солнце. Сквозь истошный скрип тормозов авто как звоночки, как колокольчики заливаются пташки. Тонкие голоса, пронзительные трели. И все это так прекрасно, что душа распускается, подобно цветку. Раскрывается, радуется. Воистину непостижимо щедр этот мир! Как прекрасно – жить, видеть. От умиления жизнью, от восторга, от красоты и преклонения замирает сердце, сбивается дыхание.

Он не любил такое настроение. Но ничего не мог поделать: неожиданный ливень всегда внезапен, холодит, отрезвляет. Очищает? Нет… Болото нельзя вычистить. На свалке не бывать порядку. Эпидемия распространяется быстро, заполоняя всех и вся.

Не без сожаления он закрыл жалюзи, отгородился от оранжевых полос заката в наливающемся темнотой небе. И щелкнул пультом телевизора.

Красивая темноволосая женщина со строгими глазами гневно сообщила: в Эстонии все же демонтировали памятник Бронзовому солдату. Зато Президент России распорядился оставить советскую символику на Знамени Победы.

«Игры, все одни игры, – с раздражением подумал он. – Как будто бы никто не догадается, почему самая многочисленная фракция в Государственной думе принимала такое решение. Все это уже было много-много раз. Хороший царь, плохие бояре. И никого не волнуют переживания ветеранов, думавших накануне празднования годовщины Победы, что их знамя уничтожено».

С экрана телевизора, разрывая на клочки человеческие судьбы, гремели взрывы очередных терактов.

Аварийная посадка самолета, массовое заражение гепатитом…

«Это агония, – мысленно констатировал он. – Последний стон угасающего мира. Но все равно надо пытаться отсрочить катастрофу».

От недавнего умиления в душе не осталось и следа.

Он выключил телевизор, подошел к письменному столу, отодвинул высокую стопку книг и включил компьютер.

Очень сложно было научиться пользоваться этой техникой. Потом стало боязно: а вдруг этот способ поддержания связи небезопасен, и содержание его разговоров узнают посторонние. Он до конца не понимал, как удается обеспечить конфиденциальность. Но его заверили – оснований для беспокойства нет.

Многочисленные пользователи уже находились в он-лайне. Рядом с их никами указывались города: Москва, Санкт-Петербург, Сочи, Красноярск, Самара.

Его всегда радовала столь обширная география. Причины, по которым в организацию приходили люди, были самыми разными. Кто-то искал правду, кто-то бежал от разочарования, кто-то хотел денег. Очень мало посвященных четко знали о том, над достижением какой цели ведется работа. Но сама цель – о, это единственно правильный ориентир в совершенно неправильном мире!

«Приветствую вас! Какие новости?»

Он отправил первое сообщение и сразу же нахмурился.

Из Москвы поступила тревожная информация. Надо было срочно что-то предпринимать. Потерев ноющее колено – застарелая травма мениска давала о себе знать, – он встал из-за стола и, расхаживая по комнате, погрузился в обдумывание плана…

Полоцк, 1116 год

Как она жила прежде без книг? Неужели это было: сплошные ровные рядки букв на пергаментной странице, и ничего не понять, не разобрать? Только радовался глаз витому орнаменту у заглавных литер да кожаным тисненым окладам с драгоценными каменьями, с жемчугом. И сердце замирало в предвкушении и ждало, ждало…

…С самого утра княжеский двор полон людей. В терем то и дело приходят гонцы из Киева, Новгорода. Случается, и из самой Византии. И тогда матушка укоризненно качает головой, завидев, как Предслава[1] норовит проскользнуть в покой князя Святослава-Георгия.

– Не отвлекай батюшку, – говорит она, поправляя синюю тунику под алым, расшитым золотом плащом.

Предславе не хочется расстраивать матушку. Она бы с радостью осталась в ее светлице и смотрела бы, как челядница вплетает в толстую русую косу атласные ленты. А вот уже и жемчужная корона венчает красивое, строгое чело княгини Софии.

С матушкой хорошо. Она знает множество историй. И Предславе начинает казаться, что она видит и седовласого князя Рогволода, и его дочь, своенравную красавицу-княжну Рогнеду.

Лицо княжны Рогнеды вспыхивает гневом: «Не хочу розувати рабынича, а Ярополка хочу».[2] Не снес Владимир обиды, пошел войной на Полоцк, мечом взял себе жену, нарек Гориславою. За родную разоренную землю, за убиенного отца, за неволю – за все решила отомстить Горислава-Рогнеда, отомстить кровью. Но увидел рабынич занесенный над ним меч. Увидел, осерчал. Только заступничество сына Изяслава спасло княгиню от неминуемой смерти, и они вернулись в Полоцк, и княжили.[3]


Но больше, чем про Рогволода и Рогнеду, Предслава любит слушать про деда, Всеслава Чародея. Ведь он приказал построить Софийский собор! Чудесный каменный собор, со звонкими колоколами, со сверкающими золотом куполами! Он ходил на Новгород, он остановил войско киевских князей. Победил в честном бою, а Ярославовичи отплатили ему коварным обманом. Но дед лишь сильнее сделался после плена, и стала процветать земля полоцкая, и расширились границы княжества.

Негромкий голос матушки журчит ручейком. Предславе нравится его слушать, но… В покое Святослава-Георгия все же интереснее. И князь никогда не серчает, что дочь наблюдает за тем, как он принимает гонцов, беседует с дружинниками и разбирает жалобы. Любимице дозволяется все.

А по вечерам начинается чудо из чудес. Батюшка достает из сундука книгу, пододвигает поближе свечу, и… читает. Из Святого Писания, из Жития Святых. И сердце Предславы замирает от благоговения. Великая мудрость сокрыта в тех пергаментных листах. Великое счастье. Чудо!

«Вот если бы выучиться, как он! И читать, и не ждать вечера. Все дни проводила бы за книгами», – думала Предслава, наблюдая, как взгляд князя скользит по строчкам.

А когда она осмелилась сказать об этом, самом заветном, желании, голубые глаза батюшки погрустнели.

– Мужской ум у тебя, дочка. Но надлежит жить как женщине. Тяжело тебе будет. Я же вижу, ты – другая, не как сестры. Им бы все наряжаться. Височные кольца, перстни, гривны,[4] да серьги примерять. Ты – другая, книги тебе нужны. Но доля-то твоя женская, – сказал Святослав-Георгий. Потом рассмеялся над ее потухшим личиком: – Ладно, будь по-твоему, дочка! Выучат тебя и читать, и писать. Иди завтра в софийский скрипторий[5] скажи, я велел, чтобы научили.

Как стрела, выпущенная из лука, понеслась Предслава на берег Двины, в заветную Софию. Стучат красные туфельки по бревенчатой дороге, а громче шагов стучит сердце, торопится к счастью.

И очень скоро таинственные литеры кириллицы и глаголицы,[6] написанные ровным уставом,[7] с титлами[8] открыли все свои тайны. Монахи диву давались, как быстро Предслава научилась читать и писать. Всего лишь пару дней провела она, склонившись над березовыми дощечками, заполненными мягким воском. Писало в ее руках выводило ровные безукоризненные литеры, почти не приходилось пользоваться закругленным кончиком, чтобы исправить ошибку.

Дощечки, воск, писало – а взгляд притягивает и настоящее, тонко заточенное гусиное перо, и чернильница. Предслава украдкой наблюдает за делающим список летописи монахом. Он аккуратно выводит литеры, рисует орнамент, а после на пергаментную страницу сыплется мелкий речной песок. Сыплется, сдувается, рождая мудрость, сохраняя великие знания.

Как же ей хочется взять в руку перо! Но в скриптории нет ни одной женщины, только монахи занимаются переписыванием книг. А может, все-таки?..

Звучит гневное:

– Княжна! Совсем дитя! Какое попробовать, прости Господи!

Через несколько дней отчаянных просьб монах сдается. Только предупреждает:

– Смотри, Предслава, не испорти пергамент!

Так вот для чего созданы ее пальцы! Перо, чернильница, пергамент, песок, снова перо…

Спина ноет тягучей болью, литеры свитка летописи едва различимы. Болят глаза, немеет рука. Но словно какая-то невидимая сила вынуждает Предславу не оставлять пергамент. И душа парит в счастье, как белая голубка в синем небе над родным Полоцком.

…Предслава отложила перо и улыбнулась. А пожалуй, и хватит на сегодня трудиться. Звонят колокола златоглавой Софии, зовут к вечерней службе. И через окошко скриптория видно, как стекается люд в расписанный фресками светлый храм. Ей тоже пора на молитву. Попросить у Господа покоя для батюшки. Младший он, Святослав-Георгий. На посаде старший брат, Борис. И у того есть сыновья. Понимает отец: не для него престол полоцкий. Но все не может покориться судьбе.

Усмири же, Господи, его боль и кручину. Пусть исчезнут все батюшкины тревоги, печали. Ныне, и присно, и во веки веков, аминь…

После службы на душе стало легко-легко. «Только христианская вера дает сердцу успокоение, – думала Предслава, возвращаясь в терем. – Язычников мало в Полоцке, но челядницы рассказывали: простой народ все еще иногда поклоняется камням, прыгает через костер на Ивана Купалу. Как же они не понимают, что только Бог дарует жизнь вечную!»

Она бросила рассеянный взгляд на Двину и нахмурила тонкие брови.

Опять нарушен покой могучей широкой реки, снова часовые-тополя беспомощно дрожат в водной глади. Не справились, ничего не могут поделать: у дружинников свои планы на реку, на корабль под белыми парусами. Преграждают цепи путь странникам.[9]


– Платите дань земле полоцкой! А ежели не по нраву платить, разворачивайте корабль. Нет вам тогда дороги по Двине!

Широка река. Не добросить с корабля до берега купцу кожаный кошель с серебряными дирхемами.[10] Из зарослей камыша выплывает лодка, и сердце Предславы замирает. Много дружинников она перевидала в покое отца. Но этот…

Как васильки во ржи. Синие глаза, светлые волосы. Кольчуга ладно облегает большое сильное тело. Словно диковинный исполин, стоит он на носу лодки, и торжествует на его губах улыбка.

Почувствовав ее взгляд, дружинник обернулся, и Предслава вспыхнула от стыда. Придумается же такое, прости Господи! Но вот же, привиделось: если бы посватался к ней князь, такой же пригожий, она не стала бы оставлять нетронутой свою чарку с вином,[11] пригубила бы, с радостью!

Девушка подняла руку, чтобы осенить себя крестом, отогнать искушение с помощью Божьей. Но перекреститься не успела, испугалась вмиг померкшего солнца.

Задул сильный ветер, нагнал на небо черных туч, забурлила Двина разгневанными волнами. И проливной дождь вмиг промочил плащ, сковал движения мокрой материей.

– Княжна! Иди к нам! – закричали дружинники из-за тополиных веток.

Она отрицательно покачала головой и побежала к терему.

Гневается Бог за грешные мысли. Нет согласия провидения на счастье для Предславы? Но почему? А на что оно тогда есть – согласие?..

– Доченька, милая! Промокла вся! Непогода на дворе страшная! Сейчас, сейчас распоряжусь, чтобы принесли сухое! – захлопотала княгиня, едва Предслава появилась на пороге. – А князь-то тебя так ждал, так ждал. И притомился, охота нынче тяжелая была, опочивать лег.

София дождалась, пока челядница, помогавшая дочери переодеться, вышла из светлицы, и провела рукой по мокрым, потемневшим от дождя волосам Предславы.

– Вот ты и выросла, дочка! Батюшка сказал, сваты завтра будут.

Предслава недоуменно пожала плечами. В терем часто приходят сваты. Не один знатный князь хотел бы взять молодую княжну в жены. Слава о красоте и мудрости дочери Святослава-Георгия идет далеко за пределы земель полоцких. Но нет ее согласия на свадьбу. А отец обычно лишь посмеивается над понурыми сватами.

– В этот раз все будет по-другому, – перебила дочь София. – Князь очень знатный. И Святослав-Георгий повелел, чтобы не было твоего отказа. Сказал: «Ежели не сам я на посад сяду, то внук мой будет княжить». Так он сказал, и об этом хотел говорить с тобою.

– Матушка, но я… не хочу… Матушка! Я знаю, что не это должно мне делать, совсем не это. Там, на реке, видела я пригожего дружинника. И подумала, что хочу себе жениха такого. А Господь разгневался, разверзлись небеса, закрутила непогодь! – Предслава в волнении сжала руку Софии. – Нет воли Божьей на свадьбу. Неужто батюшка против неба пойдет?!

– Бог далеко, князь близко, – тихо сказала София, сочувственно глядя на дочь. – Пригожий, говоришь, дружинник? Только отцу не вздумай сказать, иссекут дружинника плетками. А то и казнят. И все равно будет, как Святослав-Георгий велел.

Предслава закусила губу. Да что же это такое! Батюшку как подменили!

– Тебе уже двенадцать лет, дочка.[12] Святослав-Георгий хочет, чтобы стала ты княгиней, чтобы родила сына.

София еще долго утешала дочь, но Предслава едва слышала ее слова. Почему-то не радовало ее, что будущий муж знатен, да молод, да хорош собой. Она пристально вглядывалась в залитую дождем ночь за окном, и в сердце рождались молитвы.

На все воля твоя, Господи. Как ты порешишь, так тому и бывать. Не оставляй же милостью своею рабу твою верную Предславу…

Она не помнила, как покинула свой покой. Украдкой пробралась мимо стражников, миновала Софийский собор, торговые ряды, низенькие хаты, в которых жил простой люд.

Очнулась лишь у монастырских стен. Постучала в деревянную дверь, и светлая теплая истома заполонила измученное сердечко.

– Предслава?! Господи, да что случилось-то? Ты, посеред ночи, здесь?

Княжна понимала: пред ней ее тетушка, игуменья, вдова Романа Всеславовича, после смерти князя избравшая для себя путь невесты Христовой.

Ночь, монастырь, встревоженное лицо тети в темных одеждах. Тихонько звякают от ее движений вериги под рясой. Клубится седой туман в низине, луна серебрит деревья, почти скрывающие слабо светящееся окошко кельи.

Предслава понимала все это, но вместе с тем чувствовала: неудержимая сила привела ее пред эти двери. Сила, противиться которой невозможно. Но от этого… нет, пожалуй, что и не страшно. Только удивительно. Она будто бы стала сама не своя.

«Свершится. Сейчас все свершится», – вдруг поняла княжна и перекрестилась.

– Что будет, если мой отец захочет отдать меня в супружество? Если будет так, от печали этого мира нельзя избавиться. Что содеяли наши роды, бывшие прежде до нас? Женились, и выходили замуж, и княжили, но не вечно жили. Жизнь их прошла, и погибла их слава, словно прах, хуже паутины. Но древние жены, взяв мужескую крепость, пошли следом за Христом, женихом своим, и предали тела свои ранам, мечам – главы свои. А иные, хотя и не склонили шеи свои под железом, но духовным мечом отсекли от себя плотские сласти, отдали тела свои посту, и бдению, и коленному преклонению, и возлежанию на земле. И они памятны на земле, и имена их написаны на небесах, где они вместе с ангелами непрестанно Бога славят!

Ее голос. Дрожит, срывается. Ее голос, но откуда, откуда текут слова эти? Одно только ясно Предславе: всей душой принимает она свои речи.

– Тетушка… Хочу я постриг принять монашеский…

Игуменья всплеснула руками.

– Чадо мое! Как же я могу это сделать? Батюшка твой, доведавшись, с гневом возложит вред на голову мою! И ты еще так юна! Не сможешь ты понести тяготы монашеского жития, не сможешь оставить княжение и славу мира этого!

– Минует, как сон, слава эта, – твердо сказала Предслава.

Она ни капельки не сомневалась: поколебавшись, игуменья примет ее сторону. Та же сила, которая привела к монастырю, теперь подсказывала ей это, вселяла уверенность, помогала.

И тетя вдруг тоже все поняла.

– Господь зовет тебя, Предслава. Не могу я противиться его воле и не буду, – негромко сказала она, обнимая девушку. – А князь… Да, разгневается, конечно. Надобно мне поговорить с епископом Полоцким Илией. Он поможет вразумить Святослава-Георгия.

За игуменьей последовала Предслава в монастырь. В келью тети вела узкая-преузкая длинная лестница.

От этой узости холодных каменных ступеней, от гулких звуков шагов, взлетающих под темные своды, княжне на секунду стало страшно.

Путь выбран. Но это будет очень, очень тяжелый путь. Хватит ли ей сил пройти его?..

Безумно хотелось позвонить Франсуа. Расцарапать своим голосом те воспоминания, которые он лечит-лечит, да все никак не вылечит. Один телефонный звонок, чтобы убедиться: красивый мужчина, потрясающий любовник, он по-прежнему в ее власти. И сделает все. Будет ждать в аэропорту де Голля, помчится в Москву, украдет звезды с неба, заласкает до слез. Любой каприз. Ни в чем не будет отказа. Любовь расстреляла его в упор. Франсуа, остроумного, красивого, импозантного, уже не узнать в осунувшейся бледной тени. Ее тени, именно ее тени… Разумеется, собственную тень любить нельзя. Но за ней можно наблюдать, с любопытством, с презрением, изучая следы разрушения некогда сильной личности. И разрушать еще больше.

Очень хотелось позвонить Франсуа. Но Лика Вронская, покосившись на лежащий перед ней сотовый, лишь вздохнула. И переместилась из спальни в зал, подальше от телефонного соблазна.

Их последняя встреча в Москве была в равной степени и отвратительна, и прекрасна. Франсуа уже даже не говорил о свадьбе. Не просил в очередной раз попробовать жить вместе. Пройденный этап, ничего не получится, они много раз в этом с горечью убеждались.

– Laisses-moi m’en aller. Pour toujours. Tu me tues,[13] – молил он и целовал ее так, что кружилась голова, и не мог остановиться. – Ne me retiens pas, je deviens fou.[14]


Лика обещала.

Все-все-все. Больше ничего не будет. Ни растерзанной одежды, ни сладкого бесстыдного беспамятства, ни губ, распухших от поцелуев. Успокойся, мой бедный мальчик. Мы действительно слишком разные для того, чтобы быть вместе. А с этой ненормальной физической зависимостью и, правда, надо что-то делать. Невозможно ведь провести жизнь, не выбираясь из постели. А за постелью начинается то, против чего мы бессильны: разница менталитетов, несовпадение в бытовых вопросах, моя ревность, твои придирки.

И… отсутствие любви. Она исчезла в тот самый момент, когда Лика поняла, что Франсуа принадлежит ей целиком и полностью. Власть? Ответственность? Возможно. Только это уже не любовь.

Почему-то ей нравилось его мучить. Неосознанная месть бывшему бойфренду Паше, который после нескольких лет гражданского брака заскучал и завел себе любовницу? Моральная деградация, склонность к садизму? Ответов на эти вопросы Лика не знала.

Только очень хотелось позвонить Франсуа.

В спальне сладко запел Эрос Рамазотти, и она обрадовалась. Не выдержал! Не устоял, не справился, и недели не прошло!

Но, взглянув на экран сотового, Лика разочарованно вздохнула. На нем высвечивалась лаконичная надпись: «Шеф».

Главный редактор «Ведомостей» Андрей Иванович Красноперов захлебывался от возмущения.

– Ты мой заместитель или как? Сегодня совещание было по поводу увеличения объема газеты. Мне кто-то концепцию дополнительных полос обещал представить! Опять улетела в очередную книжку?

Лика закусила губу. Андрей прав, она работает из рук вон плохо. Ее хобби, написание детективов, отнимает все больше времени. И уже давно бы пора распрощаться с журналистикой, но она все медлит, так как не представляет своей жизни ни без газеты, ни без книг. Вот и пытается усидеть на двух стульях. Эгоистка!

Внезапно Андрей Иванович перестал ругаться и тихо спросил:

– Ты не заболела?

– Нет, – пробормотала Вронская и снова поразилась. У Андрея уникальная интуиция. Как-то в вечном редакционном пожаре она подумала: «Мой начальник – кретин».

Она подумала, а он ответил:

– Сама такая!

И в голубых глазах запрыгали чертики.

– Нет, Андрей, я не заболела. Свои предложения вышлю тебе по электронке, у меня почти все готово. Извини, что не предупредила насчет совещания, возникли проблемы.

– Помощь нужна?

Она горько усмехнулась. Да, было бы здорово прекратить измываться над любовником. Но уж Андрей-то в этом деле ей точно не помощник.

– Нет, спасибо, справлюсь сама.

Попрощавшись с начальником, Вронская отложила телефон.

Откуда в ее руках опять появился золотистый слайдер? Почему этот голос?

– J’coute,[15] – быстро сказал Франсуа. – J’attendais, tu me manques ma chrie, tu me manques.[16]


От собственных фраз противно. От кокетства и лжи —горько. Она знает: там, за тысячи километров, в измученном сердце снова вспыхивают надежды. Им не суждено оправдаться, никогда. Бьется в силках бедная птичка. Зачем же все это?! Почему она так себя ведет?! Но как приятно, когда он, срывающимся голосом, униженно:

– Quand se verra-t-on?[17]


– Un de ces jours.[18]


– Tu viendras me voir? Ou veux-tu que je vienne? J’ai beaucoup de travail, mais je ne fais que penser а toi.[19]


– Je te rappelle plus tard. Je dois aller promener Snape.[20]


Франсуа что-то хотел добавить, но она нажала на кнопку окончания разговора.

Услышав свое имя, из-под стола выбрался палевый пес. И, склонив голову набок, выразительно посмотрел на хозяйку.

Гулять Снап не хотел. Гулять – это холодный черный нос, тыкающийся в ладони, и стучащий по полу хвост. Если все это не производит должного впечатления, собака жалобно скулит. А вот взгляд, проникновенный, укоризненный, требовательный, трактуется просто. Еду давай!

– Я – стерва, – сокрушенно сказала Лика и потрепала питомца по рыжеватой холке. – Ладно, обжора, пошли на кухню.

Снап пулей умчался вперед, уселся у холодильника. Потом разочарованно тявкнул.

– Да, опять сухой корм. Не плачь, вот добавляю тебе консервы. А что делать? Все претензии к твоим маме-папе, голденам. Порода у тебя, дружище, такая, что любая человеческая еда вызывает аллергию. Придется лопать собачью!

Пес без особого энтузиазма захрустел у миски.

– Прекратить маяться дурью. Надо работать, – напомнила себе Лика. – Завтра интервью с режиссером. Фильм его последний так и не посмотрела, дотянула до последнего.

Через пятнадцать минут после включения dvd-проигрывателя она позабыла обо всем. Потрясающая режиссура, звездный состав актеров. А как неожиданно прекрасно играют! Известные по ролям криминальных авторитетов, они, вот что значит талант перевоплощения, органично вписались в монастырский антураж. И лица стали просветленными, в глазах горит искренняя вера…

А потом очень сильно заболела голова. К горлу подкатила тошнота.

Угасающим взглядом Лика успела заметить: на экране священник изгоняет из девушки бесов.

Пугающая чернота в глазах. Зубы отбивают чечетку. Словно чья-то невидимая рука закрутила внутренности в комок и пытается их выдернуть через горло.

На ватных ногах Лика дотащилась до кухни, выпила воды, с ужасом понимая: все лицо залито потом. И поэтому ладонь, коснувшаяся подбородка, мокрая-премокрая.

«Что со мной? Не простужена, не беременна. На здоровье никогда не жаловалась. Тогда что это? – испуганно думала она, вытирая лицо салфеткой. – Сильная слабость. Надо выключить фильм и…»

Мысль оборвалась. Фильм, фильм, какой-то кадр, очень странный кадр, из-за него все случилось, там была какая-то сцена, и после нее…

Держась за стену, Лика добрела до зала и, борясь с новым приступом тошноты, уставилась на экран.

Священник читает молитву.

Изо рта девушки вырываются нечленораздельные звуки.

И глаза снова застилает темнота…

Она не знала, сколько времени провела у телевизора.

Картина давно закончилась, но сил вынуть диск у Лики не было.

«Все ясно, – рассуждала она, растянувшись на ковре. – Со мной происходит что-то очень плохое. Кажется, это началось после последней книжки. Я писала в ней о темных силах. Работать было тяжело, то и дело творилась всякая чертовщина. Ломалась машина, бастовала электронная почта, в квартире ночью слышались чьи-то шаги, вой, смех… Я не смогла, как ни старалась, вычитать текст. Так и отправила сырой вариант редактору. И даже стыд за возможные ошибки не перевесил дикого страха, который у меня до сих пор вызывает та книга. После нее все началось. Мое поведение стало нетипичным. Всегда старалась вести себя доброжелательно, обращаться с людьми так, как хотелось бы, чтобы они обращались со мной. Но вдруг понравилось причинять боль. Это стало доставлять удовольствие. Неожиданно сильное удовольствие… Неужели со мной стало что-то не так? Да, когда я пишу, то всегда отождествляю себя с героями. Я была тем, кто призывал темные силы, кто хотел творить зло. Книга написана. Однако неужели вся эта грязь, темнота, чужие придуманные грехи – все это осталось во мне, стало мной? Бесы, не бесы. Я боюсь этих слов. Но почему меня так трясет, когда я вижу, как их изгоняют на экране?»

Пытаясь унять дрожь, она закрыла глаза. И сразу же вспыхнули золотые купола церкви, печально зазвонили колокола, донесся едва уловимый запах ладана.

Лика без труда узнала эту церковь. Золотистые маковки виднелись из окна кабинета ее приятеля, следователя Владимира Седова. Сколько раз она, сидя на подоконнике, равнодушно на них смотрела, обдумывая сюжетные ходы или реальные преступления, расследованием которых занимался Володя.

«Надо ехать в собор. И поговорить с батюшкой. Со мной происходит что-то ненормальное», – решила Вронская.

Стыд мешал ей собираться. Она пыталась вспомнить, когда последний раз ставила перед иконой свечу и как правильно обращаться к священнику. Но так и не вспомнила.

Впервые Андрею Ларионову, возвращавшемуся с работы по Ленинградскому шоссе, было наплевать на пятничные пробки. Обычно он, предпочитавший мчаться на пределе технических возможностей вишневой «девятки», всегда страдал в продвигавшемся в час по чайной ложке автомобильном потоке. Медленная езда провоцировала на построение планов, кардинально менявших жизнь. Продать на фиг квартиру и подобрать жилье, находящееся вдалеке от оживленных маршрутов. Если такое, конечно, можно отыскать в битком набитой людьми и авто Москве. Или, тоже вариант: найти другую работу, в офисе и поближе к дому. Все, что угодно, только бы не изнывать от тоски в ежевечернем кошмаре. Безжалостно питающемся долгими часами напрасно потраченного времени и сгоревшими нервными клетками. Конечно, Андрей понимал: эти мечты из разряда неосуществимых, ему никогда не вырваться из тесных, переполненных лабиринтов мегаполиса. Но все же такие рассуждения позволяли скрасить многочасовое вынужденное ожидание.

Однако сегодня ему было абсолютно наплевать на забитое шоссе, на лихачей, нагло подрезавших его автомобиль, на аварии, замедлявшие и без того медленное движение. Более того, Андрей даже радовался пробке. Она давала возможность все как следует обдумать. Ведь пару часов назад он узнал такое…

– Молодой человек, у вас есть зажигалка? У нас прикуриватель испортился!

Андрей повернул голову налево. С пассажирского сиденья какого-то маленького красного автомобильчика, каких в последнее время много бегает по Москве, улыбалась симпатичная брюнетка.

Он невольно удивился интересу в карих миндалевидных глазах. Как правило, женский взгляд быстро соскальзывал с его лица. Неудивительно. Как говорится, зацепиться там совершенно не за что. Серые глаза, русые, уже с заметной сединой, волосы, безвольный подбородок. Нос с большой горбинкой. А еще у него средний, не исполинский, рост, обычное телосложение. Когда-то все было по-другому. Но теперь, в свои сорок два, он не Ален Делон, это совершенно точно. Для того чтобы пригласить девушку в гости, обычно приходится долго напрягаться с предварительным процессом ухаживания. И потом то, ради чего все это затевалось, уже особо не радует.

В любой другой ситуации Андрей обязательно бы пообщался с брюнеткой. Личико шатенки, находившейся за рулем авто, тоже, кстати, было очень даже ничего.

Но он просто протянул девушке зажигалку. А потом с непроницаемым лицом поднял стекло, оставив лишь узкую щелку для воняющего бензином, невкусного воздуха.

Итак, ему повезло. Совершенно случайно он получил доступ к информации, которая могла оказаться очень полезной. Очевидно то, что в этой ситуации бездействовать нельзя. Но как распорядиться любопытными сведениями наилучшим образом? Как соблюсти свои интересы и при этом сделать так, чтобы комар носа не подточил, чтобы ни у кого и мысли не возникло о его причастности?

Через полчаса лихорадочных размышлений и такого же лихорадочного переключения передач он разработал детальный план действий. Придумал, согласовал, еще раз обдумал детали. И снова потянулся к сотовому телефону, лежавшему на пассажирском сиденье, нашел в записной книжке номер Рыжкова.

– Василий, у меня есть для тебя работа.

– Надеюсь, высокооплачиваемая? А то что я, дурак, забесплатно вкалывать?!

– Если все сложится удачно, то ты не пожалеешь.

– Нормалек! Слушаю тебя, Ларио!

Андрей невольно поморщился. Ему не нравилось его прозвище, но все знакомые как сговорились, по имени упрямо не называют. Как будто бы знают, что…

Он говорил с Рыжковым и радовался. Вася загорелся идеей мгновенно. Такому предложи бабок срубить – маму родную продаст. То, что нужно в данной ситуации!

Церковь почему-то оказалась совершенно безлюдной.

Конечно, вечер, пятница, теплынь, многие уезжают за город. Но чтобы вот так – никого…

«Наверное, я пришла в перерыв между службами, – решила Лика, оглядывая пустой храм. – Потому что народ у нас все-таки верующий. По праздникам в собор не войти. Бывает, проезжаешь мимо на машине и поражаешься: огромные очереди стоят!»

Отсутствие людей ее расстроило. Лика имела довольно смутное представление о том, как себя надо вести в храме. А когда вокруг полным-полно верующих, оно вроде полегче. Посмотришь, когда они крестятся, и вслед за ними тоже осеняешь себя крестом. А так – копировать некого. Интересно, что полагается делать в пустом храме? Видимо, тоже молиться – просто в одиночестве.

Потом в голову полезли невеселые мысли. Не хочет Бог ее молитвы. По всей видимости, залезшие в нее бесы привели ее в церковь в тот момент, когда там никого нет. Все это специально делается. Чтобы не молилась, не очищалась, жила во грехе.

«Ну уж дудки, – разозлилась Вронская. – Так просто меня не возьмешь. Буду сопротивляться!»

Она купила свечи, подошла к иконе с ликом Богородицы и младенца Иисуса, перекрестилась.

«Богородица Дево, радуйся, благодатная Марие, Господь с Тобою: благословенна ты в женах и благословен плод чрева твоего, яко Спаса родила еси душь наших…»

Слова молитвы, заученные много лет назад, зазвучали в душе легко, непринужденно. А озябшие ладони почему-то стали теплыми-теплыми.

Лика зажгла перед иконой свечу и хотела уже продолжить молитву, но за спиной раздались чьи-то шаги. Обернувшись, она увидела двух пожилых женщин в платках.

«Платок! Я с непокрытой головой, вот балда. И ведь казалось же: что-то должна захватить с собой. Вот бесы, вот гады! Точно влезли в меня. Надо ж было такое забыть», – мелькнули мысли.

А потом прямо над ухом раздалось:

– Четверо короедов, и все на моей шее сидят. Сын, дочь и двое деток. Не работают нигде. А ты, баба, плати за все!

– Но за квартиру-то хоть плотют?

– Какое там! Сама плачу. А ведь все дорожает. И квартплата, и свет, и телефон. В этом, как его там… А, вспомнила, в Интернете! Спрашиваю: «Что делаете? Почему не спите?» Они говорят: «Сидим». И вот они посидят-посидят незнамо где. А потом такие счета за телефон приходят, ужас!

Конечно, с раздражением подумала Вронская, человек несовершенен. И кто без греха, пусть первый бросит в меня камень. Но все-таки какие-то уж очень невоспитанные эти женщины. Мешают, сбивают с молитвы!

Невольно выслушав жалобу на Интернет-зависимых короедов, Лика переместилась на противоположную сторону храма, подальше от болтливых прихожанок.

Она просила у Бога помощи, просила сил, чтобы отпустить Франсуа. Но буквально через минуту за спиной вновь зазвучали те же голоса.

– А туалет здесь есть, интересно?

– Думаю, должен быть. Батюшки что, не люди?

– А меня туда пустят? А то я на работе сходить не успела. И сейчас мучаюсь.

– Если не пустят, это неправильно будет. Что им, жалко, что ли?

– Как же писать хочется! Прям до смерти!

Лика осмотрелась по сторонам. Надо прятаться, это очевидно. С ее-то темпераментом еще пара минут – и она точно сорвется на нравственно-воспитательный спич. А сейчас не место, не время. Со своими бы проблемами разобраться вначале.

Сбоку виднелся полукруглый дверной проем. Лика сделала пару шагов, разглядела небольшие ступени, ведущие в полутемную комнатку. И, не выдержав, осуждающе оглянулась.

Возле иконы с изображением апостола Луки больше никого не было. Странные женщины исчезли!

«Но в церкви же такая акустика, что даже на цыпочках неслышно не пройдешь, – ошалело подумала Лика. – Бесы, точно бесы. Мамочки, что же делать! К священнику, срочно. Я думала, что самое страшное – это когда в четыре часа ночи вдруг сам по себе врубается музыкальный центр. Когда в квартире раздается вой, какое-то хихиканье. Так случалось во время работы над последним романом. Я была не права! Вот он где, ужас! Чертовщина в церкви! Тетки-то испарились! Мне точно надо исповедоваться, причащаться, каяться! Все и по полной программе!»

Она хотела пойти к женщине, продававшей у входа в храм свечи и иконы. Спросить, когда можно поговорить с батюшкой. И так заторопилась, что ударилась коленом о незамеченный в полумраке выступ.

«Бесы, бесы, – уныло думала Лика, массируя коленку. Пришлось даже опуститься на ступени, нога совершенно не сгибалась, от попытки сделать шаг искры летели из глаз. – Ничего, я вам еще покажу. Вы из меня изгонитесь, как миленькие».

Она вздрогнула, заслышав шаги. И обомлела. Откуда-то сбоку – видимо, в эту комнатку был еще один вход – появились двое. Парень в очках, лицо усыпано веснушками. Ничего примечательного, похож на студента-«ботаника». Но его спутник, священник…

«Зачем батюшке такое лицо? Разве можно со столь броской внешностью проводить службы? Да на него все женщины, наверное, смотрят, глаз отвести не могут, – думала Лика и понимала, что уже минимум в пятый раз оглядывает угадывающуюся под рясой стройную фигуру, и серые глаза с длинными ресницами, и четко очерченный рот, который не скрывают небольшие усики и аккуратная бородка. – Как он молод для священника, ему тридцатник максимум. И как не похож на тех монахов, которых я видела, когда готовила репортаж о монастыре. Лица монахов поражали своей одухотворенностью, искренней верой. Но не такой земной, завораживающей красотой!»

Они не заметили ее, скрытую полумраком и выступом колонны.

– Исповедь проходит здесь, Коля, после нее верующий принимает причастие, – сказал священник. – Но сейчас тебе лучше повременить. Ты давно не приходил в церковь, поэтому тебе следует сначала попоститься, чтобы в смирении и молитве вспомнить все свои прегрешения.

– Отец Алексей, – голос парня звучал раздраженно. – К чему этот бюрократизм? Православная церковь вообще склонна к бюрократизму, как вы думаете?

«Он офигел, – подумала Лика. – Мне почему-то начинает казаться, что я на пресс-конференции. Манера задавать вопросы у этого „ботаника“ какая-то уж очень журналистская».

Священник пожал плечами.

– Нет, конечно. Православная церковь – это Тело Христово. В церкви Христос живет в людях, в каждом человеке. Только православная церковь получает на Пасху благодатный огонь. Она всегда была близка людям, была с людьми. И то, что я прошу тебя подумать перед исповедью, – это не бюрократизм. Покаяние есть одно из главных таинств. Пусть же душа твоя примет его целиком и полностью.

– Отец Алексей, мне некогда. Ситуация очень серьезная. Я… я… – парень запнулся. А потом, вздохнув, снял очки и едва слышно закончил: – Я хочу убить.

– Коля… Да даже думать об этом грех смертный!

– Они сами виноваты! Мои однокурсники, близнецы Грековы. Никитос и Александрос, их так на факультете называют. Они достали меня!

– Давай не будем обсуждать это в храме, – сказал отец Алексей и перекрестил своего собеседника. – Приходи завтра в педагогический колледж. Знаешь, где он находится? Приходи. Я там физику преподаю, у меня завтра всего одна пара. Потом поговорим, хорошо? У нас будет больше времени. Мне надо готовиться к проведению службы.

Парень утвердительно кивнул и пробормотал:

– Ладно.

– Точно придешь? Ты ничего не утворишь, обещаешь?

– Хорошо, хорошо, – быстро закивал Коля. – А почему вы физику преподаете? Денег не хватает? Каково вообще финансовое положение священников?

«Журналист, – окончательно уверилась Лика. – Типичная наша разводка-провокация. Какой неприятный субъект!»

– Физику я преподаю, потому что мне это нравится. И потому что ее законы лишь подтверждают светлую волю небесного Отца нашего Создателя. А деньги… Будет день, будет и пища.

– Пища разной бывает!

– Чревоугодие, Коля, тоже грех, – отец Алексей улыбнулся. – Я стараюсь не грешить.

Когда они ушли, Лика выбралась из своего укрытия. Храм уже стал заполняться верующими. Но она поняла: выстоять службу с больной ногой не получится. Но дело не только в ноющем колене. Странные женщины, странный парень, нетипичный священник – все это выбило Лику из колеи. Душевного покоя, требуемого для присутствия на богослужении, не было и в помине.

«Мне показалось, что этот Коля разводит отца Алексея, – думала Лика, возвращаясь к машине. Верный небесно-голубой „фордик“ ждал ее на парковке возле прокуратуры, где работал следователь Володя Седов. – Коля пытался спровоцировать батюшку. Но зачем?»

Ей очень хотелось обсудить последние события с приятелем. Увы, окна его кабинета были темными. Тогда она решила вернуться в храм и поговорить со священником. Страшно, конечно, рассказывать про свои грехи. Но что делать? Днем раньше, днем позже. Не жить же с погаными бесами. Надо не откладывать разговор, а решаться…

– Как все прошло? Тимур Андреевич, вы бэйдж забыли снять!

Тимур Антипов проследил за направлением взгляда косметолога клиники «Ле Ботэ» Ольги Зацепиной и рассмеялся.

– То-то мне в ресторане заказ принесли в считаные минуты! – сказал он и снял с лацкана пиджака пластиковую карту с надписью «Тимур Антипов, член Общества пластических, реконструктивных и эстетических хирургов России, владелец клиники пластической хирургии „Ле Ботэ“».

Он набросил белый халат и удовлетворенно потер руки, уже тронутые проказой пигментных пятен.

– Знаете, Оленька, а съезд прошел хорошо. Можно сказать, продуктивно. Меня поразили цифры – только в Москве, оказывается, работают уже более 200 пластических хирургов. А еще мне понравилась идея о выработке кодекса пластического хирурга. Как вспомню те ягодицы – так вздрогну!

Тонкие брови Ольги взлетели вверх.

– Неужели ее все-таки взяли на операцию?

Тимур Андреевич кивнул. Пациентка, которую запомнили все сотрудники клиники вплоть до уборщицы, пришла на прием вместе с мужем. Он и настоял на консультации. Задачи, которые мужчина хотел решить посредством операции, вызвали бы ужас у любого специалиста. Муж категорически настаивал на установке супруге гигантских имплантатов в ягодицы. Такие имплантаты грозили буквально тянуть попку девушки к земле. И все объяснения насчет того, что эта операция представляет угрозу для здоровья его жены и просто изуродует ее фигуру, вызвали настолько зычный крик, что суть проблемы узнали все, и работники, и пациенты. А площади в клинике немаленькие и звукоизоляция отличная. Тем не менее кто-то из коллег взял грех на душу и прооперировал несчастную женщину. И вот итог! По торговому центру, куда как-то забежал Тимур Андреевич, шла гусыня. Женщина тоже его узнала, но, густо покраснев, ничего не сказала, лишь втянула голову в плечи и заковыляла прочь.

Антипов вздохнул:

– Прооперировали, конечно. Пластическая хирургия нынче в моде. Она становится все более доступной. И это провоцирует появление нечистых на руку дельцов от медицины. А ведь главная заповедь в нашем деле – не навреди. Хороший хирург, я уверен, ни за что не стал бы проводить такую операцию.

– Но мы ведь сделали выводы из этой ситуации, правда? – осторожно заметила Ольга, чуть наклоняясь вперед.

– Да, Оленька, у нас, к счастью, появился профессиональный психолог, Миша Громыко. И работать сразу стало комфортнее, – сказал Тимур Андреевич, стараясь не коситься в расстегнутый белый халатик косметолога. И все равно невольно заглядывал, про себя отмечая: не нужны девушке имплантаты, у нее отличная грудь, полная и идеальной формы. – Это он общается с людьми, которые хотят решить свои немедицинские проблемы при помощи скальпеля. Он профессионал, и варианты «отрежьте мне что-нибудь, чтобы меня мужчины любили» отсеиваются автоматически. А сколько энергии высасывали раньше такие клиентки! Она придет, гадостей наговорит, ей легче. А мне как в операционную идти, когда внутри все клокочет от ярости?!

Антипов открыл ежедневник, потом посмотрел на часы. На вечер запланирована только одна операция, липосакция бедер, ничего сложного, он скоро освободится.

«Отлично, – обрадовался хирург, – уберу лишний жир, и сразу домой. А впрочем, позвонить Ларио можно и из машины».

– Тимур Андреевич, а могу ли я присутствовать на вашей операции? – поинтересовалась Ольга.

В ее голосе Антипову почудилось скрытое волнение.

«Девочка тоже хочет стать хирургом? А впрочем, почему нет, – подумал он и улыбнулся. – Образование есть, появится и опыт. Не вечно же ей пилингами заниматься».

– Конечно, Оленька. Хотя там липосакция, которую вы уже не один раз видели. Но если хотите – пожалуйста.

Косметолог закусила губу, видимо, пытаясь придумать какие-то объяснения. Но так ничего и не сказала, только тяжело вздохнула.

«Чудная она. То пирогов принесет, то сувенир смешной презентует. Подлизывается к начальнику? А смысл? У нее от клиентов отбоя нет, без работы не сидит, так что на зарплату вряд ли жалуется. И в операционной все время торчит. Точно, наверное, переросла косметологию, на большее нацеливается», – решил Тимур Андреевич и сразу же позабыл о девушке.

Оперировал машинально, уверенно. Мыслей о пациентке, плавающей в ватных облаках наркозного сна, у него тоже не было.

Вот Ларио, вот молодец! Если все получится так, как он говорит, в коллекции антиквариата появится редкостный, уникальный экземпляр. Настоящая реликвия! Да за нее любых денег не жалко!

«Только бы все сработало», – подумал Антипов и повернулся к ассистенту.

– Я закончил. Можно будить пациентку!

С раннего утра управление стояло на ушах. В коридорах Лубянки вовсю дымили даже некурящие. Ссоры вспыхивали на пустом месте и так же внезапно перерастали в дружеское братание. Но Сергея Филимонова вовсе не удивляла нервозность чекистов. Он и сам сидел как на иголках. Сегодня должна была завершиться операция по задержанию шпиона, разработка которого велась в общей сложности пять лет.

– Ну что, майор, готов стать подполковником?

Николай Рахманько со всего маху ткнул Сергея в плечо. От неожиданности Филимонов, равнодушно таращившийся на плакат с пухлощеким карапузом, размещенный на фасаде «Детского мира», едва устоял на ногах. Однако все же устоял, потом ударил коллегу под дых, но тот угадал его намерение. Кулак Сергея встретили напряженные кубики пресса.

– Готовься надеть новые погоны, – не унимался Николай. – Сейчас сцапаем красавца, и все пряники тебе. Ты же у нас составлял схему проведения оперативных мероприятий. Опера не звонили, как там все проходит?

Сергей отрицательно покачал головой. Больше всего ему хотелось, чтобы история со шпионом наконец пришла к своему логическому завершению. Чтобы щелкнули на его запястьях наручники. А затем – и дверь тюремной камеры за поникшей спиной. И можно спокойно выбросить Доминика Полынского из головы. И подумать о том, что сегодняшний день, возможно, определит всю дальнейшую жизнь…

Но Колю просто распирало от желания потрепаться. Расправив ладонью свои роскошные черные усы, он сел на стул, отодвинул небольшой бюст Дзержинского в сторону – тот мешал ему водрузить на стол локти – и удовлетворенно сказал:

– Да, сейчас немцы будут воду мутить. Наших посольских домой отправят, как пить дать.

– Может, не вышлют, – вяло ответил Сергей, продолжая рассматривать карапуза. – У нас же столько фактуры на руках. Нравится это БНД[21] или не нравится. Надо было тоньше работать со своими кадрами. Полынский же в каждую дырку лез. Он вербовал сотрудников министерства обороны, пытался получить доступ к защите диссертаций военной тематики, основал для прикрытия коммерческую фирму. И с ней тоже спалился. Так как вся коммерция сводилась к выяснению информации об объеме российских торговых сделок по вооружению.

– Сукин сын, – на щеках Коли заиграли желваки. Он проникался к каждому преступнику такой лютой ненавистью, что иногда Сергею даже становилось завидно. Сам-то он к ним относился спокойно, холодно, без лишних эмоций. – Вот урод! Причем что обидно. Мы пять лет с ним парились. Мы сейчас его сцапаем. А потом их президент напишет письмо нашему.

– Там не президент, Коль. А канцлер.

– А какая разница? Все равно, накатает бумагу. Так и так, просим помиловать. И поедет господин Полынский из российской тюряги на родину в Дойчланд.

– Пусть едет, – махнул рукой Сергей. – Мы быстро его высчитали. И все эти пять лет были, по сути, игрой с БНД. Попыткой вычислить их интересы, методы работы.

Контрразведке, и правда, оперативно удалось выяснить истинные намерения Доминика Полынского. Польский офицер, в советские годы проходивший обучение в Военной артиллерийской академии в Ленинграде, он эмигрировал в Германию, работал в Русском институте армии США. А затем получил должность профессора в Европейском центре безопасности Маршалла, в Гармиш-Партенкирхене. Преподаватель, готовящий офицеров-страноведов, сразу же привлек внимание БНД.

В Россию Доминик Полынский прибыл как руководитель миссии, доставлявшей гуманитарную помощь мотострелковой дивизии. Однако первый же завербованный им офицер министерства обороны бросился в ФСБ. Так как понял, какого рода сотрудничество интересует немецкого профессора. Поэтому появилась возможность контролировать каждый шаг Полынского в России. И БНД, возможно, предполагала, что их агент попал в поле зрения российских спецслужб. Последний год Полынский не приезжал в Москву. Немецкая разведка явно провоцировала ФСБ на выявление агентуры шпиона, но россиянам хватило ума и терпения не делать резких движений. И Полынский прибыл вновь, рассчитывая получить сведения военного характера, составляющие государственную тайну. Брать шпиона предполагалось в сквере на Цветном бульваре, где Полынский назначил встречу агенту. Но почему молчат опера? Неужели операция сорвалась?

– В столовую, говорю, пошли! – Коля встряхнул Сергея за плечо. – Не дрейфь, нормалек все будет. Пойдем, перекусим, обсудим, когда ты проставляться будешь.

Сергей с досадой поморщился. Перекусить не мешало бы, с утра он проспал, на работу пришлось собираться быстро. Да и завтракать не хотелось, сказывалось волнение по поводу операции. И не только операции. Но столовая, знакомые лица, опять эти разговоры…

– Мне надо в город отъехать, – соврал Сергей и, сдернув с вешалки плащ, выбежал в коридор.

Хотелось выйти поскорее из стен этого здания, приковывавшего все мысли к работе.

И подумать о том, что на данный момент все же важнее любимого дела. О любимой женщине! А перекусить можно хотя бы и поблизости, в чекистском ресторане «Дзержиновский». До официального обеда в ФСБ еще час, и все залы наверняка будут пустыми. Готовят там сносно. Правда, музыкальное сопровождение подкачало. Под звуки российской попсы настоящая чекистская форма прошлых лет, фотокопии документов и написанные маслом портреты руководства, которыми декорирован интерьер, выглядят несколько странно. Но это уже дело десятое…

Сергей нащупал в кармане пиджака коробочку с кольцом и вздохнул. Вика его любимая женщина, это совершенно точно, сомнений нет и быть не может. А вот является ли он для нее любимым мужчиной? Самым любимым, самым важным. Единственным. На всю жизнь…

Сотовый старательно залился мелодией, установленной на рабочие контакты, и Филимонов быстро ответил на звонок.

– Ты где шляешься? Взяли сукина сына! Пошли пьянствовать!

Коля так орал, что Сергей даже отодвинул трубку от уха. «Не надо Рахманько пьянствовать, он и без водки уже пьяный», – невольно подумал Филимонов, а вслух вежливо поздравил коллегу с успешным завершением операции. И сразу же отключился.

«Вика, Вика… Ты позволишь объединить наши судьбы? Ты впустишь меня в свою жизнь?»

Хоровод вопросов не отпускал. Сергей старался думать о том, что начинается новый этап их отношений, что он счастлив и все будет хорошо.

Старался – но в душе скребся липкий противный страх.

Первый брак принес столько боли, что долгое время Сергей даже на случайных подруг поглядывал настороженно, опасаясь повторения того кошмара, который пришлось пережить.

А потом появилась Вика. И удивительное желание все начать сначала. Рядом всегда были девушки, желающие скрасить его одиночество. Он, девушка, одиночество. Только рядом с Викой этот не любовный треугольник исчез, распался, будто никогда и не было его вовсе. Ее наивность, настойчивость, страстность. Все это вдруг как-то незаметно изменило жизнь. Так свежий дождь смывает пыль и позволяет беззаботному солнцу улыбаться в алмазной росе. Только вот страх повторения прошлого – это шпион, обезвредить которого невозможно…

Полоцк, 1128–1159 годы

Предслава отложила Библию и вздохнула. Виднелся из окошка ее кельи в Софийском соборе высокий княжеский терем. И из окон монастыря, где осталась тетушка-игуменья, тоже просматривались светлые, ладно сложенные бревнышки. Иногда даже казалось: мелькает там, в глубине светлицы, то матушка, то сестры. Не разглядеть их, конечно, не различить. Но – казалось, казалось, и горькая кручина ложилась на сердце. Давно стерлись из памяти гневные речи Святослава-Георгия, и плач Софии тоже забылся, не бередит душу. А тоска, тревога – остались. Как там батюшка, матушка? Живы, здоровы?

Нет ответов на эти вопросы. Пути назад тоже нет. Острижены девичьи косы. Под рясой и подрясником – вериги, сковали изможденное постом тело железным холодом. «Сестра Евфросиния», – говорит, обращаясь к ней, игуменья. И хорошо все это, прекрасно, светел промысел Божий.

Только вот едкая тоска-кручина… Она-то и увела Предславу из тетушкиного монастыря. Епископ Илия благословил жить тут, в келье Софийского собора, подле книг. Здесь работы куда больше, чем в монастырских стенах. Некогда горевать. Расширился скрипторий, много монахов занято переписыванием книг, и сама Предслава день и ночь стоит у пергамента.

Благословил господь своей милостью, придумала она, как сделать так, чтобы работа спорилась. Один монах заглавные литеры выводит, другой переплет делает, третий орнаменты пишет. А сам текст для переписчиков можно на несколько частей разделить. Быстрее стали книги выходить из скриптория, и покупает их знатный люд. Вырученные же деньги в помощь бедным да сиротам идут.

Работа, работа, одна только работа. А когда нет-нет да и нахлынет щемящая тоска по дому, Предслава открывает Библию. И слово Божье приносит покой и радость.

Надобно ей встать из-за стола. Задуть почти оплавившуюся свечу. И примоститься на узком топчане подле окна. Скоро займется заря, уже светлеет небо, и можно даже различить зеркальную, чуть тронутую рябью, гладь Двины. А там – утренняя молитва и новые хлопоты. А она еще не ложилась.

Надо встать из-за стола. Только нет сил. Клонится уставшая голова на темное древо…

Предславе казалось: она задремала буквально на пару минут.

Но почему келья наполнилась вдруг ярким светом? Ярчайшим! Таким, что глазам больно смотреть!

«Уже день, встало солнышко. Ах я, грешная! Получается, не была на службе? Грех, вот грех», – всполошилась она.

И, глянув за окно, истово закрестилась. Сумерки, голубоватые утренние сумерки лежали над Полоцком.

Озарена келья ярким светом…

Предслава зажмурилась. Когда открыла глаза, дивный белоснежный Ангел стоял подле иконы Божьей Матери!

Слова застряли в горле. Светел, прекрасен был лик того Ангела. А взгляд! Никогда прежде не видела Предслава таких глаз. Сама любовь, сама благодать Божья отражалась в небесных глазах. И было так много этих любви и благодати, что Предславе показалось, будто плывет она в теплых водах. Плывет, и силы великие вливаются в нее с каждым движением, с каждым вдохом.

Вдруг исчезли стены кельи. В лицо ударила свежая утренняя прохлада. И Предслава с изумлением поняла: как по тверди, ступает она по воздуху, увлекаемая светлым Ангелом. Ступает, не падает.

Крепко спит Полоцк. Не видит никто их шествия. Разве что алый краешек солнца, показавшийся за рекой, приветствует Святого Духа.

Босые ноги захолодила роса. Предслава очнулась, оглянулась окрест. Невероятно! Вот уже стоит она на берегу Полоты. Рядом деревянная церковка Спаса. Каменная усыпальница епископов полоцких. Луг да кучерявые заросли орешника. Сельцо это, что в двух верстах от Полоцка.

Не может быть такого! Она шла по воздуху? Летела вольной птицей? Как же боязно вспоминать. В это невозможно поверить! Но получается, что так…

– Евфросиния, здесь тебе надлежит быть!

Она перекрестилась. Чудеса, да и только! Слышит она глас Ангела. Но заливаются в орешнике птицы. Не вспугнул их громкий голос, не потревожил.

– Евфросиния, здесь тебе надлежит быть!

И через минуту снова раздалось:

– Евфросиния, здесь тебе надлежит быть!

Осенив ее крестом, Ангел исчез. Погас, как задутая свеча. Будто и не было ни его, ни странного шествия, ни громогласного наставления.

Предслава упала на колени.

– Благодарю тебя, Господи, что указал мне путь мой, – зашептала она. – Да свершится воля твоя.

Помолившись, она заторопилась назад, в Софийский собор. Ноги, казалось, сами несли ее над землей. Откуда только силы взялись, после бессонной ночи, после приключившегося с ней дива дивного?..

– Владыка! Владыченька! Радость-то какая! – воскликнула Предслава, увидев подле собора величавую фигуру епископа Илии.

Поцеловав его руку, она поспешила рассказать епископу все-все. И про видение Святого Духа, и про чудесное шествие в Сельцо, и про слова, что вымолвил Ангел.

– Знаю, Евфросиния, обо всем знаю, – промолвил епископ и перекрестился. – Мне тоже Святой Дух являлся. От волнения я и не запомнил почти ничего. Только наказ его. Чтобы отдал тебе Сельцо. Будем звать на совет князей – дядю твоего Бориса да батюшку, Святослава-Георгия. Хоть и числится Сельцо за Софийским собором, не могу я принять решение без согласия князей. Но разве станут они противиться воле Божьей?

Прав да не прав оказался епископ Илия. И в самом деле, побоялись дядя и отец против Бога идти, решились отдать Сельцо Предславе.

Да вот только… Дело, конечно, Божье. Но помощь-то для создания монашеской обители земная нужна.

Сердито нахмурил батюшка брови.

– Не было моего благословения на твой постриг, Предслава. И посему помогать тебе боле не стану.

Князь Борис, по лицу было видно, хотел поспорить с братом. Но – не решился. Сказал только:

– Не моя ты дочь, Предслава. Коли нет согласия твоего отца, то я перечить ему не буду.

– Не беда, дядя, – сказала Предслава и кротко улыбнулась. Хотя щемило сердечко, заходилось от обиды. Столько лет отца не видала, соскучилась. А суров батюшка, до сих пор обижен. Ну да простит Господь его гордыню. – Бог мне поможет обитель создать. Не бросит он меня на пути сем.

Она ушла в Сельцо, захватив с собой лишь Библию и каравай хлеба. И только одна монахиня решилась помочь Предславе в устройстве новой обители.

Им казалось: не смогут. Не справятся. Не бывать в Сельце монастырю.

Но, когда Предслава со своею спутницей добрались до Полоты, подле церкви Спаса уже вовсю стучали топоры. Весть о чудодейственном видении распространилась быстро. Весь Полоцк, казалось, неожиданно вышел на помощь для обустройства обители невест Христовых.

Хозяйственные хлопоты изматывали Предславу. Но, несмотря на усталость, она каждую минуточку благодарила Господа за великую поддержку.

Чудесный светлый Ангел исчез. Но чудеса, являемые милостью Божьей, продолжались.

Невероятно быстро преобразилось Сельцо, все окрест задышало красотой и покоем. Потянулись девицы в монастырь. Открылась школа. И деревянная церковка едва вмещала всех сестер, пришедших на службу.

Новый храм пришла пора возводить. Большой, просторный. Но вот как, на что?

«Надо ехать в Полоцк, – пронеслось в голове. – Помощи просить у князей. Дело-то божеское. Не смогут не понять».

И Предслава заторопилась. Распорядилась запрягать подводу, захлопотала, благословила сестер на труд. Тем временем у монастырских ворот появились девушки. На минуточку игуменья замерла, вглядываясь в их лица, а потом бросилась навстречу.

– Сестрички! Родные! Как же я соскучилась по вам! – выдохнула Предслава, обнимая Гордиславу.

Родная сестра, а выросла-то, выросла – не узнать, красивая, статная!

И Звенислава, дочь Бориса, изменилась, похорошела. Тоже, помнится, совсем маленькой была, сущее дитя. А сейчас – девица на выданье!

– Хорошо, что приехали, – заговорила Предслава и знаком подозвала стоящую в сторонке монахиню. – Помолитесь здесь, с сестрами побеседуете. Просите Бога о милости, и воздастся вам. Все будет, и женихи, и деточки здоровенькие. Попрошу сейчас сестру в трапезную вас свести. Проголодались с дороги? Знаю, проголодались. Может, не так сладок монашеский хлеб, как княжеский. Но вы уж не побрезгуйте.

– К тебе наша просьба, игуменья Евфросиния, – тихо сказала Гордислава, теребя кончик русой толстой косы. – Не знаю, как сказать. Отказа твоего боюсь.

Звенислава перебила сестру:

– А я не боюсь! Сможет Предслава понять наше желание. Сама она видела, как несправедливо все устроено в княжестве. Господь говорит: живите в мире, не убивайте. Да только года не проходит, чтобы наше войско в поход не выступало… Хотим мы постриг принять, игуменья. Помоги нам!

Предслава всплеснула руками. Вот сестры, вот надумали! Решимость на лицах, серьезны намерения. Да только что она скажет Борису и Святославу-Георгию?

А Звенислава все не унималась.

– Вчерась видела я Ангела, сестра. Так ясно видела, как тебя сейчас вижу, понимаешь? И сказал он мне: возьми все свое приданое, и золото, и утварь златую, и порты.[22] И снеси все это в Спасскую обитель. Помощь нужна игуменье Евфросинии в возведении нового славного храма.

Предслава похолодела от волнения. «Будь по-вашему, – подумала она. – Новый храм, и правда, пора строить. И вот привел Господь ко мне сестер. И какие-никакие средства появились на начало строительства. Воля Небесная и сестричек моих призывает».

Через месяц нарекли Гордиславу Евдокией. Евпраксией стала Звенислава.

Мысли о новом храме захватили Предславу целиком и полностью.

Учит ли она деток в воскресной школе. Переписывает ли книги. Скручивает ли тонкие, пахнущие медом свечи на радость Господу. А думы все одно вокруг храма крутятся. Думается о том, какое местечко дивное, на берегу Полоты, припасено. О том, что везут уже на телегах плинфу,[23] что печь строят для обжига. Только вот зодчего для строительства все не находилось. Об этом молилась Предслава, когда в ее маленькой келье появилась монахиня и молвила:

– Матушка, там какой-то человек пришел, Иоанном назвался, вас спрашивает.

Она заторопилась в покой, где ожидал незнакомец.

Растерянное, смущенное лицо, натруженные руки, быстро отмечала Предслава, оглядывая мужчину.

Внезапно он упал на колени, перекрестился и с жаром заговорил:

– Матушка Евфросиния, ты ли это призываешь меня на дело великое? Глас я слышал ночью. Сказал он: «Иоанн, восстань, и иди в Сельцо на дело Вседержителю Спасу». Зодчий я, матушка, церкви Параскевы Пятницы и Бориса и Глеба в Бельчицах возводил. Не поверил я гласу, решил, с ночи привиделось. И вот стало пред глазами вдруг темным-темно. Только здесь очнулся. Не гневайся на меня, матушка Евфросиния. Прости, Христом Богом молю, прости!

«Он напуган, – подумала Предслава и жестом показала, чтобы зодчий поднялся с коленей, сел на скамью. – Как же он напуган. Помоги, Господи, найти мне слова успокоения для раба твоего Иоанна».

– Хоть и не я тебя призываю, но слушай ты того гласа. Храм нам надобно возвести. Сподобил Господь своей милостью. Успокойся. Не бойся ничего. Не надо бояться волю Небесную выполнять.

– Да будет так. Высоко в небо храм вознесется, – уже спокойнее сказал Иоанн. – И келью я для игуменьи сделаю пригожую. В форме креста будет та келья…

Предславе казалось: не по дням растет храм, по часам. И тридцати недель не прошло – а вот уже стены высоченные в Полоте отражаются и половина купола.

«Закончим, закончим к ближайшему празднику, – радовалась игуменья, осматривая строящуюся церковь. – И просторно там будет, и красиво».

Только Иоанн почему-то все чаще хмурился. Наконец Предслава не вытерпела, потребовала сказать, в чем дело.

Зодчий замялся.

– Матушка, не знаю, как сказать…

– Что, что Иоанн?

Он лишь развел руками:

– Плинфа, матушка… Закончилась, совсем закончилась, а часть купола, ты же видишь, не сложена. И знаю я, что нет больше в обители денег, все на храм ушли.

Денег, и правда, не было.

До рассвета молилась игуменья. Просила, чтобы сподобил Господь полоцких князей помощь оказать. Очень хотелось закончить храм к празднику. Так хотелось, так сильно, что просто мочи не было думать о рушащихся планах.

Она задула свечу, собираясь ненадолго прилечь. Но до слуха вдруг донеслись стоны, бессвязные выкрики.

«Храм? Неужто беда?» – холодея, подумала Предслава и, забыв покрыть волосы, бросилась к новой церкви.

В предрассветных сумерках у печи для обжига угадывалась фигура зодчего. Иоанн, на коленях, отбивал поклоны, крестился. И кричал во все горло:

– Слава тебе, Господи!

Она подошла ближе и зажала рот рукой, не давая вырваться невольному крику.

В печи появлялась плинфа. Кирпичик за кирпичиком. Из воздуха, из полумрака. Бог знает, откуда. С легким стуком наполнялись находящиеся внутри и различимые меж неплотно прикрытыми дверцами подносы…

Лика Вронская вела машину по заливаемому проливным дождем проспекту Вернадского, и ей казалось: машина едет невероятно медленно. Ну вот просто никуда, вредина, не торопится. Игнорирует вжатую в пол педаль газа. Или это все фантазии? Связанные с тем, что предстоящая беседа с отцом Алексеем вызывает панический ужас?..

…Вчера вечером, толкнув обнаруженную в церкви дверь со вполне светской надписью «дежурный священник», Лика вздрогнула. За столом сидел тот самый батюшка, чей разговор со студентом-«ботаником» она невольно подслушала.

Красивое лицо священника вблизи выглядело еще эффектнее. Большие серые глаза с длинными ресницами походили на звезды, чистые, яркие.

Отец Алексей первым нарушил молчание.

– Здравствуйте!

«Улыбка у него тоже располагающая», – подумала Лика и, сделав над собой усилие, приступила к рассказу.

О своих книгах. О странной, внезапно появившейся склонности причинять боль.

До особо пугающей части – про бесов – Лика дойти не успела.

В комнату вошел юноша в длинных черных одеждах. В его руках было огромное, расшитое золотым орнаментом одеяние.

– Ох, балует меня диакон, помогает… Мне надо облачаться к службе, – виновато сказал отец Алексей. – Мы можем поговорить после ее завершения. Или приходите ко мне завтра. Знаете, прихожан после службы много остается, у всех вопросы. Как крестить, как поминать, как венчаться. А завтра я смогу вам уделить больше времени. Если хотите, можете приехать…

И он продиктовал Лике уже знакомый адрес педагогического колледжа.

Ночь прошла на удивление спокойно. Проснувшись задолго до того, как музыкальный центр огласил светлую спаленку латиноамериканской мелодией, от тычущегося в лицо холодного носа Снапа, Лика улыбнулась. Она и забыла, что можно спать так сладко, крепко и безмятежно – как в детстве. Но потом чувство необычайной душевной гармонии вдруг исчезло.

Лика собиралась на встречу с отцом Алексеем и ужасалась тому, что лезло в голову. Ей, без особого фанатизма относящейся к своей внешности, почему-то срочно понадобилось сделать маникюр или педикюр.

Съездить к родителям, появиться в офисе, или навестить подругу Маню, или…

Потом в считаные секунды спряталось солнце, в стекло настойчиво затарабанили струи дождя.

«А зонтик остался в машине, – уныло подумала Лика и выключила фен, машинально отметив: длинные светлые волосы уже более-менее уложены. – Как же не хочется выбираться из дома. Но надо прекращать этот мысленный понос. И ехать к отцу Алексею. Поняли, бесы?! Поняли, мерзкие твари?! Я буду сопротивляться!»

…Сопротивляться получалось с трудом. Верный «фордик», казалось, вступил в заговор с темными силами и вез Лику по залитым водой проспектам нарочито медленно.

Припарковав наконец строптивую машину у колледжа, она быстро взбежала по ступенькам, толкнула тяжелую дверь. Бдительная вахтерша за столиком у входа сразу же огласила холл зычным:

– Девушка, вы к кому?

– К… отцу Алексею, – пролепетала Лика, понимая, что фамилию священника она так и не выяснила.

– Второй этаж, – царственно кивнула вахтерша, преисполняясь чувства собственной значимости.

В аудитории не было никого, кроме стоящего у окна мужчины в темно-синей «тройке».

– Здравствуйте! Как непривычно вас в такой одежде видеть!

– Присаживайтесь, – отец Алексей махнул рукой на первую парту напротив учительского стола. – Непривычно, говорите? Мне, если честно, в церковном платье уже удобнее. Иногда ловлю себя на мысли, что смотрю на костюм и мне неловко, брюки-то видны. Но преподавать в рясе не стоит. Пару раз было, не успевал переодеваться. Студенты отвлекаются.

Лика поерзала на стуле. Говорить про бесов страшно, лучше отсрочить, спросить что-нибудь другое. Тем более это действительно любопытно – священник, преподающий физику.

– В семинарию я уже после пединститута поступил, – охотно откликнулся отец Алексей. – Мама у меня болела, врачи говорили, шансов нет. Онкология, запущенная. Лекарства оказались бесполезны, с утра до ночи – крики, стоны, сил не было слушать, и жалко, помочь нельзя. Тогда я впервые за много лет пошел в церковь. Молиться почти не умел, только просил: помоги, Господи. После третьего похода в храм маме стало лучше. Врачи не верили, что такое чудесное исцеление возможно. Я понял, что это небеса дали знак.

– Знак… Знаете, наверное, мне тоже был дан знак, – выдохнула Лика.

И поняла, что больше не волнуется, что действительно может теперь рассказать все о самом страшном. Присутствие отца Алексея вызывало у нее не испытываемые ранее эмоции. Очищение, умиротворение, покой, доверие. Он сам вдруг показался Лике храмом Божьим. В котором всегда ждут, всегда помогут.

– Ну, Лика, что же вы так сурово к себе относитесь? – в серых глазах-звездах мелькнула укоризна. – Успокойтесь, не преувеличивайте. Нет в вас никаких бесов. Если нечистая сила в плен берет человека, это по-другому выглядит. Я видел такое, во время паломничества в Троице-Сергиеву лавру. Туристов там больше, чем монахов и священников. Вошла в храм группа, я и внимания не обратил, молился, так, заметил краем глаза, что, похоже, экскурсовод что-то объясняет. Потом вдруг слышу – как будто звериный рык. Женщина на пол упала, пена изо рта, кричит, себя не помнит. Ее кто-то подхватил, из церкви вывел.

– И что с ней потом стало?

– Не знаю. Надеюсь, хватило ей сил пойти к батюшке. Сам человек уже не может справиться с нечистым. И у священника часто сразу не получается беса изгнать. Противится этому бес.

– Вот-вот, – с жаром заговорила Вронская. – Со мной тоже так было. В церковь вчера еле доехала. Сегодня к вам на встречу так не хотелось идти. Противится эта гадость, совершенно точно противится!

– Это другое, – твердо сказал отец Алексей. – Это препятствия. Но не плен. Зачем-то было нужно, чтобы вы в церковь пришли.

– Живу плохо. Исправляться надо, наверное?

– Все мы грешные, – священник едва заметно пожал плечами. – Но смертные грехи… Мне кажется, вряд ли. Только вот аборты… Многие думают, не убийство.

Лика отрицательно покачала головой.

– Слава Богу! Аборт – большой грех, и православная церковь об этом говорит. Многие ведь не знают. А то, что живете невенчанными, так это ведь исправить можно. Исправите, когда поймете, что супружество с благословением Божьим и лучше, и чище. И раскаетесь. Семья есть основа Церкви Христовой. Источник личного блага, счастья великого. В свое время и вы поймете это… Но теперь… Нет, здесь что-то другое. Я думаю, зачем-то было угодно, чтобы вы появились в храме, открыли свое сердце.

От этих рассуждений Лике снова стало страшно. Неопределенность пугает. И звучит это как-то… очень уж непонятно… Зачем-то было нужно… Кому? ТАМ? ЕМУ? ИМ? Но ведь она, она… же обычная. Не самая плохая, не самая хорошая. И ей нравится жить так, как она живет. Вот прекратит истязать Франсуа стервозными пытками, и все наладится. Офис, издательство, встречи с подружками, спортзал. Не надо никаких изменений. Не надо, не хочу, мысленно твердила Лика, пугаясь все больше и больше.

Чтобы хоть как-то справиться со страхом, она решила перевести разговор на другую тему.

– Кстати, я ведь вчера случайно ваш разговор с парнем услышала. Извините, действительно не нарочно.

– О Господи! – перебил ее священник. – Этот мальчик, Николай… Мне приходилось все время себе напоминать, что все мы грешны, что надо возлюбить ближнего своего. Он говорил такие ужасные вещи! Он оскорблял церковь, смеялся над верующими. Спрашивал про мою личную жизнь, про доходы. Как говорят студенты нашего колледжа, достал! Хотя все мы грешные, и надо прощать друг другу обиды, как милостивый Отец наш Небесный отпускает наши прегрешения.

– Про личную жизнь я не слышала.

– А мы сначала в дежурном покое говорили. Потом он попросил показать, где исповедь проходит. Затем сказал, что убить хочет.

– Знаете, меня слегка удивило, что вы ему встречу на завтра назначили.

– Он говорил неискренне, я это понял. Мне ведь приходилось в тюрьмах и службы проводить, и исповедовать. Он не преступник, этот мальчик, и не замышлял дела небогоугодного. Но что ему было нужно – я так и не понял. Кстати, а Коля ведь и не пришел сегодня. Простите…

Отец Алексей ответил на звонок сотового телефона. Лика успела заметить – на дисплее телефона появилась фотография женщины.

– Моя супруга, – закончив разговор, отец Алексей залистал фотоархив в памяти мобильного. – А это сын, вот дочка.

«Жена, – подумала Лика, с интересом рассматривая изображение, – совсем не похожа на тот образ, который ассоциируется у меня со словом „матушка“. Красивая, со стильным каре. Темно-рыжие волосы, скорее всего, крашеные. А детям-то лет десять-пятнадцать. Получается, отцу Алексею ближе к сорока. Просто выглядит моложе».

– Не бойтесь, Лика, – сказал на прощанье священник. – Вижу, напуганы, вижу, переживаете. Доверьте свое сердце и помыслы Богу. На все его воля.

– Хорошо, – она сглотнула вдруг подступивший к горлу комок. – Спасибо вам большое. Мне так легко стало, как камень с души упал. Вы на машине? Подвезти вас?

Отец Алексей кивнул.

– Да, если не трудно, к церкви. Что-то не завелись сегодня мои «Жигули».

Уже в «Форде», скептически оглядев заваленный плюшевыми собачками салон, священник щелкнул замком портфеля.

– Вот, возьмите, – он протянул Лике икону, книгу и компакт-диск. – Да поможет вам Бог!

На диске оказались утренние и вечерние молитвы. Под их возвышенное звучание Вронская и не заметила, как доехала до церкви.

Попрощавшись со священником, она решила зайти к своему приятелю, следователю Владимиру Седову.

«Вчера переговорить с Володей не получилось. Но сегодня точно его найду, меня просто распирает от желания рассказать новости, – думала Вронская, входя в здание. – Как же хорошо сейчас на душе! Как радостно! Как спокойно!»

Но буквально через минуту от светлого настроения не осталось и следа.

В коридоре она встретила оперативника Пашу. И только собралась поинтересоваться, как у него дела, как поживает ее подруга и Пашина жена, инструктор по аэробике Татьяна. Но, не дожидаясь вопросов, парень замахал руками.

– Погоди, не обижайся, не до тебя! А если ты к Володе, то его нет, он с ночи на выезде. Опять убийство. Два трупа вроде. Я сейчас туда, времени нет вообще.

– Подожди. А кого убили? Опять бомжей или алкоголиков?

Паша отрицательно покачал головой.

– Вроде, передали, два молодых парня. Похоже, близнецы.

– Близнецы?!

Какие-то мгновения Лике казалось: в мозгу словно защелкали стеклышки калейдоскопа, вот-вот должна сложиться картинка.

Церковь, полутемная комнатка, отец Алексей, мальчик-«ботаник».

Да. Точно. Он говорил о том, что хочет убить однокурсников-близнецов.

«Как же так, – ошалело подумала Лика. – Отец Алексей, как же так? А как же Бог? А ваша якобы интуиция? Он убил, убил. Близнецы… Маловероятно, чтобы совпадение».

– Я еду с тобой, – Лика поймала Пашу за рукав. – Мне надо поговорить с Володей. Если все так, как я предполагаю, то это очень срочно!

– Гора Кайлас, находящаяся в Тибете, почитается как святыня всеми религиями близлежащих стран…

Гаутама почти не прислушивался к голосу гида в традиционной одежде тибетского монаха.

От красоты величественной горы, возвышающейся среди снежных вершин над долиной, захватывало дух.

Он жадно смотрел на сияющие в лучах солнца снежные склоны. На вечных кочевников, равнодушно пасущих стада овец. На зеленые и красные полотнища трепещущих на ветру молитвенных флагов. Рога яков, чортен-пирамида, сложенная из камней со священными мантрами, к юго-западу от Кайлас. Все это лишь оттеняло чистоту снегов, рождавших чистоту чувств. А высота и безграничность небесного свода, подсвеченного янтарными облаками, вызывали ощущение божественного присутствия.

– Это магазин «Манеки-неко»? Мне нужен Александр Рубинов.

Горько вздохнув, Гаутама выключил диск с виртуальной экскурсией в Тибет и закрыл ноутбук.

Возвращение в реальность показалась ему слишком жестоким. Друзья и знакомые всегда называли его не иначе как Гаутама, в честь Сиддхартхи Гаутамы. Или Будды Шакьямуни, что в принципе одно и то же, так как является именем божества, покорившего его своим учением очень давно.

Еще и это название магазина, «Манеки-неко». Манеки-неко никакого отношения к любимому буддизму не имеет. Это японский талисман удачи, кошка с поднятой лапкой. Если поднята правая лапа, кошка приманивает деньги и удачу, левая – покупателей и гостей. Этот магазин приобретался уже как зарегистрированное предприятие. С перерегистрацией, как выяснилось, столько геморроя, что Гаутама решил не портить себе карму лишней нервотрепкой. За что бороться, если все равно понятно, что в магазинчике он будет торговать дешевой сувенирной ерундой. Модные деревца счастья в духе остромодного фэн-шуй, древнегерманские руны, кельтские амулеты, немного индуизма, чуть-чуть буддизма, Япония… Русскому человеку в принципе не важны значение и смысл приобретаемого сувенира. Главное – чтобы было не понятно и не очень дорого. Конечно, есть салоны, где продаются настоящие вещи, эксклюзивные раритеты, где нет места китайскому ширпотребу от эзотерики. Но для налаживания работы такого предприятия нужны значительные оборотные средства – а их пока нет…

– Это Александр Рубинов. Слушаю вас.

– Саша, не узнал, богатым будешь.

– Я вас тоже не узнал, – смущенно заметил Гаутама.

– Игорь, оптовик твой!

Выслушав информацию о новых поступлениях на склад, Гаутама собирался продолжить увлекательное путешествие по Тибету, но звонок телефона опять бесцеремонно прервал виртуальную экскурсию. Однако на сей раз Гаутама даже обрадовался.

– Конечно, дорогая, сейчас я закрываюсь. И заеду за тобой.

Ради своей жены Инги продавец и владелец магазина «Манеки-неко» и торговал до ночи.

Они живут в Жуковском – не ближний свет. А Инга недавно устроилась в Художественный музей. Освобождается в связи с переписыванием экспонатов фондов, как правило, около полуночи. Нечего ей на электричке добираться, на станции всякое может случиться. Жизнь и так полна страданий. И не надо повышать их концентрацию в тех случаях, когда этого можно избежать…

– Отпуска не будет! Отпуска не будет! Не будет отпуска, следователь Седов. Прр-р-еступность наступает!

Амнистия, зеленая вредная попугаиха, презентованная друзьями на День юриста, с годами становилась все более и более болтливой. В общем и целом, это следователя Владимира Седова совершенно устраивало. Есть повод повеселиться в перерывах между рутинной работой.

Но! Копировать голос шефа, Карпа! Подвергать сомнению возможность уехать с женой и сынишкой куда глаза глядят! Это уже все-таки перебор…

Володя быстро сложил из черновика какого-то документа самолетик и пустил его в свою любимицу. Она, перелетев с сейфа на шкаф, жизнерадостно продолжила:

– Отпуска не будет!

«Это было бы действительно слишком жестоко, – подумал следователь, открывая лежавшую перед ним папку. – Неприятности сыплются, как из худого решета. С утра проходило совещание, пришлось напяливать на себя форму. Пред очи начальства в джинсах и свитере не предстанешь. Прокурору города и другим шишкам, конечно, абсолютно наплевать, что я все совещание думаю о том, будто мне на плечи надели шкаф. Еще и это ночное дежурство вне очереди. Людка рвет и мечет. Я сегодня вечером обещал к Саньке в детский сад сходить. Там что-то вроде первого спектакля намечалось. Не получилось, пришлось выйти на замену. И Амнистия разоралась. Вот уж не везет так не везет. Да и дело это, по Лилии Полыкиной, кстати, тоже далеко не из разряда счастливых случаев…»

Почему уходивший на пенсию следователь Егор Михайлович Розанов сам не закрыл это уголовное дело, Володя вначале так и не понял.

Труп женщины (личность сразу же установили, так как тело нашли соседи) обнаружили висящим на крюке массивной люстры. Как можно предположить, невысокая Лилия вытащила в центр комнаты журнальный столик, и…

Мнение эксперта, проводившего вскрытие, было сформулировано предельно четко: «Смерть гражданки Полыкиной Л. О. наступила от механической асфиксии вследствие сдавливания органов шеи петлей. Об этом свидетельствуют следующие признаки: наличие в верхней части шеи одиночной замкнутой странгуляционой борозды, полнокровие внутренних органов, острое вздутие легких, жидкое состояние крови и переполнение ею правых отделов сердца». Черным по белому. Самоубийство. Не выявлено ни единого, даже легкого телесного повреждения. Ни ссадины, ни царапинки, ничего.

Показания свидетелей тоже говорили в пользу версии о добровольном расставании с этим бренным миром. Никаких посетителей и гостей к двадцатипятилетней девушке не приходило.

Выходит, сама?

Но все же Егор Михайлович не закрывал дело, упрямо продолжая получать санкции на продолжение расследования.

Володя зашелестел протоколами допросов.

«Да, понятно, – подумал он, откидываясь на спинку стула. – Судя по беседам с лицами, входившими в круг общения покойной, у девицы просто не было причин лезть в петлю. Хорошая должность в банке. Своя квартира, за которую почти выплачен кредит. Любимый мужчина. И – она долго выбирала курорт для отдыха. Да разве человек, оплативший турецкий пятизвездочный отель, станет накануне отдыха сводить с жизнью счеты? Розанов прав: здесь что-то не так. А разобраться не мог, возраст, болячки постоянные. Так что придется мне. С одной стороны, правильно это. Убийца не должен разгуливать по свободе, неотвратимость наказания и все такое. С другой – у меня в последнее время одни „висяки“ идут. А здесь тоже быстрого результата ждать бессмысленно. Так что Карп всю душу вымотает, прежде чем хотя бы на две недели отпустит».

– Отпуска не будет, – в унисон мыслям следователя снова заверещала Амнистия. – Не будет!

Внезапно она прервала свое щебетанье, нахохлилась, искоса поглядывая на стоящий рядом со следователем трещавший телефон. Этот аппарат с громкой связью Амнистия явно недолюбливала.

– Володя, на выезд, эксперты и криминалисты уже уехали, – передал дежурный. – «На высотках» два трупа. Обнаруживший тела мужчина вызвал милицию, дожидается приезда на месте происшествия. Из местного отделения все уже там.

Седов негромко выругался. «На высотках» —это неофициальное название квартала, который строится в его округе на месте некогда ярко освещенной и совершенно не криминогенной березовой рощи.

Отличная была роща, прекрасное место для отдыха. Но вот все никак не успокоятся чиновники от градостроительства. Округ – не самый центр, где на месте исторических зданий уже давно стоит много офисных имитаций с современными стеклопакетами. Но и не окраина, двухкомнатная квартира в более-менее приличном доме здесь обходится минимум в триста тысяч долларов. Поэтому кому-то в голову пришла не то чтобы гениальная, но коммерчески выгодная идея. «Уплотнить» рощу. И возвести на ее месте пару больших жилых домов.

– Вот придурки! Все денег хотят урвать. А потом еще удивляются, почему Москва под землю проваливается, – ругались следователи прокуратуры, узнав новость. – Да не резиновый же город!

Протесты жильцов ни к чему не привели, их просто оттаскивали от деревьев, и сминали жалкие, от руки написанные плакатики, и рубили гулко стонущие березы.

На сегодня от рощи осталась куцая просвечивающаяся белая полоса вдоль дороги. Она упрямо напоминала Седову жидкую прядь, которой при советской власти какой-нибудь председатель районного парткома маскировал лысину.

Дома строятся по-богатому. И как-то по-дурацки. Еще не закончена работа над фундаментом, а повсюду уже высятся горы кирпича, блоков. Охрана на стройке есть, но это почему-то не спасает от происшествий. То алкоголики там соберутся попьянствовать, а потом при помощи ножей выясняют, кто кого уважает. То в яму, под фундамент раскопанную, какой-нибудь горемыка угодит. Наверное, по давней русской традиции, охранники на ночь глядя «закладывают за воротник».

В роще сроду ничего подобного не происходило! А теперь вот и еще одна новость – «на высотках» два трупа…

Несмотря на ночь возле стройки, слабо освещенной светом залепленных грязью прожекторов, толпилось много людей. Володя сразу понял: милиции приходится прикладывать усилия для того, чтобы преградить доступ толпы на место происшествия.

– Была драка? Огнестрельное ранение? – поинтересовался Володя у визуально знакомого милиционера.

Тот пожал плечами:

– Насчет драки не знаю. Стреляли с глушителем, звуков выстрелов не было. Ну да вон тот мужчина в камуфляже, Алексей Адамов, вам все расскажет. Тут другое. Дед близнецов – крутой чин в ФСБ. За лентой полно ребят из этого ведомства. А простой народ поглазеть вышел. Дед-то у Грековых – человек старой закалки, правильный, принципиальный, морали всем читал. А тут такая беда – внуков не уберег.

Упоминание о ФСБ неприятно царапнуло.

«Спокойной работы не видать», – с тоской подумал Володя и перешагнул через желто-лимонную ленту ограждения.

На земле лежали двое парней. Смерть разворотила одному грудь, второму череп, но все же с первого взгляда было понятно – действительно, близнецы, очень похожи. Одежда на них разная. На том, что ближе, – джинсовая куртка, на втором – короткая кожанка. Но темные вьющиеся волосы, скуластые лица, подтянутые фигуры – как две капли воды.

Возле тел работали эксперты и криминалисты. Первый порыв – присоединиться к коллегам, так проще составлять протокол осмотра места происшествия.

Но Седов решил вначале поговорить с человеком, обнаружившим трупы. Протокол, схема – это минимум пару часов занимает. На часах уже три ночи, что свидетеля задерживать.

Он приблизился к сидящему на кирпичах мужчине, одетому в камуфляж. И сразу же удивился резкому диссонансу между крепкой, массивной, похожей на спецназовскую фигурой и заплаканным лицом.

«Переигрывает, – решил Володя, устраиваясь рядом и извлекая из портфеля протокол допроса. – Смерть – это всегда трагедия. Но такие мужики, с явно военной выправкой, слезами обычно не заливаются. Переигрываешь, дорогой ты мой человек. Зачем? Почему? Буду разбираться».

Записав фамилию, имя, отчество, а также адрес, Володя пристально посмотрел на покрасневшее лицо свидетеля. Губы Алексея Адамова дрожали.

– Леночка, доченька. Четыре года всего. Как мы с женой ее ждали, как хотели, чтобы родилась именно девочка, – всхлипнул Адамов. – Уже три недели, как пропала. Таня, это жена моя, буквально на пару минут ее возле магазина оставила.

– Я помню, – следователь нахмурился и стал покусывать кончик ручки. Ему сразу же стало нестерпимо стыдно за свои подозрения. – По сводке проходило. Девочка объявлена в розыск. Какой-то кошмар творится. В последнее время столько детей исчезло. Не понимаю, как земля носит этих ублюдков! У меня, уже ко всему привычного, от печальной статистики мороз по коже. Три года, пять лет. Ужас…

Адамов отвернулся, промокнул украдкой глаза. Потом заговорил, отстраненно, как робот.

– Сам майор. Знаю: все, что может, милиция делает. Претензий нет. Но мне постоянно кажется: где-то здесь наша Леночка. Голос ее слышу: «Папа, папа!» Могу полночи по улицам ходить. Понимаю, бессмысленно. И все равно ищу.

– Надо надеяться, – вырвалось у Володи. – Даже если кажется, что ничего не исправить.

– Только поэтому и живу. Ищу, надеюсь. А на стройке этой дурацкой, мне сначала показалось, драка. Что двое одного метелят. Я довольно далеко был, еще возле дороги. Но здесь прожектора. Бросился, закричал. Еще не добежал – упали те двое.

– Вы видели того, кто стрелял?

– Лица – нет, не разглядел. Фигура, кажется, худощавая. Время я упустил, неправильно сориентировался. Бросился к парням, один еще стонал. Но то, что не жильцы, понял. Сам первую чеченскую прошел. Знаю, что к чему. Но все равно – «Скорую» вызвал, милицию. Бегал здесь как сумасшедший. В одной руке мобильник, в другой – арматуру какую-то нашел. Никого. Убийца как сквозь землю провалился.

– Негусто, – пробормотал Седов и стал уточнять, в котором часу произошло убийство.

– Нет! Вы не имеете права изымать вещественные доказательства без санкции следователя! Что вы мне свое удостоверение показываете!

Отложив недописанный протокол и прижав его к портфелю кирпичом, Володя побежал к экспертам. В руках Сергея Бояринова белел клочок бумаги.

– Вот, Володя, нашли в кармане парня, Никиты, кажется. А товарищи из ФСБ требуют отдать им эту записку.

Седов почувствовал, как его сканируют две пары глаз. Потом мужчины презрительно переглянулись. Не Апполон, да, брюшко, подбородок двойной, простодушная физиономия, явственно читалось на их лицах.

– По какому праву вы находитесь на месте происшествия? – холодно поинтересовался Седов. – Нет, меня не интересуют ваши «корочки». Пожалуйста, предъявите документы, предписывающие совершать выемку. Не можете? Тогда прошу вас отойти в сторону.

– Послушайте, у вас ведь тоже есть коллеги. Дедушка близнецов, Федор Борисович, в реанимации! – нервно воскликнул один из чекистов с роскошными восточными усами. – Мы хотим помочь нашему начальству. Такая страшная трагедия произошла. Хорошие пацанята были, до сих пор поверить не могу… Федор Борисович сказал, что в его сейфе с документами кто-то покопался.

Седов почувствовал: еще немного, и сорвется. Нашли дурака! Неужели они думают, что он им поверит. Ага, как же, просто не Лубянка, а проходной двор какой-то. Прыткие при жизни внучки были! Пришли на режимный охраняемый объект, забрались в служебный сейф…

– У Федора Борисовича и дома сейф стоял, – пояснил второй фээсбэшник с довольно симпатичным, невозмутимым лицом.

Володя сделал глубокий вдох, потом резко выдохнул воздух. Это помогло справиться с соблазном помахать кулаками.

– Я с уважением отношусь к вам и к вашему начальнику. Честное слово, у меня работы – выше крыши и без этого расследования. Если здесь все так серьезно. Если речь идет о каких-то документах, обнародования которых вы опасаетесь, – нет проблем. Забирайте дело в свое производство. У вас всегда был хороший следственный аппарат. Но пока этого не произошло, здесь распоряжаюсь я. Это понятно?!

Все-таки сорвавшись на крик, Седов успел заметить: тот, что с усами, явно старается прочитать уже запечатанную в прозрачный пакет записку через плечо Сергея Бояринова. И кажется, у него это получилось. Лицо определенно стало менее напряженным.

Володя тоже подошел ближе, взял в руки обнаруженную бумагу.

«Крест Евфросинии Полоцкой находится:

всечестная, Евфросиние, наша, мати, всехвальная, о, твое, смирение, явися, искушений, от, крепкою, стеною, странник, еси, молила, Небесного, врача, укрепленная, Вышняго, силаю».

М-да… Ничего не понятно. Абракадабра какая-то. Придется разбираться. Но назвался груздем – полезай в кузов.

Зато с оружием все более-менее ясно. В разложенных на земле пакетиках – две гильзы, судя по виду, выпущенных из пистолета Макарова.

– А ствол нашли? – поинтересовался Седов у Сергея, который, натянув перчатки, снова склонился над телами.

Тот покачал головой.

– Нет. Но ты же видишь, какое здесь место. Рассветет – имеет смысл поискать. Может, в яму зашвырнул или в кучах стройматериалов спрятал.

– Выстрелы были произведены с близкого расстояния, – отметил Сергей, соскабливая с джинсовой куртки следы пороха. – Обрати внимание, отметки характерные на одежде. Форма ран. Он расстрелял их в упор.

«Скотина, – подумал Володя и бросил взгляд за заграждение. Количество стоявших там людей уменьшилось, но незначительно. – И те, кто таращится, – тоже скоты. Никогда не понимал этого жадного любопытства. Ну ладно, двоих понятых пригласили. Но остальным-то что не спится? Смотрят, разговаривают. Видать, дедушка этих ребяток – и впрямь что-то вроде местной достопримечательности».

В первых лучах солнца убитые парни стали выглядеть особенно жутко. Седов весь извелся: осмотр давно закончен, надо забрать залитые кровью тела и отвезти их в морг. А спецмашина все не приезжает. Только трещат милицейские рации: «Объявлен план „Перехват“, разыскивается особо опасный преступник». И – до сих пор никаких результатов, хотя район фактически оцеплен. Логичное завершение дня, в котором с самого начала все пошло шиворот-навыворот…

Усталость валила Седова с ног, нашептывала: все, основная работа сделана, можно ехать домой и хоть немного поспать.

Но настойчивость и педантичность выиграли у усталости.

Следователь снова и снова осматривал место происшествия, говорил с экспертами, допрашивал свидетелей. Хотя и понимал – в большинстве своем эти допросы – напрасный труд, очень редко даже очевидцы дают подробное описание реальной внешности преступника. А тут – стройка, ночь. Скорее всего, никто ничего не видел. Однако всем кажется: видели, подозревали, как чувствовали. Внушают себе, путают следствие. Но все же минимальный шанс приблизиться к преступнику есть. А значит, надо терпеть и плевать на уже едва ворочающийся язык, на слипающиеся глаза.

В девять часов следователь набрал номер оперативника Паши. Не то чтобы он не доверял местным милиционерам, повода не было усомниться в их компетентности. Зато было много возможностей понять: на Пашу можно положиться, у него интуиция, и хватка, и энергия через край бьет. Потому что занимается человек тем делом, которое ему по душе.

Занятый оформлением бумаг, Володя не заметил, как возле стройки притормозил небольшой светло-голубой «Форд» Лики.

Поднял глаза от схемы – а перед ним побледневшее лицо Вронской, протянутая для рукопожатия Пашина ладонь.

– Тебя-то сюда каким ветром? – простонал Володя, неприязненно разглядывая Лику. – Если ты опять за консультацией по книге, я тебя урою. Всю ночь глаз не сомкнул. Умеешь ты выбрать момент, ничего не скажешь.

– Володь, мне есть что тебе рассказать, – решительно заявила Вронская, присаживаясь на сложенные горкой красные кирпичи. – Так получилось, что на днях я познакомилась с потрясающим человеком. Священником, отцом Алексеем. И случайно услышала его разговор…

Седов слушал Лику и хмурился. Получается, близнецы учились на факультете журналистики Института социологии, политологии и предпринимательства. А что, если их смерть – следствие не антипатии со стороны такого же юного однокурсника, а расплата за излишне острую публицистику?

Версии, версии…

Их много, но пока они ничуть не помогают в ответе на главный вопрос. Где найти того ублюдка, который хладнокровно отправил на тот свет двоих девятнадцатилетних мальчиков?

Полоцк, 1161 год

– Не получается! Ничего не получается!

Ювелиру Лазарю Богше хотелось разрыдаться от отчаяния. Он швырнул на пол кисть, но гнев не отпускал. Наоборот, сделался еще сильнее. Тогда Лазарь разодрал кожаный ремень, стягивающий льняные волосы, бросил его в печь. Следом полетели испорченные иконки.

…Как он радовался, когда игуменья Спасского монастыря Евфросиния заказала в его мастерской крест для своей обители! Такая честь! Матушка – святая, слава о ней идет по всей земле полоцкой. Не иначе как сам Господь ей благоволит.

Непонятно, непостижимо, чудно. В считаные годы возникла в Сельце обитель для невест Христовых. Дивный храм вознесся до небес на берегу Полоты, светлый, красивый. Все стены его, и своды, и купола украшены фресками. И так покойно на сердце становится, когда глядишь на те фрески. Лик самой Евфросинии можно различить справа от входа. Люди говорили, гневалась игуменья, когда увидела свое изображение среди святых да апостолов. Распоряжалась убрать фреску. Но не исполнили мастера ее волю. Считали, что красотой духовной и телесной, великим подвигом ради веры заслужила себе Евфросиния место в храме Божьем.

Не знает покоя игуменья. Вслед за женским мужской монастырь построила. Послала слугу своего Михаила в Царьград,[24] к византийскому императору Мануилу Комнину и патриарху Луке Хрисовергу. Послала с дарами да с просьбой – прислать список с иконы Богородицы Эфесской, написанной апостолом Лукой с самой Пресвятой Девы Марии. И еще одно задание дала игуменья Михаилу. Доставить в Полоцк святыни: капли крови Иисуса Христа, частицу креста Господнего, камень от гроба Богородицы да мощи святых. Разместить эти реликвии надлежит в кипарисовом ковчеге в форме креста.

Славный крест вышел у Лазаря, шестиконечный, обитый золотыми и серебряными пластинами, выложенный жемчугом.

…Вот – ювелир покосился на лежащий на столе подле печи крест – в красных отблесках огня сверкает золото. А как камни горят – изумруды, рубины, сапфиры.

Но нет на сердце покоя. Решил Лазарь украсить крест эмалью. Красиво это очень, византийские мастера давно так делают.

А не получается ничего!

Все, все уже давно придумано. На верхних концах должно разместить иконки с ликами Христа, Богородицы и Иоанна Предтечи. В центре нижнего перекрестья – евангелисты, а по концам – архангелы, Гавриил и Михаил. В честь игуменьи – лик святой Евфросинии Александрийской. Святой Георгий, святая София – во славу родителей игуменьи. И оборотную сторону, обитую серебром, обязательно надо украсить.

Да только трудна эта работа. Лик – с ноготок, не хотят крепиться перегородки, расплывается эмаль, нечетко изображение…

– Доброго здравия, Лазарь!

В своем отчаянии он не заметил, как отворилась дверь мастерской и на пороге возникла игуменья.

Очнулся лишь от звонкого голоса. И так покойно и светло было лицо Предславы, что жгучий стыд снова затерзал ювелира.

– Подвел я тебя, матушка. Не выходит ничего с эмалью, как ни бьюсь, не выходит.

– Красота-то какая! – восхищенно выдохнула Предслава, приблизившись к ковчегу. – Не кручинься, Лазарь. Коли сподобил тебя Господь такое диво создать, то завершишь ты работу. Непременно завершишь. Просто тяжкие испытания выпали тебе на пути сем. Нести этот крест надобно покорно.

– Покорно, покорно, – забормотал Лазарь. Наступил на кисть, поднял ее с пола. – Да как покорно, если не выходит ничего!

– А ты молись. Призывай милость Божью. Проси о помощи. И воздастся тебе. Сложно бывает волю Господа выполнить. Великое усердие надобно.

– Эх, игуменья. Мне бы твое усердие да смирение!

Предслава слабо улыбнулась.

– И мне приходится тяжко. Знаю, что Господь призвал меня. В трудах я, днем и ночью, в посте, в молитве. А как придут в школу при монастыре детки сестер, невольно заболит сердце. Все думаю: и у меня могли бы быть такие детки. Не жалею я, что оставила мирскую суету. Но кручина – она все равно находит. Молюсь, пощусь. И становится легче.

Благословляя ювелира, Предслава подняла висевший поверх рясы крест. Потом попрощалась, тихо затворила за собой двери.

Лазарь опустился пред иконой на колени.

Он и не помнил, как снова взял кисть. Работал, наверное, долго.

А когда загорелась за окном мастерской утренняя заря, то понял ювелир: первая эмалевая иконка готова. Лик Христа вышел именно таким, как в его снах. Прекрасным, светлым. Лик – с ноготок величиной. А все четко-четко прописано – глаза, волосы, губы. Да каждый пальчик на руке Спасителя можно различить!

Через месяц вдоль всего креста вывел Лазарь надпись: «В лето 6669 кладет Евфросиния святой крест в монастыре в церкви Святого Спаса. Святое дерево бесценно, окова же его золото, и серебро, и камни, и жемчуг на 100 гривен. Да не выносят его из монастыря никогда, и не продают, не отдают. Если же не послушает кто и вынесет из монастыря, да не поможет ему честный крест ни в жизни этой, ни в будущей, да проклят он будет Святой Животворящею Троицей и святыми отцами, и да постигнет его судьба Иуды, предавшего Христа. Кто же осмелится совершить такое, властелин, либо князь, либо епископ или игуменья, либо другой какой человек, да будет на нем это проклятие. Евфросинию же, рабу Христову, заказавшую этот крест, ждет жизнь вечная со всеми святыми…».[25]


Как только было закончено последнее слово обращения, мастер вздрогнул.

Да, отделка креста поразительна. Крупный, чуть розоватый жемчуг, как роса, окаймляет золотую пластину. Зеленее травы изумруды, краснее крови рубины, синее неба сапфиры.

Эмалевые иконки. Их двадцать. И от каждой дух захватывает. Ярчайшие краски – голубые или зеленоватые нимбы над святыми, синие и красные одеяния, светлые лики, белоснежные руки. Различима каждая прядь волос, каждый пальчик, кресты в руках, даже повязки, стягивающие кудри.

Но все эти мельчайшие детали, привычные для очей ювелира, никак не объясняют непостижимого чуда, неописуемой красоты, исходящей от ковчега нетлетворной благодати.

– Слава тебе, Господи, – прошептал Лазарь, истово крестясь. – Не я этот крест сделал, но появился он по воле Божьей…

Дура дурой оказалась эта гламурная львица Ариадна Кирсанова!

– Как вы предпочитаете отдыхать?

– Ну, чтобы рядом были красавчеги а-ля натюрель. С мани-мани. Нет мани, мало мани – это убиццо об стенку.

«Мне нравится проводить свободное время рядом с привлекательными мужчинами. Которые уже добились в жизни успеха. Можно по-разному относиться к деньгам. Но я считаю, что они являются важным критерием не только финансовой, но и интеллектуальной состоятельности. Не зря ведь говорят: если ты такой умный, то почему не богатый», – набрал на компьютере Коля Вадюшин.

И с неудовольствием посмотрел на свой диктофон, старый, на стандартной кассете. Все журналисты уже давно работают на «цифре», поэтому доставать перед началом интервью свой допотопный «кирпич» всегда немного стыдно.

«Ладно, переживем, – решил Коля, нажимая на кнопку воспроизведения записи. – У меня старые ботинки, затертые джинсы. Я привык. А диктофон работает отлично».

И он снова стал переписывать скудные мыслишки гламурной львицы более-менее нормальным языком.

Без этого никак. Газета, с которой он сотрудничает, при всей своей легкости и желтизне вот это – «убиццо об стенку» – никогда не напечатает. Редактор начнет возмущаться, отправит дорабатывать текст. И все это – лишняя трата времени. А его нет, не хватает катастрофически. Учиться и одновременно зарабатывать на обучение – мягко говоря, нелегко.

«Хорошо еще, что мне удалось приткнуться в эту газетенку. Гонорары там шикарные. Час мучений во время интервью с гламурной тупицей. Два часа жутких страданий перед компом. Зато потом пятьсот баксов в кармане, – думал Коля, нервно проматывая на диктофоне уж очень неадаптируемый пассаж своей собеседницы. – Причем что меня всегда поражало. Пошлешь на визу такой вот причесанный текст. И никто из этих недоумков почти правок не вносит. И не удивляются, с чего бы это мы такими грамотными стали, говорим в полном соответствии с правилами русского языка».

– По приколу можно книжонку прошмонать. Те, что для всех – отстой. Круто: Коэльо, Мурано.

– Кто, простите?

– Харуки Мурано. Он крут! Меня прет!

– Может, Мураками?

– Ах да, Мурано – это ж тачка. Мурано – не круто. Инфинтити – улет.

«Под настроение люблю почитать. Массовая популярная литература мне не очень интересна. Из особо понравившихся писателей могу перечислить Пауло Коэльо и Харуки Мураками…»

Увлеченный работой, Коля не заметил, как приоткрылась дверь и в комнату вошла мама.

Очнулся только от ее пронзительного, заглушившего жеманный голосок светской львицы крика:

– Сыночек! Пообещай мне! Чтобы по вечерам ты нигде не шатался!

Он с раздражением уставился на мать. Нелепая вечная «химия» на голове, очередная безразмерная кофта уродует стройную фигуру. Мама никогда его не понимала! Даже радовалась, когда он провалил экзамены на журфак МГУ. Ей казалось, что если нет денег на обучение – то сын перестанет мечтать о журналистике, станет как все. И устроится, как она и хотела, продавцом в магазин по соседству. Теперь, правда, о магазине уже не заговаривает. Всем соседкам показывает его статьи, хвастается. В другом направлении завела пилораму: зачем тебе платный вуз, если тебя и так печатают. Бросай учиться, а на деньги мы ремонт лучше сделаем. И ведь объяснял же он ей, несколько раз объяснял, что не хочет всю жизнь с диктофоном за истеричными дурами бегать. О будущем надо думать, о перспективах получения руководящих должностей. А для этого образование надо, связи и авторитет. Хотя, если все получится так, как он задумал, успех и деньги могут прийти значительно раньше…

– Пообещай! – настаивала мама. – Никитку и Сашу убили! Ты представляешь! Пошла я мусор выносить, соседка говорит – мертвые, лежат «на высотках», милиция приехала. Народу собралось – тьма-тьмущая. Хотели милиционеры всех разогнать, да с толпой разве справишься. Правда, документы у каждого проверяли. Хорошо, что я с паспортом туда побежала, как чувствовала. А тех, у кого документов не было, в машину поволокли. Бедные Грековы! Я далеко стояла, не видать почти ничего. Говорят, из пистолета их застрелили. Коля! Ты меня слышишь?! Пообещай, чтобы по вечерам ни-ни, ни шагу во двор. Ты же видишь, что творится. Наверное, деньги у близнецов забрать хотели. Мальчишки не отдали, и их пристрелили. Зверье одно на улицах!

«Никитоса и Александроса больше нет, – подумал Коля. У этих мыслей был какой-то горьковатый привкус. Но – приятный… – Их больше нет. Как странно. Вот и все. Нет тех самых Грековых… Они постоянно меня раздражали. Еще в школе. „Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой“. Это всегда было обидно слышать. А уж когда в два голоса, хором… Я глазам своим не поверил, когда увидел их среди первокурсников. Да, они говорили, что тоже хотят стать журналистами. Но я и не сомневался – даже если им не хватит баллов в МГУ, дед поможет, пропихнет своих любимых внучков на бюджетное отделение. Одно дело – во дворе морали читать. И совершенно другое – родная кровь, дорогие внуки. Но, оказалось, и правда честный. Никитос и Александрос рассказывали, что даже деньги за обучение – вроде как одолженные, дед настаивает на их возвращении. На факультете они уже не дразнились. Но уж лучше бы по-прежнему обзывали рыжим. Это было бы не так противно, как то, что они натворили!»

– Да, мама. Обещаю. Успокойся. И иди спать, – Коля старался, чтобы его голос звучал спокойно. Хотя внутри все клокотало от ярости.

– А ты? Ты тоже ложись!

– Мам, мне завтра текст сдавать. А тут еще работы – конь не валялся.

– А толку! Что толку от этих гонораров больших! Ты работаешь, надрываешься, ночами не спишь. И все на обучение уходит. Ремонта дома десять лет не делали.

– Мам, – Коля криво улыбнулся. – Не начинай, пожалуйста. У меня очень глупая собеседница, приходится полностью переписывать ее речь, и голова уже раскалывается. Потом поговорим, хорошо?

Поджав губы, мать удалилась.

Коля прислушался.

Звякает на кухне посуда. Льется в ванной вода. Так, теперь прошла к себе. Зевает. Акустика в их хрущевке – та еще. Но сейчас это очень кстати.

Легла!

Стараясь, чтобы не скрипнула рассохшаяся дверца старенького шкафа, Коля вытащил рюкзак.

Чистое белье, рубашка. Не забыть бы захватить бритвенные принадлежности из ванной!

Закончив складывать одежду, он посмотрел на лежащую под столом стопку книг и документов.

Брать их с собой? А смысл? У него нет ноутбука, работает на старой, туго соображающей машине. Писать все равно не получится, не потащишь же на дачу к Чернике эту бандуру…

Мать не проснулась, когда Коля осторожно вышел в коридор, надел куртку.

Еще минуту он стоял, прислушиваясь к звукам родного дома, запоминая его запахи, краски, все-все.

А потом едва слышно закрыл за собой дверь.

На даче Черники его никто не найдет. Девчонка не связана ни с институтом, ни с редакцией.

Никто ничего не узнает…

Свершилось! Все получилось именно так, как и было задумано. Сергей Филимонов сделал ей предложение. Краснел, волновался. По лицу было видно: очень боялся отказа.

«Вот глупенький, – подумала Вика Корнеева, любуясь сверкающим на пальце кольцом из белого золота с небольшим, но очень ярким изумрудом. – Как долго я на тебя охотилась. Думаешь, легко было изображать всю эту хозяйственную домовитость? Делать вид, что мне важнее всего – борщ сварить да пирожков с капустой налепить? А эта вечная уборка моей убогой, нищей съемной квартирки. От домашней работы сил уже никаких нет – а все равно в спальне такое шоу устраивала, Ким Бесинджер со своим стриптизом отдыхает. Но – все получилось! Виктория Филимонова. А что, пожалуй, звучит. Но дело не только в статусе замужней женщины, что к моим двадцати семи годам уже очень кстати, конечно. Я буду замужем за москвичом. Со своей квартирой! Девчонки, которые в Самаре остались, обзавидуются! Мало того, что с жилплощадью, так еще и молод, и красив! Я очень хочу ребенка. Иногда казалось: родила бы от первого встречного. Отличный парень встретился! Какая же я счастливая! Мои усилия вознаграждены. И скоро я обязательно стану мамой!»

…Она заприметила Сергея в первый же рабочий день. Хотя голова, конечно, кругом шла – кафе «В Габрово» на недостаток клиентов никогда не жаловалось. Да еще и перезнакомиться со всеми надо – с охранниками, менеджерами, другими девочками-официантками. И вот среди бестолковой спешки, нервотрепки, так некстати расплескавшегося на подносе дурацкого супа – он. Ни на что не обращающий внимания, уткнувшийся в газету.

Сердце замерло. «Как жаль, что не я обслуживаю его столик», – пронеслось в голове.

Вика работала, но глаза все время почему-то смотрели не на клиентов, которым надо улыбаться ради получения хороших чаевых. А на меланхолично расправлявшегося с ужином молодого мужчину.

Симпатичный, широкие плечи, удачная стрижка, отмечала Виктория. Что-то мальчишеское есть в этой непослушной, спадающей на глаза черной челке. Вот если бы родить ребеночка от такого! А обручального кольца-то на пальце, кстати, и не видно…

Как он расплатился и ушел, Вика не заметила, забирала на кухне заказ. Но в ярко освещенном зале кафе почему-то вдруг сразу стало темнее.

– Постоянный клиент, – толкнула ее, застывшую у выхода из кухни, официантка Вера. – И, кажется, холост. Лови момент!

«Вот глазастая, – обиделась Вика на наблюдательную коллегу. – До всего ей есть дело. Если тот красавчик и не женат, то, наверное, у него точно есть постоянная девушка. Ну а в кафе ужинает… Может, не принято так у них, у москвичей, чтобы жена у плиты убивалась. Вон, в программе Андрея Малахова такие семьи показывают. Жена не то что обед не готовит – живет отдельно. У богатых свои причуды».

Следующим вечером на кухню заскочила Вера и, размахивая пустым подносом, зашептала:

– Давай иди, твой явился – не запылился. Сейчас очередь Зои обслуживать, но ей в туалет только что приспичило. Да и зачем этой корове такой красавчик?! Давай, Викуля, не щелкай варежкой. Я себе нормального мужика в нашем кафе подцепила, и тебе повезет.

– Боязно мне, – призналась Вика. – Он такой симпатичный, что я и улыбнуться не смогу.

– Не улыбайся, – подбоченилась Вера и сдула выбившуюся на лоб из-под наколки светлую кудряшку. – Сиди тут как клуша. Станешь старенькой – на кухню пойдешь тарелки драить. Да не стой же ты, дурочка! Давай! Москва слезам не верит!

И все же она волновалась. Наливая в бокал минеральную воду, все пыталась поймать его взгляд, устремленный исключительно в газету.

– Хм. девушка! Ладно, мелочи. Это вода. Пятна не будет, но что обо мне подумают!

– Ой, – к щекам прихлынул жгучий стыд. – Простите, пожалуйста. Не знаю, как так получилось. Я недавно здесь работаю.

– Я заметил.

«Он! Меня! Заметил!» – пело сердце, и Вика про себя повторяла эту фразу весь вечер, и радость не меркла. Наоборот, все сильнее делалась.

Он улыбнулся на прощанье. Дал хорошие чаевые – и это несмотря на залитые минеральной водой брюки! И попросил обслужить его столик завтра! Он ее за-ме-тил!!!

То, что Сергей – человек со сложным характером, Вика поняла быстро.

На первом же свидании, в театре Ленком, мужчина весь спектакль смотрел не на сцену. И даже не на нее, Викторию. Пялился в блокнот, исчерченный какими-то стрелочками и кружочками, и хмурил темные брови.

Не рассказывает о своей работе. Пропадает иногда на несколько дней, и тогда до него нельзя даже дозвониться. Не приглашает ее к себе, предпочитает встречаться в ужасной съемной квартире с потрескавшейся, черной от старости ванной, скрипящей кроватью.

А что было до того, как они оказались на этой кровати! Ну анекдот, честное слово. В гости заходит. Скромненько пьет чай. Целует в щечку и уходит.

– Проверить надо. А вдруг он какой-нибудь бракованный? – безапелляционно заявила Верка, когда Вика, измучившись сомнениями, решилась рассказать об этой деликатной проблеме. – Слушай сюда. Ужин – раз. Коньяк – два. Бельишко кружевное три. Ты его накорми, подпои. А потом попроси плечики помассировать. Халатик на тебе должен быть с завязками. Но ты их специально не завязывай. Так, запахни, но не завязывай, сечешь? Он плечи массирует. Халат падает. Если и после этого ничего – гони в шею. Все поняла?

– Все, – давясь от хохота, простонала Вика. – Мне кажется, что если хоть часть твоих советов выполнить, Сергей сбежит и никогда не вернется.

– Ну и пусть катится колбаской. Что, мужиков мало? Я себе приличного в нашем кафе отхватила, и тебе присмотрим. Ты, главное, не боись, – заталкивая под наколку непослушные белые кудряшки, подмигнула Вера.

Выполнять советы подруги, Вика эта интуитивно понимала, не следует. Собственных идей, как затащить Сергея в постель, у нее не было. Поэтому все свидания проходили по одному и тому же плану: театр, чашка чая, дружеский поцелуй в щеку. А потом она как-то замечталась под теплыми струями душа о том, как это могло бы случиться. Глянула на часы и обомлела: за ней должны приехать с минуты на минуту, а она все моется, курица. Вот, точно же, мокрая курица!

Вика выскочила из ванной, на ходу вытираясь, помчалась к гардеробу и врезалась со всей дури во что-то в полутемном коридоре.

– Полегче на поворотах. Дверь надо закрывать, девушка, – дрогнувшим голосом пробормотал Сергей. – Марш одеваться, потому что еще минута, и… Иди ко мне, быстро!

«Я думала, будет счастье, – думала Вика, когда Сергей уснул, а она бросилась к телефону, умирая от желания обо всем рассказать Верке. – А оказалось не такое, чтоб очень счастье. Сергей сильный, ненасытный. Но грубый, совершенно не нежный».

– Алло, – сонно отозвалась подруга. И, услышав новость, восхищенно воскликнула: – Ой, ну неужели?!

– Ага. Но ты знаешь, Сергей… Он, наверное, думает, что я больная.

– Я всегда говорила, что ты больная. А в чем дело?

– Вер, понимаешь… Он пользуется презервативами. А я хочу ребенка. Даже если он меня замуж не возьмет, мне все равно. Я его люблю. И он такой красивый. Нормальных мужиков, что бы ты ни говорила, сейчас мало. Я хочу ребенка от Сергея. Но эти презервативы. И он не целует меня, вообще, представляешь?

– Слушай, не парься, и…

Что еще хотела сказать подруга, Вика так и не узнала. Сначала исчез уверенный голосок в трубке. А потом по шее нежно, легко и дразняще заскользили губы.

«Блин, он все слышал», – подумала Вика. А потом думать больше не получалось.

Та же постель. Но в ней – словно другой мужчина, идеальный любовник. Правда, все равно как-то незаметно успевающий позаботиться о контрацепции.

«Он старый холостяк, – решила Виктория. – Может, обжигался пару раз. Теперь на воду дует. Не беда, перевоспитаем, приручим».

Ей очень нравился Сергей. И очень хотелось выйти за него замуж. Отличный отец для ее будущего ребенка, просто отличный! А странности, недостатки… они есть у всех, всегда. Все равно с чем-то приходится смиряться, считаться. Главное – чтобы это хотелось делать. А Вике – безумно хотелось.

…Она бросила последний взгляд на кольцо. И вздохнула.

Конечно, не так ей представлялся этот вечер, после того, как Сергей сказал самые главные слова. Пойти бы в хороший ресторан, выпить шампанского. А разве много веских поводов в жизни? Да раз-два и обчелся!

Но он сказал, что ему надо на работу. И попросил приготовить ужин. Для Виктории, мигом успевшей перевезти в его квартиру несколько вечерних платьев и – особый предмет гордости – настоящие итальянские босоножки, украшенные стразами, – это было не самым приятным сюрпризом.

«Ладно, в ресторан можно и завтра сходить, – подумала Вика и распахнула холодильник. – Будем продолжать прокладывать путь к сердцу любимого мужчины. А он, как известно, лежит через желудок. И здесь для меня нет никаких тайн. Уж что-что, а пристрастия Сергея в еде я знаю. Картошечка, жареное мясо. И милый просто счастлив!»

Она успела переделать кучу дел. Сбегать в супермаркет за молодым картофелем, нажарить целую гору отбивных из свинины с золотистой корочкой. Настрогать миску салата.

Будущего мужа все не было.

На медитацию перед телевизором, где шло шоу нежно любимого Викой Андрея Малахова, которое сменил сериал про Катю Пушкареву, ушло еще несколько часов. Потом она с горя наелась картошки с мясом. Затем позвонила Верке и долго жаловалась на жизнь.

– Терпи, дорогая, – решительно сказала Вера. – Не пугай его. Скандалы потом закатывать будешь, после росписи. Колечко – это, конечно, прекрасно. Но гарантий не дает. А вдруг соскочит. Так что терпи, корми получше и за собой следи.

– Хорошо, – уныло пробормотала Виктория и потащилась в ванную. Как и было обещано подруге —следить за своей красотой.

Отражение в зеркале ее, в общем и целом, порадовало. Конечно, с ее 46-м размером одежды картошку с мясом на ночь лопать не следует. Не успеешь оглянуться, из 46-го станет 48-й. А потом 50-й. И все, жизнь закончится. Сергей к любителям пышных форм не относится. Ну да от одного разика она особо не поправится, наверное.

Лицо в порядке. С глазищами ей повезло – огромные, голубые. Единственная морщинка на лбу замаскирована русой челкой. Нет ее, морщинки. А чтобы совсем, ну вот просто совсем ее не было, надо не лениться наносить на лицо крем.

Она укладывалась в постель с твердым намерением – просто полежать. Дождаться мужа. Ах, слово-то какое – мужа! Вот, дождаться, накормить. А потом… Интересно, будут ли стучать в стену соседи в самый неподходящий момент? В ее съемном скворечнике было дело, стучали, да еще как…

Она проснулась от чьих-то приглушенных голосов. Электронные часы в сиреневом полумраке высвечивали зелененькие цифры: 4:30.

Вика с трудом сдержала стон. Вот это номер! Они еще даже не женаты, а Сергей уже является под утро. Но Верка права: скандалы закатывать рано.

– Пошли в зал.

– Тише ты, там Вика!

– Это та девица из кафе с небольшой грудью?

«Вот Рахманько, вот скотина, – подумала Виктория, узнав голос приятеля Сергея. – Фигушки ты у меня еще в кафе получишь сочную котлету по-киевски. Самые пережаренные тебе таскать буду!»

– Это та девушка, которая сегодня согласилась стать моей женой. А грудь, Коля, – это то, что помещается в ладонь. Все остальное – уже сиськи. Пошли на кухню, – тихо сказал Сергей.

Вика мигом выскользнула из постели, приоткрыла дверь в зал. И приложила ухо к щели.

Хлопнула дверца холодильника. Через минуту раздалось характерное дзиньканье.

– Давай, Сереж. Помянем внуков Федора Борисовича, – сказал Николай. – Блин, как жалко мужика. Такая беда. Он с ребятней этой столько возился. Наверное, им лет семь, не больше было, когда их отец в автокатастрофе погиб?

– Кажется, да. Мать потом замуж второй раз выскочила. Можно сказать, что Борисович мальцов вырастил. На ноги поставил. Слушай, а что за бумаги исчезли? Ты мне толком так и не рассказал. Хотя не до бесед, конечно, было. До сих пор не по себе от того, что на этой стройке увидел.

– Короче, Склифософский, докладываю. Пока ты делал предложение, а мы с пацанами собирались чиркануть по сто граммов за прекращение шпионской деятельности господина Полынского, мне позвонил Федор Борисович. И ровным голосом сообщил, что Сашку с Никитой убили. И что он уже в реанимации. Я выпал в осадок, когда понял, что произошло. Выдержка у Грекова та еще, надо сказать. Поехал к нему, он весь капельницами обмотан, чуть дышит. Сказал, что из сейфа исчезли бумаги. Код там простой был, наверное, близнецы его как-то подсмотрели. А он и не прятался особо. В родном доме чего опасаться. Думал, взрослые уже, все понимают.

– Он что, служебную информацию дома хранил? Зная Борисовича – не верю.

– Да не оперативную! Там находились данные по негласному сотрудничеству с органами. Это еще в начале перестройки было. Как убрали памятник Феликсу с Лубянки и пошел накат на нашу контору, он решил перестраховаться. Мало ли что, начнется охота на ведьм. Жизнь многим людям испортят. Через одного же все стучали. И вот он личные дела тех, с кем работал, вывез. Потом все устаканилось, а руки сдать материалы в архив не доходили. Но пропали не карточки.

– А что?

– Там был какой-то зашифрованный документ.

– Зашифрованный документ? Постой, ты уверен? Ничего не путаешь?

«Надо же, прям голос дрогнул, – подумала Вика, переминаясь с ноги на ногу. Мужчины явно открыли окно, и стоять босиком было холодно. – Никогда не слышала, чтобы Сергей с таким волнением говорил».

– Да не путаю я ничего! Так вот, Федор Борисович просил перестраховаться и попробовать бумагу эту у ментов выцапать. Честь мундира, сам понимаешь. Но следак упертый попался. Не повезло, да?

– Ага. Знаешь, я так сразу и не понял, что за записку ты пытался забрать… Но зачем близнецам какие-то старые документы?

– Из-за «бабок». Борисович их в строгости держал. Вот и додержался, между нами говоря. Молодежь-то сейчас другая. Ей принципы старого поколения до лампочки.

– Слушай, а как бы это дело забрать? Если, как ты говоришь, из-за бабок. Если дети хотели толкнуть кому-то конфиденциальную информацию. Это ж какой позор! Журналистам только подкинь идею. С грязью смешают. А у Федора Борисовича авторитет.

– Ты что, Грекова не знаешь? Он и так переживал, что нас по старой дружбе попросил подъехать. Не будет он тут крутить ничего, не станет переигрывать. Может, по-человечески попросит следака язык попридержать в плане прессы. Но это все. Кстати, а чем у тебя пахнет так вкусно? Ого! Отбивные на сковородке. А мы бутербродами давимся! Правильный ты выбор сделал, Серега. Грудь у твоей невесты, может, и подкачала, зато готовит – м-м, пальчики оближешь!

– Колян, сейчас в глаз дам.

– Ну ладно, ладно, извини. А ты что не хаваешь? Такая пайка обалденная!

– Не хочу. Ты не смотри на меня, ешь.

Вика зевнула и забралась в постель. «Ничего не поняла, – подумала она, зарываясь лицом в подушку. – Кроме того, что убили каких-то близнецов. Жалко, что убили. Но, надеюсь, нашей свадьбе это не помешает…»

– Володь, да на тебе лица нет! Ехал бы ты домой. Давай я тебя отвезу, хочешь? – ныла Лика Вронская. – Так и скопытиться недолго. Тебе обязательно надо отдохнуть!

От усталости и пачки выкуренных сигарет голова у следователя Седова действительно раскалывалась. И сил пояснять порядок процессуальных действий, то, что надо приложить все усилия к раскрытию преступления по горячим следам, у него не было. К счастью, оперативник Паша словно подслушал его мысли, толкнул Лику в бок.

– Дорогая, дай фонтану отдохнуть.

Вронская надулась и замолчала, что Володю очень обрадовало. После бессонной ночи соображалось совсем туго. А когда еще над ухом щебечут и Санта-Барбару разводят…

Получается, убитые близнецы, Саша и Никита Грековы, были однокурсниками Коли Вадюшина. Коля – следователь бросил взгляд в блокнот, где со слов участкового нацарапал адрес парня – живет вон в той «хрущевке», расположенной слева от детской площадки. А чуть правее, за песочницей с качелями-каруселями, за стоянкой для автомобилей, типичная длинная московская «сталинка». В ней расположена квартира Грековых. Но идти туда, наверное, нет смысла. Дед в больнице. Жили они втроем. Участковый говорил, иногда к ним приезжала родственница, помочь по хозяйству. Но постоянно с Грековыми не проживала, прописана в другом районе. Так что найти в этой квартире никого не получится. К тому же ордера на обыск на руках пока нет. С учетом места работы деда погибших близнецов стоит повременить с самодеятельностью и оформить все документы, как полагается. Значит, остается Коля Вадюшин.

– Пойдемте к Вадюшину, – хрипло сказал Седов. И сильно закашлялся.

– Курить надо бросить, – оживилась Вронская. – Ты не представляешь, как хорошо станешь себя чувствовать. Вспомнишь настоящий вкус еды, настоящие запахи. Без сигарет я превратилась в совершенно другого человека!

– Это тебе, мать, только так кажется, – буркнул Володя. – Врединой была, врединой и осталась. И все время лезешь, куда не следует.

Паша примирительно заметил:

– Седов, она же правда помогла. Когда бы мы без нее на этого Вадюшина вышли. Конечно, еще ничего не известно, причастен, не причастен. Но все начинается с такой вот ниточки.

Домофон в подъезде однокурсника убитых близнецов не работал. Володя еще раз заглянул в блокнот и простонал:

– Квартира на пятом этаже. Придется тащиться. Все к лучшему в этом лучшем из миров. Держи, спортсменка и борец с никотином!

И он протянул Лике свой увесистый портфель.

Нужная им дверь распахнулась, когда Паша еще не успел оторвать палец от кнопки противно дребезжащего звонка.

– Коленька, сынок! Вер… Вы к кому?

– Следователь Седов. Мне нужен ваш сын. Вы, – Володя сверился с записями. – Елена Семеновна Вадюшина, правильно?

Рыжеволосая худощавая женщина растерянно кивнула. И ловко одернула фартук, пряча дырку от вырванной с мясом пуговицы на синем байковом халате.

Напряжение вдруг спало с ее лица.

– А, наверное, вы хотите поговорить с Коленькой про Грековых. Ну, конечно! Ребята и в школе вместе учились, и институт один и тот же выбрали. Только, знаете, Коли сейчас нет.

– Он пошел на лекции?

– Не уверена, – с сомнением сказала Елена Семеновна. – Вот, видите. Его сумка с конспектами. Дома осталась. Он в первую смену учится. Я проснулась, пошла сына будить – а его уже нет. Он вчера работал поздно, говорил, что статью надо срочно писать. А еще бритва из ванны исчезла. И… – она запнулась и с видимым усилием закончила фразу: – Рюкзака нет. Кое-что из одежды сын тоже взял.

Оперативник Паша нахмурился, и мама Коли мгновенно переполошилась:

– Что вы, что вы! Не думайте даже! Коля такой прекрасный мальчик. Он и учится хорошо. Вы проходите, я вам грамоты его школьные покажу, за отличную успеваемость.

Вслед за Еленой Семеновной Володя прошел в комнату и сразу понял: здесь парень обитать просто не мог. Вазочки, салфеточки, какая-то исключительно женская дребедень, делающая уютнее скромную обстановку.

Мама Коли распахнула дверцу старенькой чешской секции, вытащила кипу бумаг, фотоальбом.

– Видите, – она трясущимися руками зашелестела грамотами, – за успехи в учебе, за победу в олимпиаде по русскому языку. Вот, соревнования спортивные были. Смотрите, а на этой карточке Коленьке всего годик.

Седов без интереса глянул на снимок серьезного малыша, одетого в темно-зеленый костюмчик. На душе скребли кошки. Сколько он уже повидал вот таких мамаш, что на себе тянут и дом, и детей. А потом передачи в СИЗО и тюрьмы собирают. Драть их деток непутевых надо. Ремнем лупить, чтобы ерундой не занимались. Однако уже поздно. Болят материнские сердца, но все прощают, оправдывают…

– А вот, видите, статьи его, – Елена Семеновна потрясла пухлой разноцветной стопкой. – Уж думать не думала, что мой сын журналистом заделается. Но он такой упертый.

Лика Вронская взяла пару газетных лоскутов.

– Газета «Отдохни». Не самая желтая, ориентирована на обывателей, не особо жалующих «клубничку». Тираж большой, гонорары хорошие. И – никакой политики, – сообщила она и повернулась к Елене Семеновне: – Может, вы знаете: а Грековы тоже работали в СМИ?

Мама Коли пожала плечами:

– Работать-то они работали. Но… Как это Коля говорил? А, вспомнила – нештатно сотрудничали.

– Внештатно, – уточнила Лика.

– Да, точно. Но они не статьи писали, а фотографии делали. Я так думаю, статьи писать тяжелее. А что фотографии? На кнопочку нажмешь, и все.

Лика улыбнулась:

– Не скажите. Некоторые папарацци сутками знаменитостей караулят. Не спят, не едят, только бы поймать скандальный ракурс.

– Не спят, – Елена Семеновна недоуменно пожала плечами. – Это не про Сашу с Никитой. Конечно, нельзя про мертвых плохо говорить. Только ведь все равно узнаете. Ленивыми близнецы были. Дед их, Федор Борисович, наверное, важная шишка. Машина служебная у него имеется. Я так думаю, если молодым работы сегодня не найти, а его, семи десятков, все на пенсию не отправят, значит, нужный он человек. Он вроде внуков в строгости держал. Но те все равно особо не рвались никуда. Учились так себе. Не то что мой Колька.

– Конфликты у ребят были? – спросил Седов, отмечая: заволновалась Елена Семеновна, взгляд отвела, волосы ярко-рыжие вдруг поправлять стала.

– В детстве, бывало, дрались. Мальчишки, вы же понимаете…

– А сейчас в каких отношениях находились?

– Думаю, поругались они, – тихо сказала мать Коли. – Я слышала, как по телефону Коленька кричал. На Сашу или Никиту – не знаю. Но я поняла, что говорил с кем-то из Грековых. Спросила потом, за ужином, в чем дело. Ответил: «Ты не поймешь». Знаете, я – человек простой. В детском саду поварихой работаю. Сын иногда с работы или с лекций придет, рассказывать что-то начнет. А потом умолкнет. Я часто переспрашиваю. Правда, иногда и не понимаю его. Мудрено говорит, быстро, не успеваю сообразить, что к чему.

Седов встал с потертого кресла и попросил:

– Покажите нам Колину комнату.

– Хорошо, – упавшим голосом сказала Елена Семеновна. – А может, лучше чаю выпьете?

– Потом, – мягко сказал Паша и ободряюще улыбнулся: – Да не волнуйтесь вы так!

Стол напротив окна, старый компьютер, пара гантелей. Диванчик, древний лакированный шкаф. На книжной полке – Седов подошел ближе и присвистнул – все посвящено Дэну Брауну. Романы Дэна Брауна. Какие-то книги, анализирующие творчество американского писателя. «Париж глазами Дэна Брауна». «Италия: по следам „Кода да Винчи“». И так далее, и тому подобное.

– Пароля в компьютере нет. В текстовых файлах – статьи, преимущественно интервью. Судя по всему, парень специализировался на известных персоналиях светской тусовки, – отчиталась усевшаяся за стол Лика Вронская.

– Известные! Коленька с самыми известными людьми разговаривал, – с отчаянием выкрикнула Елена Семеновна. – Мой мальчик ни в чем не виноват! Зачем вы пришли? И где он? Найдите мне моего сына!

– Мы потом с вами поговорим про то, где Коля может прятаться, – сказал следователь, морщась от невыносимой головной боли. По черепу все ощутимее тюкали острые молоточки. – Мы ни в чем вашего сына не обвиняем.

– Слышь, Володь, что-то я тут не врубаюсь, – отозвался Паша из угла рядом со столом, заваленным папками. – Тут записи какие-то.

Вронская вскочила со стула, присела на корточки.

– Дай посмотреть! Хм… Биография Дэна Брауна, очень подробная. Подборка, обширнейшая, с его интервью. Есть пометки. А вот… Да, действительно, непонятно. Вот, взгляни.

Седов взял папку, невольно отмечая: текст набран на компьютере. Но Лика сказала, что в машине Коли только интервью. Однако на распечатку из Интернета тоже не похоже…

«1. Идея не нова. Но она сработала. Использовать отечественный материал.

2. Собрать как можно больше дискредитирующих РПЦ сведений.

3. Уточнить еще раз у Тамары Кирилловны Алексеевой по источникам.

4. Попытаться разыскать крест либо другую особо почитаемую реликвию и развенчать мифы.

5. Не пользоваться компьютером для хранения информации.

6. Попросить Витька избить Никитоса и Александроса. Не захочет бесплатно – попытаться заинтересовать деньгами».

Володя читал про себя, и Елена Семеновна по его лицу, наверное, решила, что дело совсем плохо. Вышла на кухню, откуда вскоре потянуло резким запахом валокордина.

– Я думаю, – Лика чуть отодвинулась от сидящего на диване Седова, – пацану не давали покоя лавры Дэна Брауна. И он, вдохновленный его пасквилем на католическую церковь, решил провести якобы журналистское расследование и обгадить православие.

– А при чем тут крест? – в карих глазах Паши мелькнула растерянность. – Какая-то реликвия? Что за Витек? Кто такая эта Алексеева?

– Про Витька не знаю. А Алексеева – это преподавательница института, – из кухни прокричала Елена Семеновна. – Нравится она ему очень. Говорил, интересно рассказывает.

Внезапно Лика треснула себя по лбу.

– Да! Она же древнерусскую литературу читает! У нас на журфаке ее лекции хитом были! Женщина уникальная. Насколько меня раньше от всех этих летописей тошнило, настолько потом я их полюбила. Это были не лекции, театр. А еще у Тамары Кирилловны свой бизнес уже в те годы намечался. Она одной из первых наладила торговлю по почте. Помните, тогда еще телерекламы не было? А всякие чудо-брюки, превращающие в супермодель, продавали по рекламным объявлениям в газетах.

– Что ж ты ее сразу не вспомнила? – ехидно поинтересовался Паша.

Лика вздохнула.

– Лекции были интересные. Но в редакции мне было еще интереснее. Значит, теперь она работает в нескольких вузах. В принципе, ничего необычного. Многие преподаватели так делают.

– Поезжай к этой Алексеевой. Все равно под ногами путаешься. Должна же быть хоть какая-то польза от твоей настырности. Так что давай, мать, вперед и с песнями, – распорядился Седов. – А мы с Пашей сейчас поговорим с Еленой Семеновной на предмет того, где может находиться ее сын.

– Иду, иду, – мама Коли вошла в комнату. – Сердце прихватило, вы уж извините, что вас оставила…

«Веснушчатый, в очках. Короче, лох лохом, – думал Василий Рыжков, продираясь через вокзальную толпу. – Одно хорошо, что этот мудак вещички с собой решил прихватить. Сам как сопля, такого потерять – проще простого. Рюкзак здоровый, следить удобно».

Как же звать этого урода? Ларио вроде имя его называл…

Вася Рыжков поскреб бритый затылок, потом заматерился сквозь зубы.

Колей. Козлину с рюкзаком за плечами зовут Колей. Коля – Колюсик. Ути-пути. Скоро ему небо с овчинку покажется, чмошнику недобитому!

Он следил за парнем, задыхаясь от злобы. Пацаны с его района уже давно поднялись. Бригады свои сколотили. Такими бабками ворочают – мама не горюй. А он все на подхвате. На мелочовке. Ни бабок, ни авторитета. Еще и коза эта, Маринка. Сучка! А как на шею вешалась. Тьфу, противно вспомнить. «Васютка, миленький, люблю, хочу, жить без тебя не могу». И что вышло? С Серегой спуталась. Как просекла, что нет у Васи капусты, – все, прошла любовь, завяла морковь.

Но ничего. Уж он-то своего не упустит. Ларио за хлюпика деньжищ обещал отвалить. Скоро все будет в шоколаде.

Отшвырнув замурзанного черноволосого попрошайку, Вася занял очередь в кассу, где продавались билеты на пригородные маршруты. Удачно получилось пропустить вперед толстую тетку с большой корзиной, из которой торчали зеленые веточки рассады. Удачно. И не впритык к Колюсику, и расслышать, куда тот со своим рюкзачищем свалить нацелился, тоже получится.

Интересно, неужели этого хлюпика на бабки развести можно? По виду – так совсем не похоже. У мудилы даже портмоне нету. Вон, достал из кармана джинсов горсть монет, пересчитывает, вздыхает.

Зазвонил телефон, но Вася, посмотрев на экран, сбросил звонок.

Не терпится Ларио новости узнать.

Хорошие новости. А будут – еще лучше. Не хватало еще из-за звонка прослушать, куда Колюсик мылится, да бабки свои потерять. «А вообще, интересно, зачем я-то Ларио понадобился? Колюсика этого он, кажись, сам пас. Потом меня выдернул, – думал Василий, потихоньку продвигаясь вслед за теткой с корзиной к заветному окошку. – Ах да, ну конечно. Сам пачкаться не хочет. А мне по фиг. Главное – капусту срубить. И потом, хлюпик этот совсем дохлый. Такому дай один раз по печени – он все и расскажет. Мне не в напряг. А Ларио, видать, нежный…»

Купив, так же, как и парень с рюкзаком, билет до станции Зеленой, Вася посмотрел на часы.

До отправления электрички всего-ничего, пятнадцать минут.

Не теряя из вида брезентовый рюкзак, Рыжков достал телефон и небрежно сказал:

– Короче, Ларио, все в ажуре. Пасу твоего пацана. Он в Подмосковье нацелился. Да, конечно. Горячку пороть не буду. Слышь, инструктор выискался! Помню я твои инструкции, помню. Все выясню. Не переживай. И не звони мне каждые пятнадцать минут, о’кей – о’би? Работаю я в отличие от некоторых!

«Почуял, скотина, – огорченно подумал Вася, заметив, как объект преследования с тревогой оглядывается по сторонам. – Почуял. Что же делать?»

Ответ нашелся быстро. Прямо на перроне.

– Газеты, свежие газеты, покупаем в дорогу свежие газеты, – заверещал мужик, толкающий перед собой небольшую сумку, набитую газетами и журналами. – Кроссворды, скандалы, программа телепередач, новости сада и огорода.

– Про огород мне! – специально громко, чтобы озирающийся Колюсик услышал, прокричал Василий. – И про этот, про сад!

Расплатившись, он проковырял в газете дырку и демонстративно отгородился от рыжеволосого парня.

Через минуту Вася едва не запрыгал от радости.

Какая классная идея пришла в голову!

Он подошел к мужику, пытавшемуся прислонить к скамье закрученные в целлофан прутики. И нежно-нежно на него посмотрел.

Мужик оказался понятливым. Отдал свои саженцы и даже не бросился звать ментов.

В электричку Василий Рыжков входил, как белый человек, то есть настоящий дачник – с деревцами, газетой.

Парень с рюкзаком на него мельком взглянул, а потом отвернулся к окну.

Через дырку в газете Рыжков изучил кроссовки пацаненка – совершенно не понтовые, турецкое говно. И заволновался. Вдруг Ларио что-то перепутал?

Правда, когда Вася оглядел дом, куда его, сам того не зная, привел Колюсик, волнение как рукой сняло.

Дом был правильный. Не то, чтобы шикарный, но добротный, из кирпича, двухэтажный. И располагался правильно, довольно уединенно.

Теперь нужно выяснить, не пожалуют ли в ближайшее время к Колюсику гости…

Петербург, 1917 год – Полоцк, 1922 год

Из протокола вскрытия и освидетельствования мощей Евфросинии комиссией, выделенной, согласно постановлению Полоцкого уездисполкома, утвержденному губисполкомом, состоявшегося 13 мая 1922 г. в гор. Полоцке в Спасо-Евфросиньевском монастыре:

«По наружному виду в гробу лежит нечто имеющее форму человека. По снятии застежек и схимьи, изготовленной в 1910 г., обнажается другая одежда – мантия. Фигура лежит в голубом шелковом ваточнике, видны сложенные накрест руки, в красных ватных перчатках. Ноги обуты в красные шелковые туфли. Голова завернута – сначала ватный чехол розово-полосатого шелка, затем парчовый колпак и красно-шелковый чехол…» [26]


…От няни Дуни я уже в младые годы узнал: моя маменька, Лидия Тимофеевна, в девичестве Соболева, из знатной богатой семьи, умерла родами. Родня по материнской линии, судя по рассказам Дуни, восприняла сей прискорбный финал как справедливую кару за мезальянс с доктором Всеволодом Викторовичем Светлицким, выходцем из обнищавшей шляхты.

Еще в детстве я понял: не все папенькины пациенты – и в богатом платье, и в бедной одежде – приходят в наш дом со словами благодарности. Папенька бывает мрачным, кусает губы, не ужинает. Слуга Тихон тогда горестно вздыхает: «Бог дал, Бог и взял».

Но, даже не понимая еще, что такое смерть, мое сердце не ведало страха.

– Natura sanat, medicus curat morbos,[27] – иногда говорил отец.

Смерть была довольно обыденной. Как данность, как неизбежность.

Старые папины инструменты всегда казались занимательнее солдатиков. Повзрослев, я понял: медицина – не игра, это тяжелый труд, но только он приносит радость, творит чудо, позволяет давать самое большое богатство. Здоровье человека. И жизнь…

Надо ли говорить, что папенька пришел в восторг, когда я сказал, что после окончания гимназии хочу посвятить себя медицине. Он позволял мне присутствовать на приеме пациентов, он брал меня с собой в госпиталь, на лекции, в анатомический театр.

Я хорошо запомнил тот единственный раз, когда отец слег. Болезни не всегда обходили его стороной, но меня поражало, как быстро папенька освобождается от пут жара или острейших ревматических болей. Может, долг, зовущий врача к больному, исцеляет самого врачевателя?

Но в тот раз папенька слег. Накануне у нас обедал сам Василий Петрович Терехов, выдающийся хирург, физиолог и психиатр, чьи лекции я посещал с особым рвением.

За обедом, похвалив уху из стерляди и жаркое из барашка, Василий Петрович выпил рюмку клюквенной водки, и, откинувшись на спинку стула, заговорил:

– А вот что вы скажете, любезный Всеволод Викторович, относительно факультетского обещания?[28] Надобно его блюсти неукоснительно, или же бывают обстоятельства, сила которых позволяет пренебречь даже врачебной тайной?

Папенька на минуту задумался, а потом снял пенсне и нервно защипал бородку.

– Вы меня смутили, батенька. Но, может, ради жизни человеческой и допустимо преступить обеты? Только, чтобы, преступая, исключительнейшим образом ради спасения, вместе с тем вреда не нанести.

– Что есть вред и что есть не вред? Хочу вам рассказать одну историю, которая приключилась со мной вскоре после убийства государя. Довелось осматривать супругу одного высокого чина. Случай типичный, инфлюэнца, женщина молодая, трудностей в ее болезни мне не привиделось. И не стоило бы об этом и вовсе говорить, коли б не муж пациентки. Провожая меня, он к слову сказал, что времена нынче весьма и весьма неспокойные. Но никому не позволено чинить беспорядки безнаказанно. Будут арестовывать «народовольцев», всех, кто причастен к убийству.

На папином лбу появилась морщина. Убежденный монархист, он не одобрял ни террора, ни малейших попыток заигрывания с народом.

– И вот, – продолжал тем временем Василий Петрович, раскуривая ароматную сигару, – окольными путями я все разузнал. Говорю: «Так всех же заарестовали, будут казнить». Он ответствует: «Не всех, многие еще на примете». И что выясняется! Врач мой знакомый назван среди тех, кого будут арестовывать. Молодой, талантливый, жена у него, двое деток мал мала меньше. Я из дома того вышел, кликнул извозчика и к нему, к врачу тому. Успел! – он на секунду замолчал, вглядываясь в лицо собеседника, а потом воскликнул: – Помилуйте, Всеволод Викторович, голубчик! Да вы нездоровы!

Лицо отца, и правда, резко побледнело, сделалось, как полотно. Задыхаясь, он прокричал:

– Нет, Василий Петрович, это вы нездоровы! Ибо ничем, кроме как болезнью, нельзя объяснить вашего опрометчивого поступка. Что до того, что молод был тот врач, что талантлив. Он помогал царя убивать, прости Господи его грешную душу!

Потом резко повернулся ко мне:

– Володя, проводи гостя.

С грохотом отодвинув стул, Василий Петрович быстрым шагом вышел из столовой. Я семенил следом, и мне хотелось от стыда провалиться сквозь землю. Ах, как все неудобно получилось, как неладно! И ведь в этом споре прав не папенька, а Василий Петрович.

Отец не знал, что я уже давно сочувствовал революционерам. Даже посещал тайные собрания и по мере сил помогал, разбрасывал на рынке прокламации. Но в основном пытался облегчить страдания своих товарищей. Многие из них болели чахоткой.

Почему я не остановился тогда? Зачем стал членом революционного кружка, собиравшегося в небольшом домике, окна которого выходили на Мойку? Наверное, из-за Вареньки, с ее коротко стриженными волосами, с ее папиросами, с ее горящими черными глазами…

Когда папенька до всего доведался, то, сунув мне пару ассигнаций, решительно сказал:

– Ноги чтобы твоей в этом доме больше не было!

Я много раз выслеживал отца, я падал перед ним на колени. И прохожие на Невском удивленно глазели в нашу сторону. Папенька же не произносил ни слова, отворачивался и уходил.

Не беда, что жил на чердаке, внося плату вместе со студентом, тоже медиком. Не беда, что порой не хватало денег на хлеб. Варенька не смогла простить моего отказа от участия в борьбе. Меж нами все было кончено, окончательно и бесповоротно. Но эти терзания все равно казались менее мучительными, чем жгучий стыд перед отцом.

Мы часто встречались с папенькой в госпитале. Врачей не хватало, многие уехали на фронт, а в госпиталь все везли и везли раненых солдат. Ассистировать дозволялось даже студентам, и вместе с отцом мы провели не одну ампутацию голени. Он почти укладывался в пироговские восемь минут. Которые казались мне вечностью, так кричали привязанные к столу солдатики. Мне тоже хотелось кричать. Отец не произносил ни слова, кроме тех, что надо было вымолвить в ходе операции…

Потом все стало, как в дурном сне. Карточки на продукты, забастовка путиловцев, революция, отречение государя.

Я перестал понимать, что происходит. Казалось, все рушится, вскипает, и нет никакой силы, что могла бы остановить, прекратить стылую черную ночь, ни конца, ни края которой не виделось.

Забывался работой, чужая боль смывала собственную…

О событиях Октября я узнал от Тихона. Он прибежал, запыхавшийся. Его губы тряслись.

– Большевики власть взяли. Стреляют везде, насилу прошел. Батюшка ваш, ох беда! Пойдемте, пойдемте скорее, беда…

Наш дом был недалеко от Зимнего дворца. Увидев вооруженную толпу, папенька схватил револьвер и выбежал на улицу. Тихон бросился следом, но чуть замешкался, ждал, пока Дуня принесет с кухни топор. Он бросился следом, и… В нескольких метрах от дома лежал папенька.

– В грудь пальнули, рубашка в крови, – рассказывал Тихон, когда мы торопились по улицам, заполненным солдатами. – И изо рта кровь, только бы поспеть, не ровен час, преставится.

– Папенька, что же вы? Не умирайте!

Сквозь застилающие глаза слезы я осматривал рану, бегал за инструментами, понимал, что нет в кабинете ни лекарств, ни бинтов, вообще ничего нужного нет. И забывал все, чему меня учили, потом вспоминал, что надобно извлечь пулю, и видел, что уже поздно.

– Уезжай в имение в Полоцк. Там ты будешь в безопасности, – хрипло сказал отец, и на губах показалась розовая пена. – Это безумие должно скоро закончиться. Уезжай…

– Папенька, не надо, папенька!!!

Последним, что он сказал, было:

– Все, еxitus letalis.[29]


– Нет!

Я схватил его за руку. Пульса уже не было.

Все, что я мог сделать, – это выполнить волю отца.

Проводив в последний путь папеньку, мы с Дуней и Тихоном собрали кое-что в дорогу и направились в Северо-Западный край, где у отца имелось небольшое именье.

Но задолго до прибытия в Полоцк мне пришлось схоронить еще одного близкого человека. В Смоленске красноармейцам понадобилась наша подвода. Тихон, правивший лошадью, замахнулся хлыстом на солдата. И тот ткнул его штыком в грудь, пробил легкое. Через два дня беспамятной горячки верный слуга скончался.

Один только раз довелось мне бывать в полоцком имении. Но хорошо запомнился небольшой кирпичный домик, стоящий на берегу реки, утопающий в ароматной сирени.

По прибытии я не узнал нашего дома. Во дворе, среди срезанных кустов, суетились какие-то люди в черных кожаных плащах.

– Иди отсюдова, контра! – посоветовал мне юноша в надвинутой до бровей кепке. – А то сейчас быстро к стенке поставим. Иди, пачкаться о тебя неохота. Тоже мне, владелец выискался. Кончилось ваше время! Советская власть теперь всем владеет.

Мне вмиг захотелось ударить по его молодому наглому лицу.

– Барин, пойдем, – потянула меня за рукав Дуня. По ее морщинистому лицу покатились слезы. – Пойдем от греха подальше.

Устроились мы в комнатке при больнице. Узнав, что я врач, да еще из Петербурга, полоцкий доктор с радостью дал мне приют.

Работы было много, но я только радовался отупляющей усталости. Она позволяла не думать о том, что папенька ошибся. Красная чума и не думала сдавать позиции.

«Больному плохо», – пронеслось в голове, когда посреди ночи в дверь нашей комнаты заколотили.

Но я не знал стоявшего на пороге высокого мужчину в шинели.

– Собирайся, доктор, – распорядился он. – В Сельцо поедем.

– А что случилось?

– Будешь проводить вскрытие.

– Но я не судебный медик. А кто скончался?

На лице мужчины появилась недобрая усмешка.

– Никто не скончался. Дурманят народ религией. Мощи так называемой святой будешь освидетельствовать.

Из-за ширмы показалась Дуня, на ходу застегивая платье.

– Мощи! Преподобной Евфросинии! Да креста на вас нет! Барин, не ходи с ним, грех это. Не ходи!

– Ба-арин, – протянул мужчина и схватил Дуню за волосы. – Повтори, что сказала, гнида? Советская власть тебе свободу дала, а ты все за свое?! У-у, старорежимное отродье!

Я метнулся на помощь Дуне, оттолкнул мужчину, но в ту же минуту из коридора прибежали какие-то люди, меня ударили по лицу. Я упал, и посыпались удары ногами, и протяжно заголосила няня…

Да, я пошел с этими извергами. Хотя и без Дуниных причитаний меня передернуло от того, что требовалось сделать.

Отец веровал, глубоко и искренне. Он водил меня в церковь, а на Пасху в доме всегда пахло куличами. Но не только папенькино воспитание помогло мне уверовать. Когда у постели больного понимаешь, что бессилен, что вот-вот прекратится жизнь в изможденном теле, а через пару часов от болезни не остается и следа, то сердце исполняется радости. Велик Господь, дарующий чудо исцеления…

Они избивали Дуню.

И я не мог слышать, как хлещет приклад винтовки по старенькому телу. Я сходил с ума от ее стонов. Мне стало все равно, как это прекратится. Лишь бы прекратилось.

Все было, как в тумане. Небольшой храм, расписанный фресками, горки зерна на полу. На низкой скамье лежала завернутая в голубую шелковую ткань фигурка. Подле стоял гроб.

Доставившие меня в Сельцо люди препирались.

– Положи мощи на стол, доктору неудобно будет.

– А протокол мы где писать станем?

– Ничего, цел будет доктор, контра недобитая.

Еще можно броситься прочь. Но я лишь крепче сжал чемоданчик с инструментами. Дуня, Дуня. Мое детство. Единственный мой близкий человечек, оставшийся на этой земле. Что тогда с тобой станется?

Наверное, все же не только у меня дрожали руки.

Сгрудившиеся у скамьи люди пытались раздеть мощи, но у них ничего не получалось.

– Разрежь эти тряпки!

Я достал ножницы, сделал большой надрез и застонал.

Моим глазам предстало то, чего по всем законам и правилам быть не могло.

Да, мышечная ткань усохла, кожные покровы истончились. Но следов тления не было! Не было вообще! Не наблюдалось даже малейших следов трупных пятен. И еще меня поразил сильный запах. Цветов, пчелиного меда. Мощи и одежда Преподобной Евфросинии Полоцкой благоухали…

– Так дело не пойдет, – сказал тот мужчина, в шинели. – Это не экспонат для выставки. Наверное, настоящие мощи давно истлели. И служители вредоносного культа время от времени подкладывали тела других людей. Скончавшихся или даже убитых. С этих злодеев станется.

– Это невозможно, – невольно вырвалось у меня. – Через несколько часов после остановки сердца на трупе уже видны следы необратимых изменений. Тело человека разрушается! А здесь даже нет следов работ по бальзамированию! Но невероятнейшим образом мощи не подвержены тлению. Хотя теперь к ним есть доступ воздуха. Возможно, он был и ранее…

– Отделить голову. Содрать кожу, отрезать волосы, – распорядился он. И толкнул меня в бок: – Что стоишь? Шевелись давай, быстро!

Мои глаза застилали слезы. Над ухом кто-то громко диктовал:

– Череп отделен от туловища вследствие разрушения связочного аппарата; разрушение связочного аппарата – от тления. В середине череп пустой. Лицевая сторона черепа замазана какой-то мастикой давнего происхождения в области глаз, век и верхней челюсти, по предположению врачей – с целью туалета, дабы сгладить неприятное впечатление и придать форму лицу. Больше мастики нигде не наблюдается. На грудной клетке местами покрытая плесенью незначительно высохшая кожа…[30]


Когда все было кончено, я понял, что мой конец тоже близок.

Свидетелей не оставляют.

Я даже не смог попрощаться с Дуней, меня отвезли в тюрьму, заставили подписать какие-то бумаги.

Последние часы своей жизни я потратил на эти записи с тем, чтобы, в случае счастливого стечения обстоятельств, правда о мощах Евфросинии Полоцкой не была утеряна.

Мне нет прощения.

Спаси и сохрани, Господи, рабу твою верную Авдотью…

…Через несколько часов после расстрела доктора Владимира Светлицкого его блокнот с записями был обнаружен.

– Понаписывал тут что-то, контра! – пробормотал оперуполномоченный ОГПУ, осматривавший камеру.

Читать он почти не умел.

Но, решив, что ничего хорошего контра написать не может, разодрал блокнот на мелкие клочки…

– Тамара Кирилловна, здравствуйте! Сто лет вас не видела! Вы ничуть не изменились!

Инга Рубинова украдкой выглянула из-за стеллажа с книгами.

Так и есть. К сумасшедшей тетке, которая уже второй день оглашает хранилище воплями «гениально! потрясающе!», пришла какая-то девчонка, слегка напоминающая Шэрон Стоун в «Поцелуях под дождем». Наверное, эта девчонка – такая же чокнутая, как и тетка, млеющая над старыми книгами. Что может быть гениального в желтой рассыпающейся бумаге? Да ничего. Гениально – это Николь Кидман в «Догвиле». Или Анна Ковалева в «Мастере и Маргарите». Или…

«Эх, жаль, что „видик“ или „дивидишку“ никак нельзя в этом подвале установить. Все было бы веселее в пыли копаться. Но ладно, терпеть уже недолго осталось, – подумала Инга и мечтательно улыбнулась. – Скоро экзамены в театральный. Уж в третий-то раз мне должно повезти. И я брошу работу в музее безо всякого сожаления!»

– Лика, ты отлично выглядишь. Я слежу за твоей карьерой. Пару романов твоих читала. Довольно прилично. И газета ваша тоже – вполне, вполне.

– Спасибо! Я, если честно, удивилась, когда вы назначили встречу в хранилище музея. Мне казалось, для посещения таких мест требуется разрешение.

– Директор музея – мой старый приятель. Здесь проходит перепись того, что есть в запасниках. Представляешь, они нашли потрясающие Евангелия шестнадцатого века! Которые не значились в каталогах! Впрочем, ладно, не скисай. Вижу, тебе это ни капельки не интересно. Выкладывай, дорогая, что случилось?

– Тамара Кирилловна, а здесь никого нет?

– Нет. Работали девочки, что-то переписывали. Но на обед минут пятнадцать назад как упорхнули. Ты хочешь открыть страшную-страшную тайну? Тогда давай быстрее, мне через час уезжать в МГУ.

«Все упорхнули, а я осталась, – подумала Инга, с тоской оборачиваясь на подоконник. – Вот мой так называемый обед: творог обезжиренный, яблоко. Экзамены, надо быть в форме. За зиму поправилась на пару килограммов, и все никак похудеть не получается!»

– Тамара Кирилловна, вы только не волнуйтесь.

– Уже начинаю. Что случилось?

– У вас в Институте социологии, политологии и предпринимательства учились Никита и Саша Грековы.

– Как же, как же. Редкостные бездельники, что один, что второй. Куда они вляпались?

– Вчера поздно вечером или сегодня ночью их убили.

– О боже! Да ты что? Горе-то какое…

– Да, убили. А их однокурсник, Коля Вадюшин, исчез.

– Коля – очень толковый мальчик.

– Я знакома со следователем, который ведет это дело. И мы сегодня были у Коли Вадюшина дома. Нашли какие-то странные записи, в которых упоминаетесь и вы. Он хотел у вас что-то уточнить по источникам. Наверное, речь идет о каких-то книгах?

– Все, можешь не продолжать. Поняла. Он так и не успокоился! Все началось с лекции по «Житию святой Евфросинии Полоцкой». Помнишь, в чем суть?

– Если честно – не очень.

– И ты еще у меня «отлично» получила! Тебе явно повезло. Ладно, напомню вкратце, о чем идет речь. Само произведение датируется, скорее всего, двенадцатым веком. Автор не установлен. Некоторые исследователи полагают, что он был учеником Преподобной. Оригинала текста тоже нет, «Житие» дошло до нас в списках более поздних летописей. Святая Евфросиния Полоцкая – человек уникальной судьбы. Значителен ее вклад в распространение христианства и просвещения. И эта женщина окутана самыми противоречивыми, непонятными историями. Тайнами, многие из которых разгадать не получилось и сегодня…

Инга слушала, открыв рот. Воображение рисовало ей потрясающие картины, где возводились храмы, процветали монастыри, сверкали драгоценности, украшающие ковчеги со святыми мощами.

Потом девчонка, слегка напоминающая Шэрон Стоун, все испортила.

– Тамара Кирилловна, но при чем тут Коля? – спросила она.

– Он решил написать книгу. В духе Дэна Брауна, но на славянском материале. И не про римско-католическую церковь, а про русскую православную.

– А я думала, он над статьей работал.

– Нет, Лика, мальчик мыслил глобальнее. У него были амбициозные планы. Как я понимаю, он атеист и даже не предполагает, насколько оскорбительной является критика церкви для людей глубоко верующих. Я пыталась его образумить. Говорила: «Мальчик мой, тебя будут вечность поджаривать в аду на сковородках». Но Колю это не смущало. И он не планировал ограничиваться только церковной проблематикой. Коля хотел – ни много ни мало – разыскать крест Евфросинии Полоцкой.

– Кажется, я наконец-то вспомнила ту вашу лекцию. Крест исчез, и его местонахождение по сей день не установлено.

– Точно! Коля хотел разыскать крест. Но лишь для того, чтобы доказать: мощи, ковчеги, образа – просто пустышки, которые используются для поклонения. И все. Никакого таинства веры. Никакой святости, чудесных исцелений – ничего. Я пыталась его вразумить. Бесполезно. Молодость не желает ничего слышать. Молодость глупа. Но ты знаешь, почему я продолжаю читать лекции везде, где меня только не попросят? В материальном плане мой бизнес уже давно позволяет мне отказаться от преподавания. Но я этого не делаю по одной причине. У молодости колоссальная, невероятная энергия. Молодежь чаще всего делает глупости. Но та энергия, которой она обладает, меня завораживает. Я словно становлюсь сильнее, понимаешь?

– Если честно, не очень. Я – эгоистка, мне нравится учиться самой, а не учить других. Скажите, а Саша и Никита Грековы тоже интересовались крестом Евфросинии Полоцкой?

– Вряд ли. Их, кажется, вообще ничего не интересовало. На лекциях они все время спали.

– Видите, Коля говорил священнику, отцу Алексею, о том, что хочет их убить. И парни убиты, а Коля исчез.

– Лик, не знаю. У меня нет никаких предположений на сей счет. Грековы были бестолковыми и нелюбопытными студентами.

– Но они мертвы. И Коля исчез.

– А если между этими событиями нет никакой связи?

– Не знаю, Тамара Кирилловна. Мне так не кажется…

– Послушай, если ты так уверена, что ребята искали крест вместе. Что тебе мешает проследить их поиски? Может, тогда ты поймешь, что на самом деле произошло.

– Знать бы, где его искать…

В голове Инги пронеслось: «Материальная ценность бесценна. И эта девица займется поисками. Значит, реликвию теоретически можно отыскать. Вот! Вот шанс для Гаутамы вывести бизнес на новый уровень. Он умирает в своем магазинчике, ему хочется большего. И мне это было бы на руку. Может, мы сумели бы вручить в приемной комиссии театрального института грандиозную взятку!»

И она потянулась за ручкой. Записывать за Тамарой Кирилловной оказалось просто. Она говорила короткими предложениями, пауз между которыми как раз хватало для того, чтобы все законспектировать…

Он уже давно вышел из прокуратуры. Добрался до храма, разместился за столом в своей комнате. Только все звучат настойчиво в душе те фразы, которые хотелось сказать следователю Владимиру Седову, уставшему, с покрасневшими глазами.

Звучат, не умолкают. Как же хотелось ему сказать, что…

Отец Алексей в отчаянии обхватил голову руками и застонал.

Гордыня. Гордыня взяла его в плен. Сделала глухим к мольбам прихожанина. Затуманила разум. И вот что из этого получилось. Если бы он только знал, что тот юноша, с его резкими вопросами, попадет в беду. Кабы только ведал, что скоро будут загублены невинные души двух мальчиков. Выслушал бы, в тот же час. Вознес Господу жаркую искреннюю молитву. Но ничего уже не исправить….

Отец Алексей упал на колени перед иконой и горячо зашептал:

– Отче наш, Иже еси на небесех; Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должникам нашим: и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Яко Твое есть царство и сила, и слава во веки веков. Аминь.

Закончив читать молитву, он трижды перекрестился, бросил последний взгляд на икону, поднялся.

Привычного успокоения, которое всегда приносило искреннее обращение к Господу, в душе не было.

«Гордыня, – подумал отец Алексей, открывая лежавшее на столе Евангелие. – Гордыня. Какой тяжкий грех. Прости Господи, меня грешного, спаси и помилуй…»

Его глаза заскользили по строчкам. Но через пару минут он в отчаянии отложил Святое Писание. Чарующая чистая музыка слова Божьего умолкла. Больше не звучит. Только вертятся в голове те фразы, которые хотелось сказать следователю Владимиру Седову. Уставшему, с покрасневшими глазами…

«Перед ним хочу оправдаться, – подумал отец Алексей, не отводя взгляда от горящей возле иконы лампады. – У него словно прощение вымаливаю. Потому что сам перед собой никогда боле не оправдаюсь. И сам себя не прощу. Господь мой! Зачем же ты оставил меня?..»

– Отец Алексей! Епитрахиль, фелонь.[31] Извольте облачаться! – весело сказал диакон Сергий.

Сам он уже был одет к участию во время службы.

«Сегодня же надо служить всенощную», – словно очнувшись от забытья, вспомнил отец Алексей.

И неожиданно эта мысль отозвалась в нем гулкой болью.

«Что же это? Я же всегда любил всенощные службы, – ужаснулся отец Алексей. – Служба длинная, а усталости нет. Только чистая, как горный ручей, радость. Счастье. Ощущение присутствия Господнего. Однако вот теперь мне… страшно. И кажется, будто не достоин я молиться об отпущении грехов, ибо сам согрешил сильно…»

– Отец Алексей! Вы не захворали? – участливо спросил диакон. – Да на вас лица нет! Как же вы службу служить станете? Надо, наверное, отца Александра звать. Хорошо, что он еще здесь, задержался, милостью Божьей, не ушел.

Священник вымученно кивнул. Пусть служит отец Александр. Он имеет на это право.

«А я, грешный, – подумал священник, поднимаясь из-за стола, – буду замаливать свои грехи. Господь милостив. Может, примет мое покаяние».

Он вышел из церкви, сел в свои бежевые «Жигули». И понял – домой сейчас не вернется. Не сможет. Там – чистые любящие глаза жены, там детский смех. Но есть и тот дом, где больше никогда, никогда не будет смеха. Невинно убиенные мальчики обретут жизнь вечную. Однако от невыносимой боли теперь страдают их близкие.

«Надо ехать к епископу Антонию и исповедоваться, – подумал отец Алексей, заводя двигатель. – Понимаю, занят владыка. Через несколько дней ожидается великое для нашей церкви событие, подписание Акта о каноническом общении Московского патриархата и Русской зарубежной православной церкви. Владыка весь в заботах. И все равно буду просить его уделить мне минуточку. С такой тяжестью на сердце невозможно боле пребывать…»

Он ехал в епархиальное управление и ловил себя на мысли, что уже начал успокаиваться. Все священники есть преемники Святых Апостолов. Но кажется, что владыка Антоний осенен особым знаком Божьим.

Уже не молод. Когда они познакомились – отец Алексей притормозил, пропуская залетевшую в поворотный крайний левый ряд «Хонду», – ему было уже шестьдесят. Теперь, значит, уже за семьдесят. А и тогда, и сейчас не выглядит на свои годы – подтянутый, энергичный. Любит жизнь, любит людей. Учится, интересуется. Много раз епископа видели то с учебником английского, то с экономическими журналами. Образован. Но церковной карьеры никогда делать не стремился. Епископом, если бы хотел, уже давно бы стал еще лет пятнадцать назад. Сколько храмов в приходах, где служил, построил. Общины как выросли. Но никогда о заслугах своих не говорил. Казалось, все мирское, что связано с должностями, его не волнует. И – одинок. Говорил, что никогда не был женат, не стремился. Зачем, почему, если церковной карьеры не хотел делать? В православии для священников нет целибата,[32] и это правильно. От целибата многие проблемы у католической церкви возникают. Владыка Антоний же сам так решил. Решил посвятить себя целиком и полностью вере, верующим, Господу…

Машину отца Алексея в епархиальном управлении знали. Мгновенно взлетел шлагбаум, отделяющий проезжую часть от аккуратно заасфальтированной дорожки, ведущей к небольшому двухэтажному зданию.

Через пару минут отец Алексей уже приветствовал отца Михаила, руководителя отдела внешних сношений епархии и секретаря епископа.

– Вы с Владыкой договаривались? – осторожно поинтересовался отец Михаил. Потом кивнул на разложенные на диванчике в приемной пакеты. – Вот, сувениры для гостей делаем. Делегация-то огромная. Нам поручено паломниками заниматься. Однако это радостные хлопоты.

– Я понимаю, что не вовремя. Но дело срочное. Я постараюсь быстро.

– Сейчас спрошу, – сказал отец Михаил и скрылся за дверью кабинета епископа.

Через минуту он умоляюще прошептал:

– Отец Алексей, у нас в епархии через полчаса трапеза торжественная начинается. Некрасиво получится, если епископ к гостям опоздает.

– Не опоздает, – пообещал отец Алексей.

Едва он приступил к рассказу, как лицо Владыки Антония, с длинными седыми волосами и окладистой бородой, исказилось от боли.

– Продолжай, – сказал он, снимания очки. – Испытания тебе выпали, отец Алексей. Любимым чадам Господа самые тяжкие препятствия преодолеть предстоит. Продолжай же…

Священник говорил, не упуская ни единой детали. Честно описал все свои эмоции, гнев, досаду, раздражение. И так же откровенно признался: не отмахивался от пытливого юноши, а хотел уделить ему больше времени, разобраться. Но, вместе с тем, не верил. Не верил в искренность его вопросов, в то, что серьезно Коля говорит о своих проблемах. Говорит страшные вещи – а лицо при этом такое, будто бы разыгрывает, смеется.

– «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные… Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию».[33] А я не увидел больного, владыка. Не разглядел грешника, – тихо сказал отец Алексей и вздрогнул. В отворившейся двери показалось укоризненное лицо отца Михаила.

– Опоздаю я, – не терпящим возражения тоном сказал владыка Антоний. И, дождавшись пока секретарь исчезнет, произнес: – От своей паствы мы требуем терпимости. Понимания всей тяжести бытия и снисхождения к людской немощи. Просим искренне раскаиваться в пороках, грехах и прегрешениях. Ты в своих грехах уже раскаялся, отец Алексей.

Они проговорили еще более часа. Горечь, наполнившая душу священника, не исчезла. Но у него появились силы все это смиренно принять…

– Тимур Андреевич, вроде бы случай не сложный. Пациентка, конечно, молодая – всего 24 года. Тем не менее, думаю, она согласится прооперироваться без оформления документов. У девушки, как выяснилось, уже есть свой бизнес, она организовала фирму по поставке цветов в магазины. Предполагаю, должна понимать, что к чему. Сама рассказывала, как с налогами «химичит». Значит, и мы можем рассчитывать на лояльное отношение. Сделайте ей небольшую скидку – и все будет в порядке.

Тимур Андреевич Антипов кивнул и отложил карточку. Психологу клиники «Ле Ботэ» Михаилу Громыко можно доверять. За годы совместной работы он стал прекрасно ориентироваться в специфике пластических операций. Но даже если иногда Миша и ошибается в оценке сложности предстоящего хирургического вмешательства, то уж по части согласия пациентов прооперироваться по «левой» схеме проколов у него не было.

– Спасибо, Мишенька, – Антипов вздохнул и нервно застучал по столу ручкой. – Мне и самому неприятно, что приходится вот так работать. Но если мы все операции будем регистрировать, с карточками и чеками за оплату, как полагается, то нас обложат сумасшедшим налогом. Чем больше доходы – тем больше платишь. Ситуация парадоксальная. Я как-то подсчитывал, при официальной бухгалтерии выходит, что нам выгоднее работать меньше, тогда налоговые ставки на порядок ниже… А что эта пациентка собирается делать?

– Ринопластику.[34]


– Отлично. Можешь пригласить ее ко мне.

«Она правильно сделала, что решилась на хирургическое вмешательство, – подумал Тимур Андреевич, оглядев вошедшую в кабинет высокую стройную брюнетку в деловом костюме. – Спинка носа широковата. Кончик носа уже „падает“ вниз, и к сорока годам опустится еще больше. Будет казаться, что с носа женщины вот-вот готова сорваться капля. И ей это совершенно ни к чему. Красивое лицо, выразительные глаза».

– Сколько времени занимает реабилитационный период? – поинтересовалась брюнетка, листая каталог с до– и послеоперационными снимками. – Какие же синячищи и отеки образуются! Ужас!

– Ну а что же вы, голубушка, хотели? – разглядывая профиль девушки, сказал Тимур Андреевич. – Это же хирургическая операция. Кости затрагиваются, хрящи. Но я уже вижу, что вам можно сделать так называемую внутреннюю ринопластику. Все швы окажутся внутри, это снижает реабилитационный период. После операции накладывается гипсовая повязка. Дышать три дня придется через рот, в носу будут тампоны, предотвращающие кровотечение. Потом они удаляются. Повязку снимают через неделю – дней через десять. При медленном заживлении возникнет необходимость надевать ее на ночь примерно в течение недели. Думаю, в общей сложности через две недели вы сможете показаться на людях. Какие-то синяки останутся, но их уже замаскируете тональным кремом. А через месяц после операции лицо полностью очистится. Чувствительность носа вернется постепенно. Окончательно форма проявится через три месяца – полгода.

Брюнетка рассмеялась:

– Ого! То есть получается, я только через полгода смогу узнать, что у вас получилось?! А я уже была на консультации в другой клинике. Мне там даже картинку на компьютере нарисовали.

Тимур Андреевич пожал плечами. Жуликов много. Компьютерный рисунок никогда не стоит показывать пациентам. Воплотить его со стопроцентной точностью все равно невозможно, он, как правило, всегда красивее, чем результат после операции. Так зачем вводить людей в заблуждение?

Он ополоснул руки и приблизился к девушке.

– Так, хорошо, носовая перегородка у вас ровная. Проблем с дыханием не было?

– Н-нет. Мне уже страшно…

– А вот это вы напрасно, – снова склонившись над умывальником, сказал Антипов. – Правильный психологический настрой пациента – лучший помощник хирурга. Вы должны мне доверять, голубушка. Сейчас я вам дам список анализов. Пойдете в поликлинику по месту жительства и все сделаете.

Девушка нахмурилась.

– Это обязательно? И так две недели на работу ходить не смогу. Хотелось бы не в очередях сидеть, а с делами разобраться. Обязательно нужно именно в поликлинику идти? А у вас в клинике анализы нельзя сдать?

Тимур Андреевич покачал головой. Анализов надо сдавать много, исследования серьезные. В частных клиниках такие анализы качественно не делают. Так что придется, как это ни грустно, и не раз в городскую поликлинику сходить, и в очередях постоять. Но это тот случай, когда торопиться следует медленно. А вдруг в ходе операции возникнут осложнения? У врача должна быть вся информация о состоянии здоровья пациента.

– Хорошо, – решительно сказала девушка. – Я согласна. Записывайте меня на первые числа июня. Думаю, успею более-менее разобраться с работой и сдать анализы. А сколько будет стоить ваша работа?

Тимур Андреевич нарисовал на листке пару цифр.

– Вот столько – если вы будете настаивать на оплате через кассу. В эту сумму – согласитесь, она более симпатична – вы уложитесь без оформления документов.

На лице девушки отразились сомнения.

– Да, я понимаю, налоги высокие. Сама прибыль скрываю. Но медицина – такая штука… – она нервно затеребила ручку лежавшей на коленях светлой сумочки.

Объясняя, что в случае малейших проблем все документы будут оформлены, он понимал: девушка все еще колеблется. В практике Антипова был только один случай, когда пациент без малейших сомнений согласился на «левую» схему. Более того, Тимуру Андреевичу показалось, что Ларио сам почему-то хотел быть прооперированным даже без теоретического риска афиширования, безо всяких документов. Возможно, это был тот самый вариант, когда человек пытался при помощи новой внешности начать новую жизнь.

Пластического хирурга не обманешь. Хотя Ларио и ответил отрицательно на вопрос о предыдущих операциях, от глаз Тимура Андреевича не укрылись и едва заметные шрамики за ушами, и следы швов на верхних веках.

По какой-то причине Ларио полностью изменил свое лицо. Почему-то ему понадобилась горбинка на идеально ровном носу. В чем причина? Этот вопрос Тимур Андреевич не задавал. Пациенты вправе не отчитываться хирургу о тех причинах, которые заставляют лечь под скальпель.

– Я согласна, – сказала брюнетка. – У вашей клиники отличная репутация. В принципе, я пришла к вам по рекомендации подруги. Она очень довольна тем, как ее прооперировали. Надеюсь, и в моем случае все будет хорошо.

Тимур Андреевич улыбнулся и заверил:

– Голубушка, я в этом даже не сомневаюсь.

На самом деле, подумал Антипов, какие-то сомнения у хирургов присутствуют всегда. При проведении даже легких операций. Но знать об этом пациентам совершенно не обязательно.

Закончив консультацию, Тимур Андреевич отправился совершать обход пациентов, находившихся в стационаре. Большинство пластических операций, конечно, не требует многодневного пребывания в постели. Однако некоторые люди, особенно оперировавшиеся впервые, хотят пару дней находится под наблюдением врачей. Удовольствие это не из дешевых. Но пациенты готовы платить, и это приносит «Ле Ботэ» дополнительную прибыль.

Он общался с прооперированными мужчинами и женщинами, осматривал швы и отеки, но все мысли были о Ларио. Почему он не звонит? Когда наконец отдаст обещанную реликвию?

Кроме пластической хирургии Тимура Андреевича Антипова интересовала только одна вещь – антиквариат.

«Кровь не обманешь, – думал он, рассматривая прооперированную накануне грудь постанывающей от боли пациентки, – в нашей семье все были врачами. И все с ума сходили от старины. Скорее бы увидеть эту уникальную вещь. Двенадцатый век! Такого раритета в моей коллекции никогда не было…»

– Тимур Андреевич, можно вас на минуточку?

В двери палаты показалось пылающее лицо Ольги Зацепиной.

Он кивнул, вышел в коридор и сочувственно посмотрел на девушку. Лихорадочный блеск глаз, горящий румянец на скулах.

– Вы простудились? Да, я вижу, что вам нездоровится. Конечно, отменяйте запись и идите домой.

– Подождите, – Ольга всплеснула руками. – Да нет же, со мной все в порядке. Просто… – она решительно выдохнула и закончила: – Я хочу вас пригласить в кино. Говорят, фильм неплохой.

Антипов опешил. Кино? Про пластических хирургов? Что ж, если так, можно, наверное, и выбраться.

– Тимур Андреевич! – звенящим голосом воскликнула Зацепина. – Я думаю, что сюжет фильма абсолютно не связан с медициной. Неужели вы и в кино хотите смотреть на наркозные аппараты и скальпели?!

Вначале возник порыв пуститься в объяснения. Сказать, что медицина требует полной самоотдачи. А когда являешься не только практикующим хирургом, но и владельцем клиники, кино и тому подобные развлечения воспринимаются как кощунство перед пациентами и подчиненными, за которых отвечаешь. Что для души есть антиквариат. Не избавиться от этой тяги, никогда, это уже зависимость.

А потом Тимур Андреевич испугался. Этот спич отнимет минут пятнадцать. Поэтому он просто легонько ущипнул пылающую щечку косметолога и, улыбнувшись, сказал:

– Оленька, на днях мне принесут запись операции известного американского врача. Приглашаю на просмотр!

– Коль, дай свою «флэшку»!

– Вадюшин, давай не жмись. У нас ничего под рукой нет. А макет сохранить надо. Мы перепишем дома файл на свой комп и вернем тебе карту памяти.

– Коль, я знаю волшебное слово. Пожалуйста!

Голоса Никитоса и Александроса звучат умоляюще.

Да, он недолюбливает близнецов. Еще со школы «сладкая парочка» его всегда раздражала. Но вроде ребята стараются вести себя прилично. И потом, второй курс – это все-таки не школа. Надо взрослеть. Даже если еще мчится в памяти заливающийся слезами мальчишка, проклиная свою рыжую шевелюру, постоянно вызывающую насмешки.

Коля протягивает Никитосу извлеченную из сумки «флэшку». И искоса поглядывает на компьютер, за которым работают Грековы. Да уж, верстка – не их сильная сторона. Текст статьи не читается, слишком мелкий шрифт. Видимо, ребята хотели сделать акцент на фотографии большого размера. Однако явно переборщили. Заголовок статьи при такой иллюстрации выглядит совсем «слепым». Неудивительно, что они хотят доработать макет дома. С таким к преподу, и правда, лучше и не подходить, даже тройки не поставит.

Коля протягивает «флэшку» и сразу же содрогается. Потому что уже откуда-то знает. Перепутал. Перепутал карты памяти. Они же совершенно одинаковые были в том кармашке, обе в светлом корпусе, обе на 1 гигабайт. Вот и перепутал, и вручил Никитосу ту, где была информация, собранная для книги.

«Они же откроют мои файлы. Все узнают. И начнут смеяться. Говорить: „Наш рыжий Дэн Браун“. Но дело не только в этом. На лекциях они никогда ничего не слушают. История Евфросинии Полоцкой им станет известна лишь после того, как они пошарят на моей „флэшке“… И надо же было такому случиться, что в руках этих недоумков оказалась информация, позволяющая разыскать крест. Но их убили», – ужасается он.

…И резкая боль тут же вырывает его из спасительного забытья.

Такая боль… Невыносимая… Кажется, в животе все расплющено и оторвано от ударов. Нарушено, переломано, закручено. Тошнота с привкусом крови делается все сильнее, сильнее…

– Опять блюешь, сучонок! – устало выругался бугай. – Заколебал. Говори скорее, куда спрятал эту свою фигню. Крест, или как он там в натуре называется.

От испуга – сейчас опять станет бить? – Колю прошиб холодный пот.

Он облизнул распухшие губы. И почувствовал за щекой острый кусочек.

«Зуб, – решил Коля, выталкивая обломок языком. Сил сплюнуть у него не было. – А вот еще один».

– Говори, мудила!

От резкого удара темнеет в глазах.

– Я все рассказал. Ничего не нашел. Не знаю, где искать. Не знаю! Не надо, не бейте больше, не надо-о-о…

Еще несколько часов назад Коля недоумевал, как его выследил бугай с квадратной челюстью. Не понимал, зачем, заломив руку, потащил его среди ночи в лес. Потом какое-то время в сердце жила надежда. Ведь должен же кто-то услышать его крики, глухие звуки ударов по дергающемуся, хоть и привязанному к дереву телу. Теперь хотелось только одного. Чтобы перестал опускаться то на живот, то на лицо увесистый безжалостный кулак. И чтобы хоть чуть-чуть, ну хоть капельку меньше жгло, и крутило выворачивало там, под ребрами. Если они еще остались, ребра…

«Как странно, – думал Коля, вглядываясь в солнечные лучи, бродящие, как прожекторы, между деревьев, – я ведь вижу, это солнце. Но почему-то яркость света постепенно уменьшается. Бугай повредил мне глаза? Темнеет. Темнеет все сильнее».

В черноте оказалось неожиданно хорошо. Не страшно. И, как ни странно, не больно.

– Сучонок! Ты что, откинулся?! Сучонок!

Где-то орал бугай, но Коля слышал его голос, как через стенку, толстую, почти не пропускающую звуки. Стенка была невидима, но Коля вдруг понял, что она есть, и бугай находится за ней, а он, Коля, почему-то оказался в вязкой всеобъемлющей черноте.

И можно уже потрогать живот – не болит. Можно найти языком во рту все зубы. Все! Никаких обломков, нет привкуса крови. Можно идти – ноги передвигаются безо всяких усилий, колени, куда бугай засандалил своими ботинками на толстой подошве, не ноют. Можно все. Кроме одного. Выбраться из необъятной темноты…

Могилев, 1941 год

Близкое дыхание войны чувствовалось в Могилеве особенно сильно. То тут, то там встречались организованные группы людей, занятых рытьем противотанковых окопов. А еще казалось, что весь город мобилизуется для отправки на фронт. Возле военкоматов голосили женщины.

– Сыночек, ты только пиши!

– Любимый, возвращайся скорее!

Капитан НКГБ Евгений Прудников, прибывший в Могилев со специальным заданием из Москвы, пробиваясь через галдящую толпу, с досадой поморщился. Разведка давно докладывала о намерении Гитлера объявить войну Советскому Союзу. Агентура сообщала детали разработанного в Германии плана «Барбаросса». Многие оперативные сотрудники знали подробности этого плана. Только руководство страны продолжало верить в подписанный договор о ненападении и не предпринимало никаких мер по подготовке к войне.

Прудников уже не застал «ежовских чисток» чекистского аппарата. Но память о них была еще слишком свежа в коридорах и подвалах Лубянки. И Евгений прекрасно понимал, почему руководство НКГБ не рвалось переубеждать товарища Сталина. Но все же, все же. Доклады делались! Время упущено…

Лишь 22 июня, через несколько часов после начала войны, НКГБ СССР издал директиву «О мероприятиях органов госбезопасности в связи с начавшимися военными действиями с Германией». На специальном совещании она была доведена до сотрудников НКГБ. Предстояло привести в готовность весь оперативно-чекистский состав, обеспечить охрану важнейших промышленных предприятий, железнодорожных узлов, аэродромов.

Когда начальник управления вызвал Евгения в свой кабинет, Прудников не сомневался: речь пойдет именно о задании в рамках реализации директивы.

Но руководитель его огорошил.

– Капитан Прудников, с двумя оперативными сотрудниками вам надлежит отправиться в город Могилев.

«Организация диверсионной работы? – подумал Евгений. – В Белоруссии ситуация развивается стремительно. Возможно, принято решение укрепить местные кадры».

Однако то, что далее услышал Прудников, не имело ровным счетом никакого отношения к созданию партизанских отрядов.

Это вызвало раздражение, разочарование. Заниматься такой ерундой, когда немецкая армия быстро продвигается вперед?!

Но приказы не обсуждаются. Особенно в военное время.

Вместе с двумя товарищами, Игорем Вороновым и Мишей Ваниным, он прибыл в Могилев. Как и было предписано, встретился с лейтенантом УНКГБ Иваном Дашкевичем. И приступил к выполнению распоряжения руководства, пытаясь побороть антипатию по отношению к Дашкевичу. Какой-то он был перепуганный, взвинченный, помятый – белорусский товарищ…

– Подождите, – Евгений замедлил шаг и указал на вереницу двигающихся по улице груженых повод: – Разве уже объявили эвакуацию?

Дашкевич виновато улыбнулся.

– Нет еще. Но вы знаете, в Могилев ведь планировали перенести столицу. Здесь сосредоточены техника, продуктовые запасы. После официального объявления эвакуации можно просто не успеть отправить все это в тыл.

Видимо, что-то в лицах московских гостей насторожило Ивана.

И он энергично заговорил:

– Конечно, эвакуация – это на всякий случай. Я верю, что город выдержит оборону. Как верно сказано в обращении товарища Молотова, наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами. Да, кстати, мы уже почти пришли. Вот, видите то большое двухэтажное здание? Могилевский обком. Раньше здесь находился Земельный банк. Там и сейфы с прежних времен остались.

Мимо людей, перетаскивающих документы, они прошли в конец длинного коридора, потом спустились в полуподвальное помещение.

– По заданию из Москвы, – показывая удостоверение, сказал Дашкевич охраннику.

Тот кивнул и быстро отошел в сторону, чтобы дать Ивану возможность справиться с замком тяжелой двери. За ней оказалась еще одна дверь.

Наблюдая за возящимся у сейфа с ключами Дашкевичем, Евгений подумал: «А что, мне, пожалуй, уже любопытно становится. Что же там за вещь такая?»

Иван извлек из сейфа длинный футляр, нежно обтер его рукавом кителя.

– Открывай же скорее!

– Давай, не томи!

Игорь и Миша, отталкивая друг друга, подошли к зарешеченному окну.

«Тоже не терпится», – усмехнулся Евгений.

И в ту же минуту улыбка исчезла с его лица.

Какая же это ерунда! Тоже, выдумали, ценность, реликвия! Золотые пластины отодраны, местами проступает темное дерево, на месте камней зияют пустые глазницы. Нить жемчуга, опоясывавшая крест, также повреждена.

– Почему такой вид? – холодно осведомился Евгений.

Дашкевич быстро полез в карман, достал какие-то бумаги.

– Вот, пожалуйста, все согласно акту передачи. Под верхней поперечиной креста недостает двух кусков золота и дерева. На верхней поперечине крест, который был выложен камнями, камней нет. Внизу креста сделана надставка. На верхнем конце креста вновь изготовленное изображение Богородицы из желтого металла. С лицевой стороны выломаны три эмали с изображением святых, десять изображений святых испорчены.[35]


Прудников махнул рукой.

– Довольно. Запаковывайте.

Иван засуетился подле футляра, защелкнул замочки.

– Видите ли, – его простодушное круглое лицо помрачнело, – вот в таком виде и был вручен крест представителю фельдотдела ОГПУ товарищу Луговцову. Повредили крест после революции. К сожалению, повредили.

– Вам как будто жаль его, – насмешливо перебил белоруса Игорь. – Повредили и повредили. Мне, честно говоря, непонятно, чего с этой штуковиной все так суетятся.

Дашкевич снова раскрыл футляр, повернул крест ребром.

– Видите, надпись. На старославянском, но смысл можно понять без труда. Всякий, кто посмеет снести крест, будет проклят во веки веков.

Прудникова, как убежденного атеиста, затошнило от этой старорежимной беседы.

– Послушайте, – сказал он, демонстративно поводя шеей. – У нас мало времени. Давайте нам крест, вызывайте машину, и мы поедем. Надо еще забрать ценности из музея. А вообще, сейчас другие проблемы есть. Посерьезнее.

– Да-да, конечно, – тихо сказал Дашкевич. Потом, не удержавшись, добавил: – А только даже сам Иван Грозный испугался проклятия, написанного на кресте Евфросинии Полоцкой. Крест тогда находился в России. Царь войной на Полоцк пошел, все у нас тут выжег, людей погибло множество. А крест, тем не менее, он вернул в Спасо-Евфросиниевский монастырь. И я рад, по правде говоря, что реликвия в Москве будет. Надежнее это. Мало ли, как тут все повернется.

«Как глубоко пустили в людях корни религиозные суеверия», – удивленно думал Прудников, попыхивая в ожидании машины папиросой.

После приехали в музей, получили под опись какие-то книги, статуэтки да украшения. Украшения оказались великолепными, и это примирило Евгения со странным заданием. Все-таки не с пустыми руками вернутся в Москву.

– Евгений Петрович, – нерешительно начал Миша во время нехитрого обеда в столовой УНКГБ. – В полусотне километров от Минска племяшка моя живет. Ребенок у нее.

– На Минск идут немцы. Дороги бомбят, – Дашкевич сочувственно вздохнул. – Может, эвакуировались ваши родственники?

– А если нет?..

Прудников прикинул. На командировку отведено четыре дня, они управились раньше. И в Москву надо возвращаться, и Мишу понять можно.

– Где, говоришь, живет твоя племянница? – поинтересовался Евгений, подбирая хлебной корочкой масло из консервной банки. – Конечно, лучше бы вывезти человека…

Оказалось, все можно устроить наилучшим образом.

Деревня находилась недалеко от станции, где должен был пройти эшелон на Москву.

– Товарищ Прудников, а вам лучше дождаться вечера. Сесть на поезд, взять с собой ценности. А товарищ Ванин и товарищ Воронов потом к вам присоединятся, – упорствовал Дашкевич, беспокоясь за сохранность изъятого.

Но капитан Прудников не согласился. Вместе приехали – вместе и уедут. Ничего с ценностями не сделается, немцы еще далеко. А вместе держаться – оно надежнее. Докладывай потом, если что случится, где да почему оставил товарищей. Охрану имущества, опять-таки, вместе обеспечивать сподручнее…

Он так и не понял, откуда прилетел тот самолет, почему небо вдруг наполнилось истошным воем, а впереди вздыбилась столбом пыли проселочная дорога.

– Тормози! Выходи из автомобиля! – прокричал он дурным голосом.

И, распахнув на ходу дверцу старенькой «Победы», скатился по склону к лесу.

Едва разлепив глаза, в которые забилась грязь, капитан Прудников схватился за голову.

На дороге полыхал автомобиль. Людей возле него не было. Игорь, Миша, водитель – все остались в огненном аду разорвавшейся бомбы. А в синем небе безмятежно удалялся самолет с едва различимой свастикой на крыльях.

Сгорели все. Сгорело все.

Лишь злосчастный крест остался посреди месива из черных клочков запекшейся плоти и обломков железа.

Евгений достал его из тлеющей мешковины и зашагал к виднеющимся неподалеку деревенским домикам.

Он не знал, что ему делать. Хоронить товарищей? Возвращаться в Москву? Разыскивать Мишину племянницу?

Мозг, казалось, вскипал от отчаяния и безысходности. И впервые за всю жизнь невыносимо заболело сердце…

Интернет. Электронная почта, поисковик, куча ссылок, найденных по запросу «Крест Евфросинии Полоцкой».

Безысходность. Все не то. Информации мало, историки и исследователи противоречат друг другу. Четко проследить судьбу реликвии невозможно. Но всем этим придется заниматься.

Лика Вронская отключила Всемирную паутину, пробежала глазами написанные пару страниц новой книги и с досадой поморщилась.

К собственному творчеству невозможно относиться объективно. Часто при прочтении своих опусов ей кажется, что русский язык вдруг утрачивает многообразную палитру красок, становится тусклым, скудным. Что герои похожи на усталых старых кукол в поточенных молью платьях. А вытащенный из фантазий на экран монитора сюжет перестает быть увлекательным, превращается в банальное повествование с предсказуемым финалом.

Вот и теперь – беспомощные фразы. Птенцы, выброшенные из гнезда. Ни взлететь, ни запеть. Писк. Трепыхание. Ерунда какая-то.

«Эту книгу мне хотелось писать так сильно, что я торопилась к компьютеру, как сумасшедшая. Плевать было на сигналы светофора, на двойную сплошную линию разметки. После разговора с Тамарой Кирилловной заскочила к Седову, рассказала новости. И помчалась к себе, и вот уже вторые сутки прерываюсь лишь для того, чтобы выгулять Снапа. Спать не хочется совершенно, – думала Лика, выделяя курсором страницы. Закончив, щелкнула по клавише „delete“. – Но и при отсутствии вдохновения я всегда писала быстро. Но сейчас все происходит совершенно по-другому. Я уже поняла: это будет самая тяжелая книга. Бьюсь в паутине страха: не оскорбить бы чувства верующих. И, словно на ощупь, куда-то бреду в темном туннеле. Любопытно и боязно одновременно. Нетипичные эмоции. Все стало по-другому».

Она промучилась еще с час, пытаясь скроить непослушные предложения хотя бы в подобие читаемого текста. Однако, пробежав глазами плоды своих усилий, снова выделила текст и нажала на клавишу «delete».

От мук творчества ее оторвал звонок сотового телефона.

– Лика, мне неудобно вас отвлекать, – в голосе отца Алексея слышались виноватые нотки. – Но моя машина опять сломалась. А надо срочно ехать за город, соборовать больного. Обычно в таких случаях мы всегда просим обеспечить транспортом. Но у тех прихожан нет такой возможности. Вы можете меня выручить?

«Отлично, – подумала Лика, потянувшись к кнопке выключения компьютера. – Мне как раз надо сделать паузу. Кипит мой разум возмущенный. Заодно и доброе дело сделаю».

Пообещав отцу Алексею приехать к церкви как можно скорее, Вронская вышла на балкон, распахнула окно.

Во время творческого запоя, как выяснилось, пришло лето. Раскаленный до тридцати градусов воздух, прожаренный солнечным водопадом, мгновенно прилепил к коже свитер и джинсы.

– И это в таком виде я ходила по улицам, – ужаснулась Лика. – Надеюсь, окружающие любовались исключительно Снапом, а на меня, погруженную в мысли и упакованную в теплые шмотки, не обращали внимания!

Сборы заняли у нее больше времени, чем обычно. Отыскать летнюю одежду, не оголяющую бюст или ноги, оказалось сложно.

– Откуда у меня столько коротких тряпок? – бормотала Лика, копаясь в шкафу. – Но я не могу ведь сидеть рядом со священником в шортах! И эти юбки, похожие на набедренные повязки! Интересно, почему все мои маечки заканчиваются под грудью? И красный камешек в пупке, и татуировка – моя красивая розочка на спине – все напоказ! Не стоит шокировать святого человека. О! Эврика!

Она отбросила полотенце, в которое замоталась после душа, и надела длинное оливковое льняное платье, целомудренно закрывающее грудь и колени. Потом все же не удержалась, мазнула по ресницам темно-зеленой тушью, подчеркивающей зелень глаз. И щелкнула пальцами:

– Пока, собакин!

Закрывая дверь, Лика успела заметить: Снап метнул в нее взгляд из разряда «коварная предательница, совсем меня не любишь» и с гулким стуком шлепнулся возле зеркала рыжим пушистом ковриком.

В автомобиле приподнятое настроение заметно померкло.

Отец Алексей сказал, что ему надо провести соборование, вспоминала Вронская. Кажется, это какой-то ритуал, связанный с болезнью или смертью. В любом случае, приятного мало…

«Елки-палки, да что же это такое! – огорченно подумала она, увидев особенно выделяющуюся на фоне белых стен церкви фигуру в черном. – Какой же он красивый! Невероятно, даже синяки под глазами ему идут. Необыкновенный взгляд. Сияющий, звездный. Все время думала, что „лицо, озаренное внутренним светом“ – это художественное преувеличение. Ничего подобного, такие лица бывают. Глупое сердце, угомонись, пожалуйста. Мало того, что перед тобой священник. Это еще и женатый священник».

Поздоровавшись, отец Алексей сел на пассажирское сиденье и стал рассеянно изучать проносящиеся за окном улицы.

«Он что, злится на меня? – удивилась Лика, и поняла, что уже начинает нервничать от затянувшейся паузы. – Седов говорил, что вызывал его на допрос. Да, наверное, если бы я не подслушала тогда разговор отца Алексея с Колей Вадюшиным, священнику не пришлось бы идти в прокуратуру. Но он же здравомыслящий человек. Должен понимать, что так сложились обстоятельства и надо искать преступника».

Поскольку молчание стало совсем уж невыносимым, она решительно выдохнула:

– Вы сердитесь на меня?

Он удивленно поднял брови.

– Нет. Лика, конечно же, нет! Вы все сделали правильно. Сердился я на себя. И только себя обвинял в том, что вовремя не выслушал Колю. Я даже к исповеди сходил, причастился, так тяжело было грехи свои сознавать. Теперь стало намного легче.

– Тогда, наверное, вы нервничаете перед этим… Соборованием, да? Кто-то при смерти?

Отец Алексей едва заметно пожал плечами:

– Еще не знаю. Соборование – это одно из великих таинств. Для его проведения обычно собираются семь священников, чтобы усилить молитву о даровании здоровья. Но и один священник может соборовать. Семь чтений проводится – из апостольских посланий и святого Евангелия. Больного помазывают елеем. Соборование чаще предшествует выздоровлению, чем кончине. Но люди в большинстве своем, действительно, думают, что если приходит священник – то дело совсем плохо.

У Лики невольно вырвалось:

– Как все сложно! Чем больше с вами общаюсь, тем больше убеждаюсь, что ничегошеньки не знаю. А ведь я всегда считала себя верующим человеком.

– А таких людей сейчас большинство. Говорят, что веруют, а многого не знают. Но лучше так, чем в советские времена, когда существовали гонения на церковь. Сейчас все в силах человека. Конечно, когда беда приходит, люди быстрее находят дорогу к Богу. Но есть и те, кого Господь призывает с младых лет. Скольких монахов знаю, которые еще со школы мечтали о том времени, когда смогут посвятить себя вере и церкви.

Закусив губу – впереди резко затормозили «Жигули», и ей тоже пришлось нажать на педаль тормоза, – Лика увлеченно предалась самобичеванию.

Необразованная. Темная. И она еще смеет что-то писать. Пытаться в чем-то разобраться. Почему-то всегда не хватает времени на самое важное. Если бы не стечение обстоятельств – проблемы с Франсуа, фильм, страхи, – она бы так и не добралась до церкви. Да, сегодня нет никаких преград для того, чтобы жить, как полагается христианину. Но мало кто пользуется такой возможностью. В том числе и она. Впрочем, интерес к религии сегодня есть. Только это неправильный интерес. Взять, к примеру, Колю Вадюшина. Русский Дэн Браун выискался! Да он просто глупый мальчишка, вот и все!

Словно подслушав ее мысли, отец Алексей нервно спросил:

– Колю нашли?

– Пока еще нет. Но я встречалась с его преподавательницей. Она и меня в свое время учила. Так вот, Коля, как выяснилось, задумал концептуальный труд в духе Дэна Брауна, но на славянском материале. Он собирал информацию о православной церкви, хотел выяснить ее болевые точки, чтобы потом вмазать по ним посильнее. А еще, вдохновленный лекцией Тамары Кирилловны, задумал разыскать исчезнувшую реликвию – крест Евфросинии Полоцкой. И доказать, что никакой святости нет, что все чудеса – плод воображения церковников. Кстати, отец Алексей, а может ли церковь помочь в розысках? Преподавательница подсказала дельную мысль. Выяснить, каким путем шел Коля. Возможно, эта дорога и подскажет ответ на вопрос о том, где парень скрывается. И почему у него возник конфликт с близнецами.

– Мне жаль, – священник глубоко вздохнул, – что Коля не нашел креста. Почему не нашел? А если бы нашел, то уверовал бы. Ценность этой реликвии – в мощах. Насколько я помню, в ковчеге были мощи святых и мучеников. Великое чудо нетления!

Буйная Ликина фантазия мгновенно нарисовала ей следующую картину. Она лежит в гробике, выставленном на всеобщее обозрение. И толпы людей рассматривают ее косточки. И при этом рассуждают: вот оно, чудо нетления.

– Невеселая перспектива, – резюмировала Вронская. – Мне, она, конечно, не грозит. Прошу прощения, если эти рассуждения вас обижают. Но я не понимаю обряда поклонения мощам совершенно!

Отец Алексей, отбросив ладонью темные волосы, упавшие на лоб, сдержанно улыбнулся.

– Не только вы сомневаетесь. Даже и среди священников были те, кто не веровал, не понимал, что нетление некоторых тел есть залог будущего воскрешения всех.

Голос священника завораживал. И Лика опасалась, что, заслушавшись, отвлечется от дороги. А потом уже и не опасалась. Все словно исчезло куда-то, и серая лента трассы, и машины, и деревья, выстроившиеся в зеленый караул…

Святые, говорил отец Алексей, это Ангелы земные, воплотившие в своей жизни начертанные Евангелием идеалы. А их мощи – храмы Святого Духа, почивающего в праведниках. Неверующие говорят: святые при жизни иссушали тела свои строгим постом. Но если бы в этом заключалась причина нетления, то и останки животных, не обладающих тучной плотью, также бы сохранялись. А ведь многие святые были мирянами и не изнуряли себя строгим постом. Даже в худощавом теле достаточно крови и влаги, и это разрушает обычную плоть после смерти. Но нетленны мощи святых. Или еще неверующие говорят: все дело в почве или в климате. Однако многие святые, принявшие смерть в мученичестве, долгое время вообще не были захоронены. Гроб преподобного Сергия, преставившегося в 14-м веке, нашли в воде. И несмотря на тридцатилетнее пребывание во влаге, ни гроб, ни тело, ни одежда не были повреждены. А некоторые мощи раскрывались после захоронений, сделанных столетия назад. И поражались очевидцы и светлой коже, и сохранившимся одеяниям. Нет никаких иных возможностей объяснить нетление, кроме одной. Человеческий дух, стремящийся к Богу, преображает тело. И Господь являет непрекращающееся чудо нетления для укрепления в пастве духа благочестия.

– Простите, – пробормотала Лика, когда отец Алексей замолчал. – Вечно я ляпну какую-нибудь глупость, не подумав. У меня язык борется за независимость от мозгов и всегда, как правило, побеждает.

– В общем, я думаю, если бы Коля нашел ковчег, то он изменил бы свои намерения, – тихо сказал священник. – И, может, не случайно он решил разыскать крест Евфросинии Полоцкой. Это воля Божья отвращала его от плохих замыслов и давала возможность уверовать. Не стоит юноше уподобляться тому американскому писателю, которого церковь предала анафеме. А что касается поисков… Думаю, вряд ли можно рассчитывать на помощь церкви. Если бы знали, где крест находится, – уже разыскали бы. Часто мощи святых, снесенные из церквей в годы советской власти, обнаруживаются словно сами по себе. В музеях, в хранилищах. Они не страдают ни при пожарах, ни при наводнениях. И это вселяет надежду, что крест Евфросинии Полоцкой когда-нибудь тоже, с надлежащими ему почестями, вернется в храм.

«Дело ясное, что дело темное», – огорченно подумала Лика и нажала на тормоз. Увлекшись разговором, она едва не проскочила нужный поворот.

– Кажется, мы приехали, – отец Алексей, чуть прищурившись, разглядывал нумерацию серых невзрачных домиков. – Да, вот здесь, притормозите, пожалуйста. Ну что, идем?

Лика отрицательно покачала головой. Может, это страусиная позиция. Но психика и так перенасыщена стрессами и негативными эмоциями. Если можно не видеть чужой боли – то лучше ее не видеть.

– Как знаете, я скоро вернусь…

От негромкого звука захлопнувшейся двери Лика вздрогнула, как от удара хлыстом.

Просто дверца. Ее же машины. Как гильотина, разом отсекшая все – невероятные серые глаза, чувственные манящие губы, сильные руки.

«Ты спятила! – гневно подумала Вронская. – Он – священник. Он – женатый священник. Это просто жара. И у тебя сто лет не было мужчины. Я тебя умоляю, не позорься, держи себя в руках. Ты слышишь?!»

Через секунду правильные мысли сменились совершенно неправильными.

Полный паралич силы воли.

Интересно, Алексей закрывает глаза, когда целуется?

– Да уж коне-ечно, – саркастически пробормотал оперативник Петр Васильченко, изучая разложенный на коленях атлас Москвы, – полтора часа трястись в метро до «Алтуфьево». А оттуда еще минимум двадцать минут шкандыбать до института на автобусе. С Седовым так всегда. Каждое его задание – застрелиться и не встать. Ладно, бум надеяться, что в том Урюпинском районе хотя бы маршрутки ходят. И ведь собирался же Седов уволиться. Вот и увольнялся бы. Нет, остался! Я и сам бы уже давно навострил лыжи из своей конторы. Только вот пока некуда…

Медленно продвигаясь по заполненному людьми переходу между станциями метро, Петр пытался сосредоточиться на вопросах, которые Седов просил задать в институте.

Впрочем, институт Мосстройжилпроект интересовал оперативника исключительно как условное место, некий ориентир. В числе многочисленных арендаторов, снимавших в институте офисы, была одна компьютерная фирма, «Технология». В ней, как выяснилось, Саша и Никита Грековы незадолго до печальных событий ремонтировали компьютер. А в компьютере, как сказали Седову специалисты из техотдела, находилась папка с информацией, посвященной кресту Евфросинии Полоцкой. При сопоставлении этой информации с распечатками, обнаруженными в ходе обыска в квартире куда-то запропастившегося однокурсника близнецов Коли Вадюшина, оказалось: все тексты полностью совпадают. Следственная мысль развивалась в следующем направлении: близнецы получили доступ к Колиному компу, но и сами не избежали огласки. Следов несанкционированного проникновения в компьютер Грековых специалисты техотдела не нашли. Следовательно, информацию перекачали те, кто имел возможность пошарить в машине. И сотрудники фирмы по ремонту компьютеров – первые на подозрении.

Он пытался обдумать вопросы, которые станет задавать, но все не мог сосредоточиться. Обида на следователя мешала сконцентрироваться на задании.

«Седову все время „везет“ на абсолютно безнадежные дела, – думал Петя, втискиваясь в вагон поезда. – Сколько моей крови он выпил с допросами по делу той тетки, которая то ли покончила с собой, то ли была убита. Прогресса никакого. Любой другой уже сто лет назад закрыл бы дело и спал спокойно. Володьке же вечно больше всех надо. Или взять это убийство близнецов. Пятой точкой чую, намучаемся. И как только Пашка ловит кайф от этой работы! До того, как перешел в РУВД, я был уверен: сложнее всего приходится участковым. Мне бы сейчас те проблемы, разборки жильцов да кражи магнитол. Надо, кстати, прозондировать почву насчет возврата. Может, та история с девицами-журналистками, спровоцировавшими меня на непристойное предложение и напечатавшими гадкую статью про участкового-маньяка, уже забылась. Ведь простила же меня в конце концов невеста. А как Верочка возмущалась! Все, говорила, все кончено. Но – поломалась и все-таки простила. Может, и на работу обратно возьмут».

– Станция «Алтуфьево». Поезд дальше не идет, – ожил в динамике мелодичный женский голос.

И Васильченко неохотно поднялся со своего места. В вагоне поезда, с опущенными до упора стеклами, можно было хоть ненадолго забыть о жаре. А сейчас он выберется из метро и опять станет метаться в поисках киоска с минеральной водой…

Жара действительно оказалась невыносимой. Первым делом она кувалдой огрела коротко стриженный Петин затылок. Потом промочила рубашку. И даже по ногам буквально через пару минут потекли противные струйки пота.

Зато со всем остальным проблем не возникло. Потягивая холодную воду, Петя устроился на заднем сиденье полупустой маршрутки. И настроился наконец, на беседу.

«Пропускная система. Сотрудники проходят по специальным карточкам. Некоторые посетители делают записи в журнале, показывают документы. Просто отлично», – подумал он, наблюдая через пыльное, в разводах, стекло за тем, что происходит в холле института.

При виде милицейских корочек вахтер вытянулся в струнку.

– Слушаю вас. Что интересует?

Скосив глаза на стол, где обложкой вверх лежал растрепанный роман про шпионов, Петя улыбнулся.

– Все в порядке. Ситуация под контролем. На каком этаже находится фирма «Технология»?

– На шестом. Лифт едет до пятого, потом по лестнице вверх, – бодро отрапортовал седоволосый дедушка. Потом понизил голос: – Попались? Нарушают?

С трудом сохраняя серьезность, Петя таким же заговорщицким тоном сказал:

– Не то слово. Кругом враги!

– А вот Танюша…

Но он уже заторопился к лифту, так как понял: еще пару секунд, и разговора о ветреной Танюше, несовершенном Семене Семеныче и гнуснейшем Иване Ивановиче ему не избежать. А на закуску седовласый дедок всенепременно выдаст спич о демократах, которые довели страну до ручки.

«Муравейник какой-то, – с досадой подумал он, разглядывая толпу людей, ожидавших прибытия лифтов. – Мужики с папками, тетки с чертежами. Симпатичная козочка в мини, ее-то сюда каким ветром? Или этого парня с интенсивно зеленой шевелюрой? Короче, дурдом».

На шестом этаже оказался еще больший бардак, чем на первом. Пришлось перепрыгивать через многочисленные большие и маленькие коробки. Стараться не запутаться в змеящихся по полу проводах. Подбирать детали, которые слетели со стоящих почему-то в коридоре столов.

Когда Васильченко добрался до кабинета с фамилией специалиста, который, как утверждала изъятая в ходе обыска гарантийная квитанция, и занимался компьютером Грековых, у него возник гениальный вопрос. Какого черта близнецов занесло в эту дыру, на противоположном от их дома конце Москвы?!

– Цены, – коротко ответил парень, едва взглянувший на Петино удостоверение. – Дешевле, чем у нас, нигде не починят. Так что имейте в виду, обращайтесь, если проблемы появятся.

«Едрит твою карусель», – подумал Петя, изучив внешность своего собеседника. Предполагаемый подозреваемый оказался худым невысоким отроком максимум шестнадцати лет с по-девичьи тонкими пальчиками. Которыми он, отвечая на вопросы, паял какую-то лежавшую перед ним жестянку.

– Когда они привезли свой компьютер, я тоже удивился, – вещал тем временем отрок. – Оперативная память, процессор, лицензионные…

Васильченко сразу же его перебил:

– Русским языком говорить можешь?

– Попробую. Короче, как бы это выразиться… В общем, это если бы «Феррари» пригнали на ремонт в гараж дяди Васи. Я поэтому и ребят запомнил. Клиентов у нас много, сплошной поток. Но компы обычно старые, убитые. А у них – новехонький и навороченный. Я эту модель только в Инете на сайте новинок и видел! И проблема у них, кстати, ерундовая была. Там, – он на секунду запнулся, потом отложил паяльник и вытащил из груды лежавшего на столе металлолома тонкий проводок, – вот что-то похожее на это из строя вышло. Поэтому дисковод не работал. Я сделал заказ, курьер через пару часов все привез. Я починил компьютер, позвонил ребятам. Они быстро за ним приехали, в тот же день. Утром сдали, вечером забрали. Я даже расстроился чуток. Работы до фига было. А хотелось пообщаться с их машинкой. Но не получилось.

Как можно равнодушнее Васильченко поинтересовался:

– Вы просматривали информацию, которая находилась в компьютере?

Отрок возмущенно вытаращил глаза:

– Нет, конечно. А что, у них вирус все пожрал? И они решили, что это из-за меня? Вот ламеры! Не смотрел, какой у них антивирус стоит, но хреновый, раз проблемы возникли. И что это за манера в милицию обращаться? Могли бы мне для начала позвонить. Может, я бы и восстановил их драгоценную инфу!

«Не могли они тебе, мальчик, позвонить», – тоскливо подумал Васильченко.

И сменил тему:

– Курьеры регистрируются в том журнале, который я на вахте видел?

Парень покачал головой:

– Неа. Они прямо на вахте заказы оставляют. Если мелочь какая – за ней секретарша спускается. Если что тяжелое – сами идем. Проводок этот сто пудов Зайка притарабанила.

– Зайка у нас кто?

– Так секретарша наша.

– Ага, понял, не дурак… Так, может, это ваша Зайка в компе пошарила?

– Зайка? Да вы что, женщин не знаете?

Стараясь не рассмеяться при виде гримаски умудренного донжуана на юном лице, Петя продолжил:

– Двери у тебя нараспашку, как я вижу. В твой кабинет может войти кто угодно. Как думаешь, кто-нибудь из сотрудников мог переписать информацию из компьютера Грековых?

Отрок воззрился на Петю, как на сумасшедшего.

– Да зачем?! У нас работы выше крыши. Тут бы со своими делами разобраться. Не до информации на машинах, которые другие ремонтируют! И что у этих пацанов там могло быть такого особенного? Фильмы, с порносайтов скачанные?!

Надежды получить хоть какой-то результат от этого разговора таяли со скоростью света. Но вдруг? Вдруг…

Упавшим голосом Петя поинтересовался:

– Скажи, а ребята тебе не говорили, может, у них с кем-то конфликт возник? Или что они собираются на какую-то встречу? Постарайся, вспомни!

Парень наморщил лоб, а потом развел руками:

– Да нет, эти темы мы вообще не обсуждали. Я спросил у них только одно – откуда взялась такая классная техника. А кто-то из них, Саша или Никита, они такие похожие ведь, я их вообще не различал… Так вот, кто-то из них сказал, что комп им подарил дед, а деду тоже кто-то подарил. Так что продавца они не знают. Да я буквально парой слов с ними перекинулся, и все. Вы же видите, что у нас творится.

Васильченко вздохнул. Что правда, то правда. Ему, чтобы спокойно поговорить с отроком, даже пришлось закрыть дверь кабинета, в который то и дело заглядывали люди с умоляющими лицами.

У всех все ломается, все горит, ремонт нужен срочно.

Это по-человечески понятно. Не ясно только одно – что докладывать Володе Седову…

Как же она его хочет! Как кошка! А ведь он еще пальцем до нее не дотронулся. Даже не поцеловал по-настоящему. Так, легонько коснулся щеки, когда они встретились в зарослях орешника у дороги. Но воспоминания! Она ведь уже все про него знает. У него самые нежные руки, самые потрясающие губы на свете. И он такой внимательный…

Катя посмотрела на идущего рядом Антона и невольно ускорила шаг.

А ведь вначале сын соседей по даче ей вовсе не понравился. Тоже студент, как и она. А ее всегда впечатляли мужчины постарше. Худой, сутулый. «Ни рожи ни кожи», – решила Катя, но все же улыбнулась ему, отвлекшемуся, чтобы поздороваться, от полива грядок.

Улыбнулась по одной простой причине. У Андрея, ее, как она полагала, Андрея, оказывается, есть жена. И двое детей. И ему, отцу-супругу, хватало цинизма не только с Катей встречаться, но еще и намекать на возможный брак. Ей есть за что мстить! А вот возьмет и ляжет в постель с первым, кто об этом попросит. Студент не студент. Без разницы. Хочется просто поскорее отдать другим рукам то, что прежде принадлежало мерзкому любовнику!

Видимо, Антон уловил ее жаждущие срочного сексуального внимания флюиды. И пригласил к себе в дом, сказав, что морозилка битком набита мороженым.

Мороженое они и правда съели. Но только потом. После. После… После! Самого! Сумасшедшего, потрясающего, незабываемого секса!

Он стер из нее Андрея, как ластиком. И наполнил собой. Молодым, жадным, чувственным.

– Мы явно встречались в прошлой жизни, – простонала она, когда смогла говорить. – Мне кажется, ты знаешь меня до мелочей. Я никогда не думала, что это может быть так здорово!

Антон расхохотался:

– Нет, ты что-то путаешь! Можно забыть все из прошлой жизни. Но такое я бы запомнил!

К приезду маман Катя успела привести себя в порядок и даже приняла вид студентки, увлеченно готовящейся к зачету. Но какие могут быть конспекты, когда в ней что-то выросло и расцвело. То ли страсть, то ли любовь. Еще не понять, что именно. Но поговорить об этом очень хочется. Хотя бы с занудной маман, если более приличной собеседницы под рукой не имеется.

– Мама, я сегодня познакомилась с сыном соседей, Антоном, – осторожно сказала Катя, откладывая тетрадку. С маман никогда не знаешь наверняка, какую реакцию вызовет в общем-то безобидный разговор. – Мне показалось, он такой милый!

Что тут началось! Соседи засадили свой участок огромными деревьями! Тень от деревьев мешает маман взращивать клубнику! А еще соседи построили баню, которая заняла полсантиметра их бесценной территории. Кроме этого, в соседском доме регулярно прорывает трубы. Разумеется, у таких негодяев-родителей сын тоже негодяй, вне всяких сомнений. И тэ дэ и тэ пэ…

– Катерина! – категоричным тоном верещала маман. – Я запрещаю тебе! Слышишь, запрещаю разговаривать с Антоном!

«Мы с ним и не разговаривали почти, – про себя хмыкнула Катя. – В постели можно обходиться минимумом слов».

Поскольку ссориться с маман означало получить разом раннюю седину, неврастению и, возможно, уголовный срок за членовредительство, Катя приняла стратегическое решение. Не нарываться на конфликт. Маскироваться. К тому же быть Ромео и Джульеттой дачного масштаба так романтично.

Антон к идее отыскать в лесу уединенную полянку отнесся с восторгом. Его родители, как выяснилось, тоже имели большие претензии к Катиной маман и такую же автоматическую неприязнь лично к Кате.

Они удирали от враждующих родителей и занимались любовью.

И вот уже совсем скоро все повторится. До их полянки идти всего-ничего, каких-нибудь пару минут.

Но внезапно романтическое настроение исчезло.

– Антон, – Катя остановилась и взяла его за руку, – тебе не кажется, что здесь чем-то жутко воняет!

Он шмыгнул носом:

– Воняет – не то слово…

– Что будем делать?

– Пошли дальше. Должен же этот пакостный запах рано или поздно исчезнуть.

– Мне кажется, он все сильнее становится. Как думаешь, что может так невыносимо вонять?

Ответить Антон не успел. Потому что она закричала.

К дереву, облепленное мухами, было привязано это. И это было человеком. Хотя на почерневшем от крови теле тоже шевелилась жужжащая темная масса, но все же одежда была различима. Особенно джинсы…

Даже во сне Инга хмурилась. Шептала что-то неразличимое, но гневное. Кулачки отчаянно сжимали край простыни, словно пытались выдавить из мужа то, что Инга вдруг посчитала преступным, не нужным, греховным.

Гаутама задул круглую свечу под аромалампой, наполнявшей комнату свежим запахом лимона, и тоже юркнул под простыню.

Все пошло наперекосяк. Они ругаются уже несколько дней, и конца конфликту не предвидится. А ведь все так замечательно начиналось…

…Гаутама заехал за ней как всегда, ближе к полуночи. Но обычно уставшее лицо жены раскраснелось от оживления. Карма Гаутамы сразу стала портиться нехорошими ревнивыми подозрениями и далекими от милосердных намерениями. Инга – красавица, все друзья говорили: это чудо, что такая девушка согласилась выйти замуж за него, худого, с жидким хвостиком длинных волос, в общем, ни рыба ни мясо. Однако жена, чмокнув его в щеку, затрещала, как сорока, совсем не о новом симпатичном сотруднике музея или очередном гениальном актере.

– Саша! Я случайно подслушала потрясающую информацию! Оказывается, существует уникальная реликвия! Крест Евфросинии Полоцкой! Он исчез, однако были люди, занимавшиеся его поиском, причем в Москве! Представляешь, как здорово найти эту штуку! У тебя же такие связи среди антикваров! Ты бы его продал за очень хорошие деньги! Саш, нам хватит на все. Ты расширишь магазин, поменяешь ассортимент. И мы дадим взятку в театральный. Конечно, у меня талант, но вокруг столько завистников!

Он вел машину и вяло с ней соглашался. Конечно, талант. Разумеется, если есть возможность отыскать дорогую вещь, надо ею воспользоваться. Да, связи, да завистники.

Гаутама соглашался, но в глубине души посмеивался над Ингой. В этом – вся его жена. Эмоциональная, авантюрная. Ему просто дурно становится, когда он наблюдает за ее активной деятельностью, будь то ремонт их скромной квартирки в Жуковском, или массовая покупка дисков с фильмами, или все, за что Инга берется. Она не умеет и не может контролировать свои порывы. Неизвестно, как там у нее с творческими способностями, но ему кажется, что Инга создана для сцены. Ей надо куда-то выплескивать эмоции, которых с лихвой бы хватило минимум на пять энергичных людей. Она захлебывается от переполняющих ее чувств. Сходит с ума в своем музее. Цепляется за любую возможность внести разнообразие в жизнь. А какие возможности в музее? Особо никаких. Поэтому сейчас ее просто распирает от желания действовать после подслушанного разговора, в котором, по большому счету, не содержалось никакой конкретики…

Но весь его скептицизм испарился, едва они добрались домой и подключили ноутбук к Интернету. Информации о кресте Евфросинии Полоцкой было мало. Но, когда на экране появилось изображение восстановленной реликвии, Гаутама замер.

Он наконец осознал, о какой красоте идет речь. И о каких деньгах.

Реликвия бесценна уже одним тем, что это XII век. Но ее внешний вид… Это действует завораживающе, вызывает сильные эмоции, восхищение человеческим гением. И рождает в душе прекраснейшую музыку. Да, настоящий крест поврежден. Но он, должно быть, воздействует еще более сильно. Потому что оригинал всегда эффектнее даже самой талантливо выполненной копии.

«Ни один из обеспеченных людей не устоит. Они отдадут все – деньги, квартиры, бизнес. Это безумие», – думал Гаутама, не в силах оторвать взгляд от экрана ноутбука.

А потом он вдруг понял, что его жизнь входит, да нет – уже вошла в новую колею. Этот крест даст ему шанс все переиначить, начать жить так, как он давно хотел.

Можно будет закрыть глупый, неприбыльный, портящий карму магазинчик. Пропихнуть Ингу в театральный, раз уж ей так хочется. И уехать в Тибет. Самый настоящий, а не виртуальный. С его белоснежными горами, безмятежно голубым небом. Там и только там дух может воспарить к высотам самосовершенствования. Лишь полет. И никаких страданий.

А Инга… Это просто этап, который нужно было пройти. Точно так же, как Сиддхартхе нужно было вступить в брак с принцессой Яшодхару, чтобы понять: мирские радости не умаляют страданий, которыми наполнена жизнь. Ничего не меняется. На перепаханном поле птицы выклевывают червей из земли, одни живые существа могут жить только ценой смерти других. Все люди смертны, ни богатство, ни знатность не защищают от кончины. И прокаженные пугают своим уродством, напоминая: болезни подстерегают любого, всех и каждого. Молят о подаянии нищие: мимолетно богатство. И только лишь мудрецам, погруженным в самосозерцание, дано понять причины страданий, а значит, и избежать их…

– Все отменяется, – прервала Инга его умиротворяющие размышления. – Мы не будем этим заниматься.

От изумлении и досады Гаутама не смог вымолвить ни слова. Впрочем, его жену никогда не требовалось упрашивать что-либо объяснять.

– Саша, это грех… Когда я увидела, как выглядит этот крест, во мне все перевернулось. В нем есть Бог, понимаешь? И мы не можем продавать Бога, наживаться на нем. Это невозможно! В конце концов, вспомни фильм Мэла Гибсона! Иисус и так достаточно пострадал!

– Но послушай…

Она его гневно перебила:

– Не буду! И не вздумай меня грузить своими буддистскими штучками. Не покатит! Неужели ты слепой?! Разве не видишь, что эта вещь не могла быть создана просто так! В ней отражается Господь! Какая же я была дура!

«Дурой была, дурой и осталась», – подумал Гаутама.

И стал говорить о том, что Ингу всегда волновало больше всего на свете. О театральном, о лучших театрах, ролях в кино.

Но лишь четче обозначилась морщинка на лбу. И со всей мощью неукротимой энергии жена продолжила настаивать на своем.

…«Надо что-то делать, – думал Гаутама, прислушиваясь к стонам спящей Инги. – Мне понадобится ее помощь. Срочно требуется что-то придумать, обязательно надо ее переубедить, один я не справлюсь».

Он встал с кровати и поставил диск с успокаивающей дивной музыкой Тибета. У жены всегда такой глубокий сон, что над ухом хоть из пушки пали: ноль реакции. А ему сейчас важно принять решение, и музыка всегда помогает сосредоточиться.

Прислушиваясь к нежным звукам, Гаутама мысленно перенесся на белоснежную вершину Кайлас. И сразу же треснул себя ладонью по лбу! Конечно же, как он только раньше не догадался! Если ситуацию нельзя изменить, ею надо воспользоваться! Инга прислушается к его аргументам, обязательно прислушается…

Первые предположения о том, что Василий Рыжков завалил работу, появились у Андрея Ларионова уже несколько дней назад.

Рыжков, еще не успев оказать услугу, всегда имел обыкновение являться за деньгами. А теперь мало того, что не звонит, не интересуется, когда будет произведен расчет. Так еще и свой мобильник вырубил.

Металлический женский голос равнодушно сообщает:

– Абонент отключен или находится вне зоны действия сети.

Потеряв надежду дозвониться до Васи, Андрей, едва появилась возможность, поехал к Рыжкову домой.

– Нетути Васьки, – заявила его мать и икнула. – Нетути, уже третий день дома не появляется, засранец.

Андрей извлек из портмоне пару купюр и ловко просунул ногу в норовившую вот-вот захлопнуться дверь.

– Я к Василию по очень важному делу. Вася сам меня просил с ним связаться. Может, все-таки скажете, где ваш сын? – стараясь не морщиться от источаемого женщиной амбре, поинтересовался он. – Это прежде всего в его интересах!

Глубоко вздохнув, мама Рыжкова опять упрямо заталдычила:

– Говорю, нетути, значит, нетути.

«Надо же, даже у алкоголичек, жаждущих опохмелиться, есть материнский инстинкт», – удивился Андрей.

Он вернулся в раскаленную, как жестянка, душную вишневую «девятку» и стал обдумывать ситуацию.

Сто процентов мамаша знает, где затаился ее непутевый сыночек. Но если даже муки абсистентного синдрома и перспективы опохмелиться ледяным пивком не развязали ей язык, то новые попытки договориться отменяются. Напрасно потраченное время.

Придется, как говорил вождь мирового пролетариата, идти другим путем.

Андрей взял сотовый телефон, набрал номер, изложил суть проблемы. И через два дня получил полную информацию о местонахождении незадачливого подельника.

Оказалось, Василий скрывается у приятеля своей алкоголички-мамаши, проживающего в районе Олимпийской деревни. Сам из дома не выходит. Мамашиного дружка, такого же, видимо, алкоголика, упрятали на две недели за решетку по причине грубого нарушения общественного порядка. Так что мамаше приходится напрягаться и тарабанить через пол-Москвы авоськи с продуктами. Приезжает она к сыночку утром, а вечером впадает в обычное состояние пьяного коматоза. Но материнский инстинкт – великое дело – следующим утром опять едет к Ваське.

«Придется отпрашиваться с работы. Нежелательно, подозрительно, но что делать, – с досадой подумал Андрей. – Вряд ли Васька откроет мне двери и бросится на шею. Шуметь в мои планы не входит. Следовательно, придется подкараулить мамашу. И, дождавшись, пока она выполнит свой материнский долг и свалит, позвонить в квартиру. Любой в такой ситуации подумал бы, что человек, который только что вышел, просто что-либо забыл».

Расчет оказался правильным. Андрей заранее приехал по нужному адресу. Обосновался на лестничной площадке, с которой идеально просматривались и нужная квартира, и двор. И, дождавшись, пока пьяная, но преданная Васина мама, пошатываясь, удалится, тут же нажал на кнопку звонка.

– Нашел, – тоскливо заскулил Рыжков, увидев Андрея на пороге. – Ларио, я не хотел! Ларио, я и не бил его особо!

Оттолкнув Василия, Андрей прошел в квартиру и захлопнул за собой дверь.

– А вот теперь рассказывай.

– Да че рассказывать. Колюсик твой приехал в дом. Хороший дом, богатый. И на краю дачного поселка, у леса. Приехал твой чмошник и затихарился. В коттедже рядом – никого, это я просек. Вечер, а света нет. И Колюсик огня не зажигал, только окно открыл. Через это окно я ночью в дом и залез. Выволок его. Никто ничего не видел, Ларио! Честное слово, не наследил. Я даже на руки пакеты намотал. Стырил саженцы прямо на платформе, а они кулечками были примотаны. И я этот целлофан – на руки. Так что все чисто. Никаких этих самых, как их там… Отпечатков типа. Ты веришь? – Василий зашмыгал носом. – Веришь?

Андрей протянул ему носовой платок и, сдерживая желание врезать по виноватой физиономии, кивнул.

– Верю. Рассказывай дальше.

– А че дальше. Дал ему всего пару раз по печени. Он и кирдыкнулся. Щупленьким оказался, лох лохом.

– А какие ты получил инструкции? – ледяным тоном поинтересовался Андрей.

– Ну да. Я его спрашивал про этот крест. Он сказал, что ни фига не знает. Думаю, точно не знает. Я хорошо у него спрашивал. Старался. Веришь?

– Верю, верю. Еще что-нибудь Коля говорил?

– Счас, дай вспомнить, – Василий наморщил лоб. – Базарил, что книгу хотел написать. Как какой-то хрен американский. Что стал собирать материалы всякие. А его кореша эти материалы украли. А потом стали его обсирать. И еще сказали, что у них, у корешей, есть какая-то схема, как типа этот крест искать. Все, кажется…

– А свидетели? Кто-нибудь знает об этой ситуации? Родственники Коли, его друзья?

Рыжков пожал плечами.

– Хрен его знает. Хотя погоди. Он базарил, что к священнику ходил. Что хотел его развести и специально сказал, что хочет порешить этих корешей. Священник из церкви возле его дома.

Андрей застонал. Час от часу не легче.

– А… баблос когда будет? – робко поинтересовался Василий, просительно заглядывая в глаза Андрею. – Я ж твое задание выполнил.

– Я тебя просил убивать пацана?

– Да он сам!

– Ага, сам, – Андрей задумчиво посмотрел на своего крепко сбитого собеседника с огромными, накачанными парафином кулачищами. Дать ему денег, чтобы заткнулся? Или пробросить? – Конечно, сам. Совершенно без твоей помощи, как же, как же…

Он, Подмосковье, 1973 год

Сегодня это должно случиться опять. Сегодня. Сегодня. Сегодня…

Еще долго ждать. Еще не скоро все завершится. А душа уже тонет в липком болоте страха и отвращения. Дрожат руки. Перед глазами все плывет. Обрывки каких-то мыслей, лихорадочных, болезненных. Проносятся и исчезают. Хочется заняться делами, отвлечься, хоть как-то потянуть время. Но сосредоточиться не получается. Стрелки круглых часов на стене кабинета намертво приклеились к циферблату.

В висках пульсирует острая боль. Но каждый удар, то сильный, то чуть более приглушенный, – в радость. Если есть эти удары – значит, все-таки оно тоже есть, время-то. Бегут его секундочки, бегут. Должны бежать. Просто все это происходит очень, очень медленно. Но происходит. И нужно дождаться. И не сойти с ума. Не остаться в своих галлюцинациях, где брызжут в лицо фонтанчики обжигающей крови. Где просторный кабинет вдруг становится тесным, темным и сырым, как яма. И изо всех углов доносятся предсмертные стоны.

Надо терпеть. И ждать.

«Скорее бы все закончилось», – подумал он и, опасливо покосившись на дверь, приблизился к сейфу. Открыл, достал «Столичную», хлебнул прямо из бутылки. Привычного горького вкуса не почувствовал. Водка пилась, как вода, легко, не обжигая. И дрожь в руках не исчезла. И боль, и страх – все при нем.

«Хоть бы заключенные взбунтовались», – подумал он, и с безумной, трепыхающейся большой птицей надеждой набрал номер дежурного.

В СИЗО-4 все в полном порядке. Осужденные позавтракали, вышли на работу, обыск камер никаких неприятных сюрпризов не принес. Заключенные, дожидающиеся суда, знакомятся с материалами уголовных дел. Докладов о готовящемся побеге от оперативных сотрудников также не поступало.

Ничего удивительного. В «его» «зоне» всегда была хорошая дисциплина. Но сейчас это не радовало.

«В конце концов, хуже, чем в первый раз, мне уже не будет, – размышлял он, снова глотнув безвкусной водки. – Я привыкну. Я просто не имею права развешивать сопли. Все самое страшное уже позади. Я все видел собственными глазами. Это не люди, а мразь. Общество надо очищать от этой грязи. И потом, исполнителям еще хуже. Мне предписывается лишь наблюдать и оформлять документы. А им – нажимать на спусковой крючок…»

…Если бы ему, высоченному пятнадцатилетнему парню, кто-нибудь посмел сказать, что он будет работать в милиции, – мало бы такому человеку точно не показалось. Дворовая пацанва в те годы делилась на две категории. Тех, кто имели приводы в «ментуру» или даже отсидели пару лет на «малолетке». И тех, кто, втайне завидуя, увлеченно рассматривали фиксы и наколки и слушали блатные песни под гитару, да такие жалобные, что замирало сердце. И рождалась ненависть к «мусорам». И восхищение теми, кто ходит «на дело», шикует по ресторанам, потом «мотает сроки». И пишет письма верным или, что чаще, неверным девчоночкам. И никогда не сдает своих.

Скорее всего, он тоже бы стал одним из тех. С фиксами, наколками, с исколотыми венами. Потому что тоже интересовался, восхищался, сочувствовал. Просто времени не хватало прикипеть к этой среде намертво. Врасти в нее так крепко, чтобы только одна дорога в жизни осталась. Дорога, ведущая прямиком на «зону».

Но времени катастрофически не хватало. Школа? Нет! Даже родители позволили ему махнуть рукой на тройки в аттестате. Результаты в спорте того стоили. Тренер прочил ему в перспективе место в союзной сборной по футболу. Он был лучшим защитником в юношеской команде. Лучшим! Многочасовые тренировки, вечные сборы – заниматься чем-либо еще просто не было возможности.

А потом произошла досадная травма мениска. Можно играть, превозмогая боль. Но добиться серьезных показателей – увы.

И все разломалось. Запуталось. Раньше ему казалось, что он несется в скором поезде, и радостно так было мчаться вперед, яркое солнце, свежий ветер в лицо. А главное, что понятно: вот поезд, и в нем надо ехать. Но теперь – все. Пришлось выйти. Умчался, весело громыхая вагонами, тот скорый поезд. Улетел вперед по стальным рельсам. А он остался. Проводил глазами последний вагон. Убедился, что поезд уехал. Даже не притормозил, не оставил хотя бы призрачной надежды вскочить в несущееся на всех парах счастье. Все.

Он долго пытался глушить боль алкоголем. Компания нашлась сразу же – Витек, сосед, как раз вернувшийся с «зоны» после первой отсидки. Накачивался водкой и увлеченно слушал. Про «смотрящих», «опущенных» и «воров в законе», про тюремную почту и про половинку ножниц, которой проще всего рассчитаться с обидчиком. Мчался в туалет – привыкший к спортивным нагрузкам организм отторгал спиртное, мешал надолго забыться в пьяном дурмане – и снова слушал.

Не верь, не бойся, не проси. А пожалуй, нравился ему этот вечный тюремный лозунг. Было в нем что-то честное, правильное, мужское и надежное.

– Будем сберкассу брать. Инкассатора пристрелим, деньги прогуляем. Ты как, готов со мной? – поинтересовался Витек во время одного из застолий.

Он вяло кивнул. Магазин, сберкассу. Все равно что. Все равно с кем. Тот чудесный поезд умчался вперед, оставив его на тусклом маленьком полустанке. Какая разница, чем теперь заниматься, когда мечта рассыпалась на мельчайшие осколки и даже уже не больно сжимать их в ладони.

Они готовились долго. Чертили схемы, разрабатывали маршрут, готовили укрытие, чтобы отсидеться, пока «мусора» не успокоятся.

Но буквально за несколько дней до планируемого ограбления в его дверь позвонили.

– Вы знакомы с Виктором Анатолиевичем Кравченко? Говорил ли он с вами по поводу Насти Захаровой? Высказывал угрозы в ее адрес?

Он облизнул пересохшие губы и посторонился, чтобы молоденький участковый мог войти в прихожую.

«Настюха? Да, не дождалась. Загуляла, замуж вышла. Убью гниду, говорил Витек. Но это все ерунда. Глупости. Витек прихвастнуть любит. Не мог же он в самом деле на такое решиться, – думал он, украдкой вытирая о брюки вмиг вспотевшие ладони. – Наверное, „мусора“ просто все узнали о наших планах. Настюха – это так, для начала разговора. А потом „колоть“ начнут. Повезут в опорный пункт, и будет все, как Витек рассказывал: плохой следователь и хороший следователь».

– …найдена убитой с многочисленными ножевыми ранениями. Кравченко Виктор Анатольевич по домашнему адресу не обнаружен. Вы знаете, где он скрывается? Предупреждаю вас, что сокрытие сведений…

Он не дослушал участкового. Оттолкнул его и, даже не закрыв дверь квартиры, помчался вниз по лестнице.

Это, должно быть, какая-то ошибка, думал он. Витек не мог, не мог, не мог!

Уже в подъезде Настиной пятиэтажки он понял: что-то не так, обшарпанные стены буквально сотрясаются от протяжного нечеловеческого воя.

Перед Настиной квартирой у него и вовсе заложило уши. Он толкнул двери, обтянутые коричневым дерматином с намертво застрявшими в памяти синими кнопочками, и едва устоял на ногах.

– Ты! Ты тоже с ним водился! Девочка моя, Настенька, на кого же ты меня оставила…

Отцепив впившиеся в ворот рубашки пальцы тети Лены, он прошептал:

– Неужели правда?

И, бросив взгляд в гостиную, с ужасом попятился назад. На полу виднелись отчаянно-черные пятна крови.

– Звери! Вы все звери! Ненавижу вас, скотов поганых! – неслось ему вслед.

Вроде бы Витька разыскали через пару дней в какой-то деревне. Но только ему уже это было безразлично. Хорошо, что разыскали и «закрыли». Иначе он бы сам его придушил. Настюха. Смешные косички, ободранные коленки. Она всегда давала откусить от своего мороженого, не жадничала. А когда мать купила ей велосипед, на нем колесил весь двор. Понятно, почему в Витька влюбилась. Высокий, темноволосый, красивый. И так песни пел, заслушаешься. Понятно, почему оставила его. Не захотела с уголовником связываться. Разлюбила. Говорила – лишь только посадили его, все, вылечилась от любви.

Витек. Настюху. Резал. Ножом.

В голове не укладывалось.

Да, пил, гулял, деньги любил, работать не хотел. Но чтобы – ее? Ножом? Не понятно, откуда в нем вскипело вот это, звериное. Не понятно…

А участковый все захаживал. Оказывается, были кражи в их районе, вот и выяснял, не Витька ли рук это дело.

Он что-то припоминал, рассказывал. Но «мусор» выглядел крайне недовольным. Все ему хотелось побольше на Витька навесить. Хотя куда уж больше…

Но во время этих бесед, изматывающих, с угрозами, он все и понял.

Уходил Витек на зону еще человеком. Может, не очень хорошим, но человеком. А вернулся – настоящим зверем. Тюрьма ломает, тюрьма уродует. Никого она не перевоспитывает. А порождает только озлобленность, звериное желание мстить всем и вся. И в конечном итоге снова засасывает в свое нутро преступника.

Ночью ему приснился поезд. Это толковалось просто. Снова стало понятно, куда ему надо ехать. Требуется изменить систему, перемалывающую людские судьбы…

Его карьеру словно маслом смазали. Поработал опером, потом окончил школу милиции. Пару лет на следовательской работе – и неожиданно пригласили возглавить оперативную часть СИЗО. Потом заместитель начальника. И – начальник.

Давно развеялись те юношеские фантазии, с которыми он шел работать в милицию. Не милиция и не тюрьма ломают человека. Есть какой-то процент людей, которые сами ломают свою жизнь. И жизнь окружающих. И как бы правильно ни распределяли их по камерам, как бы ни охраняли от тюремного произвола, какие бы поблажки в плане передач и свиданий ни позволялись, преступники все равно не делают выводов, возвращаются. Снова и снова выходят из «автозаков», с уже знакомыми землистыми лицами. Надевают черные робы, буянят, работают, «опускают» или становятся «девками». Замкнутый круг. Он не в состоянии его разорвать. Но может сделать так, чтобы в этом круге все было правильно, четко и понятно. Чтобы осужденные причиняли минимум неприятностей себе и окружающим. Тем и жил, над тем и работал…

Даже занимая должность заместителя начальника СИЗО-4, он еще не знал о том, что этому учреждению пенитенциарной системы предписано приводить в исполнение смертные приговоры. О том, что «смертники» в изоляторе содержатся, – да, был в курсе. Их размещали в пяти специально оборудованных камерах на втором этаже. Усиленные меры безопасности, полосатые робы, никаких писем, передач и свиданий. Когда их вывозили специальным автотранспортом, все сотрудники СИЗО, несущие службу на этом этаже, были обязаны удалиться в изолированное помещение и не выходить из него до тех пор, пока не последует приказ приступить к исполнению своих обязанностей.

Он догадывался: приговоры приводятся в исполнение специальным подразделением. Существует нормативная база, предписывающая ему действовать в обстановке строжайшей секретности. Именно поэтому оборудован в СИЗО отдельный выход для провода тех, кому вынесен смертный приговор, именно поэтому принимаются специальные меры по изолированию сотрудников СИЗО.

Но конкретные подробности его мало интересовали. Поэтому, когда выяснилось, что как начальник СИЗО-4 он автоматически становится руководителем спецгруппы по исполнению смертных приговоров, его состояние было близко к истерике.

Олег Петрович Лесков, перед уходом на пенсию вводивший его в курс дела, это понял. Извлек из сейфа водку, плеснул в рюмки. Выпил сам, первый. Потом спросил, потирая левую часть груди:

– А ты чего не пьешь? А мне, думаешь, легко было? Но кто-то же должен делать эту работу…

Он выплеснул в горло водку и с удивлением осознал: у нее нет вкуса. Совершенно! Проскальзывает, как вода, ни теплоты, ни приятного головокружения. Ничего.

– Вот, – Олег Петрович достал из сейфа пистолет, – «ПБ-9», с глушителем. В день приведения приговора оружие выдается исполнителю. Потом чистится и возвращается тебе. Это пистолет серийного производства, состоит на вооружении в некоторых спецподразделениях. Его отличают меньшая убойная сила и приглушенный звук выстрела. То, что нужно, с учетом особенностей работы специальной группы. Вот инструкция по группе. Гриф «совершенно секретно», так что обращайся с документом осторожно. Ты должен принять все меры по недопущению расшифровки лиц, занимающихся исполнением приговоров, а также мест захоронения.

Олег Петрович старался говорить спокойно. «Убить» – такого слова не было в его лексиконе вообще. И это немного успокаивало. Он даже смог понять, что состав группы – 10 человек. Два исполнителя, два водителя. Врач, констатирующий смерть. Прокурор, удостоверяющий личность преступника и зачитывающий ему отказ в просьбе о помиловании. И сотрудники, обеспечивающие охрану. Кроме прокурора, все члены группы являются штатными сотрудниками СИЗО. При поступлении информации о сборе группы они должны покинуть свои рабочие места по причинам, не вызывающим подозрения. И собраться в специальном помещении для приведения приговора в исполнение.

– Ты не дрейфь, – говорил Олег Петрович, снова наполняя рюмки. – Твое дело – протокол подписать. После того, как прокурор удостоверит личность и объявит об отказе в помиловании, осужденного к смертному приговору этапируют к месту расстрела. До этого ребята готовят яму. Кто-то остается в охране до привоза осужденного. Мне казалось, что проще, когда один приговор. Две минуты – и все. Но бывает, что заключенных несколько. Тогда вопли в «автозаке» – слушать страшно. Глаза у «смертников» завязаны. Но они же слышат, как первого забрали, как второго повели. И в эти последние минуты они больше всего хотят жить, и цепляются за свою жалкую жизнь, и изменить ничего не могут. Но ты здесь – человек подневольный. На количество приговоров ты влиять не можешь, не твоя компетенция. Почему ты молчишь?! Давай, спрашивай, пока есть возможность…

Спрашивать ничего не хотелось. Хотелось одного – уволиться. Казалось, не сможет, не вынесет. Хотя раньше он думал, что хорошо было бы убивать тех, кто признан невменяемым и вместо пули в затылок получает койку в больничной палате. Столько жизней загубили – и даже не «зона», не нары, а больница. И еще Муху в порыве эмоций ему хотелось убить. Золотые руки у Мухи. Какие ножи делал, как рисовал! Талант… Деньжата у него водились, отоварку ему дополнительную позволяли делать. Он как заместитель начальника СИЗО знал об этом, но мер не принимал. Статья у осужденного за хищение, вел себя вроде бы хорошо. Вот и сделали Мухе послабление. А все не впрок. Подговорил на бунт. Заключенные вскрыли вены, статистику испортили. Контролера порезали, парень калекой после удара заточкой стал. А все Муха. В тихом омуте. Казалось, своими руками бы придушил. Все это только лишь казалось.

Сейчас никого душить не надо. Присутствовать, организовывать. Но – какая же тяжесть на сердце. Не смыть водкой, не забыть про нее. Никогда.

«А если уволиться? – снова подумал он, опрокидывая в себя очередную безвкусную рюмку. – Совсем уволиться. Глаза бы мои на эту „зону“ больше не смотрели! Уйти в никуда, вычеркнуть проведенные здесь годы из памяти. Уволиться, но что дальше? Я ведь полюбил свою работу. Часто грязную и неблагодарную, но я ее знаю. И делаю ее хорошо. Все бросить – это значит сдаться. Спасовать. Нет, нельзя. Нельзя. А приговоры… Вот, Петрович правильно говорит. Не люди. Бешеные звери. От них надо избавляться».

И он стал уточнять какие-то детали. И Олег Петрович с облегчением вздохнул. И все ему казалось, что он успеет привыкнуть к этим новым обязанностям. Успеет собраться, взять себя в руки.

Но только все вышло по-другому.

Наверное, знали, что Петрович уходит. Наверное, хотели проводить человека спокойно.

Только вот о нем кто подумал?! В первый же день его официальной работы в новой должности зазвонил один из стоящих на столе многочисленных телефонов. И ему сообщили: по таким-то приговорам принято решение оставить их без изменений. И в прошении о помиловании отказать. Короче, действуйте, гражданин начальник.

Он сразу засуетился. Вызвал ребят. Невольно поразился: обычные, ну совсем обычные, некоторых он даже знал в лицо и никогда бы не подумал, что они…

Сразу всем сказал, что нервничает. Да и без слов было понятно: дрожат руки, то в жар бросает новоиспеченного начальника СИЗО-4, то в холод.

Они не пытались его успокаивать. Только говорили: все быстро, все проходит быстро.

Может, для них все так оно и было.

Но ему казалось, что время застыло.

Пока выкопали яму. Пока вернулись в СИЗО, доставили «смертников» из камер. Пока прокурор все озвучил. Потом ему казалось: они долго-долго, как на край света, едут к месту исполнения приговора.

Он не отвернулся, как прокурор, по одной причине. Его воображение рисовало такие жуткие картины, что надо было все увидеть своими глазами. Иначе он просто сошел бы с ума.

Такой дрожи у людей он никогда не видел. Освещаемый закрепленным на дереве фонариком, осужденный в полосатой робе трясся так, что каждый шаг, малейшее продвижение вперед буквально на сантиметр сотрясало обоих конвоиров. «Обладателям» таких статей даже по коридорам СИЗО предписано передвигаться, низко наклонившись, фактически с изломанным под углом в 90 градусов туловищем. Тем отчетливее сейчас заметно темное пятно на брюках. Обмочился напоследок…

«Как хватило конвоирам сил пройти эту пару метров? Как им удалось уложить его лицом на землю, с головой, свешивающейся в яму?», – подумал он и скрипнул зубами.

Теперь понятно, почему возле ямы стоит с веревкой еще один член группы. Он мгновенно набросил петлю на шею, приподнял голову.

Секунда – и из стриженного затылка взмыла вверх струя крови.

Исполнитель ловко отпрыгнул в сторону, пробормотав:

– Из «макарова» бы все башку разнесло. «ПБ-9» не такой мощный.

Наверное, эта фраза – для него. Тоже трясущегося, тоже метнувшегося в сторону, машинально утирающего лицо. Понимает же, что крови нет. А все оттереться хочется, отмыться. Жаль, не зима. Наверное, хорошо бы сейчас окунуть лицо в пригоршню обжигающего прохладой снега.

– Он мертв.

Кажется, это голос врача…

Тело упаковывают в мешок, бросают в яму.

Из «автозака» доносится протяжный, нечеловеческий вой. Петрович был прав – мороз по коже от этих отчаянных выкриков. И повторение про себя уже выученных наизусть статей, по которым осуждены «смертники», не помогает. Сжата голова в тисках боли. И недоумения. Одни люди убивают других. И от этого страшно. Больно.

– Подпишите здесь, – прокурор толкнул его в бок, протянул свой портфель с положенной сверху бумагой.

И снова дрожащие шаги. И выстрел, и струя крови…

Когда все было кончено и на лесной поляне не осталось даже холмика земли, столь привычного для могилы – грунт ребята утрамбовали и прикрыли специально сохраненным дерном, присыпали листьями, – он вернулся в СИЗО. Ехать домой, где ждала невеста, он просто не мог. Решил переночевать в кабинете. Лег на диван, выключил свет. И сразу же стало казаться, что сжимаются стены, и комната превращается в яму, и из всех углов доносятся стоны, и лицо заливает теплая кровь, и ее тошнотворный запах лишь усиливается дымком свежего пороха…

Привык?

Нет, он так к этому и не привык.

С самого утра, как только узнавал о том, что должно произойти ночью, начинали сильно дрожать руки. Водка теряла вкус. Все чудились адские крики. И стрелки часов намертво приклеивались к циферблату…

…Ну все. Наконец-то. Можно собирать группу. Уже стемнело, самое время выкапывать яму. К утру они со всем управятся.

Он сделал последний глоток водки. В очередной раз убедился, что она не помогла, что и в этот раз спасительного забытья не будет. И снял трубку телефона.

Приказав сотрудникам специальной группы приступить к своим обязанностям, он открыл тяжелый том лежащего на столе уголовного дела. И снова стал вчитываться – в допросы, показания свидетелей.

Смертный приговор выносится, как правило, не за одно убийство. Жестокие подробности произошедшего, показания родственников погибших – анестезия. Слабая, практически исчезающая в тот момент, когда исполнитель нажимает на спусковой крючок. Но позволяющая не сойти с ума до того, как «смертника» доставят к яме.

Осужденный убивал девочек. Совсем детей – пять лет, семь. Убивал очень жестоко – с множественными ножевыми ранениями, расчленением трупов.

Зверь. Вне всяких сомнений, гадкое мерзкое животное. Надо избавить людей от этой грязи.

Лишь позднее, когда вся группа была в сборе и в специальную комнату привели того «смертника», он содрогнулся.

Уже потом, вспоминая тот вечер до мельчайших подробностей, он понял: нетипичное, очень интеллигентное лицо. Но тогда, когда мужчину привели, его прежде всего поразили глаза. Совершенно осмысленные и спокойные. У тех, кто узнавал об отказе в помиловании и понимал, что вот уже совсем скоро приговор приведут в исполнение, таких глаз никогда не было.

Он видел ужас, дикий животный страх, безудержное, неистребимое желание жить, хотя бы еще денечек, хоть дополнительный час, но жить, жить.

А здесь – спокойный грустный взгляд.

Он испытал облегчение, когда на лице «смертника» затянули черный платок.

У места казни все тоже происходило не так, как обычно.

Осужденный спокойно шел к месту расстрела. Придерживавшие его конвоиры приблизились к яме и заученным движением хотели резко надавить «смертнику» на лопатки. Они даже синхронно подняли ладони. И – замерли. Замерли…

Он растерянно оглянулся по сторонам. Наверное, с ребятами что-то случилось. Сдали нервы, плохо себя чувствуют. Не важно что, потом выяснится. Но вот сейчас налицо нарушение инструкций. И оставшиеся члены группы знают, что делать в таких ситуациях. Их еще не было на практике, но они четко прописаны в документе. Исполнитель с взведенным пистолетом в руках должен совершить выстрел на поражение. Если по каким-то причинам он этого сделать не может – два сотрудника, обеспечивающие охрану и вооруженные автоматами, должны расстрелять «смертника» в упор.

Но – ни единого звука выстрелов. Ничего. А «смертник» уже распрямляется, уже опускает скованные наручниками руки.

Он хотел вынуть из кобуры свое табельное оружие и с ужасом понял: не может даже пошевелиться. Пальцы не слушаются. Их словно вообще нет, пальцев! А «смертник» уже отходит от ямы. Глаза его по-прежнему завязаны платком, но он безошибочно ступает на слабо освещенную фонарем тропинку, ведущую в глубь леса.

«Это какой-то гипноз. Через платок, не знаю, как у него это получилось, но получилось!», – ошалело подумал он и хотел закричать, чтобы как-то вывести из ступора словно окаменевших членов группы.

Но изо рта не вырвалось ни звука! И в глазах стало вдруг совсем темно. И возле лица отчего-то запахло сочной росистой зеленью…

Он очнулся позже других. От резкой едкой вони нашатыря, бессвязного бормотания перепуганного доктора, доклада одного из исполнителей.

– Мы прочесали лес. Собака потеряла след на том месте, где было обнаружено вот это…

Он скосил глаза. В руках исполнителя находились наручники, темный кусок ткани, которым осужденному завязывали глаза, да тонкая длинная стальная цепь, сковывавшая ноги.

– Надо подписать акт, – захлебывался слезами прокурор. – Иначе нас самих под суд! Подумайте об остальных! Все согласились. Выхода нет. Это было какое-то наваждение. Однако побег удался!

По лицам всех членов группы он понял: надо подписывать. Они действительно считают, что это единственный выход из данной ситуации.

Места захоронения держатся в секрете. Никто и никогда не проводил никаких проверок. Ничего узнать невозможно…

– Давайте протокол, – пробормотал он. – Мы попытаемся замять это чрезвычайное происшествие. Но вы подумайте, что с нами будет, если якобы расстрелянного заключенного потом обнаружат…

Как ни странно, первый раз остаток ночи прошел спокойно. Кабинет не сжимался до размеров ямы. Ни стонов, ни крови в лицо. Ничего. Просто желанный спасительный темный провал. И даже опасений по поводу того, что вся эта история выплывет наружу, у него тоже не было. Успокоилась каким-то чудом и боль в вечно ноющем колене.

Его разбудил телефонный звонок.

– Отменить исполнение приговора по уголовному делу. Как выяснилось, осужден невиновный человек. Сегодня ночью задержан настоящий убийца, и он во всем сознался. Редко, но такое, к сожалению, бывает. Еще ведь не поздно?

Он, секунду поколебавшись, тихо сказал:

– Поздно. Приговор приведен в исполнение…

Если бы мужик был не таким старым… Или хотя бы не слишком противным… И если бы она была не «под кайфом». То, наверное, Черника рассказала бы многое.

…К пятнадцати годам ее рост составлял уже 183 сантиметра. Теперь, в девятнадцать, совсем труба – 188. Ужас! Кошмар! Во сколько лет у девочек останавливается рост? На сайтах пишут, только в двадцать пять. Было бы круто, чтобы в ее случае все ограничилось этими ненавистными 188…

Она первый раз поцеловалась только в прошлом году, когда предки свалили в США и в ее единоличном распоряжении осталась большая квартира на Фрунзенской набережной. Поцеловалась с таким же «кайфующим» мальчиком. По-другому найти кавалера у «упакованной», но очень высокой девушки не получалось. А хотелось! Хотелось любви, и ходить на свидания, и узнать, действительно ли во время этого так кричишь, или актрисы в порнофильмах сгущают краски. Но кто пригласит на свидание такую каланчу? Черника заманивала в свою жизнь парней с отчаянием и искусностью вечного изгоя. Для них было все – квартира, где можно есть, пить, спать или колоться. Дача, машина. Деньги, регулярно присылаемые вкалывающими в Силиконовой долине родителями. Так дом превратился в проходной двор. Так появились наркотики – сначала легкие, а потом таблеток стало мало, и на венах появились чернильные следы инъекций.

…Но мужик, сидевший перед ней за столом, был старым, толстым и противным. И он испоганил ей весь кайф своими дурацкими вопросами. Поэтому ничего рассказывать Черника не стала. А закричала:

– Меня зовут Черника, а не Ира Алексеенко! Мало ли что в паспорте понаписано! И какая вам разница, по какому адресу я проживаю!

– Порядок такой… Черника… Возле вашего дома в Подмосковье нашли тело Коли Вадюшина. Почему мы предполагаем, что именно возле вашего дома? На окне следы проникновения, внутри вещи убитого. Входная дверь была закрыта изнутри, однако на стук никто не отозвался, и это стало первым сигналом к действиям. Но вы не волнуйтесь, местные милиционеры отыскали ключи, дом опечатан. Колю убили, понимаете? Поэтому вам придется ответить на мои вопросы.

Мужик что-то набрал на компьютере. Может, имя ее нелюбимое или дурацкую прописку. Как завороженная наблюдала Черника за постукивающими по клавишами пальцами следователя.

Кольку убили. Кольку убили, убили…

Блин, что же делать? Как так случилось?

…Она плохо помнила, как парень оказался на даче. В ее квартире на Фрунзенской гулянка была в самом разгаре, а тут появился Коля, попросил ключи. Она и дала, ничего не спрашивая. И, кажется, пообещала приехать к нему через пару деньков, показать потрясающее озеро, расположенное в получасе ходьбы от дома. Они были одной крови – юные, в равной степени жаждущие любви и совершенно, вызывающе некрасивые. Мальчику с огненно-рыжей шевелюрой, с лицом, усыпанным веснушками, можно было рассказать все. Про очередного сбежавшего к невысокой девчонке кавалера, про жуткий страх. Контракт у родителей на пять лет, но они скоро собираются приехать в отпуск. И что тогда с личной жизнью? И сможет ли она скрыть, что уже давно увязла в наркотическом болоте? Этот парень понимал ее, как никто другой!

Доверие к Коле возникло буквально сразу же, с первых минут после знакомства. Черника редко ездила в метро. Но тогда ее «ладушка» объявила забастовку, пришлось гнать автомобиль на сервис, а потом добираться до дома в душном переполненном вагоне. Вырваться бы из метро поскорее, думала она и, торопясь, не придержала дверь. А Коля не стал ругаться, даже не сказал: «Дылда, куда прешь!» На его ушибленном лбу просто на глазах вырастала, наливалась краснотой внушительная шишка. Как было не пригласить скромного, вежливого, хотя и жутко несимпатичного мальчика в гости? Надо же было хотя бы лед приложить к вспухающему отеку…

Они подружились, быстро нашли общий язык. Болтать с Колей оказалось очень интересно. Журналист. Такие всегда в курсе всех сплетен, могут напрямую общаться с теми, кого простые смертные видят лишь по телевизору. Но в этой работе есть и минусы. Коля звонил куда реже, чем того хотелось бы Чернике. И вот теперь его убили…

…«Неужели кто-то из моих парней что-то не поделил с Колей? – подумала девушка и, оглянувшись, осторожно протянула вперед ноги. Кабинет следователя казался ей совсем крошечным, ну просто развернуться негде! – Но ведь они даже не общались толком. Кольке скучно было с нами тусоваться. Он предпочитал заходить, когда я одна. Или Серж все-таки приревновал? Он давно „сидит“ на игле, вместо мозгов уже конкретная каша. Или это Шурик? Андрей?»

Следователь оторвался от компьютера и сочувственно поинтересовался:

– Черника, у вас давно эта проблема? С наркотиками?

– Это не проблема! – она разозлилась, но сразу же постаралась взять себя в руки. Надо уболтать этого старого мужика, чтобы ничего не говорил предкам. Хотя, если они приедут в такую жару, как теперь, то сами все поймут. На улице пекло, а она носит рубашки с длинным рукавом. – Да… это проблема… Нет, колюсь не очень давно.

– Коля вроде бы не употреблял наркотики?

– Нет! Что вы! Он работал много. Я потусоваться хочу, а у него один ответ: «Занят, занят».

– Кто-нибудь из вашей компании знал о его планах написать книгу?

Черника закусила губу. Сейчас – или никогда.

– Пообещайте, что ничего не скажете родителям об этой истории? И про наркотики – ни слова! Они меня убьют. Обещайте же! Иначе я ничего вам не скажу.

Следователь так на нее посмотрел, что у Черники заныло под ложечкой.

«Скажет, – поняла она. – И придется получить нагоняй по полной программе. И может быть, предки даже запрут ее в наркологической клинике. Противный мужик все расскажет. Если бы у нее была хоть какая-то информация – можно было бы поторговаться, попытаться купить молчание следователя. Но ее нет. Колька никогда не обсуждал с ней никаких книг. Все пропало…»

Спровадив высоченную девицу, требовавшую, чтобы вместо нормального человеческого имени Ирина ее называли Черникой, следователь Володя Седов решил почистить клетку своей неугомонной разговорчивой Амнистии. После общения с представительницей поколения «пепси» срочно требовался хотя бы небольшой релакс.

– Почему эти дети такие глупые? – пробормотал он, обращаясь к примостившейся на плече зеленой птице. Та сочувственно чирикнула. – Вот-вот, и я говорю, глупые. Мозгов нет совершенно. Зато желания поискать приключений на свою задницу – хоть отбавляй. Черника эта – дура полная. Елки-палки, вся жизнь у человека впереди. И как бездарно она ее прожигает. Бессмысленно! И из показаний ее каши не сваришь.

– Не свар-ришь, – согласилась Амнистия. И перепорхнула в свой приведенный в порядок постоянно открытый домик, забралась на жердочку у кормушки.

Когда на пороге кабинета появился оперативник Паша, Седову хватило доли секунды, чтобы понять: новости у него не очень-то хорошие. У Паши всегда все эмоции на лице написаны. Есть прогресс – и карие глаза сияют. Паша загадочно улыбается, оживленно потирает руки, требует кофе и сигарету. А сейчас – совершенно постная физиономия, сутулые плечи. И жара тут совершенно ни при чем. Опер из породы тех крепких орешков, которым по боку сбесившаяся метеосводка и даже личные неурядицы. Он живет своей работой и до сих пор получает от нее колоссальное удовольствие. Да, сегодня с новостями у него явно негусто.

– Облом? – сочувственно поинтересовался Володя, наливая минеральную воду.

Оперативник жадно опустошил протянутый ему бокал, присел на стул и развел руками.

– Седов! Там настоящий проходной двор! Возле станции Зеленая находится три дачных кооператива. Да еще и парочка деревень. Люди постоянно шастают – на электричку, с электрички. Ну и потом, время упущено.

– Упущено, – согласился Седов и поморщился. Минеральная вода оказалась теплой, противной. – Мне как сказали, что труп уже частично скелетирован, я сразу понял: хреновы наши дела.

– А чего он… так быстро-то?

– Жара. Влажность. Отсутствие дождей, которые смывают насекомых. У меня уже была пара аналогичных смертей. И эксперт, помню, рассказывал, что когда служил в Афгане, в том климате трупы вообще скелетировались за два дня. Блин, как пацаненка жалко. А мать его с ума сходит…

– Еще и местные коллеги сплоховали. Хотя их тоже понять можно. Они же сутки, да даже больше, два дня фактически сами пытались просчитать, не исчез ли кто из дачников. Ничего не выяснили, зато наконец доперли по пропавшим без вести данные запросить. У пацана в том доме студенческий остался. На опознании я, честно говоря, не присутствовал. Не решился. Встретил мать Коли, к моргу довез. Эксперты сказали, лицо у парня все изъедено. Волосы, фигуру узнать можно. Данные по стоматологической карте тоже совпали. А свидетели – ну ничего! Я все обшарил, разговаривал со всеми, кого только можно было найти. Ни одной ниточки. Ни единой, епрст!

Седов вытянул из лежавшей на столе пачки сигарету, щелкнул дешевой пластмассовой зажигалкой. И, выпустив дым, закивал:

– Верю, верю. Если даже ты ничего не узнал – значит, ситуация действительно сложная. Видимо, убийца проник в дом ночью. Результаты криминалистических исследований мне пока еще не переслали, но, если бы была конкретика, уже бы позвонили. Так что отпечатки пальцев, если и остались, то нечеткие. Не нравится мне все это, Пашка. Очень не нравится. Я тут выяснил, что компьютер Грековых был в ремонте. И мне казалось, что можно покрутить ту фирму, где ремонтировали машину. Петя Васильченко туда съездил. В общем, теперь стучит пяткой в грудь, уверяет, что там все чисто.

– А что товарищи с Лубянки?

Следователь пожал плечами. Он понятия не имел, как ответить на этот вопрос. Первым настораживающим звоночком были бы ценные указания Карпа. «Расширить и углубить» работу по делу или, наоборот, прикрыть под первым же благовидным предлогом. Но Карп молчит, и это значит, что никто на прокурора не давит. Конечно, он регулярно осуществляет впендюринг на совещаниях по поводу низкой раскрываемости у следователя Седова. Но к этому Володя уже давно привык. И даже в глубине души смирился. У каждого своя работа. Кто-то ищет преступников, кто-то подгоняет тех, кто их ищет. Но особого рвения Карп не проявляет. Это можно рассматривать как карт-бланш, полную самостоятельность в работе.

С другой стороны, есть такая штука, как интуиция. И вот она Седову подсказывала: успокаиваться рано. И надо не терять бдительности. Он толком не мог объяснить, откуда возникло такое убеждение. То, что он не относится к ФСБ с неприязнью, – это совершенно точно. А следователям вообще со спецслужбой конкурировать бессмысленно. Разные цели, разные задачи, у каждого своя специфика работы. Это некоторые подразделения МВД с ФСБ поляну все никак не поделят. А с него в этом плане взятки гладки, никаких причин для антипатии. Более того, и личное общение с дедом погибших близнецов, Федором Борисовичем Грековым, произвело в общем и целом положительное впечатление. Едва только старика перевели из реанимации, несмотря на протесты врачей, он приехал домой, присутствовал на обыске, на все вопросы отвечал подробно. Хотя и было видно, что нелегко ему проходить все эти процедуры. Горе-то какое у человека. И на возраст надо делать скидку. Но – старался Федор Борисович, держался, никаких претензий не высказывал. Хотя… Может быть…

– Понимаешь, Пашка, меня вот что смутило, – рассуждал Седов, про себя отмечая: в Пашиных глазах снова вспыхивает интерес. Хороший у него помощник, толковый. В отличие от Пети Васильченко, у которого осмысленность во взоре появляется исключительно при виде бутылки холодного пивка. – Когда я спрашивал про тот зашифрованный документ, который был обнаружен у ребят, Федор Борисович вдруг напрягся. Сказал, что сам толком не знает, как бумага попала в сейф. Дескать, документы были перевезены давно, и он уже ничего не помнит. Паш, ты веришь, что товарищ с Лубянки страдает амнезией?

Паша пожал плечами:

– Фиг его знает. Деду-то уже за семьдесят. Может, и правда, запамятовал.

– Он производит впечатление человека, который забывчивостью не страдает в принципе.

– Седов, тебе виднее. Я при допросе не присутствовал.

– Он напрягся, Паша, – уверенно сказал Володя, еще раз прокрутив в памяти кадры со вдруг нахмурившимися седыми кустистыми бровями и чуть побледневшими костяшками сжатых в кулаки пальцев. Только голубые глаза пожилого чекиста остались невозмутимыми. – Что-то с этой бумагой нечисто.

– А почему ты ее не отдал на расшифровку?

– Именно поэтому. Мне сказали, что специалистов-криптографов готовят в Академии ФСБ. И я банально опасаюсь утечки информации. Ты же знаешь: стоит нам только позвонить кому-нибудь из своих, и такая категория, как тайна следствия, становятся более чем условной. Ты – мне, я – тебе. Этот принцип здорово помогает в работе. Поэтому нет никаких гарантий, что криптограф, работающий в МВД, по старой дружбе не проболтается своему корешу из «конторы». Я пытаюсь сейчас выйти на независимого эксперта, в молчании которого можно не сомневаться. Вроде бы у моего однокурсника есть на примете такой человечек.

– Перестраховщик ты, Седов.

– А что делать? Как говорится, меня терзают смутные сомнения… И, если уж быть совсем откровенным, Конечно, я страхуюсь. Но в глубине души я не верю в результативность этой версии. Это все для романов, записки, шифры.

– Кстати, какие новости у нашей, – Паша ехидно улыбнулся, – великой писательницы, мадемуазель Вронской?

– В архивах сидит. Книжки читает. Со священником своим общается. Вот, – Седов открыл лежавшую на столе папку и зачитал: – «В лето 6669 кладет Евфросиния святой крест в монастыре в церкви Святого Спаса… Да не выносят его из монастыря никогда, и не продают, не отдают. Если же не послушает кто и вынесет из монастыря, да не поможет ему честный крест ни в жизни этой, ни в будущей, да проклят он будет Святой Животворящею Троицей и святыми отцами, и да постигнет его судьба Иуды, предавшего Христа». Это из надписи на кресте Евфросинии Полоцкой. Жутковато звучит, да?

Вздохнув, Паша налил еще один стакан теплой минералки. И заметил:

– Звучит жутко. Впечатляюще. Но это к делу не подошьешь. Послушай, у меня появилась идея. А что, если… Надо же как-то расшевелить это болото…

Седову Пашино предложение не понравилось. Не надо привлекать к расследованию Лику. Она и без просьб вечно путается под ногами. И потом, риск. Звезданут писательницу по башке – кому от этого легче будет?

– Володя, ее уже столько раз били по голове, – рассмеялся Паша. – Разом больше, разом меньше. Башка у нее крепкая. Это, – он кивнул на подоконник, где у Седова лежал настоящий человеческий череп, – ей не грозит.

– Типун тебе на язык! Ты явно перегрелся на солнце, – заворчал следователь. – А череп этот, кстати, мужской.

– Ты крутой спец по черепушкам?

– Нет, но визуальные различия колоссальные. Я еще на юрфаке, когда нас к криминалистам водили, обратил внимание и запомнил. У девчонок даже черепа изящнее. Более округлые. Симпатичные, короче.

– Черный следовательский юмор…

– Это у экспертов черный! Я недавно запрашивал экспертизу по опознанию останков. Нашли, блин, в мое дежурство мешок костей. Отправил все экспертам, звонит один кадр на следующий день: «Володя, ты всегда при фотосъемке улыбайся». – «Зачем?» – «А нам так твои зубики идентифицировать будет проще…»

– На этой оптимистичной ноте, – Паша упрямо мотнул головой, – я предлагаю принять мое предложение.

Седов предпринял последнюю попытку отвертеться:

– Я обещал Федору Борисовичу. Он просил ничего не говорить прессе.

– А мы поступим хитро. Придумаем вариант, чтобы, как говорится, и нашим и вашим. Тебе не надоела эту неопределенность? Хочешь получить еще один труп? А может, и не один!

«Он меня убедил, – подумал Володя, открывая блокнот. – Действительно, фактуры мало. Надо, наверное, все же попытаться устроить провокацию…»

– Владыка, пять часов. Машина ждет. Поехали!

Епископ Антоний отошел от окна, за которым начинал разгораться красным восходом новый и, судя по всему, опять жаркий день. И, поприветствовав секретаря, тихо сказал:

– Отец Михаил, давай поезжай без меня.

– Эх, владыка, владыка. А как же ваша спина? А вы же сами говорили: тело человека – храм Божий. И негоже храм в запустении держать. Поедемте, искупаемся. Я уже и сумку вашу давно сложил. Вы ведь который день бассейн пропускаете?

Епископ попытался вспомнить. Кажется, четвертый. Да, точно. Уже три дня он не приезжал в бассейн самого обычного городского спорткомплекса. Там давно привыкли к их ранним визитам. Иногда директор спорткомплекса, распорядившийся, чтобы охранники и уборщицы не ворчали по поводу странных пловцов с длинными волосами и окладистыми бородами, тоже присоединяется к их компании. В основном, когда у него появляются проблемы. Пока гром не грянет, как известно. Но уж лучше так, изредка, неправильно, но все же пытаться осознать, что не Бог наказует за грехи, а сам человек, забыв про Господа, утрачивает Божью благодать. Лучше так, чем вообще не пытаться вырваться из рабства суеты сует. Три дня он не приезжал в бассейн. И сегодня тоже не поедет. Итого – уже четыре дня без плавания. Конечно, это плохо. И спина будет ныть, да уже, кстати, побаливает. Но сегодня тоже ехать никак нельзя. Праздники, ответственные мероприятия, вечные нескончаемые нужды епархии. Благочиннические округа объединяют более тысячи приходов, более двадцати монастырей. Больше тысячи священников окормляет паству, около ста диаконов. Велика епархия, проблем надо решать великое множество. И все это занимает так много времени, что не остается ни минутки для главного. Для молитвы. Эти утренние часы – единственная возможность остаться перед иконой. Без молитвы на душе становится невыносимо, черным-черно…

– Владыка, поехали! Смотрите, кстати, «Мерседес» у нас появился новехонький!

В глазах отца Михаила отражалась такая искренняя радость ребенка, предвкушающего новую игрушку, что епископ Антоний прикусил язык. А ведь хотел сказать, что буквально пару минут назад смотрел из окна на этот серебристый автомобиль и думал, что негоже пастырям так роскошествовать. Пустое это все, земное, излишнее.

– Не мучь ты меня, – он махнул рукой. – Поезжай с Богом, хорошо тебе поплавать.

Сказал и сразу же по лицу секретаря понял: никуда отец Михаил без него не поедет. И не потому, что так уж предан и верен. Глупости какие, разве этим верность и преданность измеряются. А не поедет, потому что угодить хочет. Молод, амбициозен. Льстив и подобострастен. Рассчитывает со временем получить рекомендации, занять более высокую должность, чем секретарская. Но объяснять ему, что чем выше по церковной лестнице поднимаешься, тем меньше в тебе самом Бога остается, бессмысленно. Не поймет отец Михаил, что правы были те епископы, которые, надев саккос и омофор,[36] мечтали о простом иноческом послушании, да скромных кельях, да нескольких просфорах для трапезы.

Не поймет, потому что сейчас еще принадлежит себе и Богу. И нет у него многочисленных хлопот, связанных с епархией. А потому и страха нет, что предстанет перед Судом Божьим, а говорить о сокровищнице добрых дел и хранении верности Господу особо нечего. Не цитировать же свой еженедельник, в самом деле…

«Он что, шпионит за мной?! – с неудовольствием подумал епископ, когда дверь в его покои снова отворилась и на пороге появился отец Михаил. – Только с коленей успел подняться, а он уже тут как тут. Вот секретарь, вот пострел, прости Господи».

– Пожалуйста, это газеты, письма и прошения. А здесь, – отец Михаил открыл папку, – документы. Несколько бумаг надо подписать срочно. Мне подождать или вы сами сначала с ними ознакомиться желаете?

Епископ, доставая из футляра очки в тонкой золотистой оправе, кивнул.

– Жди, если быстро.

Протянув папку, отец Михаил расправил рясу и деликатно присел на краешек стула.

Глаза епископа быстро заскользили по строчкам.

Так, указ о назначении иеромонаха Петра в штат Богородице-Смоленского монастыря. Священник Павел зачисляется в клир Спасо-Преображенского храма. И еще одно назначение. С ним тоже согласен.

– Неоднократно являлся на службу пьяненьким, – хихикнул отец Михаил, зорко наблюдавший за тем, как владыка перебирает бумаги. – Смущал прихожан неподобающими речами. И прихожанок… скажем так, смущал.

Вздохнув, епископ поставил свою размашистую подпись под указом о запрещении в связи с недостойным поведением иеродиакону Георгию в священнослужении и зачислении в штат.

Сердце тревожно заныло. На секунду вдруг показалось, что это у отца Алексея возникли такие серьезные проблемы.

– Иди уже, – тихо сказал епископ Антоний, – потом тебя позову.

Дождавшись, пока секретарь выйдет, он быстро разобрался с остальными документами. Но отца Михаила звать не стал. Бумаги в его руках имели обыкновение появляться снова и снова.

Владыка встал из-за стола, потер затекшую поясницу.

За окном уже трудились монахи, подметали дорожки, занимались цветами на клумбах.

Мысли об отце Алексее не отпускали.

А ведь была возможность, думал епископ Антоний, отправить отца Алексея в комиссию по православно-католическому диалогу. Священник, судя по их беседам, не против экуменизма. Конечно, ничего хорошего, по сути, в экуменизме нет. Наоборот, смущается паства. И католики христиане, и православные христиане, а какая вера лучше, а зачем такое разделение? Возникают у паствы вопросы. Нежелательно это. Православие – вот наша исконная вера. Русская православная церковь – вот наша истинная церковь. Все должно быть просто и понятно. Но все-таки сегодня надо вести с католиками богословский диалог. Перед лицом исламизма – не ислама, а именно исламизма, а также либерализма и атеизма – сдает свои позиции христианство. Сдает. И изнутри разрушается радикальными протестантскими течениями. В этой ситуации христиане только вместе могут противостоять хаосу и пустоте, в которые толкают людей сторонники Антихриста. Поэтому богословский диалог нужен. И отец Алексей, молодой, энергичный, неравнодушный, был бы очень полезен в комиссии.

«Но тогда до его назначения руки так и не дошли, – огорченно подумал епископ Антоний, возвращаясь к столу. – А сейчас уже поздно. Но на все воля Божья. Значит, так было угодно Богу. И отец Алексей должен пройти через эти испытания. Дай Бог, чтобы этот крест оказался для него не слишком тяжелым…»

Баланс магазина «Манеки-неко» летел в тартарары. Отношения с Ингой, требовавшей денег на модный платный тренинг для поступающих на актерский факультет, тоже были далеки от идеала. Но все это совершенно не волновало Гаутаму. Его не волновало ничего, кроме бампера пижонского «Лексуса», за которым его дребезжащий «Москвич» едва поспевал в интенсивном транспортном потоке.

…Информация об этом «Лексусе» и его водителе дорого обошлась Гаутаме. В Интернете не оказалось никаких сведений о том, где искать крест Евфросинии Полоцкой. Наверное, изначально было глупо рассчитывать найти подробную карту или что-то в этом роде. Он ночи напролет просиживал во Всемирной паутине и открывал лишь снимки уникальной, завораживающей своей красотой реликвии. Карточка Интернет-провайдера закончилась в унисон нехитрому выводу: этот путь ведет в никуда. Надо искать другой. Но какой? Идею, как ни странно, подсказала Инга, скушавшая «лапшу», которую Гаутама старательно вешал на ее очаровательные ушки. Увлеченная, эмоциональная и порывистая, жена не сомневалась: поиски креста ведутся с одной-единственной целью. Вернуть церкви утраченную святыню. И наивная супруга снова загорелась идеей отыскать крест Евфросинии Полоцкой! Прекратила обижаться, читать морали. И очень старалась быть полезной.

– Саш, почему бы тебе не попытаться поговорить с антикварами? – заявила она, когда ее любимый сериал «Лост» прервали на рекламную паузу. – Мы ведь знаем: были люди, занимавшиеся поисками креста. Допустим, они его нашли. И что дальше? Если они не понимают, какой грех – использовать святыню в своих целях…

– О да, смертный грех, – быстро поддакнул Гаутама. – Тяжкий смертный грех!

Инга одобрительно кивнула головой и продолжила:

– Так вот, если они такие нехристи, то что они будут делать? Не любоваться же крестом. Наверное, станут выяснять, кому его продать. Хотя, конечно, у них уже может быть на примете свой покупатель. Тогда тебе не удастся ничего выяснить.

«Не знаем». «Нет, никто эту тему не затрагивал». «А что это такое?»

Подобных ответов Гаутаме довелось выслушать так много, что он в очередной раз убедился: жизнь полна страданий. Их концентрация просто зашкаливает. И вырваться из этого круговорота, действительно, очень сложно.

За те пару дней, пока Гаутама обходил магазины знакомых антикваров, его карма была безнадежно испорчена. В глубине души он уже не сомневался: депрессивные мысли и членовредительские намерения в отношении приятелей не оставили ему шансов на следующее воплощение ни в качестве дэва,[37] ни как асура,[38] ни как человека. Будет он претом,[39] обитателем ада или даже животным. А жаль. Потому что только человеческое тело – редкая драгоценность, и обретение его – великое счастье, так как только человек способен достичь освобождения.

Именно опасаясь нанести своей карме сокрушительный урон, Гаутама и откладывал визит к Семену Евсеевичу Вейзнеру. Так как его магазинчик располагался в каком-то странном, похожем на большую трансформаторную будку склепе, находившемся во дворах нескольких многоэтажек. На склеп перманентно мочились все окрестные бомжи и несознательные граждане. С видом оплывшей под бурными струями штукатурки еще можно было бы смириться. Но воинственный запах… Гаутама считал, что Семен Евсеевич не ликвидирует бизнес из чистого упрямства. В его магазинчике было полно редких дорогих и очень качественных вещей. И Вейзнер имел репутацию отличного эксперта. Однако Гаутама ни разу не видел, чтобы в это превращенное в общественный туалет помещение входил хоть один покупатель.

В антикварном сортире, отметил Гаутама, спустившись вниз по узкой лестнице, все осталось по-прежнему: нестерпимая едкая вонь, комодик XVIII века, изящные бронзовые статуэтки. Семен Евсеевич приветственно кивнул, откладывая газету с кроссвордом. Но после того, как Гуатама задал вопрос о кресте Евфросинии Полоцкой, глаза Вейзнера вмиг утратили сонное выражение. Гаутама продолжал выяснять подробности, Семен Евсеевич отвечал уклончиво, но заинтересованность на лице антиквара поспособствовала мгновенному улучшению кармы. «Знает, – понял Гаутама, продолжая с деланым равнодушием играть в кошки-мышки. – Он точно что-то знает. Но Вейзнер не был бы Вейзнером, если бы не попытался извлечь свою выгоду. Просто так он мне ничего не скажет, это очевидно. Ему надо предложить какую-нибудь вещь. Причем хорошую. Рунами или деревцем счастья из „Манеки-неко“ здесь не отделаешься».

– Семен Евсеевич, у меня есть потрясающая южноафриканская маска из ценного дерева. Думаю, вас заинтересует этот предмет. Его можно продать за хорошие деньги, – пролепетал Гаутама. От попыток делать как можно меньше зловонных вдохов у него начала кружиться голова. – Мне жаль расставаться с маской, но я понимаю: услуга за услугу. К тому же жене маска не нравится. Инга говорит, что жутко ее боится.

– Надо бы взглянуть, – осторожно сказал Семен Евсеевич. – Поверьте, Сашенька, мне есть что вам рассказать…

Проклиная жару, пробки и свою находящуюся аж в Жуковском квартиру, Гаутама поехал домой. Но игра стоила свеч! Конечно, Вейзнер слегка поломался, сделал вид, что предложенная ему вещь не является особо ценной. Но маску взял, ловко спрятал под прилавок, а потом сказал:

– Дней десять назад ко мне приходил Тимур Антипов. Он – известный пластический хирург. И не менее известный коллекционер. Конечно, у меня не очень-то комфортные условия для приема клиентов такого уровня. Но хорошие клиенты понимают: репутация эксперта важнее проблемы запаха. Кстати, Тимур Андреевич и живет в этом районе, в доме номер девятнадцать.

От нетерпения и возмущения Гаутама закашлялся.

– Так вы видели этот крест?! Вы его купили?!

Семен Евсеевич отрицательно покачал седой головой.

– Нет, пока еще не видел. Но Тимур Андреевич говорил, что скоро раритет должен оказаться у него. И он просил меня провести экспертизу. О продаже не было сказано ни слова. Я думаю, он и не собирается его продавать. У него собственная и очень приличная коллекция. Он – настоящий энтузиаст. Пару раз я продавал ему вещи. Но никогда Тимур Антипов не пытался что-либо дать на реализацию. Он состоятельный человек, может себе позволить не продавать менее ценные вещи из своей коллекции, чтобы купить что-то новенькое. Кстати, – Вейзнер потянулся к подоконнику, отодвинул стоявший перед мутноватым стеклом чахлый цветок. – Вот, видите, легок на помине. Тот шоколадный «Лексус» принадлежит Тимуру Андреевичу.

Мгновенно сфотографировав в памяти номер автомобиля, Гаутама быстро поблагодарил Вейзнера и бросился прочь.

Действовать! И скорее! А вдруг из этого «Лексуса» хирург уже достает бесценную реликвию! Если верить информации в Интернете, крест Евфросинии Полоцкой имеет довольно внушительные размеры. Высота – 52 сантиметра, длина верхней поперечины – 14, нижней – 21. В кармане, к счастью, не спрячешь!

Увы, в руках выпрыгнувшего из дорогого «паркетника» пожилого мужчины находилась лишь синяя папка с документами.

Но Гаутама не отчаялся. Не сегодня, так завтра. Главное, появилось хоть какое-то направление поиска. Надо дождаться, пока крест окажется у Антипова. А потом отобрать или украсть. Конечно, это все не очень-то хорошо с точки зрения сохранения кармы. Но уж в Тибете можно искупить все ошибки по полной программе!

Клиника, обед в ресторане, снова клиника, дом.

Жизнь Антипова оказалась довольно однообразной. Но с однообразием можно смириться, если рассчитываешь на крупный выигрыш. А Гаутама очень хотел выиграть. Поэтому, следуя тенью за «Лексусом» хирурга, дежуря возле клиники и возле дома, он соблюдал предельную осторожность. Никаких слишком демонстративных приближений. Никаких попаданий в объектив скрытых камер, глазки которых виднелись на здании клиники «Ле Ботэ» и парочки ресторанов, где Тимур Андреевич имел обыкновение обедать.

Осторожность и терпение. Терпение и осторожность…

…Не отрывая глаз от вожделенного бампера, Гаутама ответил на звонок сотового телефона.

«Наверное, жена опять потребует денег, – пронеслось в голове. – Будут деньги. Будет ее театральный. Все будет. Я выполню любой каприз Инги. Конечно, наш брак – это всего лишь ступень в самопознании и самосовершенствовании. Мне надо идти дальше. Но я всегда буду благодарен ей за то, что она указала мне путь, которым следует двигаться».

– Саша, где тебя носит? У меня новости!

– Премьера очередного блокбастера? Дорогая, давай это обсудим позднее. Я сейчас занят.

– Какой блокбастер! Саша, ты издеваешься надо мной?! Какие могут быть премьеры, когда мы занимаемся таким важным делом! Саш, появилась новая информация о кресте Евфросинии Полоцкой…

Снап изнывал от жары. Рыжая смешная мордуся потемнела от пота. И в грустных карих глазах пса Лике Вронской чудился немой укор.

«Доколе все это будет продолжаться? Хозяйка, сделай же что-нибудь. Я так больше не могу!» – явственно читалось в собачьем взгляде.

– Снап! Филя к нам идет! Твой друг, Филин! Сейчас ты играть с ним будешь!

По зеленой лужайке к своему приятелю уже мчался, топая, как стадо слонов, черный стаффордширский терьер с некупированными ушами. Когда Лика первый раз увидела эту приближающуюся гору мяса, радостно щелкающую массивными челюстями, то готова была растерзать хозяина Фили, халатно спустившего с поводка собаку бойцовской породы. Но все ее опасения увидеть своего любимца разодранным на клочки оказались безосновательными. «Бойцы», при хорошем воспитании и нормальной наследственности, вовсе не представляют опасности. Снап и Филин быстро стали лучшими друзьями, увлеченно носились по парку, отбирали друг у друга палку, а устав, лениво валялись на траве.

Помахав рукой хозяину Фили Сергею, судя по выправке, то ли спортсмену, то ли военному, Лика недоуменно уставилась на Снапа. Всегда делающий вокруг приятеля круг почета пес остался лежать на пузе, только вяло махнул хвостом. Филин, испустив глубокий вздох, плюхнулся рядом. С розовых языков тяжело дышащих собак ручьями лилась слюна.

– Жарко им, – лаконично сказал Сергей.

– Жарко, – согласилась Лика. – Давайте по аллее пройдемся. А то они сами с места не сдвинутся, так и проваляются в тенечке. Мой собакин спит дома круглыми сутками. Уже пролежни, наверное, скоро появятся.

Если бы за молчание давали награды и звания, Сергей явно стал бы обладателем титула «народный молчальник России». Максимум раз в неделю от него можно было услышать короткую тираду по поводу достоинств того или иного сорта корма, типа ошейника или поводка. Лику, привыкшую трещать без умолку, низкие коммуникативные потребности хозяина Фили вначале раздражали. Потом она привыкла. А сейчас даже радовалась его молчанию. Оно не мешало ей погрузиться в свои мысли.

…В последнюю неделю с ней происходит что-то не то. Что-то очень неправильное. Ох уж эти серые глаза-звезды. Но нельзя о них думать. Отец Алексей – священник. К тому же женатый. Поэтому прочь все планы, мечты, фантазии. Даже если они сами собой заполоняют сознание.

Говорит себе, твердит заклинание: прочь, прочь. А все равно думает. Словно девчонка, перебирает четки воспоминаний. Как посмотрел, что сказал, звонил, не звонил, позвонит ли?

Она вела себя плохо. Отвратительно. Совершенно неправильно. Но, возвращаясь из недавней поездки, просто не сдержала себя в руках.

И все-таки… хорошо, что это было. Припаркованная на лесной поляне машина, беззаботно заливающиеся птицы, разлитый в воздухе аромат цветов. И… его губы. Вначале чуть напряженные, недоуменные. И дрогнувшие, и приоткрывшиеся, и разбуженные.

Не вспомнить, сколько длились те объятия. Ослепленная память только сохранила тепло его сомкнувшихся на талии рук, лихорадочный стук его сердечка и чистый, как прохладный ручей, сладкий-сладкий вкус поцелуев. Потом все исчезло. На минуту или вечность.

Сознание вернулось после хриплого, срывающимся голосом:

– Лика, нельзя. Неправильно. Грех. Мы оба пожалеем об этом…

Получилось пробормотать заплетающимся языком:

– Да, конечно, я понимаю. Извини.

Потом, кажется, говорили о чем-то нейтральном. Отчаянно делая вид, что ничего не происходило, что с их губами, телами, временем все было как обычно.

Нельзя.

Забыть.

Даже если его глаза похожи на звезды. И хочется опять прильнуть губами к прохладному сладкому ручью. Он все-таки мужчина, и может не устоять, и тогда будет больше четок-воспоминаний, и целое море счастья, и полет.

Нельзя-нельзя-нельзя…

… – Лика, а это, кажется, родственник вашей собаки?

Очнувшись от своих мыслей, Вронская завертела головой по сторонам. Обнаружила Снапа возле кустов сирени, оживленно обнюхивающего черного лабрадора. Ревнивый Филя пытался прервать процесс коммуникации, отталкивая дружелюбного пришельца от Снапа упитанным задом.

– Это лабрадор, – пробормотала Лика. – Да, и голдены и лабрадоры – ретриверы, можно сказать, родственники. Но вы же видите – Снап шерстистый, а лабрик лысенький.

– Интересно, где хозяин беглеца? Вот мой Филин, – Сергей с гордостью улыбнулся, – никогда не удирает.

– Хозяин может быть на противоположном конце парка. Побегать ретриверы ой как любят.

Увидев быстро приближающуюся женщину с поводком в руках, Лика заорала:

– Не бойтесь! Наш стафф не кусается!

Судя по тому, что хозяйка беглеца предпочла быстро защелкнуть на ошейнике карабин и утащить упирающегося всеми лапами пса, не очень-то она поверила в Филину доброту. И Сергей нахмурился.

– Не любите, когда от Фили шарахаются? – поинтересовалась Лика, когда они, окликнув своих питомцев, направились к выходу из парка.

Хозяин Филина промолчал. А потом невозмутимо буркнул:

– До завтра.

Изнывая от жары, Вронская дотащилась до своего дома. Вошла в подъезд, открыла маленьким ключиком почтовый ящик. И запрыгала так, что Снап сел на ступеньку и ошарашенно вытаращил на хозяйку круглые глаза под рыжими ресницами.

– Андрей Иванович – зайчик!!! – Лика потрясла свежим номером «Ведомостей».

Она стала выписывать родной еженедельник, когда поняла, что с учетом ее редкого пребывания в офисе шансы захватить последний номер близки к нулю. А читать газеты в Интернете удобно, но так неромантично. Сайты не пахнут свежей бумагой, не шуршат страничками, и пальцы не пачкает типографская краска. В киоск же забежать не всегда получается. К тому же газета популярная, чуть замешкаешься, уже все размели.

– Ты видишь, он поставил мою статью! – радость так и распирала Лику. – А ведь я ее сдала уже после дедлайна. А это, Снапуха, ты даже не представляешь, что! Этой квитанции я ждала больше всего на свете! Юра прислал мне бандерольку!

Натыкаясь от нетерпения то на стены, то на дверь собственной квартиры, Лика завела собаку домой и пулей помчалась на почту.

Наконец-то Юра Яцкевич, белорусский журналист, снимавший фильм про Евфросинию Полоцкую, прислал ей dvd со своей работой!

В поисках информации про крест Евфросинии Полоцкой Лика перерыла весь Интернет, библиотеки, архивы. Когда поняла, что, узнав какие-то биографические сведения о самой персоналии, так и не может понять, в каком направлении вести поиски креста, опять засела за компьютер. И разместила на форумах для журналистов душещипательные послания в духе «коллеги, кто что писал на эту тему, помогите, загибаюсь». Так она познакомилась с Юрой. Тележурналист пытался ей что-то объяснять по айсикью, но общение то и дело прерывалось. Юру отправляли на задания, в командировки. Не выдержав, Вронская оставила ему, находящемуся в вечном офф-лайне, свой домашний адрес с просьбой переслать диск. Через день из офф-лайна прилетело сообщение: «Жди посылку».

И вот она пришла!

На почте разомлевшая от жары блондинка, позевывая, выдала Вронской тонкий пакет из грубой бумаги. К Ликиному великому удивлению, на нем красовался листок аккуратно заполненной таможенной декларации.

«Совсем политики офигели, – огорченно подумала она, раздирая упаковку. – Как удобно было без всего этого бюрократического геморроя. Не хватало еще, чтобы столбы на границе России и Белоруссии опять вкопали. Надеюсь, мозгов хватит этого не делать».

Вернувшись домой, Лика включила диск и замерла.

– Какой же он все-таки талантливый! – прошептала она. – Да исторические фильмы самого ВВС этой работе в подметки не годятся! И столько фактуры! То, что нужно…

Слегка ошалев от четырехчасового видео, Лика разыскала среди груды книг, газет и журналов блокнот и попыталась систематизировать полученные после просмотра фильма сведения.

Версий по поводу судьбы креста Евфросинии Полоцкой в Белоруссии было, что блюд из картошки, бесчисленное множество. Отбросив совсем уж экзотические – вроде той, что крест умыкнули сами белорусские историки, – она быстро застрочила:

– Крест украден из Могилева в 1941 году немцами. Его местонахождение не известно.

– Крест вывезен в 1941-м из Могилева сотрудниками НКГБ. Возможно, спрятан в Смоленске.

– Крест еще до войны попал в фонды Эрмитажа. А потом его тайком продали частному коллекционеру из США.

– Ну что, Снап, куда мне податься? – прошептала Лика, поглаживая уткнувшуюся в колени морду собаки. – В Германию? Я не верю, что реликвия у немцев. У них такое чувство вины за войну, что даже если бы крест находился там – сто лет уже бы как передали. Еще можно поехать в Смоленск. И что я там буду делать? Копаться в лесочках? Я могу сдохнуть за раскопками, но так ничего и не найду. Вариант с США еще менее привлекателен. Допустим, после долгих потрясаний вечно просроченной журналисткой «корочкой» мне, незамужнему созданию неземной красоты, все-таки дадут визу. В США я не была, однако коллеги рассказывали, что американцы – жуткие бюрократы. Но даже если вдруг случится чудо и мне удастся договориться о встрече с представителем коллекционера или самим собирателем старины, он не скажет ровным счетом ничего нового. Опять-таки, хотел бы передать реликвию – передал бы раньше, с этой просьбой обращались руководители официальных учреждений Белоруссии. Что же делать?..

Через полчаса лихорадочных метаний по квартире она решила: надо искать пожилых сотрудников КГБ. Возможно, давно вышедших на пенсию, но находящихся в трезвом уме и светлой памяти. Других вариантов нет.

– Да, собакин, других вариантов нет, – повторила Лика и не удержалась от того, чтобы пощекотать развалившегося на ковре Снапа. – Как говорит Седов, дед убитых близнецов уверяет, что не помнит, как к нему попал этот документ, в котором содержится информация о кресте. Возможно, он действительно не помнит. Но этот документ существует. И он каким-то образом появился на Лубянке. Не суть важно, чекисты или не чекисты вывозили крест из Белоруссии. Но в этой конторе были люди, которые что-то по этому поводу знали. Возможно, этим путем шел и Коля Вадюшин, который, поговорив с близнецами, быстро сообразил, что к чему. Должны появиться хоть какие-то концы, позволяющие распутать этот клубок. Должны же, в конце концов!

Устав слушать разглагольствования хозяйки, Снап возмущенно тявкнул и, помахивая хвостом, направился к холодильнику…

Наглухо закрытые жалюзи создавали в больничной палате ведомственного госпиталя полумрак, но совершенно не спасали от тяжелой удушливой жары. Вентилятор, лениво гонявший из угла в угол струи чуть прохладного воздуха, играл тоже скорее декоративную роль.

«Он скоро умрет, – вдруг понял Сергей Филимонов, вглядываясь в заострившееся лицо Федора Борисовича Грекова. Коллега спал, но его сон при всем желании язык не поворачивался назвать безмятежным. Ходят желваки под заросшей седой щетиной кожей, вырвавшаяся из-под контроля боль корежит черты. – Он скоро умрет, потому что в его жизни была одна цель – поставить Сашку и Никиту на ноги. Пусть глупых, пусть бестолковых, но таких родных и любимых. А теперь все – жить не для кого, незачем. Профессиональные высоты давно взяты, Федора Борисовича не отправляли на пенсию именно в связи с его большими заслугами. И наше руководство всегда относилось к ветеранам по-человечески. Пенсия и зарплата при двух мальчишках лучше, чем только пенсия. Но дело не только в случившейся трагедии. У профессиональных разведчиков очень быстро формируется навык держать все эмоции в себе. Федор Борисович в принципе не может выговориться даже с друзьями и сослуживцами. Все это до сих пор в нем – боль, обида, страх. Неизвестно, помогла бы водка, когда случилось такое. Наверное, совсем немного. И ненадолго. Но Греков даже напиться не может – сердце. Все это его разрушает. Мне кажется, он скоро сломается. Не знаю, как он вынес похороны и все эти обыски, допросы. А теперь начинается самое страшное – пустота. И одиночество. И никто не сможет ему помочь».

Сергей сидел возле постели коллеги, и с языка готовы были сорваться многочисленные вопросы. Слишком долго не получалось переговорить с Федором Борисовичем об очень важных вещах. После похорон вроде бы был повод подойти, выразить сочувствие, а затем побеседовать. Но уже на кладбище от этой идеи пришлось отказаться. Федор Борисович едва стоял на ногах. Сергей заметил, как он то и дело удаляется от группы выступавших с траурными речами сослуживцев. Возле соседней могилы дежурил врач, он что-то возмущенно говорил, а потом делал Федору Борисовичу инъекции. Выдержать поминки Греков не смог, только появился в кафе, где были накрыты столы, сказал пару слов и удалился. После похорон врачи еще неделю не пускали к Федору Борисовичу посетителей. Тем не менее в таком состоянии он фактически сбегал из госпиталя. До Сергея доходили новости: проводились обыски, допросы. Наверное, мысль о том, что он способствует розыску убийцы внуков, придавала Грекову сил. Это было последнее, что он мог для них сделать. И ради того, чтобы убийца мальчиков отправился за решетку, Федор Борисович готов платить любую цену.

Сначала проснулась его безвольно вытянувшаяся на простыне рука, машинально потянулась к тумбочке, где лежали очки.

Сергей кашлянул и вполголоса сказал:

– Добрый день. Как вы себя чувствуете?

Лицо Федора Борисовича мгновенно преобразилось, отпечатки боли и страданий полностью исчезли. В очках, облокотившись на подушку, он выглядел таким же деловитым и собранным, как на оперативном совещании.

Но сердце Сергея все равно сжалось. Опавшие щеки, выпирающие ключицы, затрудненное дыхание. Неимоверным усилием воли старый чекист делает вид, что все более-менее в порядке. Но все равно видно, чего ему стоит эта бодрость.

– Мне лучше, Сережа. Хорошо, что зашел. Поздравляю тебя с удачным завершением операции по задержанию Полынского. Молодцы, ребята, достойная смена выросла! Как шпион отреагировал на то, что его песенка спета?

Сергей пожал плечами. Наверное, Доминик Полынский и испугаться по-настоящему не успел. Буквально сразу же после задержания Германия поставила вопрос о его экстрадиции. С Германией у России отношения особые. Даже если речь идет об ущербе, причиненном национальным интересам, делается скидка. В ближайшее время состоится передача Доминика Полынского представителям немецкой стороны.

– А на Лубянке какие новости? Никакой чрезвычайщины? – ровным голосом поинтересовался Греков. – А то я иногда даже новости не смотрю. Какими-то препаратами как нашпигуют, сплю, просыпаю все программы.

– Да вроде никаких происшествий не происходило. Иначе мне бы не дали две недели за свой счет.

– Но ведь ты уже отгулял отпуск или я ошибаюсь?

Поразившись цепкой памяти немолодого человека, в которой отпечатывались даже незначительные события, Сергей кивнул.

– Точно, отгулял. Но тут у меня такие перемены в жизни назревают. Женюсь я. Уже договорился с загсом, распишут быстро.

– Поздравляю! От всей души. Пусть все у вас будет хорошо. Невеста-то красивая?

– Очень.

Говорить о Вике. О достоинствах семейной жизни. О том, что теперь нет нужды ходить в кафе, где они познакомились, так как каждый вечер невеста готовит потрясающий ужин. Пересыпать слова, как песочные часы. Вопросы есть, их много. Но как решиться спросить о том, что ранит Федора Борисовича? И не только его…

– Ну, хватит, – вдруг прервал великосветскую беседу Греков. – Сейчас сходи покурить, я же вижу, ты весь извелся. Мне пока капельницу поставят. А потом ты придешь и все выложишь начистоту. Договорились?

Сергей кивнул и вышел из палаты. «Действительно, что это я как маленький. С кем вздумал тянуть кота за хвост? Федор Борисович, наверное, уже догадался, что именно меня интересует, – думал Филимонов, нервно стряхивая пепел в кем-то оставленную на балконе большую банку от кофе. – Но понял ли он, что я причастен к смерти его внуков?»

Когда Сергей вернулся в палату, возле постели Федора Борисовича суетилась симпатичная медсестра.

– Вот ваши таблетки, Федор Борисович, – щебетала девушка, расставляя на тумбочке маленькие пластмассовые стаканчики. – Это нужно выпить до еды. А вот здесь то, что надо принять после ужина. И, – она осуждающе покосилась на Сергея, – не переутомляйтесь, пожалуйста. Анализы у вас еще, мягко говоря, не очень хорошие.

Дождавшись, пока стройная фигурка в белом халате скроется за дверью, Филимонов прямо спросил:

– Федор Борисович, как у ребят оказалась зашифрованная записка? Рахманько удалось увидеть на пару секунд бумагу. Текст производит впечатление полной абракадабры. Но он различил сами слова – «крест Евфросинии Полоцкой»…

– Я отвечу, – спокойно сказал Федор Борисович, не отводя глаз от закрепленной возле постели капельницы. – Но только после того, как ты мне скажешь, в чем твой интерес?

– Я оказывал помощь белорусскому КГБ. Несколько лет велись активные поиски этой реликвии. В принципе, они не закончены и по сей день. Но ситуация тупиковая. Все имеющиеся версии проверены, результатов нет. И новой информации тоже нет.

– Ложь, – так же ровно прокомментировал Греков. – Ты работаешь в контрразведке. Как ты пересекся с белорусами? Только вот не надо мне заливать про шпиона из Белоруссии!

– Федор Борисович! Друг мой там служит. Вы же знаете, до развала Союза лучшие кадры приглашались в Москву. Но и на места, в республики, отправлялись наши сотрудники. В Белоруссии формирование независимых органов управления фактически началось только в 1994 году. Но вы же помните, какое тогда время было. Зарплата офицера составляла двадцать долларов, из органов увольнялась куча людей. С моим приятелем мы вместе учились в Академии ФСБ. Сам он из Новороссийска, готовился к прохождению службы в Белоруссии. Формально он мог туда уже не ехать. Но с учетом того, что в Москве Васька зацепиться не мог, выбор между Минском и Новороссийском очевиден. Все-таки столица. Тем более что в Минске был дефицит кадров и ему сразу дали и звание, и должность, квартиру пообещали выделить в ближайшее время. Он решил переждать там это непростое время и, как оказалось, правильно сделал. Сегодня уже майор, заместитель начальника управления… А когда несколько лет назад Ваське пришлось заниматься поисками креста Евфросинии Полоцкой, он обратился ко мне. При тесных официальных контактах между нашими ведомствами все равно нужной бумажки можно дожидаться неделями, если не месяцами. В основном я ходил в наш архив, подгонял, чтобы поскорее документы направили. Но там, в архиве, никаких сведений о местонахождении креста не было. Может, конечно, их нет и в том документе, который ваши ребята позаимствовали из сейфа. Просто сам шифр наталкивает на мысль о том, что информация важная.

Когда Федор Борисович пустился в объяснения, в висках Сергея застучало: «Если бы знать раньше. Все оказалось намного проще. И ребята остались бы живы. Но я и предположить не мог, что все это время записка находилась так близко. Их смерть на моей совести. Когда же это все закончится?!»

– Федор Борисович, надо поговорить со следователем. Пусть вышлет в Белоруссию копию записки, – сказал Сергей, проклиная себя в душе за настойчивость. Лицо коллеги после долгого рассказа стало совсем бледным. – Может быть, этот документ позволит активизировать поиски.

Греков слабо покачал головой:

– Не буду я ничего делать. Мальчик вроде толковый, пусть работает. Я не хочу давить на следователя. Так он быстрее выйдет на след убийцы. Конечно, в разговоре с ним я опустил какие-то детали. Но это незначительные подробности. Работе его они не помогут. А нашу репутацию подмочат.

– Но ведь есть же интересы нашего ведомства, – робко начал Сергей, – и корпоративная солидарность.

Голос Грекова дрогнул:

– Сергей, какая на х… солидарность?! Сашки и Никиты больше нет, схоронил я своих пацанов. Ты хоть понимаешь, что говоришь? Если у тебя шило в одном месте, давай подключай своего приятеля из Минска. Пусть шлет официальный запрос, из нашей конторы свяжутся с Седовым. Куда спешить, ты мне объясни?!

«Не могу, – тоскливо подумал Филимонов, вставая со стула. – По многим причинам объяснить ничего не могу и не буду».

Попрощавшись с Федором Борисовичем, Сергей спустился к своему припаркованному на стоянке у госпиталя темно-зеленому «Вольво», сел за руль и задумался.

Да, есть официальный путь. Но сколько времени займут обмен бумагами и согласования – неизвестно. Вася, разумеется, никакого секрета из содержания записки делать не будет. Поймет, кто помог получить новые сведения, а долг платежом красен. Конечно, не в интересах белорусской «конторы» обнародовать информацию. Однако о причинах его интереса Вася ничего не знает. Можно объяснить это любопытством. И Васька поведется. Только вот время… Запросы, согласования. Быстро такое дело не делается, это очевидно.

«Надо попробовать самому надавить на следователя, – решил Филимонов, заводя двигатель. – А вдруг получится. Ну а если не получится… В любом случае, о чем говорится в записке, я узнаю. Конечно, рискую. Но у меня нет выбора. Надо покончить со всей этой историей как можно скорее».

Опасения о том, что разговорить полноватого упрямого следователя не удастся, полностью оправдались.

Едва Сергей появился на пороге его кабинета, Седов демонстративно уткнулся в компьютер. Присесть не предложил, Филимонов сам, без приглашения, прошел к стулу, стоящему напротив стола. На вопросы Владимир отвечал сдержанно, сквозь зубы.

И сразу же дал понять: помощи от него ждать не следует.

– Вся информация по делу является конфиденциальной. Я с пониманием отношусь к беде Федора Борисовича, – отчеканил следователь. – Но никаких документов предоставлять вам не буду. Очень благородно с вашей стороны проявлять инициативу в поимке убийц. Но я не нуждаюсь в вашей помощи.

– Извините за беспокойство, – пробормотал Сергей.

Ему было больше нечего делать в кабинете следователя. Под крышкой стола несговорчивого Седова уже надежно крепился едва заметный крошечный передатчик.

Приемник Филимонов, осмотрев окрестности, разместил под крышей беседки, явно используемой сотрудниками прокуратуры как место для курения. Конструкция крыши позволяла спрятать прибор очень надежно.

Прошли те времена, когда «прослушка» требовала постоянного присутствия у приемника, громоздких магнитофонов, огромных наушников. Техника «поумнела». Приемник срабатывает на голос, емкость диктофона позволяет производить непрерывную запись в течение нескольких дней.

«Я все узнаю, – довольно подумал Сергей, возвращаясь в „Вольво“. – И дело сдвинется с мертвой точки».

Он уже собирался вернуться домой, уже обрадовался предстоящей встрече с Викой. Такой заботливой, родной и домашней…

– Викуля, привет, я скоро буду, – сказал он, набрав номер невесты. И вдруг осекся: – У нас сегодня четверг?

– Да, любимый. Приходи скорее.

– Прости, солнышко. Совсем из головы вылетело. У меня же волейбол, ребята, наверное, давно в спортзале. Я слегка перекушу в кафе, потому что пообедать не получилось, а когда в животе урчит от голода, какой спорт. Перекушу и подъеду на тренировку. Но ты сама покушай, не жди меня.

– А где ты будешь ужинать?

Этот вопрос насторожил Сергея, но он честно сказал, что здесь, в этом районе, видел вывеску «Елки-палки».

Интерес невесты объяснялся просто.

Когда Филимонов, вяло поковырявшись в салате, расплатился и сел за руль, к его «Вольво» намертво приклеился синий «жигуленок».

Сергей поправил зеркало заднего вида и присвистнул: рядом с мужиком, водителем «жигуленка», сидела, вся подавшись вперед, Вика…

«Она заметила, что я по четвергам отлучаюсь, возвращаюсь домой поздно. Наверное, как-то поговорила с Рахманько и выяснила: волейбол у нас по средам, – рассуждал Сергей, поглядывая в зеркало. „Жигуленок“ „вел“ его крайне неумело, демонстративно. – И тогда моя девочка, видимо, решила, что я навещаю любовницу. Или не любовницу, не знаю, что она там себе напридумывала. И вот, пожалуйста, схватила „частника“, успела добраться до ресторана…»

Он начал нагло перестраиваться вправо, съехал на обочину и остановился.

«Жигуленок», заметавшись, тоже стал забирать вправо, но до обочины добраться не смог, ему пришлось проскочить вперед, за перекресток.

Вздохнув, Сергей взял телефон и набрал номер Вики. Давно пора ей все рассказать. Пусть узнает правду. И потом принимает решение. Да, с его стороны было малодушно не поставить ее в известность. Но не ясно, как она отреагирует. Не хочется терять эту чудесную девочку, очень не хочется. Впервые за долгие годы рядом оказался чистый добрый человечек. Который мечтает о семье, о детях. И стремится к этому так сильно, что все немного наивные уловки даже не вызывают улыбки. Потому что они искренни.

– Дорогая, хватит за мной шпионить. Давай рассчитывайся с «бомбилой» и иди к моей машине. Я все тебе объясню…

Навалившаяся в конце мая удушливая жара отступила так же неожиданно, как и пришла.

Тимур Андреевич Антипов вышел из подъезда и зябко поежился. На улице было градусов пятнадцать, к тому же порывистый ветер норовил швырнуть прямо в лицо горсть сухого колючего песка.

«Пожалуй, я слишком легко оделся, – подумал Тимур Андреевич, направляясь на стоянку за машиной. – Но переодеваться не буду. Возвращаться —плохой знак. А удача мне сегодня очень даже понадобится».

Какое-то волнение, опасения и тревоги нет-нет да и нахлынут перед любой операцией, даже отработанной, изученной до мелочей. И в принципе это объяснимо. Каким бы опытным ни был хирург, всегда есть риск осложнений. Незначительный процент вероятности того, что человек, ложащийся под скальпель с надеждой приобрести молодость и красоту, получит не результат, на который рассчитывает, а серьезные проблемы. А если еще и новая операция предстоит, то волнение усиливается во сто крат. Но через все это надо пройти. Только так повышается мастерство. Надо преодолеть свой страх. Собраться, сосредоточиться. Уверенность хирурга передается пациенту. Вера, что все пройдет хорошо, – вот немаловажная составляющая успеха в пластической хирургии. А может, и не только в хирургии?..

Тимур Андреевич осторожно вел «Лексус» и вспоминал все нюансы работы своего коллеги, Рауфа Зарипова.

…Рауф Зарипов совершил революцию. Именно так и только так можно оценивать разработанную им методику эндоскопической подтяжки лица.

При проведении стандартной круговой пластики, операции сложной и болезненной, но позволяющей кардинально решить все проблемы, вызванные старением, есть ряд недостатков, перед которыми скальпель бессилен. Если верхняя и нижняя части лица после круговой подтяжки выглядят достаточно эффектно, то о средней этого, увы, сказать нельзя. Молодость – это ведь не только отсутствие морщин, это еще и объем, личико «сердечком». С годами в скуловой области естественный объем тканей пропадает, и хирургу приходится натягивать лоскуты кожи практически на голые кости. Морщины исчезают, однако лицо в центральной части начинает выглядеть плоско и неестественно. Конечно, в целом круговая подтяжка оказывает видимый омолаживающий эффект. И поэтому пациентов, желающих прооперироваться, много. Но врачи все время ищут новые технологии, позволяющие добиться еще лучшего результата. И у Зарипова это получилось!

Когда в профессиональных кругах заговорили о новой методике, позволяющей решить проблему средней части лица и вдобавок ко всему получить более длительный эффект, Тимур Андреевич воспринял новость скептически. Возле пластической хирургии полным-полно шарлатанов. Зарипов в Москве практикует недавно, до этого работал в Ташкенте. При всем уважении к этому славному городу заподозрить там наличие передовых технологий – верх легкомыслия. Но когда довелось увидеть результат… В тот же вечер Тимур Андреевич поехал в клинику Зарипова. И понял, что сразу перенять опыт не получится. Требуется специальное оборудование и неоднократное присутствие на операциях, так как технология инновационная, необычная. Но Зарипов с радостью делился информацией. Ему льстило, что он консультирует одного из лучших пластических хирургов Москвы. И хотя сама методика давно запатентована, о деньгах Рауф даже не заговаривал. Прекрасно понимая, что положительный отзыв такого специалиста, как Антипов, послужит самой лучшей рекламой.

… – Теперь надо просто это сделать. Сделать! И я это сделаю! – пробормотал Тимур Андреевич, паркуя «Лексус» прямо перед входом в клинику.

Выйдя из машины, хирург бросил взгляд на часы и скрипнул зубами. До операции еще куча времени. Он приехал слишком, слишком рано. Но заниматься многочисленными административными вопросами клиники не стоит. Дело это нервное, а перед операцией нужны сосредоточенность, энергия и оптимизм.

– Миша, ты не представляешь, как мне нравится Тимур Андреевич, – раздался из комнаты отдыха для персонала голос косметолога Ольги Зацепиной. – Но он на меня внимания совершенно не обращает. Я и так, я и этак. На всех его операциях торчу, как студентка. Любой бы уже догадался.

– Оленька, он очень увлечен работой. После смерти жены, я так понимаю, другие женщины для нашего работодателя просто не существуют. А ваш личный интерес он трактует как любознательность. Не более того.

– Миш, но он же не старый еще мужчина! Работа работой, но и о личной жизни зачем забывать. Мы были бы хорошей парой. Я влюблена до беспамятства! Давай подсказывай, что делать. Должны же быть какие-то… ну не знаю, приемы психологические, что ли.

Психолог пустился в объяснения, но их улыбнувшийся Антипов уже не расслышал, заторопился по коридору в свой кабинет. Неожиданное признание молодой женщины здорово подняло ему настроение.

«А я думал, может, пересадку волос сделать, – подумал Тимур Андреевич, пожимая руку анестезиолога. – Выясняется, не надо. Ольга – прелесть. А я, действительно, ничего не замечал. Что ж, об этом стоит подумать. Но не теперь. Только после того, как крест окажется у меня и я перестану сходить с ума в ожидании звонка».

Поздоровавшись с секретарем, Тимур Андреевич прошел в свой кабинет, щелкнул пультом телевизора.

«Ну конечно же, профилактика, да еще и по всем каналам, – с досадой подумал он и пододвинул поближе лежавшую на столе кипу газет и журналов. – Что ж, будем знакомиться с прессой. Надо же как-то убить время. К тому же я уже пару дней не просматривал периодику. Непорядок. За основными событиями надо следить».

Новости, мягко говоря, не радовали. Нацеленные на Россию ракеты, протесты оппозиции, начинающаяся предвыборная лихорадка.

«Совсем все с ума посходили», – подумал Тимур Андреевич, разворачивая номер очередной лежащей в стопке газеты, «Ведомостей».

Уже при взгляде на первую полосу еженедельника на лбу хирурга выступила испарина. В левом углу, где анонсировались материалы, крупным шрифтом было набрано: «Тайна креста Евфросинии Полоцкой. Загадки больше нет?»

Дрожащие руки не сразу нашли нужную страницу. Развернув наконец треклятую газетенку, Антипов впился глазами в текст. Сначала пробежал подзаголовки. «Контекст эпохи». «Будущая святая». «Мастер Лазарь Богша». «Исчезновение креста: версии».

Подзаголовки слегка успокаивали.

«Возможно, какая-то дата, годовщина. На днях я видел по телевизору сюжет. В Полоцк доставили воссозданную серебряную раку, куда были перенесены мощи святой Евфросинии Полоцкой», – успел подумать Тимур Андреевич. А потом взгляд упал на последний абзац статьи.

«За последние недели в Москве был совершен ряд кровавых преступлений. У следствия есть основания предполагать, что убитые люди занимались поисками креста Преподобной Евфросинии Полоцкой. Как отметил в разговоре с корреспондентом „Ведомостей“ занимающийся расследованием следователь прокуратуры Владимир Седов, „не исключено, что уже в ближайшее время уникальная христианская реликвия будет обнаружена. В настоящий момент следствие располагает материалами, позволяющими выйти на след преступника“. Наш еженедельник пристально следит за развитием событий. Может быть, злоумышленники уже получили в свое распоряжение крест Евфросинии Полоцкой. Но то, что креста на них нет, – это очевидно. Ради собственной наживы и выгоды они готовы на все. Их не остановили ни человеческие жизни, ни то, что они пролили безвинную кровь боровшихся за бесценную православную святыню, что вдвойне кощунственно». Ниже более мелкими буквами было указано: «Материал подготовлен Ликой Вронской».

Дрожь в руках не проходила. Антипов отложил машинально исчерканную ручкой газету и нервно заходил по кабинету. Нет, его не смутило, что в статье речь идет о каких-то убитых людях. Журналисты часто сгущают краски. Но даже если Ларио и стал убийцей – а что-то в его отреставрированном облике вызывало невольные опасения, – то это Тимура Андреевича волновало в меньшей степени. А вот мысли о том, что крест у Ларио, но Андрей, как нынче принято говорить, его «кинул», нашел покупателя, заплатившего за раритет дороже, сводили с ума.

Тимур Андреевич метнулся к столу, где в забавной пластмассовой подставке стоял сотовый телефон, набрал знакомые цифры. После десятого равнодушного гудка пришлось отключиться.

«Андрей не хочет со мной разговаривать. Что? Что это значит?», – волновался он.

Потом спохватился, нажал кнопку селекторной связи и сказал секретарю:

– Верочка, распорядитесь отменить операцию. Нет, пока я не могу сказать, на какое число ее перенести. Я чувствую себя очень плохо, а операция ответственная. Нет, спасибо, «Скорую» вызывать не нужно. Я сейчас поеду домой, отлежусь, и все пройдет…

Он еще говорил с Верочкой, когда в кабинет ворвалась Ольга Зацепина. Ее личико побледнело от беспокойства.

– Что? Тимур Андреевич, что случилось?

Он сорвался на крик:

– Ничего экстраординарного! Я не понимаю, у вас что, работы нет?! Что вы все ко мне привязались?! Просто схватило сердце! Могу ли я себя хоть раз в жизни почувствовать плохо?!

Он схватил портфель и, проскочив мимо хватающей ртом воздух Ольги, выбежал из кабинета.

Еще в коридоре клиники, не отвечая на приветствия сотрудников, он принялся названивать Ларио. Десять гудков. Пятнадцать. Двадцать. Потом телефон самопроизвольно разъединяется…

Он плохо помнил, как, минуя обеденные пробки, добрался до дома. Вошел в прихожую и, не разуваясь, зачем-то прижимая к груди портфель, сел прямо на пол, прислонился спиной к стене.

Через пять минут в дверь позвонили.

«Ларио!» – пронеслось в голове.

Тимур Андреевич прильнул к глазку и закусил губу: возле двери стояли вооруженные автоматами сотрудники вневедомственной охраны.

– Простите, – открыв замок, забормотал он. – Я плохо себя чувствую. Забыл снять квартиру с сигнализации.

– Бывает, – покладисто согласился один из мужчин. – Паспорт ваш предъявите, пожалуйста.

Уладив все формальности, сотрудники вневедомственной охраны удалились, а Тимур Андреевич дотащился до гостиной и упал на диван.

Он любил эту комнату, декорированную в стиле дворцовых покоев XVIII века. И гордился установленными под стеклянными витринами с дополнительной сигнализацией раритетами. Чаша конца XIII – начала XIV века из кованой латуни; чеканка, инкрустированная серебром, золотом и черной пастой. Не важно, во сколько обошелся этот шедевр искусства мамелюков. Он помогал жить, он стал важной частью жизни. Так же, как и фигурка Христа, снятая с распятия, выполненная из дерева, со следами позолоты и полихромии. Отец говорил, что раритет был изготовлен не позднее XII века, и он оказался прав, повторная экспертиза это подтвердила.

Его коллекция. Его любимые экспонаты, которые с радостью выставили бы самые лучшие музеи мира…

Тимур Андреевич не отводил глаз от витрины, но привычной радости и умиротворения созерцание ярко освещенных неоновыми лампами реликвий больше не доставляло. Он так рассчитывал на чудо. Что через пыль веков к нему придет дивный, уникальный крест. Но этого, наверное, не будет. На звонки Ларио не отвечает. Скорее всего, нашел более щедрого покупателя. То есть это Ларио думает, что более щедрого. За такой раритет можно заплатить любые деньги и не торговаться, только радоваться и восхищаться. Но продавец молчит. Что делать – непонятно…

Внезапно Антипов, хлопнув себя по лбу, вскочил с дивана и побежал в кабинет.

Через пятнадцать минут лихорадочного копания в записных книжках он облегченно вздохнул. И, захватив портфель, выскочил из квартиры…

– И как это все называется? Давай объясняй! Славы захотелось? Комментатор, блин, выискался! А что же ты на совещаниях сидишь, как мышь под веником? Сидишь, бляха муха, и молчишь в тряпочку! А с журналистами потрындеть, покрасоваться – это всегда пожалуйста, первый!

«Вот ведь допекло Карпа, – грустно думал Владимир Седов, стараясь слушать вопли начальника с приличествующим ситуации видом: кающимся, но при этом достаточно уверенным. Выдержать баланс было сложно, так как очень хотелось не управлять лицевыми мышцами, а врезать по противной лоснящейся физиономии шефа. – Да уж, как самому рапортовать – так Карп первый так и лезет во все телекамеры. На общих пресс-конференциях прокуроры других округов ведут себя прилично. Нашему больше всех надо, не умолкает, соловьем заливается. Как же его прихватило, родимого…»

– Нет, славы мне не захотелось. Эта публикация появилась с целью активизировать работу по делу об убийстве близнецов, Александра и Никиты Грековых, а также Николая Вадюшина. Не волнуйтесь, ситуация под контролем, – пояснил следователь, с тревогой наблюдая за перемещениями по кабинету зеленой попискивающей кляксы – Амнистии. – Обращаю ваше внимание на то, что конкретной фактуры по находящемуся в производстве делу не обнародовано. Мой комментарий занял ровно две строчки. А журналистка, готовившая публикацию, – человек надежный и проверенный.

– Хм, активизировать. Хм, надежный. Да ты знаешь, как все это называется?!

Как все это называется, Володя так и не узнал. Верная птица приняла стратегическое решение защитить своего кормильца единственным имеющимся в ее распоряжении способом. Во время очередного круга вокруг орущего прокурора Амнистия изловчилась и со снайперской точностью обгадила синий мундир Карпа.

Тот, полностью оправдывая свое прозвище, пару секунд возмущенно хватал ртом воздух, а потом заорал:

– И что в кабинете делает эта дурацкая птица? Здесь тебе официальное учреждение или хрен знает что? Развел тут зоопарк!

Открыв ящик тумбочки, Володя извлек из пачки одну из салфеток, специально припасенных ради таких вот оказий.

– Просто вытрите. Пятна не будет.

Выхватив из рук Володи салфетку, прокурор протер рукав кителя, швырнул бумажку на стол следователя и с треском захлопнул за собой дверь.

Но не успел Седов облегченно вздохнуть, как в дверном проеме опять нарисовалась лысеющая начальственная голова. И заверещала:

– Седов, я предупредил. Эти твои шуры-муры с прессой – в последний раз. И закрой наконец дело Полыкиной. Нам отчет за полугодие скоро представлять, ты и так с пацанами-студентами всю статистику портишь!

«Пошел вон, – мысленно приказал Володя уже снова захлопнувшейся двери. – Пошел вон, урод. Статистика ему не нравится. Да ну его на фиг, карьерное продвижение. Стоит ли годами носом рыть землю, чтобы в конечном итоге превратиться в такое вот самодовольное убожество, которому наплевать на пострадавших людей, на преступников, спокойно разгуливающих на свободе. Главное, ты ж понимаешь, статистика. Урод!»

Тонизированный милой непринужденной беседой с любимым начальником, Володя с рвением принялся разгребать текучку.

Но новости появлялись – одна «лучше» другой.

Позвонил экспертам. Работы с материалами, изъятыми на даче наркоманки – Черники (ох, не забыть бы связаться с ее родителями, пусть вздрючат дочку), а также на месте происшествия, где было обнаружено тело Коли Вадюшина, завершены. Конкретики – никакой.

Связался с однокурсником, обещавшим найти криптографа. Выяснилось: человечек на примете имеется. Но – уехал в командировку, в Москве его пока нет. Ждем-с.

Дорогая любимая супруга… Так, про это вообще лучше не надо.

«Да, я плохой муж, – отодвигая телефон, подумал Седов. Разговор с женой его полностью опустошил. – Я отвратительный отец. Но ведь моя, мягко говоря, неидеальность, обусловленная дурацкой, но любимой работой, была очевидна с самого начала. Зачем было выходить за меня замуж? Рожать Саньку? Пацан от наших разборок скоро неврастеником станет. Почему-то в последнее время при разговорах с моей драгоценной мне постоянно кажется, что из ее рта выпрыгивают мерзкие пупырчатые жабы. Но куда разводиться? Три года всего мальчишке. Не хочу я, чтобы сын без отца рос».

После общения с Людой на душе стало совсем тошно. Когда-то все было по-другому. Нет, женушка всегда за словом в карман не лезла. А исчерпав все свои аргументы, любила сбежать к родителям, рассчитывая на то, что Володя весь изведется без нее, без сына. Но – через дымку любовного дурмана любые проблемы кажутся незначительными. Седов терпел, вначале списывая конфликты на обычную для двух людей притирку характеров. Потом привык и не обращал на Людины выкрутасы особого внимания. Теперь же было от всего этого очень горько. Любовный дурман имеет обыкновение рано или поздно рассеиваться. И тем больнее осознавать: большая и лучшая часть жизни прожита. Впереди – уже, наверное, не лучшая часть. Которая пройдет рядом с женщиной, получающей удовольствие от ссор и скандалов. Но расстаться?..

«Нет, нельзя, – вздохнул Володя, машинально исчерчивая лежавший перед ним лист бумаги рожицами жутковатых чудовищ. – Санька маленький. Потом понадобится, чтобы ребенок в спокойных условиях пошел в школу. Затем переходный возраст, далее по курсу – институт. Я слишком часто видел, что вырастает из детей, чьи родители развелись. Не хочу такой судьбы для своего сына. Не хочу…»

– Ладно, хватит тут Санта-Барбару разводить, – пробормотал следователь и подошел к клетке. Вытряхнул шелуху из кормушки, насыпал сразу оживленно зачирикавшей Амнистии корма, поменял водичку. – Поеду-ка я пообедаю. Раз Людка меня в профилактически-воспитательных целях не кормит, буду нагло прогуливать семейные денежки. Закажу в кафе…

Он сладко зажмурился. И решил, что попросит официантку принести кусок хорошего мяса. И жареной картошечки. И фиг с ним, с постоянно увеличивающимся брюшком. Должны же быть в жизни хоть какие-то радости!

Автомобиль следователя Седова, старые проржавевшие «Жигули», к числу радостей жизни точно не относился. Дребезжал, как ведро с гвоздями, часто ломался. С учетом его возраста, о котором Володя предпочитал суеверно не вспоминать, это было совершенно не удивительно. Правда, была у машины одна особенность. «Жигули» вели себя прилично в том плане, что ломались только возле дома или возле прокуратуры. Что такое секс с машиной на трассе, следователь Седов, к счастью, не знал. И рассчитывал не узнать вплоть до прощания со старым «жигуленком» и приобретения машинки поприличнее.

Открыв автомобиль, Володя опустился на сиденье и с неудовольствием поморщился. На улице-то прохладно, а его таратайка прогрелась, как сауна. После поворота ключа в замке зажигания мотор всхлипнул. И еще. Но потом завелся, загудел ровно.

Володя включил заднюю передачу – впереди «жигуленка» красовался сверкающий темно-синий бампер служебного «Форда» Карпа – и, посмотрев в зеркало заднего вида, сдал назад.

Удар… Несильный, мягкий, но от него ноги на педалях вмиг стали ватными. И – как кадры замедленной фотосъемки в заднем стекле. Взметнулись тонкие руки, раздался истошный визг.

Выскочив из машины, Володя изумленно уставился на лежавшую возле бордюра девушку.

– Девочка, что ж ты по сторонам не смотришь? Как нога, цела? А чего ревешь тогда? Это ссадина, успокойся, – забормотал он, осматривая разодранные коленки. – Как тебя зовут? Не плачь, Таня. Да успокойся же ты!

– Я нечаянно. Извините, – стонала девушка. – О-ой как больно! – Она, опираясь на машину, попыталась встать, но снова опустилась на дорогу. – Ноги не держат…

Кости – это Володя понял даже при визуальном осмотре, а уж когда его пальцы ощупали колени и голени, то сомнений не осталось – у невнимательной Тани совершенно целы. Может, ушиб. Может, растяжение. И стресс, конечно. Возможно, орет как резаная по другой причине. У людей разный болевой порог. Есть уникумы, при малейшей царапине переживающие жуткие страдания.

Подхватив всхлипывающую девчонку на руки, Седов сказал:

– Открой-ка дверь. Ага, вот так. Отвезу тебя к врачу, горе луковое!

Девушка казалась легкой как пушинка. И от нее очень хорошо пахло, розой и лимоном. Седов опустил Таню на заднее сиденье и, показав застывшему на крыльце прокуратуры водителю Карпа язык, нажал на газ.

Ее светлым блестящим волосам, думал Володя, поглядывая в зеркало заднего вида, двадцать. Ее заплаканным глазам двадцать. Только у молодости бывают такие глаза, искренние, горящие, чистые. И чуть полноватым длинным ножкам девушки тоже двадцать. Скоро их обладательница перестанет носить микроскопические шорты. И переходить улицу, не глядя по сторонам. Она станет серьезной бизнес-леди или озабоченной матерью-наседкой. И только тогда поймет, какое это счастье – когда тебе всего двадцать. А теперь – нет, не понимает. Теоретически все ценят молодость и опасаются старости. Но это, наверное, тот случай, когда оценить разницу между медовым ароматом и черной бездной можно лишь тогда, когда уже стоишь на краю…

– А как вас зовут? – вытерев глаза, поинтересовалась Таня.

Володя, хмыкнув, не ответил. «Не надо нам никаких случайных связей. И так башка кружится от красоты ее, молодой и оглушительной, от умопомрачительного запаха. Сейчас заброшу девицу к знакомому врачу и забуду о ней, – подумал Седов. – Не хватало мне еще голову забивать всякими глупостями!»

Больно. Так больно, что, кажется, уже никаких сил нет терпеть, да за что же такие страдания, закончится ли это хоть когда-нибудь…

– У вас мальчик!

В глазах все плывет. Но радость и любопытство заставляют приподняться, сосредоточиться.

Вика смотрит на ребенка в руках врача и от ужаса не может даже закричать.

На крошечных пальчиках – перепонки. Головка малыша слишком непропорциональная, с развитыми надбровными дугами. А глазок и носика почти не видно. На лице – только губы. Толстые, вывороченные.

Ребенок начинает увеличиваться, расти. Вот врач уже едва удерживает жирное тельце.

– Ма-ма… – неожиданно низким басом говорит бывший младенец.

И окончательно становится Дениской.

– Ма-ма-ма-ма…

Вика подскочила на кровати и испуганно оглянулась по сторонам. Сон. Как хорошо, что это всего лишь сон! Неудивительно, что после вчерашнего ее мучают кошмары…

Но надо не разлеживаться в постели. А сделать так, чтобы эти кошмары никогда не стали реальностью. Сергея дома уже нет. И это к лучшему. Она соберет вещи и оставит ему записку. Не будет никаких выяснений отношений. Нечего выяснять. Все оказалось так ужасно, что принять это – невозможно. Может, малодушие. Или трусость. Но поступить по-другому никак нельзя.

Виктория подошла к телефону и, поеживаясь – коротенькая кружевная рубашечка насквозь продувалась сквозящим из открытого окна холодом, – набрала номер Веры.

– Ты че, сдурела, в семь утра трезвонить! – хриплым сонным голосом завозмущалась подруга. – У меня ж сегодня выходной. Могу я хоть поспать по-человечески?

– Извини. Просто мне больше не к кому обратиться. Ту квартиру, где я жила, уже сдали. Можно я пока остановлюсь у тебя?

Верка переполошилась, застрекотала как сорока:

– Ты точно сбрендила. А Сергей? А свадьба? Ничего себе хухры-мухры! Егоная бывшая позвонила? Или, может, домой заявилась? И ты из-за этого все ломаешь? Дурочка! Бабе мы этой быстро морду-то расцарапаем.

– Да замолчи ты! – не выдержала Вика. – Нет никакой бабы! Хуже все. Намного хуже. Я не выйду за Сергея замуж. Сейчас соберу вещи и уйду. Можно у тебя перекантоваться?

– Ты точно дура! Если не баба, то ваще проблем никаких. Напридумываешь вечно всякой фигни! Короче, я сейчас приеду, – заявила Верка и бросила трубку.

«Это ничего не изменит», – уныло подумала Вика.

Машинально набросив рубашку Сергея, она вздрогнула от запаха его одеколона, как от удара хлыстом.

Забыть. Запах, и любовь, и счастье. И Дениску.

Она разыскала свой махровый халат и принялась за сборы.

Думать о том, что она уже успела привыкнуть к этой гостиной. Конечно, комната обставлена простенько, но симпатично. Может, дело в том, что это была первая почти своя комната? И поэтому она так нравилась? Как нравились даже старенькие банки для крупы на кухне, как глупый затоптанный ковер в прихожей?

Думать о том, что девчонкам из кафе «В Габрово» теперь есть о чем посплетничать. Верка, поди, уже всем растрепала, что Вика готовится к свадьбе. Да и сама она, что греха таить, когда писала заявление об уходе в отпуск, загадочно так улыбалась, намекая: ей есть чем заняться. Кое-чем поважнее солнечных ванн!

Думать про жару. Точнее, про ее отсутствие. Наконец-то похолодало, как хорошо. Теперь хоть дышать можно будет, и топик не прилипнет к спине всего через десять минут после душа. И может, безумно дорогие, но жутко натирающие ноги итальянские босоножки со стразами возымеют совесть и перестанут покрывать ноги гроздями водянистых мозолей.

Звонок в дверь ее испугал. Только Сергея сейчас не хватало. Потом Вика вспомнила, что обещала приехать Верка. И значит, ей придется все объяснять. И в глазах уже стоит Дениска, и щеки становятся мокрыми…

Верка, растрепанная, с воинственно торчащими белыми кудряшками, сразу же уперла руки в боки. И затараторила:

– Давай, Викуля, рассказывай. Главное – не раскисай. Один чердак хорошо, а два лучше. Выкрутимся. Пошли кофейку жахнем. Ты хоть завтракала? Бледная, сил на тебя нет смотреть! Не реви, не реви. Москва слезам не верит!

Заливаясь слезами, Вика прошла на кухню, достала банку с кофе. Одна ложка просыпалась мимо турки, разлетелась по бежевой деревянной крышке шкафчика.

– Э-э, милая, да тебе совсем худо, – заметила Верка, понаблюдав, как Вика тыкает пальцем в черные крупинки, а потом стряхивает их в мусорное ведро. – Ты садись, я сейчас уберу.

– У тебя есть сигарета?

Вера изумленно вытаращила глаза:

– Ты же делаешь вид, что не куришь! А если Сергей унюхает?

– Все равно. Я же тебе говорю, свадьбы не будет. Я уже и сумку собрала. Сейчас мы кофе выпьем и уйдем.

«Никуда ты отсюда не уйдешь, не позволю», – явственно прочиталось на лице Веры. Но этот вывод она предпочла оставить при себе, махнула рукой на сумку:

– Там сигареты.

Щелкнув зажигалкой, Вика глубоко затянулась. И, стряхивая пепел мимо блюдечка, попыталась объяснить, что именно случилось…

…Еще работая в кафе, она обратила внимание: по четвергам Сергей никогда не приходит ужинать. То есть случается, что и по другим дням недели его тоже нет. Но он тогда всегда рассказывал, чем занимался. Смотрел футбол, встречался с друзьями. Или просто заработался. А когда Вика невзначай интересовалась насчет четверга, он тоже, как правило, ссылался на работу. Но красивое лицо становилось каким-то уж очень напряженным.

Переехав к Сергею, Вика с ужасом поняла: и теперь он по четвергам исчезает. У невесты-то прав уже побольше, поэтому она прямо спросила: в чем дело? «Волейбол», – отмахнулся Сергей. И видно было: нервничает. «Знаем мы этот волейбол, – с досадой подумала Вика. – Блондинка или брюнетка твой волейбол. Не позволю морочить себе голову. И разрушать нашу семью! А волейбол, солнце мое, ты давно пропускаешь. Потому что Рахманько жаловался, что я совсем тебя затерроризировала, даже в спортзал не отпускаю. Я тут ни при чем, конечно. Но волейбол у тебя по средам. А сумка твоя спортивная валяется в багажнике. И, судя по тому, что ты ее не приносишь домой и не заталкиваешь форму в стиральную машинку, ты в спортзале давно не появляешься…»

Она даже не ожидала, что выследить Сергея удастся с первой же попытки. А как перепугалась, когда вдруг на экране сотового телефона высветился его номер.

Но, к ее большому удивлению, головомойки за самодеятельность не последовало. Когда Вика села на переднее сиденье «Вольво», дрогнувшим голосом Сергей сказал:

– Мне давно следовало тебе рассказать. Но я боялся тебя потерять. Теперь придется. Ты… знаешь что-нибудь о болезни Дауна?

Первый Викин порыв: сказать, что знает. Во-первых, в передаче Андрея Малахова на эту тему точно что-то говорили. Жаль только, сейчас не вспомнить, что именно. Во-вторых, владелец кафе «В Габрово» Богдан Живкович, когда рассчитывается с поставщиками продуктов, часто кричит:

– Ты что, даун?! Тоже мне цены заломил!

Вика уже открыла рот, чтобы заявить о своей осведомленности, но потом прикусила язык. А если Сергей что-нибудь уточнит, а она не сможет ответить? В программе Андрея Малахова говорили, что кризис в семейных отношениях начинается с маленький лжи. Нет, не надо кризиса и вранья.

И она отрицательно покачала головой.

– Это болезнь. Очень тяжелая, неизлечимая. У меня есть сын, Вика. И он болен и находится в доме ребенка. Мы с бывшей женой разбежались сразу же после появления Дениски. Самостоятельно обеспечить уход ребенку с таким диагнозом я не мог…

Новость о бывшей жене Вика восприняла спокойно. Не сошлись характерами, разошлись. Такое сплошь и рядом случается. Но отдать своего ребенка в детдом… Пусть мальчик болен. Но родная же кровиночка. И к чужим людям. Ужасно! В голове не укладывается!

«Наверное, это жена его, стерва, Сережку так настроила. Но ничего, – рассуждала Вика, молча глядя в окошко, – заберем мальчика, как-нибудь справимся. Я забеременеть хочу сразу после свадьбы, малыша родить. Где один, там и второй, как говорится. Выдержим. Ой, а любопытно же, как сын Сережи выглядит. Наверное, такой же красивый, как папка».

Пока жених довез ее до детского дома, Вика уже совершенно успокоилась и даже повеселела. Но большое мрачное серое здание, возле которого притормозил автомобиль, было обнесено глухим бетонным забором с колючей проволокой.

И у нее невольно вырвалось:

– Как в тюрьме!

– Здесь живут дети с особенностями психофизического развития, – сказал Сергей, помогая выйти из машины. – Ты увидишь, они сильно отличаются от обычных малышей. К сожалению, очень сильно.

Они действительно отличались. Комната, куда провел Вику Сергей, то и дело здоровавшийся в коридоре с женщинами в белых халатах, оказалась наполнена маленькими толстенькими… Нет, назвать их детьми не получалось. Детки – это яркие чистые глазки, улыбающиеся ротики, мягкие шелковые волосики. Свет, радость. А здесь же – темнота, безысходность, отчаяние. В комнате копошились совершенно уродливые существа. Хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть их оплывших лиц, кривых зубов, непропорциональных тел, сплюснутых носов и маленьких, почему-то у всех раскосых, неславянских глазок. К одному из таких существ, с постоянно капающей изо рта слюной, ее и подвел Сергей.

– Знакомься, это Дениска.

Мальчик протянул к Сергею руки, и Вика отшатнулась: между пальцами виднелись перепонки.

– Сколько ему лет? – когда получилось проглотить застрявший в горле комок, спросила она.

– Пять! Мы уже умеем разговаривать, – с гордостью сказал Сергей, подхватывая мальчика на руки. – Дениска, скажи что-нибудь тете Вике.

– Па-па, – неожиданно низким голосом промычал Дениска.

И от этого голоса у Вики по телу поползли мурашки. Зубки у мальчика росли через один. Сквозь редкие волосики просвечивал непропорциональный череп. А слюна все капала, капала…

– Ничего, Сереж. Он поправится, – Вика попыталась улыбнуться. – Сейчас ведь такие тяжелые болезни лечат. Медицина ого как развита.

– Виктория, Дениска не поправится. Никогда. Понимаешь? – тихо сказал Сергей, уклоняясь от стучавшего ему кулачком в лицо ребенка. – Это не лечится. Дениска – другой. И у него все будет по-другому. Он начал говорить только в четыре годика. Он будет учиться в специальной школе. И с трудом сможет освоить программу младших классов.

«А что, если? И у нас? Получится такой же?» – холодея, подумала Вика.

– Сережа… только ты не обижайся… а почему дети болеют этим Дауном?

– Пошли, – Сергей опустил Дениску на пол и кивнул вязавшей на диване женщине, присматривавшей за ребятишками. – Я отведу тебя к врачу, она все тебе объяснит. Ты имеешь право получить полную информацию.

Врач, к которой ее привел Сергей, Вике понравилась. Приятное доброе лицо, мягкий голос, участливая. Посмотрев на Вику, она сразу же бросилась к шкафчику, достала таблетку, протянула стакан с водой.

После таблетки стало легче. Но ненадолго.

После того, как Вика поняла, что синдром Дауна является генетическим заболеванием, обусловленным лишней присутствующей в клетке хромосомой, врач сказала:

– В основном рождение ребенка с синдромом Дауна не связано с наследственностью. Но у Дениски другой случай, который встречается всего в нескольких процентах от общего числа страдающих этой болезнью.

– То есть мама Дениски в этом виновата? – перебила Вика, испугавшись, что врач вновь засыплет непонятными словами. – Мама Дениски, да?

Женщина вздохнула и посмотрела на Сергея. Тот едва заметно кивнул.

– Нет. У Дениски, как показали анализы, изменение численности хромосом обусловлено не яйцеклеткой. Почему так происходит со сперматозоидами – врачи не знают.

– То есть это может повториться? И у нас? У нашего ребенка? – опять перебила Вика, с трудом сдерживая набежавшие на глаза слезы.

Врач кивнула. Но сразу же уточнила:

– Но риск минимален. К тому же с учетом того, что у Сергея уже есть ребенок с синдромом Дауна, ваша беременность будет протекать под особым контролем медиков. Есть анализы, которые уже в ходе беременности позволяют установить у плода лишнюю хромосому. И такая беременность прерывается…

На обратном пути они почти не разговаривали. Вика чувствовала взгляд Сергея и думала, что надо сказать что-то ободряющее, но не могла.

Любовь, надежды и мечты – все в ней покрывалось ледяной коркой ужаса.

Наверное, жених это понял.

Вика старательно притворялась спящей, когда Сергей, отгонявший машину на стоянку, вернулся. Но уловки избежать близости оказались напрасными. По раздающимся из зала звукам стало понятно: Сергей и не думает проводить ночь в спальне, постелил себе на диване.

А потом приснился кошмар. Но даже если бы и не приснился – это ничего бы не изменило.

Жить и бояться. Жить и видеть страдания Дениски. Жить и… Но разве это жизнь?!

… – Все правильно, – сказала Верка, расплющив в блюдечке очередной окурок. – Пошли отсюдова. Нормального мужика тебе найдем. С небракованными этими самыми, как там их… Сперматозаврами.

Улыбнувшись сквозь слезы, Вика сняла с пальца кольцо и положила его на стол.

Прощайте, белое золото и изумруд. Прощай, Сергей…

– Я – поросенок. Ты слышишь, «фордик», я – совершенно бессовестное создание, – бормотала Лика Вронская, лавируя в неожиданно неинтенсивном для полудня транспортном потоке. – Это ж надо: приезжать в офис раз в месяц за зарплатой. Моему шефу, Андрею Ивановичу Красноперову, памятник надо поставить за то, что при таком отношении к трудовой дисциплине он меня не уволил. Да, все-таки золотой у меня шеф. Разрешает пиарить свои книжки, ставит в номер нужные Седову статейки. Может, мне его женить в очередном романе. Как думаешь?

Двигатель машины ровно урчал, как всегда выражая полное согласие со всем услышанным.

«Смотри на дорогу», – истошно взвизгнули тормоза.

Лика вытерла ладонью вмиг взмокший лоб. На соседнем ряду, откуда она только что удрала, произошла авария. Грузовик въехал в бампер темной «Шкоды», смял заднюю часть автомобиля, брызнул стеклом. Но этим неприятности для «Шкоды» не ограничились. Уже остановившуюся машину протащило вперед, и «Шкода» ткнулась в бампер спокойно дожидавшегося зеленого света «Рено». Сочувственно понаблюдав в боковое зеркало за выскочившими из пострадавших авто водителями, Лика осторожно нажала на газ и всю дорогу до редакции вела «фордик» так аккуратно, словно на пассажирском сиденье находился принимающий экзамен по вождению инспектор ГИБДД.

Программа-минимум нахождения в редакционных стенах включала быструю подпись всяких бумажек в бухгалтерии, очередное вручение доброму Андрею Ивановичу на днях вышедшего детектива и тихое мгновенное бегство. Но план полетел в тартарары уже в длинном коридоре офиса.

– О, Лика, привет, – в голубых глаза стиль-редактора отразилась такая искренняя радость, что совесть заколола Вронскую с особым остервенением. – Как хорошо, что ты вышла на работу!

– Я на пару минут всего, – на ходу пробормотала Лика. Главное – добраться до кабинета бухгалтера. Может, хоть там удастся спрятаться от добрых сотрудников «Ведомостей», алчущих пополнения в своих измотанных работой рядах. – Мне книжку надо дописывать.

Из ньюс-рума мгновенно высунулась черноволосая голова первого зама:

– Кстати, о книжках. Я вот подумал: а не сделать ли нам серию интервью с теми, кто вошел в шорт-лист «Букера»? Давай пообщайся с писателями.

– Хорошо, – покорно согласилась Лика. Спорить с этим кадром – себе дороже. Он же – высококвалифицированный специалист по интеллигентному проеданию мозгов. Своего по-любому добьется. Но уж лучше делать работу с непрогрызенной головой. – Я даже знаю, на каких литературных порталах они тусуются. Поймаю. Сделаю.

– А в какие сроки? – нежно улыбаясь, не унимался парень.

– Но это же не только от меня зависит! – скрываясь в нужном кабинете, крикнула Лика.

Бухгалтер, оторвавшись от пасьянса на мониторе компьютера, сразу деловито раскрыла толстые папки с платежными ведомостями.

– Тебе деньги на карточку или наличкой?

Рассчитывавшая побыстрее сделать ноги из родного коллектива, Лика сказала:

– Давай на карточку.

– Да, кстати, – бухгалтер протянула листок, – чуть не забыла. Когда секретарь на обед ходила, тебе кто-то звонил.

Номер телефона и короткая пометка «Александр Васильевич». Вот и все, что было написано на клочке бумаги.

– А что это за Александр Васильевич?

– Тебе виднее, – лукаво улыбнулась молодая женщина. – Может, поклонник. Может, читатель. Он сказал, что хочет с тобой поговорить по поводу последней статьи. Эй, ты куда?! Здесь еще распишись!

Наскоро нарисовав очередной крючок, Лика выскочила за дверь и захлопала по карманам джинсов в поисках телефона.

Последняя статья. Она была про крест Евфросинии Полоцкой!

– Да, Лика, очень приятно. Я ждал вашего звонка, – зарокотал в трубке приятный мужской басок. – Конечно, я готов с вами встретиться. Ну, разумеется —там, где вам удобнее. Кофейня на Тверской? Отлично!

Позвонить Седову? Поставить его в известность о том, что предстоит встреча?

Лика колебалась. Да, наверное, стоило бы проинформировать на всякий пожарный случай. Но время дневное, на Тверской всегда толпы народу, в кофейне тоже многолюдно. К тому же бухгалтер в курсе, что в редакцию звонили.

«Не будет же он меня убивать средь бела дня, – решила Вронская, с трудом пробираясь в гомонящем людском потоке. – Пусть Володька спокойно работает. Лучше я потом ему перезвоню и сообщу хорошие новости».

Выбрав столик, с которого идеально просматривался вход в кофейню, Лика заказала капуччино и нервно застучала пальцами по столу. У курильщиков есть чем заняться в таких ситуациях. А что делать некурящим?

К счастью, долго томиться ожиданием не пришлось. Не успела Лика выпить кофе, как на пороге появился невысокий мужчина за пятьдесят и стал оглядываться по сторонам…

«Наверное, Виктория меня бросит, – подумал Сергей Филимонов, расплачиваясь за газету в киоске аэропорта „Шереметьево“. – Или все-таки попытается понять, простить, рискнуть? Вот если бы попыталась…»

Расплатившись, он опустился в ближайшее пластиковое кресло и развернул свежий номер «Коммерсанта». Но читать не стал. Газета покупалась не для чтения. Какие могут быть новости, когда неизвестно, как сложатся отношения с любимой, и все мысли вертятся вокруг этого «поймет – не поймет», и злокачественные клетки страха парализуют надежду.

Газета – Сергей оглянулся по сторонам и с досадой закусил губу – всего лишь соломинка. Никто и никогда не спасался, хватаясь за ненадежную опору. Но все пытаются поступить именно так. Вот и он, аналогично. Знает же, прекрасно осведомлен: после терактов, произошедших несколько лет назад с самолетами внутренних авиалиний, во всех аэропортах предпринимаются беспрецедентные меры безопасности. Чуть ли не на каждого пассажира направлены глазки многочисленных камер. Двойной контроль – при входе в здание аэропорта и перед допущением пассажиров к стойкам регистрации – выстроил нервничающих любителей авиаперелетов в длинные очереди. И это было бы правильно, если бы не извечная российская безответственность. Знакомые неоднократно рассказывали, что стоит только дать носильщику или уборщику тысячу рублей, и они быстро и без лишних уговоров проведут через служебный вход прямо к стойке регистрации, и можно не стоять в многочасовой очереди, не снимать обувь, не вытаскивать ремень. Ремень, ремень в брюках… Вика постоянно ломала ногти, смеялась, ругалась, а потом…

«Так, стоп, – решительно оборвал себя Сергей. – Про Вику я буду думать позднее. А сейчас мне надо сосредоточиться на других вещах. И при всей моей любви к Виктории теперь есть более важное занятие. Конечно, светиться в аэропорту крайне нежелательно. Но у меня нет выбора».

Филимонов опустил газету немного вниз, что позволило оглядеть тех, кто собрался в зале прилета.

Взволнованные девушки с цветами, такие же тревожные юноши, равнодушные, позевывающие женщины, бизнесмены, водители с табличками в руках, пожилая интеллигентная чета…

Просканировав лица и фигуры, Сергей слабо улыбнулся. Следователя Седова среди тех, кто встречает пассажиров, нет. И оперов, кажется, тоже не наблюдается. Вот и отлично! Никто не помешает ему должным образом пообщаться с Михаилом Игоревичем Королевым!

«Какая все-таки красота!», – подумал Андрей Ларионов, запарковав «девятку» во дворе своего дома.

Он вышел из машины и с наслаждением вдохнул терпкий в прохладной ночи аромат цветов.

Соседка, Зинаида Федоровна, устроила на небольшом клочке земли настоящую оранжерею. С ранней весны до поздней осени глаз невозможно оторвать от ярких пятен цветов, причудливо постриженных кустиков, трогательных фигурок гномиков, расположившихся на клумбах. По вечерам эффектно зажигалась подсветка, которую сделал сын Зинаиды Федоровны. Он же проводил воспитательные беседы с хулиганами, не умеющими ценить прекрасное. Благо, контролировать ситуацию ему было просто: квартира на первом этаже и через распахнутые окна слышен каждый шорох.

Полюбовавшись пару минут белыми розами, которые в чуть приглушенном сиреневатом свете казались словно выточенными из мрамора, Андрей мысленно заключил, что квартиру он приобрел в отличном доме. Вошел в подъезд и вызвал лифт.

Уже на лестничной клетке он понял, интуитивно почувствовал: на темном общем балконе, мимо двери которого надо пройти, чтобы попасть в его скромную «двушку», кто-то есть. Не бомж, забравшийся покемарить, не влюбленная парочка, нет. Слишком ощутимо напряженное выжидательное присутствие.

Контролируя каждую мышцу своего тела – броситься на пол при малейшем подозрении на выстрел, перехватить выныривающий из темноты нож, уклониться от удара, – Андрей спокойно прошел на площадку, звякнул ключами.

Открыв дверь, он вдруг метнулся в темноту и нанес удар в голову уже ставшего немного различимым высокого человека.

– Ларио, не надо! Не бейте меня…

– Тимур Андреевич! С вами все в порядке? Что вы тут делаете? Пойдемте скорее ко мне!

Включив в прихожей свет, Ларионов присвистнул. Реакция у пластического хирурга та еще. Он даже не отшатнулся от его кулака, и вот результат: капает кровь из разбитой губы.

– Проходите на кухню, – распорядился Андрей. – Теперь моя очередь оказывать вам медицинскую помощь. Чем лучше рану промыть, спиртом или перекисью?

– Перекисью, – простонал Тимур Андреевич, усаживаясь на стоявший возле окна угловой диванчик. – Быстро у вас, раз-раз и по лицу, по лицу!

Ларионов достал с полочки, где лежали лекарства, пару свертков и пузырьков, вымыл руки.

– Я видел ваши семнадцать вызовов, – промокнув кровь бинтом, спокойно пояснил Андрей. – Но у меня не было возможности ответить на звонок. Не понимаю причин вашей паники. Наши договоренности остаются в силе. Зачем вы решили устроить засаду? Простите, что ударил. Но меня тоже понять можно. Я кожей почувствовал, что на балконе стоит кто-то, как говорится, по мою душу.

Антипов чуть отстранился, и, морщась от боли, с ненавистью сказал:

– Ларио, я все знаю. О том, как вы накуролесили, уже все газеты пишут! Меня не интересуют подробности. Меня волнует только реликвия. Если вы уже ее продали, я вас заклинаю – договоритесь с покупателем, пусть вернет, я заплачу вдвое!

Андрей опустился на стул. С Антиповым все понятно. У него крыша поехала на почве любви к антиквариату. И вот явился не запылился разборки клеить. А ведь как заверял: никаких документов на оформление операции не производится, адрес нужен просто на всякий случай. Но – разыскал, причем через несколько лет. Однако это менее существенно, чем появление информации в газетах.

– Тимур Андреевич, а где были опубликованы статьи?

– В «Ведомостях». Не статьи, а статья, – едва слышно пробормотал Антипов и, держась за челюсть, пошел в прихожую, вернулся с портфелем. – Сейчас я вам покажу. Ах нет, осталась в кабинете. Но вы не волнуйтесь, там ничего конкретного. Я несколько сгустил краски.

– И вся ваша клиника, конечно, уже знает про наши договоренности? – ледяным тоном поинтересовался Андрей, с омерзением наблюдая за трясущимися руками Антипова, усыпанными пигментными пятнами. – Да? И мои координаты там имеются? А вы ведь уверяли перед операцией, что никаких следов не будет. И как мне теперь вам верить? Да, я все еще заинтересован в продаже креста. Но пока у меня его нет. Вы себя неправильно ведете, Тимур Андреевич. Нервничаете, суетись. Не думаю, что я могу вам доверять. Пожалуй, мне действительно имеет смысл задуматься о новом покупателе.

– Андрей!

«Ну наконец-то я стал Андреем, – подумал Ларионов. – Заколебали меня все с этим прозвищем, как приклеилось. Впрочем, я понимаю, почему так произошло. Надо было лучше думать, когда менял документы».

…В Советском Союзе не было ребенка популярнее Лариона Андреева. Хотя, в сущности, он не сделал ничего особенного. Симпатичных мальчишек множество. Вокальные данные тоже нельзя было назвать исключительными. Но он оказался единственным солистом юношеского хора, который не растерялся, узнав, что надо срочно заменить заболевшего артиста. И вышел на сцену. Стечение обстоятельств. В нужное время в нужном месте. Так бывает…

Уже потом ему рассказывали, что в зале, где проходила запись концерта, находились высокопоставленные чиновники из Министерства культуры. Которые вначале не поняли, что это за местная самодеятельность. Но буквально после первого куплета они уже не ругались, а завороженно смотрели на сцену.

Да, ему нравилось петь. И еще больше нравилось привлекать внимание.

Но, оказалось, чувствовать направленные на тебя восхищенные взгляды – это еще не самая большая радость. Самая большая – это небрежно улыбаться в телевизионном экране или преувеличенно серьезно смотреть со страницы «Правды».

После ломки голос Лариона так и не восстановился. И это стало трагедией. Нет голоса – нет концертов, нет записей программ, нет интервью, телесюжетов в новостях. Ничего нет. Обычность, заурядность. От этого не страдаешь, если хотя бы раз не испил сладкого дурманящего вина славы.

Ларион отчаянно боролся всего лишь за глоток этого напитка. Хорошо, пусть музыка больше не доступна. Но есть спорт. Он занимался биатлоном и боксом, однако на пьедестале всегда звенели медалями и улыбались в телекамеры другие.

Про видных ученых тоже пишут в газетах. Он закончил радиотехнический институт и долгие года увлеченно трудился над научными разработками. Стопка патентов на его изобретения все увеличивалась. Но ни один не принес ему ни больших денег, ни известности. Пришлось признать: талантов, которыми можно блистать, не имеется. Однако есть ведь и другой мир, криминальный. Осуждаемый обществом, он притягивает особый интерес, его лидеры тоже дают интервью, встречаются с журналистами. Лидеры – они, действительно, встречались. Но не те, кто был на подхвате…

Извечная всепоглощающая гонка за популярностью продолжалась до тех пор, пока Ларион с ужасом не обнаружил: больше половины волос стали седыми. Наверное, в русых прядях седина долгое время не была заметна. Но вот теперь из зеркала растерянно смотрит седой мужчина…

Молодость прошла, понял Ларион, и всем его надеждам уже не суждено сбыться. Он – как тот старик из хемингуэевской повести. Всю жизнь мечтал поймать большую рыбу, и изрезаны в кровь руки, а рыбы нет. И не будет. Никогда.

– А самой жизни-то, по сути, не было. Ни семьи, ни детей. Только бег к славе. Бег от себя, – прошептал Ларион, с ужасом рассматривая седые волосы.

Этот человек, в зеркале, он не мог и никогда не сможет быть другим.

Значит, нужно его убрать. Изменить все: разрез глаз, нос, губы и скулы. Чем хуже – тем лучше. Чтобы не возникало соблазна показать телекамере такое лицо.

– Вы тот самый Ларион Андреев? А куда вы пропали? Что-то вас не видно, не слышно. А как гремели, – поинтересовался пластический хирург. – А зачем вам кардинально менять внешность?

«У меня будет несколько хирургов, – скрипнув зубами, решил Ларион. – Нет ничего хуже отблесков минувшей славы. Пусть никто не знает, как исчезает тот, кто был счастливым безмятежным популярным мальчиком».

Хотелось спрятаться ото всех. Поменять имя, квартиру, работу. Все поменять…

Сложнее всего было изменить документы. Проще – прекратить все контакты с родственниками, уже давно считавшими его не от мира сего.

После долгих усилий от прошлой жизни осталось лишь ненавидимое прозвище «Ларио», напоминавшее имя, которое надо забыть.

… – Андрей, с вами все в порядке? Вы слышите меня?

Он вяло кивнул, отгоняя мучительные, так некстати нахлынувшие воспоминания.

– Андрей, я вас уверяю, – умоляющим голосом сказал хирург, – никто ничего не знает. И я вам гарантирую, что нет никаких карточек. Адрес был у меня помечен в записной книжке, я провел сложную операцию, и мне нужно было для себя записать ваши координаты. А если бы вам стало плохо? Куда ехать на помощь? Просто я не выбрасываю свои блокноты. Разыскал, с трудом разыскал старые записи и помчался к вам. Вот! Все! – он достал из портфеля блокнот и выдернул страницу. – Все! – клочки взмыли вверх, а потом, плавно кружась, опустились на отделанный бежевой плиткой пол. – Все! Теперь вы скажете мне, когда мы можем решить вопрос?

«Вот это истерика… Есть ли у меня успокоительное? Нет, кажется, ничего такого. Да он просто псих», – решил Андрей и щелкнул кнопкой электрического чайника.

– Тимур Андреевич, давайте чайку с мятой попьем, – мягко сказал он. – Я вас уверяю, что выполню свои обязательства. Все идет в полном соответствии с моим планом. Даже быстрее, чем я предполагал. Скоро вы будете довольны…

Володе Седову казалось: сил у него сейчас столько, что пахать на нем можно. Серьезно! В прямом смысле этого слова! Вот если бы впрягли в плуг, все поле бы избороздил, как резвый жеребец. И, оглашая окрестности веселым ржанием, на всех парах помчался бы к Танюше.

«Жеребец… Кобель… Тьфу!», – смутился Володя собственным умозаключениям.

И прибавил газу. Скорее бы добраться к наконец-то приехавшему из Вены Михаилу Игоревичу. Однокурсник оказался совершенно прав: едва только мобильник Королева стал доступен и Володя смог дозвониться и объяснить, по чьей просьбе он просит помочь, Королев сразу же продиктовал свой адрес. И сказал, что ждет, готов встретиться прямо сейчас. Хотя, конечно, мог бы сослаться на усталость после перелета. Но, наверное, такое не забывается. Михаилу Игоревичу удачно провели очень сложную операцию на сердце. И для протеже своего хирурга он готов отложить все свои дела.

«Не забыть бы проставить Гришке бутылку, – подумал Володя, нагло проскакивая на красный свет. – Надо же, я и не знал, что у него батька – кардиохирург. Будем иметь в виду при случае».

Володя жал на газ и постоянно улыбался.

…Все-таки странная штука – жизнь. Еще вчера он был готов растерзать невнимательную девушку, угодившую под колеса его «Жигулей». Теперь уже и представить сложно, что они еще совсем недавно были чужими. Его обида и злость испарились как-то совершенно незаметно. С Таниным коленом, как он и предполагал, все оказалось в полном порядке. А уж после того, когда девочка по настоянию врача проглотила пару таблеток валерьянки, ее глаза стали спокойными, и… Непонятно теплыми. Непонятно родными. Непонятно… нужными. Нужными!

Проклиная себя за приступ кобелизма и одновременно оправдывая (я же ничего плохого не делаю, это просто знак вежливости), Седов пригласил Таню на чашечку кофе. И как же девушка обрадовалась! Володе показалось, что ее радость материализовалась, окутала Таню светлым облаком, а потом взмыла вверх гроздями расцветающего фейерверка.

Разговор о пустяках. Смешные усики на ее верхней губке от молочного коктейля. Странный пьянящий запах розы и лимона. И – молодость. Яркая щедрая молодость, в которой тепло, свежо, и можно летать, и хочется петь, и которой никогда не устанешь любоваться.

На прощание Таня протянула ему листок бумаги.

– Мой телефон, адрес. Будет настроение – звони. Окажешься поблизости – приходи, кофе попьем. Или лучше я к тебе зайду, можно? Я часто возле твоей работы хожу. У меня подруга недалеко живет, и я как раз к ней в гости хотела забежать, когда ты… То есть когда я… Прости, что напрягла тебя. Я такая невнимательная.

– Невнимательная? – искренне удивился Володя. – А, ну да, ну да. Ты по сторонам смотри, когда улицу переходишь. Привет подруге!

Он проводил глазами ее стройные, чуть-чуть полноватые ножки и едва удержался от того, чтобы набрать Танин номер. Сразу же захотелось опять услышать ее голос и утонуть в теплом взгляде. Удивиться: бывает же такая красота. Восхититься гладким нежным личиком. И, может быть… Нет! Нет! НЕТ!!!

Вернувшись на работу, он скорее по инерции «пробил» новую знакомую по базе данных. Мобильный телефон оказался зарегистрирован на Татьяну Петровну Савельеву. Квартира, адрес которой оставила Таня, числилась за Петром Николаевичем Савельевым, преподавателем Политехнического института. А сама Татьяна, как выяснилось, учится на третьем курсе иняза. Не состоит, не задерживалась, не привлекалась.

– Седов, что с тобой? – изумился оперативник Паша, забежавший в его кабинет по какому-то вопросу. – Ты свое лицо в зеркале видел? Так посмотри!

– Лениво, – улыбнулся Володя. – А что такое?

– Лимон съешь, вот что!

Лимона Седову не хотелось. Ему вообще почти ничего не хотелось, так хорошо было. Разве вот только набрать Танин номер для полной душевной гармонии.

А ближе к вечеру, когда он возвращался из следственного изолятора от раскаявшегося бомжа, нашинковавшего своего собутыльника, ему пришла эсэмэска от Тани. И сегодня утром – еще одна. В обед, если Танюша будет не занята, можно договориться о встрече. Просто так, всего лишь чашечка кофе. Ничего серьезного. Никакого флирта, никакой измены. Только дружеский треп – не более того…

… – Твою мать! – выругался Володя, осознав, что, замечтавшись, он проскочил нужный поворот, поэтому предстоит пилить вперед еще через два перекрестка, и только на третьем будет разрешенный поворот налево. – Старый козел, ты, блин, работать будешь или как?!

Добравшись наконец до дома Королева, он выскочил из машины и, глянув в блокнот, где был помечен адрес, безошибочно высчитал нужный подъезд.

Внешность Михаила Игоревича полностью соответствовала Володиному представлению о том, как выглядит профессор математики, увлекающийся шифрами. Из приоткрытой двери высунулась взлохмаченная седая голова с поблескивающими стеклами очков в толстой черной оправе.

– Проходите в кабинет, – пророкотал Михаил Игоревич, пожимая руку. – Не разувайтесь вы! Ах, опоздал!

И он скрылся на кухне, откуда доносилось гневное шипение убегающего кофе.

Все стены в кабинете Михаила Игоревича, от пола до потолка, были заняты книжными полками. Стопки книг возвышались и возле темно-зеленых кожаных кресел, и возле массивного стола, где бронзовый подсвечник с наполовину оплывшими белыми свечами соседствовал с открытым ноутбуком в черном корпусе.

Володя подошел к журнальному столику, уставленному тарелками с бутербродами, вазочками с конфетами и печеньем.

– Присаживайтесь же! Угощайтесь. Вот и кофеек готов! – провозгласил, появившись в дверях, Королев. И нетерпеливо добавил: – Где? Где ваша шифровка?

У Володи вырвалось:

– А я уж, глядя на такой стол, решил, что вы гостей ждете.

– Вы мой гость! Все, кто приходит от Артема Павловича, мои дорогие гости. К тому же разговор нам предстоит долгий.

– Разговор?

– А как же! Вам придется рассказать мне про все обстоятельства, при которых к вам попала записка. Важной может оказаться любая мелочь. Но давайте вначале я посмотрю, с чем предстоит работать.

Володя протянул запечатанный в прозрачный пластиковый пакет листок с уже практически выученным наизусть текстом.

«Крест Евфросинии Полоцкой находится:

всечестная, Евфросиние, наша, мати, всехвальная, о, твое, смирение, явися, искушений, от, крепкою, стеною, странник, еси, молила, Небесного, врача, укрепленная, Вышняго, силаю», – дословно воспроизвела услужливая память.

Седов протянул записку и поскреб затылок.

Рассказывать? Про подробности находящегося в производстве уголовного дела? Нежелательно. Но если, и правда, по-другому разгадать эту абракадабру не получится?

– Не нравится мне этот текст, – прихлебывая кофе, сказал Михаил Игоревич. – Очень не нравится. Пока я даже не могу сказать, к какому типу шифров относится данная надпись…

«Что же делать? Как поступить? Очевидно, что креста у Антипова, по всей видимости, нет. Возможно, ему должны его передать. Все длиннее и длиннее становится цепочка. Где же находится ее слабое звено? Антипов? Или тот мужик, который приехал на вишневой „девятке“?»

Мысли Гаутамы лихорадочно метались. Он не мог сосредоточиться, не мог разработать план действий. Проведенная без сна ночь сделала голову тяжелой и туго соображающей. И все же он был полон решимости.

Теперь – или никогда. Такой шанс предоставляется лишь однажды. Если он спасует, то потом всю жизнь будет жалеть. И снова задыхаться в своем маленьком, торгующим ширпотребом магазинчике, и опять совершать лишь виртуальные экскурсии в Тибет.

«Надо сосредоточиться, – думал Гаутама, наслаждаясь через наушники плеера прохладной хрустальной музыкой для медитации. – И обязательно что-нибудь придумать».

Он насторожился, когда из подъезда вышел невысокий мужчина в черных джинсах и белой футболке.

…Вчера почти не удалось рассмотреть внешность водителя «девятки». Но то, что Антипов ждал именно его, – это совершенно ясно. Ждал долго. Вначале Гаутама через окно своего автомобиля еще различал фигуру хирурга, притаившегося на общем балконе. Она отлично просматривалась через символические полукруглые декоративные плиты, практически не скрывающие того, что происходит внутри. А потом сгустились сумерки. Ближе к полуночи притормозила у подъезда «девятка». Приехавший на ней мужчина пару минут постоял возле подъезда, рассматривая оригинальный, эффектно светящийся в ночи цветник, потом вошел в дом. И на том самом балконе на третьем этаже началась какая-то возня. Через час Антипов, почему-то с помятой, но оживленной и радостной физиономией, сел в свой «Лексус» и уехал. А Гаутама остался ждать. Водителя «девятки», дальнейшего развития событий. Он не мог точно сказать, чего именно. Но интуиция упрямо нашептывала, что дальнейшая слежка за Антиповым – занятие бесперспективное.

…«Так и есть, – обрадовался Гаутама, когда мужик в черных джинсах и белой футболке приблизился к „девятке“. – Это тот самый человек!»

Выждав пару минут, он завел двигатель и нажал на газ.

Следить за «девяткой» оказалось посложнее, чем за «Лексусом». Водитель вишневого автомобиля предпочитал агрессивный стиль вождения – резко перестраивался, нагло подрезал, не обращая ровным счетом никакого внимания на протяжные гудки возмущенных автомобилистов. И все это – со скоростью под девяносто километров в час!

Когда «девятка» притормозила на обочине у рядов торговых палаток, Гаутама с облегчением вздохнул. Можно хотя бы пару минут передохнуть перед очередным этапом «Формулы-1».

«Так, но почему он ничего не покупает? И кажется, не собирается делать никаких покупок. А если у него встреча?» – забеспокоился он, наблюдая за удаляющейся спиной, обтянутой белой футболкой.

Выскочив из машины, Гаутама бросился следом. И понял, что произошло самое ужасное: преследуемый мужчина исчез, растворился в толпе.

На центральном ряду его точно не было, в этом Гаутама убедился, дважды продравшись через плотный людской поток. Но, может, мужчина отправился в узкие боковые ряды. Вдруг, вдруг!

Он даже не понял, откуда вынырнула рука, цепко схватившая его за плечо.

– Ты на кого работаешь, скотина?!

Ноги вмиг стали ватными. Гаутама секунду смотрел на искаженное ненавистью лицо того самого водителя вишневой «девятки», а потом огляделся по сторонам. За палатками, куда затащил его мужчина, не было ни души.

– Не вздумай кричать!

И Гаутама почувствовал, как живот покалывает острый кончик ножа…

Сотрудницей архива, к которой Владимир Седов направил Лику Вронскую, оказалась рыжеволосая женщина за пятьдесят с сурово поджатыми губками.

«Ничего не выйдет», – мелькнула тоскливая мысль, но Лика, солнечно улыбнувшись насупленной Ларисе Глебовне, быстро расправилась с этими невеселыми предположениями.

Надо мыслить позитивно. Конечно, обладательницы таких лиц, как у сотрудницы архива, пребывают в постоянной скорби. И всему миру готовы предъявить длинный счет обид, несправедливостей и происков коварной судьбины. На самом деле, происков-то никаких нет, отношение мира к человеку является зеркальным отражением отношения человека к миру. И за каждое доброе дело воздается добром, и каждая монетка, опущенная в протянутую руку нуждающегося, возвращается большой и вкусной посылкой от судьбы. Но не всем почему-то дано осознать эту нехитрую истину. Многие люди пребывают в уверенности, что кругом враги, которые задались целью их изничтожить. Такая война – не самое комфортное состояние, однако боевые действия с самим собой затягивают. И формируют определенное мировоззрение. Да – Лика еще раз улыбнулась суровой мадам, делающей вид, что она безумна занята заполнением какой-то бумажки, – это не самая лучшая представительница прекрасного пола. Злиться на нее – напрасно, воспитывать – глупо. Но надо хотя бы попробовать подлизаться к неприветливой женщине. Поулыбаться, подарить специально припасенный для таких случаев в рюкзачке свой роман. Может, получится преодолеть барьер откровенной неприязни. Возможно – нет. Делай что можешь, и будь что будет.

– Слушаю вас, – наконец соизволила оторваться от писанины Лариса Глебовна. – Это по поводу вас мне звонили из прокуратуры? Приятный такой голос. А почему, если тому мужчине была нужна информация, он не пришел сам? Умеют же некоторые устраиваться, девчонок нанимают, чтобы те бегали, решали их вопросы.

Выдохнув вскипающее возмущение, Лика кротко заметила:

– Что вы, Лариса Глебовна! Следователи не могут нанимать себе помощников. Это же государственные служащие. Зарплаты у них маленькие, рабочий день ненормированный, а…

Лицо женщины, с правильными приятными чертами, но уже исчерченное недовольными морщинками, оживилось.

– Маленькие – это какие? – перебила она.

«Прости меня, Седов», – подумала Вронская. И решительно заявила:

– Четыре тысячи.

– Но им, наверное, премии всякие платят.

«Еще раз прости, дорогой».

– Никаких премий, – Лика скорбно покачала головой. – Только нагоняи от начальства.

– Но вы-то, – все не унималась вредная сотрудница архива, – я через окошко видела, на машине такой красивой приехали!

«Извини, моя любимая тачечка».

Еще четверть часа пришлось убить на описание всех недостатков верного «фордика».

Машина моя, распиналась Лика, просто выглядит такой более-менее приличной. А на самом деле – ведро с гайками, день поездит, потом неделю в ремонте стоит. Бывший муж, жлоб, не мог подарить что-нибудь поприличнее. А муж-то, между нами говоря, скотина скотиной. Тоже мне, каменная стена, ага, как же! Сбежал к двадцатилетней секретарше. Вот, ведро с гайками – все, что удалось оттяпать после развода. А квартиру бывший благоверный себе отсудил. И пришлось перебраться к родителям. И как, спрашивается, жить, когда кругом такая несправедливость творится?!

Когда Вронская уже готова была поведать о сборе стеклотары на ближайшей помойке и чуть ли не рыдала от жалости к вымышленному, совершенно несчастному образу, Лариса Глебовна зацвела, как майская роза.

– Да, и не говорите, кругом одни сволочи. Хорошим людям приходится так нелегко, так сложно. По себе знаю.

«Спокойствие, как говорил мой любимый Карлсон, спокойствие, и только спокойствие, – мысленно замедитировала Лика. – Мне надо понравиться этой тетке. А ржать я буду потом».

– Да, все так сложно… – удовлетворенно вздохнула Лариса Глебовна. – Так что вас, девушка, интересует?

… – Как хорошо, что в наше время появляются такие публикации. Серьезные, глубокие. Играющие важную воспитательную и образовательную роль. Приобщающие молодежь к истории и религии.

Лика Вронская слушала разглагольствования сидящего напротив Александра Васильевича. Молча пила капуччино. Вставить свои пять копеек, демонстрирующие хотя бы заинтересованность в беседе, при таком потоке сознания было совершенно невозможно. Поэтому Вронская беззвучно внимала речам и больше всего на свете жалела, что, как последняя дура, ломанулась на эту встречу.

Возле любой редакции всегда крутится масса каких-то странных людей. Которые жаждут поделиться с журналистами ценными сведениями, или раскрыть злодеяния преступников, или пожаловаться на невнимание к своим рационализаторским разработкам. Сумасшедшие? Чудаки? Наверно, и первое и второе. Весной и осенью у охраны редакции работы в этом направлении – вежливо воспрепятствовать нежелательным визитам – прибавляется. Но чудаков, энтузиастов и фанатиков тоже хватает. Как вся эта братия умудряется пройти строгий фейс-контроль – сказать сложно. Но – проходят, просачиваются, и очень успешно. Лика сбилась со счета, сколько раз за годы работы ей приходилось выслушать о переводе энергосистемы России на рапсовое масло, или сионистском заговоре, который на корню уже совсем скоро задушит несчастную славянскую нацию. Но вот мужика, умудрившегося пройти мимо охраны с огромной, склепанной из обрезков труб штуковиной, она запомнила на всю жизнь. Штуковина, как выяснилось, является гениальным музыкальным инструментом, которому предписано вытеснить все существующие. Для доказательства шедевральности инструмента мужик задудел в трубы, и на квакающие пронзительные трели в Ликин кабинет сразу сбежалась половина сотрудников «Ведомостей». К огромному облегчению Вронской, демонстрация уникальных возможностей новой гениальной техники совпала с прохождением по коридору Андрея Ивановича Красноперова. И два метра красоты шефа, не оставляющие равнодушной ни одну женщину, оказали на мужика тоже весьма побудительный эффект. Глазки он, конечно, строить гневно взирающему на груду металлолома Андрею Ивановичу не стал. А подхватил свой чудо-прибор и быстро убрался восвояси.

«Этот Александр Васильевич, кажется, не самый неадекватный человек, – рассуждала Вронская, оглядывая идеальную, волосок к волоску, прическу и отлично выглаженную рубашку мужчины, пришедшего в кофейню, – выглядит прилично, парфюм хороший. Но ему скучно. Ему офигенно скучно. Может, на пенсии. Или жена бросила. И вот делать товарищу нечего. Вот и позвонил в редакцию. Конечно, очень приятно слушать про воспитательную роль моего творчества. Но, кажется, пора с этим господином прощаться и делать отсюда ноги. Я напрасно теряю время».

– Моя мама, Светлана Станиславовна, – заслуженный учитель Российской Федерации. Человек, всю жизнь посвятивший воспитанию подрастающего поколения. И, кстати, почетный донор, – верещал тем временем Александр Васильевич.

Решив выслушать спич про маму (как-никак мама – святое), Лика устало вздохнула и затеребила край скатерти.

А потом оживилась.

Оказывается, маман Александра Васильевича – вся из себя заслуженная и почетная, – увидев статью в «Ведомостях», иллюстрированную фотографией фрески, на которой предположительно изображена сама Евфросиния Полоцкая, а также восстановленного креста, очень заволновалась. И рассказала следующую историю.

Много лет назад, когда никакого Александра Васильевича еще и в проекте не было, девушка Светлана получила приглашение от подруги провести лето на даче. Приглашение показалось ей заманчивым. И она, прихватив с собой гору книг – разумеется, в Светлане с самых юных лет имелись задатки «заслуженной» и «почетной», – перебралась за город. Но, даже имея возможность отдыхать, юная Светлана целенаправленно вгрызалась в гранит науки. Днями и ночами, ночами и днями. И вот как-то ночью процесс приобщения к знаниям оказался под угрозой.

На соседней даче вспыхнул пожар. Дом полыхал, как факел, он был весь объят пламенем, словно злоумышленники полностью облили здание бензином, а затем чиркнули спичкой.

– Конечно, вы же понимаете, моя мама не могла не броситься на помощь. Долг каждого человека…

– Я вас умоляю, давайте без этих публицистических отступлений, – не выдержала Лика. – Она прибежала к соседям, и что дальше?

– Она прибежала и увидела, что на месте дома остались одни головешки. За пять минут соседской дачи не стало. По грядкам, схватившись за голову, бегал какой-то мужчина. Мама приблизилась к пепелищу, чтобы спросить, не нужна ли помощь, и замерла. Языки пламени, которые были повсюду и четко очерчивали периметр фундамента, не заходили на один-единственный, находящийся внутри сгоревшего дома участок. Они обтекали его, как будто бы имелась черта, за которую им не дано перебраться. И на этом клочке пространства сиял золотой крест, украшенный камнями. Тем временем к участку бежали люди. Моя мама прибежала первая! Она всегда была первой там, где требуется помощь!

– Да-да, я понимаю, – покладисто сказала Лика, сдерживая желание поинтересоваться, не является ли милая Светлана еще и обладательницей звания «заслуженный спринтер России». – Ваша мама – молодчина! Что было дальше?

– Сосед бросился на пепелище, схватил крест, закрыл его курткой. Вот, в общем, и все. А когда мама увидела вашу статью и ту фотографию, с изображением реликвии, она попросила меня связаться с редакцией. Мама не сомневается, что видела именно этот крест. И ваш долг – сообщить в правоохранительные органы эту важную информацию. А также и впредь затрагивать в своих публикациях значимые темы, которые…

Лика отключилась от монолога Александра Васильевича и стала прикидывать, как разыскать очевидцев этой истории и выяснить хоть какие-то имена-фамилии. К сожалению, «заслуженная» и «почетная» мама уже не помнила даже имени той подруги, на даче которой она гостила.

Но – район известен, шоссе тоже. И если там действительно был такой необычный пожар, то не в одном дачном поселке, так в другом, кто-нибудь обязательно вспомнит подробности. Неожиданная версия. Но она может дать результат, пожалуй, скорее, чем беседы со старыми чекистами. Их еще попробуй найди, а потом еще подлижись к этим тертым калачам…

Не без труда распрощавшись с Александром Васильевичем, чья манера общения вызвала боль во всех зубах одновременно, даже тех, где сроду не имелось кариеса, Лика позвонила Седову. Володя, выслушав, в чем суть дела, с досадой воскликнул:

– Вот это да! Но сейчас такая ситуация, мне надо срочно отъехать. И из ребят никого, все разбежались. Что же делать?!

– Я и сама справлюсь, – сказала Лика. – В чем проблема? Александр Васильевич, конечно, слегка не в себе. Но я как-то не думаю, что вся эта история затеяна с целью выманить меня в леса Подмосковья и закопать под сосной.

– Нет. Ни в коем случае, – категорично заявил Володя. – Перезвони мне через пять минут, что-нибудь придумаю.

За эти пять минут Лика успела сто раз подумать про отца Алексея, двести раз обозвать себя дурой и еще сто опять раз вспомнить замечательные звездные глаза.

– Короче, слушай. Тебе надо пойти… Нет, давай, достань бумагу и запиши, – распорядился следователь, когда Вронская вновь набрала его номер. – Ты отправишься в архив комитета садовых товариществ, землепользования и еще фиг знает чего. Найдешь там женщину, Ларису Глебовну. Я с ней только что переговорил. Именно у нее вся информация, где что под Москвой понастроено. Выяснишь точно, куда надо ехать. Свяжешься со мной. И только потом мы обсудим, что делать. Поняла?

– Да, гражданин начальник, – буркнула Лика и нажала на кнопку окончания разговора…

…В 1820 году в гостиницу «Вашингтон», расположенную в городке Линчберг штата Вирджиния, въехал постоялец. Черноволосый, высокий, загорелый и чрезвычайно загадочный. Произведя фурор среди местных дам, он вскоре покинул город. Однако через два года вернулся в ту же гостиницу того же городка. Возможно, он понял, что владелец гостиницы является человеком честным, отзывчивым и порядочным. А может, ему просто не к кому было обратиться. Как бы то ни было, красавец передал полноватому, озабоченному хозяйственными хлопотами мужчине запертую железную коробку и сказал:

– Здесь находятся чрезвычайно важные для меня бумаги. Сохраните их, пожалуйста!

Владелец гостиницы положил коробку в сейф. И забыл бы о ней за многочисленными хлопотами, если бы не пришедшее вскорости послание загадочного постояльца. В нем он писал, что отправляется на опасное дело, и, если не вернется, то просит через десять лет вскрыть коробку. «Там вы найдете бумаги, которые нельзя прочитать, не зная ключа. Текст, позволяющий расшифровать записи, вам доставит мой друг не ранее июня 1832 года… Как-то раз, во время охоты на бизонов, мы с друзьями остановились в небольшом ущелье. В расщелине скалы вдруг блеснуло золото. Стараясь не привлекать к себе внимания, мы стали разрабатывать этот участок, укрывая золото, а также обнаруженное позднее серебро, в тайнике. Если произойдут непредвиденные обстоятельства, я и мои друзья не хотели бы, чтобы золото было потеряно для наших родных. Поэтому мы решили позаботиться о том, чтобы сведения о местонахождении тайника сохранились…» – писал постоялец.

Владелец гостиницы вскрыл коробку только в 1845 году. Когда окончательно уверился в том, что, видимо, ключ, который позволит расшифровать записи, так и не окажется в его распоряжении. По неизвестным причинам приятель загадочного постояльца просто не передал нужную для расшифровки бумагу. В коробке же находились три листа, испещренных цифрами.

71, 194, 38, 1701, 89, 76, 11, 83, 1629, 48, 94, 63, 132, 16, 111, 95, 84, 341…

Три листа ровных строчек из цифр. Выявить какую-либо закономерность их расположения не представлялось возможным.

Долгие годы владелец гостиницы хранил эти листки. И только предчувствие скорой кончины заставило его обратиться к другу, которому он поручил исполнить волю своего постояльца.

Имени друга никто так и не узнал по следующей причине. Долгие годы этот человек пытался разгадать тайну шифра. И даже смог понять некоторые закономерности. В письме постояльца говорилось про текст, позволяющий расшифровать записи о местонахождении тайника. В связи с этим можно было предположить, что цифры как-то связаны с текстом. Пронумерованы слова? Буквы? Друг покойного владельца гостиницы прочитал все, что было известно о шифрах, и выяснил: есть так называемый книжный шифр, который строится именно на принципе нумерации слов в открытом тексте с последующей их заменой цифрами в закрытом. И он стал как одержимый нумеровать слова в книгах, документах, даже газетных статьях того периода. Все было тщетно до тех пор, пока ему не попалась Декларация независимости. Она оказалась ключом к расшифровке второго листа. Увы, в нем уже содержался лишь перечень того, что находилось в тайнике.

«Слитки золота, серебра, а также драгоценные камни, на которые мы меняли серебро и золото с целью облегчить перевозку», – гласила расшифрованная запись.

Но – ни слова о самом месте, где хранится сокровище. Видимо, эта информация была приведена в первом тексте.

По сути, вся жизнь друга владельца гостиницы стала нескончаемыми попытками узнать, о чем говорится в двух других листках, испещренных записями. Когда он понял, что это, несмотря на все прикладываемые усилия, невозможно, то просто анонимно опубликовал брошюру. В ней коротко излагалась эта странная история, а также приводились все три состоящие из цифр текста.

Не зря этот человек решил сохранить свое имя в тайне. После публикации брошюры Америку захлестнула волна увлечения криптографией и кладоискательством. По предварительным оценкам, стоимость золота и драгоценных камней, находившихся в тайнике, превышала двадцать миллионов долларов. Было ради чего пытаться разгадать загадку! Разумеется, покой и даже сама жизнь человека, имевшего косвенное отношение к тайным записям, были под угрозой. Анонимность позволила ему оградиться от бесчисленного количества вопросов и, может быть, и от недобрых намерений. Ведь очень быстро счет «заразившихся» шифром пошел на сотни, если не на тысячи. Люди выкупали участки, где предположительно мог находиться тайник. Бросали работу и семьи, целиком и полностью погружаясь в дешифровку текста. Только бы приблизиться, лишь бы понять…

Михаил Игоревич Королев стал еще одной жертвой злосчастного шифра. Боже упаси, он был далек от мысли отправиться в США на поиски сокровищ. Но —неразрешимая, хотя и такая простая на первый взгляд задача.

Как вызов. Как трясина. А потом – уже как наркотик.

Если бы он знал, сколько бессонных ночей проведет над проклятыми цифровыми текстами и источниками на английском, то прошел бы побыстрее мимо Виктора. Такого внимательного студента, который всегда слушал его лекции, ни на что не отвлекаясь. Но тогда… Тогда стало чрезвычайно любопытно. Насупленные светлые брови, сосредоточенный взгляд. Что он решает? Уже половина пары прошла, а Виктор так и корпит над листком! Он, щелкающий, как семечки, задачи любой сложности?!

Виктор, смущаясь, объяснил, что именно его занимает.

– Вот видите. – он протянул бумаги. – Это так называемый шифр Билля.

И, покраснев, виновато заметил:

– Но лекцию я тоже слушал, честное слово.

– Ты сам уже можешь читать лекции, – махнул рукой чрезвычайно заинтригованный Михаил Игоревич. – А в чем тут задача?

Студент стал увлеченно пояснять. И рассказал, что, по одной из версий, ключевой текст, позволяющий расшифровать записи, был написан самим постояльцем гостиницы Томасом Биллем. Поэтому безрезультатны все попытки найти этот документ среди опубликованных источников. Так как, возможно, его просто не существует в печатном виде! Также Виктор показал Михаилу Игоревичу книгу исследователя, который провел лингвистический анализ писем Томаса Билля и текста брошюры. Вывод напрашивался простой: авторство принадлежит одному и тому же человеку. Который, как считал исследователь, заварил всю эту кашу с одной-единственной целью: разбогатеть на издании своей брошюры. А чем он, спрашивается, хуже Эдгара По, чей рассказ «Золотой жук», с умело вкрапленным в сюжет шифром, пользовался в те годы бешеной популярностью?

– Я все это понимаю, шансы на успех минимальны, – сокрушенно закончил рассказ Виктор. – Но это такая зараза, просто невозможно остановиться…

Михаил Игоревич попался в эту ловушку мгновенно.

– Дай-ка мне эти листы с цифрами, – попросил он. – Английский я знаю. Да быть такого не может, чтобы столетиями люди не могли решить такую простую задачу!

И начались бессонные ночи. Тексты, цифры, снова тексты, опять не совпадает. Может, он и бросил бы это занятие, отнимавшее немало времени, если бы знал, что бьется над шифром в одиночку. Но время от времени в газетах появлялись публикации.

«Агентство национальной безопасности пытается раскрыть тайну Томаса Билля».

«Джеймс Джиллольи из Американской криптологической ассоциации считает, что вероятность случайного набора цифр в нерасшифрованных текстах составляет десять в минус четырнадцатой степени».

«В окрестностях Бафорда, где предположительно располагается тайник Томаса Билля, организован прокат оборудования для туристов, желающих попытаться найти сокровища».

Отступить? Там, где столько умов оказались бессильными? Уже невозможно!

Пытаясь разгадать тайну злополучного шифра, Михаил Игоревич узнал о криптографии все, что только было можно. Но информация о других шифрах ни на шаг не приблизила его к ответу на самый волнующий, будь он проклят, вопрос.

С развитием компьютерной техники и программного обеспечения в его сердце вновь вспыхнули надежды. Криптографические программы позволяли значительно ускорить процесс ввода параметров. Но как же он ненавидел этот краснеющий экран монитора, свидетельствующий: совпадений опять не найдено…

…Бесчисленное количество выпитых чашек кофе. Набитая окурками пепельница (прости, сердце!), опустошенная коробка с шоколадными конфетами.

– Ничего не выходит, – с досадой прошептал профессор Королев.

Он встал из-за стола, прогнул ноющую спину и повторил:

– Тупик. Ничего не получается…

…А ведь вначале работа спорилась. И Михаил Игоревич был уверен: расшифровать запись, переданную следователем Владимиром Седовым, получится очень быстро.

«Крест Евфросинии Полоцкой находится:

всечестная, Евфросиние, наша, мати, всехвальная, о, твое, смирение, явися, искушений, от, крепкою, стеною, странник, еси, молила, Небесного, врача, укрепленная, Вышняго, силаю».

Большая часть приведенного в записке текста отличалась от норм современного русского языка. И это наталкивало на мысль, что при составлении шифровки, возможно, использован какой-то текст, написанный очень давно.

После разговора со следователем, честно рассказавшем о глупых ребятах, дорого заплативших за попытки разыскать уникальную реликвию, Михаил Игоревич уселся за ноутбук и подключился к Интернету.

Выяснилось: с именем Евфросинии Полоцкой напрямую связано «Житие преподобной Евфросинии, игумении Полоцкой».

В открытом доступе размещалось несколько вариантов «Жития», дошедших до наших дней из списков разных летописей. Однако при введении всех без исключения текстов «Житий» программа сравнения не выявила значительного процента совпадения слов с комбинацией, приведенной в записке.

«Надо искать другие источники», – решил Михаил Игоревич и снова защелкал по клавишам ноутбука.

Через полчаса поиска он разыскал молитву святой Евфросинии Полоцкой, а также акафист Преподобной.

Молитва оказалась коротенькой. Михаил Игоревич быстро пробежал глазами по строчкам и даже не стал вводить их в программу. Чутье профессионального математика выдало результат раньше компьютера: совпадений также не будет.

Но когда Ковалев открыл текст акафиста, размещенный на каком-то православном сайте, его руки задрожали.

«Возможно, я близко! Я уже близко! Вот это слово присутствует, и то, кажется, аналогично!» —обрадовался он.

Компьютер с ним полностью согласился, выдав на экран жизнеутверждающую зеленую надпись: «Совпадения слов найдены».

Каждое слово, приведенное в записке, принесенной следователем Седовым, за исключением «крест Евфросинии Полоцкой находится», содержалось в тексте Акафиста!

Уже через десять минут Михаил Игоревич полностью разгадал принцип построения шифровки.

Ее автор взял начальные строки Кондака 3, Икоса 5, Кондака 8, Икоса 10 и Кондака 13.

К примеру, весь Кондак 3 выглядит следующим образом: «Силою Вышняго укрепленная, возлюбила еси преподобная; научение книжное и тому прилежала еси; мудрость же книжную постигши, паче прочих божественныя книги избрала еси, и яже умудрити могут во спасение всякаго человека, усердно почитала еси, сладце поющи Господеви: Аллилуиа». В текст шифровки попала часть «силаю Вышняго укрепленная». Икос 5 содержит следующие слова: «Врача Небеснаго молила еси, всехвальная, да скорбь, родителема твоима отшествием учиненная, на радость преложится…» В шифровку оказалась включенной начальная часть фразы, «врача Небеснаго молила еси».

Весь текст, составленный из отрывков Кондака 3, Икоса 5, Кондака 8, Икоса 10 и Кондака 13, выглядел бы следующим образом: «Силою Вышняго укрепленная; Врача Небеснаго молила если; Странник; Стеною крепкою от искушений явися смирение твое; О всехвальная мати наша Евфросиние всечестная!»

Далее порядок слов был изменен на обратный. И каждое слово механически разделили запятыми. Так текст приобрел вид: «Всечестная, Евфросиние, наша, мати, всехвальная, о, твое, смирение, явися, искушений, от, крепкою, стеною, странник, еси, молила, Небеснаго, врача, укрепленная, Вышняго, силаю».

– Неудивительно, – пробормотал Михаил Игоревич, снимая очки и потирая переносицу, – что священник, который, как говорил Седов, видел этот текст, ничего не понял. Если он и читал акафист, то, разумеется, при прямом порядке слов. В записке порядок изменен на противоположный. Плюс – вырванные из контекста фразы.

Эйфория прошла быстро. И пепельница наполнилась окурками, а коробка шоколадных конфет опустела.

Все это совершенно не помогло в ответе на главный вопрос, который хочет получить следователь. Где найти крест Евфросинии Полоцкой?

Если даже допустить, что номера Икосов и Кондаков означали количество шагов, метров, какие-то направления, это не позволяло обнаружить главного. Места, точки отсчета, ориентира, от которых надо двигаться.

Скоро текст Акафиста был выучен наизусть. Но попытки проверить все мыслимые и немыслимые предположения по поводу хоть малейшей географической зацепки так и не увенчались успехом.

Тогда Михаил Игоревич встал из-за стола, распрямил ноющую спину и с досадой прошептал:

– Тупик…

… Он ходил по кабинету, курил, отлучался на кухню сварить кофе и снова и снова пробегал глазами то текст записки, то текст акафиста.

Ничего путного на ум не приходило. И тогда Михаил Игоревич, воровато оглянувшись по сторонам, как будто бы его мог кто-то увидеть в пустом кабинете, зажег свечи в тяжелом бронзовом подсвечнике.

Последняя попытка. Если она провалится, то следователь Седов получит разрыв сердца. Если вдруг предположение не верно, то…

Михаил Игоревич методично переписал все, о чем говорилось в записке, в блокнот. А потом взял пинцет и решительно поднес бумагу к огню свечи.

За те пару секунд, пока она чернела, в его голове пронеслось все, что он знал о симпатических чернилах. Невидимые невооруженным глазом, они проявляются под воздействием температуры. Если нет возможности воспользоваться чернилами, созданными химическим путем, очень часто люди, желающие сохранить в тайне свои записи, пользовались соком некоторых растений. Да даже надпись, сделанная человеческой мочой, не оставляет после высыхания на бумаге следов. Но четко-четко проступает после теплового воздействия.

Записка чернела, чернела, и…

Когда Михаил Игоревич уже готов был разрыдаться от отчаяния, его глаза различили:

«Алтарь храма на Широкой».

И бумага превратилась в горстку пепла.

– Алтарь храма на Широкой! Слава Богу! – вырвалось у Ковалева.

Следователь Седов просил с ним связаться сразу же, как только удастся расшифровать запись. Но Михаил Игоревич посмотрел на квадратные, висевшие на стене часы и покачал головой. Четыре ночи! К тому же у него просто нет, совершенно нет сил что-либо объяснять.

– Вздремну пару часиков, – прошептал он и задул свечу. Ноутбук решил не отключать: компьютер сам перейдет в спящий режим минут через двадцать.

Королев с трудом дотащился до кресла, рассчитывая отдохнуть пару минут, а потом волевым усилием дойти до спальни и раздеться. И буквально через секунду заснул безмятежным, сладким, глубоким сном…

– Алтарь храма на Широкой! Конечно же, именно там! Можно было и раньше догадаться!

Сергей Филимонов снял наушники и облегченно откинулся на сиденье. Надо немного успокоиться. Дождаться, пока перестанут трястись руки, пока хоть чуть-чуть угомонится бьющееся уже в горле взволнованное сердце.

– У меня есть это время! – Сергей треснул ладонью по рулю. – У меня есть это время! Потому что Королев, кажется, отрубился. Потому что Седов поговорит с профессором только завтра. Потом ему потребуется минимум несколько часов для того, чтобы установить, где находится храм. Я в любом случае его опережу. И все наконец, закончится…

… – Михаил Игоревич Королев? Федеральная служба безопасности Российской Федерации, майор Филимонов. Пройдемте к выходу, мне нужно задать вам пару вопросов.

Лицо седоволосого, еще секунду назад безмятежно улыбавшегося профессора побледнело.

Сергей смотрел на растерянные, огромные под стеклами в толстой оправе голубые глаза, и ему казалось, что он читает все мысли Михаила Игоревича.

Был в Вене. Встречался с иностранными коллегами. Возможно, выпивал. Не исключено, рассказал пару-тройку политических анекдотов. Или выразил неудовольствие проводимой в стране политикой. И вот за ним уже пришли…

Старшее поколение, прошедшее через советскую систему, мыслит и всегда, до конца дней своих будет мыслить только так. Это молодежь, парень или девчонка лет двадцати, уставившись на красную корочку, безо всякого страха поинтересовались бы:

– А что это за жесть такая, Федеральная служба безопасности?

И даже демонстративно надули бы пузырь из жевательной резинки.

А люди зрелого возраста – они не такие. Советская система шандарахнула всех так сильно, что при слове «КГБ» или «ФСБ» до сих пор вздрагивают абсолютно все. Кто-то сожалеет: распалась великая страна. Кто-то радуется: стало больше свободы. Но у страха такие глубокие корни, что целиком их не выкорчевать, не выдернуть. Невольные опасения будут всегда. Даже сегодня…

– Садитесь, – распорядился Сергей, открывая пассажирскую дверцу своего «Вольво». – Давайте я вам помогу поставить чемодан в багажник.

– А где, – профессор попытался улыбнуться, но его онемевшие губы едва растянулись в беспомощной гримасе, – черный «воронок»?

– Будет вам «воронок», – бесстрастно заметил Сергей. – Будет. Или нет. От вас все зависит.

Он ехал в Москву и искоса поглядывал на нервничающего Михаила Игоревича. Только бы сердце у профессора не прихватило. Возись с ним потом.

– Мы едем на Лубянку? – голос Михаила Игоревича дрогнул. – Но… почему?

«Не переборщить бы со спецэффектами», – подумал Филимонов, озабоченно отметив: Королев задыхается.

– Михаил Игоревич, мы едем к вам домой. Успокойтесь, пожалуйста. Я буду просить вас о помощи. Кстати, вы уже включили сотовый телефон?

Профессор полез в карман брюк, посмотрел на трубку, кивнул.

– Отключите пока. Потом я вам все объясню. Нам требуется ваша помощь в расследовании очень важного дела, – пояснил Сергей, вдавливая в пол педаль газа.

Скорее добраться до дома Королева. Установить «жучок», напугать до смерти. И убраться до появления следователя!

Отчаяние рождает убедительность. Так из-под толщи равнодушной, топящей жизнь воды рвешься к глотку воздуха. Так не чувствуешь боли, пытаясь выбраться из завала камней, и наплевать на содранные ногти, на все наплевать, кроме виднеющейся в камнях полоски света. Знакомой, возможной. Недостижимой.

Расположившись в кресле профессорского кабинета, Сергей поражался самому себе. Он, особо не эмоциональный, типичный интроверт, для которого при общении с любым незнакомым человеком надо делать над собой определенное усилие, в два счета сочинил роман. Наверное, мог бы и в стихах, но это негативно сказалось бы на убедительности.

– К вам обратится следователь Седов с просьбой помочь в расшифровке записи. Он работает над очень серьезным делом, затрагивающим интересы национальной безопасности, – говорил Сергей, пока профессор, чтобы скрыть волнение, выгребал из бара на столик коробки с конфетами и коньяк. – Это очень смелый, отчаянный человек. К нашему глубокому сожалению, он отказался от нашей помощи. Однако Владимир недооценивает серьезности ситуации. Он рискует. Прошли те времена, когда наша структура пользовалась неограниченной властью. Теперь мы выполняем наши задачи строго в рамках законодательства, и в принципе это хорошо. Когда дело не доходит до вот таких вопросов. Преступник действует хитро, изощренно и коварно. Он уже убил троих ребят, совсем молоденьких, студентов. Двое погибших пацанов были внуками моего коллеги, и вы не представляете, какая это для него трагедия. И вот в таких условиях чрезвычайно высокого риска Седов пошел на принцип и решил сам довести расследование до конца. В связи с процессуальным порядком мы не имеем возможности изменить ситуацию административными методами. Единственное, что мы можем, – это негласно подстраховывать. Поэтому у меня к вам, Михаил Игоревич, будут две просьбы: ничего не говорить о нашем разговоре Владимиру. И применить весь свой опыт, все свои знания для того, чтобы ему помочь. У меня все.

– Что ж, это, – нервно ходивший по кабинету профессор опустился в кресло, покосился на коньяк и вздохнул, – это… благородно. Действительно благородно, и… Не знаю, что еще сказать.

– Ничего и не надо говорить сейчас, – улыбнулся Сергей, незаметно исследуя пальцами крышку столика. – Не надо ничего говорить, когда к вам придет Владимир. Просто сделайте все, о чем он попросит. Вроде бы следователь намерен к вам обратиться по протекции вашего хорошего знакомого, кардиохирурга.

«Везде по-прежнему стукачи. Ничего не меняется», – явственно прочиталось на вмиг окаменевшем лице Михаила Игоревича.

– Да. Хорошо, – он снова посмотрел на коньяк. – Я все понял. Хочется выпить, но в одиночку несолидно, а вы же при исполнении.

– При исполнении, – кивнул Сергей. И напомнил: – Сотовый включите, пожалуйста.

Через четверть часа Филимонов, разместившийся в салоне своего автомобиля, уже слышал, как Королев диктует Седову свой адрес.

Устанавливать аппаратуру на режим записи и отлучаться, как в случае съема информации из кабинета следователя, смысла не имело. События разворачивались слишком стремительно, и малейшая проволочка могла бы свести на нет все усилия.

Но… Расскажет профессор Седову о визите товарища из «органов», не расскажет, Сергея уже не волновало.

Когда он смог немного расслабиться, то физически ощутил, как куда-то уходит Вика. Уходит насовсем. Лопнули струны, на которых можно было играть чарующую мелодию. Разорвались связывавшие двух людей ниточки, быстро и больно. Где-то писали, что любящие друг друга мужчина и женщина, живущие вместе, спящие в одной постели, обмениваются своими клетками. Может быть, это даже правда. Потому что Сергею казалось, что той, отчаянной и упрямой его части, которая любила, радовалась и старалась врасти в Вику, и построить если не вечное счастье, то хотя бы покой, ее больше нет. Нет и не будет. Все опять сгорело. Руины. Пустота. Конец.

…Он вздрогнул от звонка сотового телефона, как от удара током.

– Сереж, извини, что так поздно. Но я заработался и совершенно забыл о времени.

Впрочем, в голосе Николая Рахманько никакого раскаяния не слышалось. Извинения – дань вежливости, не более того.

– Тоже мне, наследник Дзержинского, – пробормотал Сергей, прикинув, что Коля слышит, как он ведет машину, а значит, придется придумывать что-нибудь про романтическую прогулку или свадебные хлопоты. – Ты на часы смотрел? Или за окно? Рассвет уже, Коль! Что случилось-то?

– Ты попал. Завтра – то есть уже сегодня – акции оппозиции. И ты знаешь, что делать в таких ситуациях.

Сергей заскрипел зубами. Все эти марши, протесты даже не партий – партиек – пока не представляют реальной угрозы. Но – инструкции. Весь личный состав, вне зависимости от специализации, при малейшем намеке на возможные общественные беспорядки должен находиться на рабочих местах. Вот и получается: кто-то помидорами швыряется, а кто-то изнывает от тоски, раскладывая пасьянс на компьютере. Дурацкие предписания. Но, конечно же, любые приказы не обсуждаются.

– Я не в Москве, – попробовал отвертеться Филимонов. – Ты доложи руководству, что со мной связаться не удалось.

– Не буду, – коротко сказал Рахманько, и, не прощаясь, повесил трубку.

– Сукин сын, – пробормотал сквозь зубы Сергей, резко разворачивая машину через двойную сплошную линию разметки. – Фанатик хренов. И ведь доложит, что разговор состоялся. И будет уверен, что сделал мне доброе дело…

– У него получилось! – пробормотал под нос следователь Седов и цыкнул гудком на наглую «Шкоду», заскочившую в поворотный ряд, а теперь пытающуюся вщемиться на центральную часть дороги. Все торопятся, но наглеть-то не надо! – У Королева все получилось! Да, я особо не верил, что текст записки удастся расшифровать. Возникали сомнения и по поводу того, что в шифровке будет указано местонахождение креста. Однако профессор справился! Мне даже стало стыдно его ругать за уничтоженный вещдок. Конечно, по голове меня за такую самодеятельность не погладят. Когда дело до суда дойдет, ох мне ввалят! Но все это будет потом. А в настоящий момент все не так уж и плохо. Текст записки Михаил Игоревич переписал, я все с его слов пометил в блокноте. Надпись, сделанную симпатическими чернилами, также удалось записать, как говорит профессор, без искажений. Так что все путем. Буду работать, направление поиска задано!

Возвращаясь в прокуратуру, Володя мысленно прикидывал очередность дел, которыми надо заняться. Наверное, следует отправиться к тому священнику, отцу Алексею. Словосочетание «храм на Широкой» не вызывало у Королева никаких ассоциаций. Сам он тоже теряется в догадках. Широкая – это деревушка? Название какого-то района? Но у священника, возможно, будет что сказать на эту тему.

«Да, так и поступлю, – подумал Володя, закрывая окошко, из которого хлестал колкий холодный дождь. – Если вдруг священник не поможет, напрягу Вронскую. Она девица шустрая, и сейчас все равно, наверное, балду гоняет, сопли в очередной книжке размазывает. Елки-палки, это ж надо было такому случиться…»

Коварная «Шкода» окончательно обнаглела, фактически выдавливая «Жигули» Седова на соседнюю полосу. Володя снова нажал на кнопку звукового сигнала, взывая уже не к «Шкоде», бесполезно, а к водителю на левой полосе. Тот, оценив переносимые Седовым муки, мигнул фарами и притормозил.

Перестроившись, Володя облегченно вздохнул. Идиотов на дороге хватает. Если есть возможность – лучше объехать. Все лучше, чем ждать ГИБДД, а потом ремонтироваться.

Да… Он думал о том, что казавшаяся довольно перспективной версия провалилась. У Лики Вронской получилось выяснить, где именно находились те дачи, на одной из которых вспыхнул странный пожар. И якобы был замечен крест. Если, конечно, мамаша Ликиного читателя ничего не путает. Место-то установить получилось, но не более того. Поселка давно уже нет, его снесли, и там теперь красуется большой квартал многоэтажек. Вронская убила массу времени, выясняя, не является ли кто-либо из жильцов владельцем снесенных дач. И отправленные ей в помощь опера тоже с ног сбились. А толку – никакого. Квартиры разменивают, продают. Короче, мрак.

Мрак? Кто говорил о мраке? Что за жалкая ничтожная личность?

Седов слушал пиликающий телефон, поглядывал на появившуюся на экране надпись «Танюша» и улыбался.

Девочка звонит! Сама! Ого! А у нее гладкая кожа. И ясные глаза. Стройные, чуть полноватые ножки, а попка… И вот вся эта красота звонит ему, старому козлу. И почему-то кажется, что в автомобиле уже пахнет Танюшей, розой, лимоном, счастьем.

– Привет! – сказал Седов, вдруг испугавшись, что девушка нажмет на кнопку отбоя.

– Ты сейчас где?

– На работу еду. Дел сегодня под завязку. У тебя случилось что-то?

– Да. То есть нет, так, ерунда. Дождь, видишь, какой хлещет. А я к подруге приехала, которая возле прокуратуры живет. А у нее в универе зачет вдруг поставили. Прикинь, она думала, что еще пара дней на подготовку есть. А там что-то переиграли. Короче, Светка умчалась. Вот, стою возле ее подъезда, мокну. Может, у тебя зонтик есть? Одолжишь?

Таня промокла. Милый ребенок, наверное, замерз. Ей бы чаю выпить. Бедная девочка…

– Конечно, Тань, что-нибудь придумаем, – забормотал Володя. – Ты войди в наше здание и подожди меня возле дежурного. Скажи, что ко мне, он тебя не выгонит. А я скоро приеду!

Вдохновленный предстоящей встречей, Седов вдавил в пол педаль газа и обогнал наглую «Шкоду». За рулем, конечно же, оказалась женщина. Мартышка с гранатой! В зеркала смотрит разве для того, чтобы губы подкрасить!

Подъехав к прокуратуре, Седов выдал пару-тройку совершенно нелитературных выражений.

Но что это за дела такие?! Грузовик перегородил въезд на парковку, за рулем никого!

Царапая днище, Володя заехал на бордюр, заглушил двигатель, и, схватив портфель, помчался к зданию.

Лило, и правда, как из ведра. Рубашка мгновенно стала мокрой, в туфлях уныло захлюпало.

Володя распахнул дверь и не смог сдержать улыбки.

Павлин и воробушек. Возле примостившейся на скамейке Танюши, оживленно размахивая руками, гоголем ходил дежурный, Толик.

«Все мы такие, – подумал Володя, подхватывая Таню под руку. – Увидим симпатичную мордашку и длинные ножки – и все мысли вниз побежали. Обломись, Толян, сегодня не твой день!»

Он планировал сначала сделать пару звонков, а потом заняться чаем. Но вид Тани, вымокшей до нитки, парализовал все намерения, кроме тех, которые касались срочных согревающих мероприятий. Тем более что, увидев череп, лежавший на подоконнике, Татьяна вздрогнула и побледнела.

– На птицу лучше смотри, – посоветовал Володя, и, захватив чайник, вышел из кабинета.

По закону бутерброда бутыль с водой на его этаже оказалась пустой. Пришлось подниматься выше, к приемной Карпа. Конечно же, старый хрен встретился ему в коридоре. Разумеется, вставил походя пистон и даже намеревался, видимо, в свете руководящего ража, пригласить к себе и отыметь по полной программе.

– У меня свидетельница в кабинете ждет, – заявил Седов, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

– Вы всех свидетельниц кофейком угощаете?

– Да. Всех. Уголовным кодексом это ведь не запрещено, верно?

Карп метнул на Володю взгляд габаритов и веса хорошего кирпича. Скрипя зубами, напомнил, что дело по Лилии Полыкиной давно надо закрыть. Но Седов лишь улыбнулся. Почему-то в Танином присутствии все менялось. И даже вечно ноющий Карп казался нормальным мужиком…

– Э, Пашка, у тебя своя Танюша имеется! – провозгласил следователь, увидев стоящего в кабинете опера. – Мою не трожь!

И он осекся. Такое выражение лица у Пашки называется просто. Серьезные неприятности.

– Седов, все срочно и, – Паша виновато покосился на сидевшую на стуле девушку, – не для чужих ушей.

– Танечка, выйди за дверь, пожалуйста. По коридору направо, пройди пару шагов, там скамейки. Я тебя позову, – распорядился Седов. И, дождавшись, пока за Таней закроется дверь, повернулся к Паше.

– У тебя телефон разорялся. Я ответил. Короче, домогалась тебя какая-то женщина. Говорит, убили ее начальника. А начальник якобы искал крест Евфросинии Полоцкой. Вот телефон, звони.

Паша повернулся, чтобы уйти, но Володя знаком его остановил.

– У тебя зонтик есть?

– Седов, ты чего? С дуба рухнул? Какой зонтик?!

– А время?

– Что нужно?

Володя достал из кармана ключи.

– Таню подбрось. До метро хотя бы.

– Ну-ну, – Пашины брови шевельнулись, – кто-то романы крутит, кто-то девочек потом разводит.

– Нет у меня никакого романа, – Володя махнул рукой и пододвинул к себе телефонный аппарат. – Здравствуйте, следователь Седов беспокоит. Я так понимаю, что говорю, – он прищурился, разбирая Пашины каракули, – что говорю с Ольгой Зацепиной?..

– Андрей, все получилось!

Гаутама вошел в комнату, собираясь изложить полученную информацию, и замер с открытым ртом.

Его мучитель. Перепугавший до смерти, фактически посадивший под домашний арест. Спящий так чутко, что попытка удрать из его квартиры ночью не увенчалась успехом. И, поскольку она сопровождалась далеко не нежным поглаживанием печени, Гаутама решил больше не портить ни карму, ни свое бесценное человеческое тело. Его мучитель с обнаженным торсом отжимался на кулаках так быстро, что у Гаутамы потемнело в глазах.

– Что получилось? – не прекращая отжиманий, переспросил Андрей. – Есть новости?

Со скрытым торжеством Гаутама выпалил:

– Крест находится в алтаре храма на Широкой!

Ритмичное мелькание обнаженного торса сразу же прекратилось. Андрей схватил с кресла сотовый телефон и скрылся в ванной.

Гаутама, бросив унылый взгляд на входную дверь, потащился на кухню. Да, в ванной льется вода, и через ее шум различается голос разговаривающего с кем-то по телефону Андрея. Но можно не сомневаться – всего лишь один шаг в направлении двери, и железные кулаки примутся остервенело объяснять: туда ходить не надо. Как Андрей умудряется видеть сквозь стены – совершенно не понятно. Но он обладает этим навыком, проверено. Поэтому лучше не нарываться. А хотя бы пойти на кухню и сделать, например, чай. Все одно, чем себя занять…

– Хватит рассиживаться, – заявил Андрей, прерывая ритуальные манипуляции Гаутамы с чайником. – Сейчас мы поедем в Зареченск. Храм находится возле этого города. Я все выяснил. Широкая – местная река, на берегу которой стоит церковь. Правда, теперь река уже не широкая, а узкая. Но это к делу не относится. Давай, поехали.

Первое, что сделал Гаутама, оказавшись в салоне вишневой «девятки», – застегнул ремень безопасности.

– Осторожность – это хорошо, – усмехнулся Андрей и рванул с места так, словно являлся участником «Формулы-1».

От такой манеры вождения, а также от страха Гаутаму стало подташнивать.

– Ты обещал, помнишь? – борясь с рвущимися из желудка на свободу бутербродами, пробормотал Гаутама. – Ты обещал, что деньги мы поделим, правда?

Не отрывая глаз от дороги, Андрей кивнул.

– Если ты меня обманешь, твоя…

Он запнулся, глотая слово «карма». При любом упоминании о буддизме Андрей начинал хохотать, и это раздражало.

– Твоя душа будет неспокойна…

– Что ты знаешь?! О душе, о покое? Что, в штаны наложил? Надень памперс и успокойся. Если бы я хотел тебя убрать, то убрал бы. А деньги мы поделим. Еще вопросы?

Вопросов было много. Как Андрей оказался замешанным в эту историю? Зачем он занимается поисками? Кто он вообще такой, где работает? И почему в его присутствии по коже бегут мурашки колючего страха? Но такие люди, как Андрей, на такие вопросы не отвечают. В этом Гаутама был уверен. И поэтому спросил совершенно о другом:

– А сколько километров до этого Зареченска? Название вроде знакомое.

– Чуть больше сотни. Меньше чем через час будем на месте.

Однако указатель с надписью «Зареченск» остался позади.

Гаутама с тревогой осматривал тянущийся вдоль трассы глухой лес, и вид высоких суровых елей ему совершенно не нравился.

Когда вишневая «девятка» проскочила и указатель «Предреченск», он дрожащим голосом поинтересовался:

– Андрей, что происходит?

Тот едва заметно пожал плечами и пробормотал:

– Может, мне показалось. Но на посту ГИБДД возле Зареченска, кажется, помечают номера автомобилей. Нам надо засветиться на следующем посту. А потом будем искать въезд в город не через основную трассу…

– Седов! Нас тут с отцом Алексеем задержали! Ага, сейчас передам!

Лика Вронская вручила золотистый слайдер лопоухому милиционеру и торжествующе на него посмотрела.

Что, съел? Сейчас отпустишь, как миленький! А то хорошенькое дело затеяли стражи порядка. Едва она успела припарковать «фордик» у величественного и вместе с тем полуразрушенного храма, из кустов выскочили эти, лопоухий худой и нелопоухий полненький. Схватили их с отцом Алексеем и препроводили в раздолбанный «уазик». И ничего не помогло, ни объяснения, ни ее удостоверение, ни даже ряса отца Алексея, один вид которой, казалось бы, должен убедительно свидетельствовать об отсутствии преступных намерений. Если не доверять даже священникам, то кому тогда вообще, спрашивается, верить?!

– Этих двоих выпустить? А с офицером ФСБ что делать? Тоже отпустить? Понял, не буду, – говорил тем временем лопоухий милиционер. – Да, документы проверил. Сергей Филимонов, майор, управление контрразведки. Понял, – милиционер повернулся к Лике и, протягивая телефон, сказал: – Извините. Вы свободны.

Лика беспомощно уставилась на отца Алексея. События развиваются слишком стремительно. Что сейчас надо делать? Как поступить? К тому же накануне ночью на нее снизошло писательское вдохновение, она всю ночь провела у компьютера и легла на рассвете. А через несколько часов позвонил Седов и загрузил совершенно отказывающиеся шевелиться извилины массой неприятных подробностей. Оказывается, убили какого-то мужчину, также вроде бы разыскивавшего крест Евфросинии Полоцкой. А Седов умудрился посеять блокнот с записями, среди которых была и информация о расшифрованной записке. Текст удалось восстановить при помощи человека, занимавшегося расшифровкой. Но, поскольку сам Володя сейчас должен выяснять подробности по убийству, ей надо отыскать отца Алексея и попытаться узнать, где находится упоминаемый в шифровке храм. Как зомби, Лика села за руль и, упрашивая себя не отрубиться возле очередного светофора, добралась к отцу Алексею. Потом они поехали в Зареченск, где их повязали местные стражи порядка. И, как выясняется, не только их. И что теперь?..

Отец Алексей истолковал ее взгляд по-своему.

– Не волнуйтесь, Лика, все же выяснилось. Сейчас мы вернемся к машине и поедем в Москву, – спокойно сказал он и покосился на милиционеров. – Мы же можем идти, да? Слава богу!

– Ну уж нет! – выпалила Лика и поерзала на стуле, всем своим видом давая понять: так просто от нее не отделаются. – Кого вы задержали?

Нелопоухий полный милиционер зачерпнул жменю семечек из лежавшей на обшарпанном столе внушительной горки и флегматично заметил:

– Указаниев не было с вами разговаривать. Идите вы уже отсюда.

– А где этот человек? Он хоть не сбежит? Вы обеспечили надежную охрану?

– От нас, – щелкая семечки, радостно провозгласил полненький, – не сбежишь.

– А возле церкви охрана есть?

– Ну конечно, есть. Девушка, вам что, больше всех надо?

– Алтарь вы уже осматривали?

– А что это? Ах, внутри церкви! Девушка, ну сколько раз вам говорить! Указаниев не было!

Вздохнув, Лика снова схватила телефон. Сейчас она выскажет Седову все! Мало того, что этот гад… Хорошо, не гад, замотанный, задерганный и все такое. Мало того, что он, выяснив про Зареченск, поставил на уши местную милицию, но совершенно забыл предупредить об их приезде! Так он еще и насчет осмотра церкви ничего не сказал! И что, разворачивать и пилить в Москву в полушаге от разгадки? А если крест, уникальный, красивый, тот самый крест, поиски которого столько лет были безуспешны, действительно находится в алтаре?!

– Держите, – Лика опять вручила телефон лопоухому милиционеру. Именно этот страж порядка внушал ей больше доверия хотя бы тем, что не щелкал семечки. – Надеюсь, вопрос улажен?

Тот кивнул.

– Да. Выходите из отделения, поворачиваете направо. Магазин проходите, столовую. А там увидите…

При приближении к церкви Лика Вронская почувствовала: в ее душе закручивается ураган самых противоречивых эмоций.

Гордость! Огромная величественная постройка, судя по строгости архитектурных форм, является очень древней, век XII–XIII, не позже. Рядом с храмом изгибается узкая речушка. Окаймляют зеленую поляну вековые деревья. Идеальное место, уникальный храм. И с учетом времени его возведения как не гордиться зодчими, сумевшими создать такую красоту. Только искренняя вера людей, должно быть, помогла камню застыть в величественных стенах и куполах, один вид которых свидетельствует о вечной жизни в Боге.

И вместе с тем досада! Осыпавшаяся с фасада штукатурка обнажает красный кирпич, потемнел купол, а деревянная, обитая темной ковкой дверь, кажется, едва держится на петлях. Как дверь какого-нибудь деревенского сарайчика.

– Отец Алексей, вот вы мне объясните, – завелась Лика. – Почему новые церкви растут, как грибы, а старые храмы не реставрируются! Я давно не ездила по Золотому кольцу России, но что-то мне подсказывает, что вид наших уникальных церквей если и улучшился, то незначительно. И вместе с тем —музейный мрамор храма Христа Спасителя. Почему так происходит?

– Со Спасо-Преображенской церковью в Зареченске происходят странные истории. В советские времена она использовалась как зернохранилище. И стены с уникальными фресками XII века замазали краской. Первый этап работ по раскрытию фресок начался очень давно, еще при Советском Союзе. Потом перерыв был. А теперь, наверное, лет десять художники активно занимаются храмом. Но сейчас реставраторов в церкви нет, хотя раскрыто не больше половины росписей. То деньги заканчиваются, то этих специалистов просят помочь в других храмах.

– Которые, как и в советские времена, надо сдать к определенной дате, – перебила Лика, с досадой вглядываясь в полуразрушенные стены. – А до маленького Зареченска все руки не доходят.

Отец Алексей тяжело вздохнул.

– Неисповедимы пути Господни. Даст Бог, и в Спасо-Преображенскую церковь придут верующие, и молиться, и исповедоваться, и причастие принимать. А про храм Христа Спасителя зря вы так критически отзываетесь. Доброе дело сделано, богоугодное.

– Ну! – Лика оглянулась по сторонам и засунула руки в карманы джинсов. – И где же охрана?!

– Но я так понял, задержан еще какой-то человек. Зачем здесь теперь милиция?

– Все равно, – Лика отбросила с лица длинные светлые, перепутанные ветром волосы, – такие места надо охранять! Вы посмотрите, что творится! Ох уж это наше разгильдяйство!

Словно подтверждая ее слова, жалобно скрипнуло распахнутое порывом ветра небольшое окошко.

– Но храм пуст, утвари и икон в нем нет, – тихо сказал отец Алексей. – Только фрески.

– Знаете, с нашим народом, – Лика подергала за кольцо на потемневшей двери церкви, потом скептически посмотрела на окошко с торчащими в раме обломками стекла, – с нашим народом, который несет все, что под руку подвернется, надо всегда держать ухо востро. А как у вас с физподготовкой? Дверь закрыта, у кого ключи, не понятно. Будем лезть через окно?

Священник кивнул, и Вронская пошла к своему припаркованному неподалеку «фордику».

– Какая я практичная барышня! – прокричала она, открывая багажник. – Домкрат, запаска, аптечка. И, что теперь более чем кстати – фонарик! Отлично! Батарейки не сели!

Когда Лика, вручив отцу Алексею фонарь, завертела головой у окошка, священник предложил:

– Давайте я вас подсажу. Вы такая маленькая и… хрупкая… Или, может, лучше я сам осмотрю алтарь? Все равно ведь находиться там могут только священники. А женщинам входить в алтарь вообще запрещено.

Вместо ответа Лика вцепилась в подоконник и, упираясь ногами в стену, стала карабкаться наверх.

«Не надо меня трогать, – думала она, кусая губы от напряжения. – И так голова кружится от глаз, от голоса. От любви. Не уверена, что удержу себя в руках. Совсем не уверена. Опять, как пить дать, полезу целоваться. Нет, милый, не трогай меня, потому что я за себя не отвечаю».

Забравшись на подоконник, она уставилась в темноту, пытаясь различить хоть что-нибудь в прохладном сыром мраке. Но пришлось констатировать: ничего не видно. И почему-то становится немного страшно.

– Дайте мне фонарик, – прокричала Вронская.

Желтый прожектор света скользнул по стенам. Одухотворенные лики, огромные глаза. Как это могли замазать темной краской! Леса, доски, груды строительного мусора на полу…

Но окно расположено невысоко. Можно прыгать!

Через полминуты рядом с Ликой уже стоял отец Алексей.

– Вам в рясе, наверное, неудобно?

– Все в порядке, – священник перекрестился. – Давайте фонарик и ждите меня здесь!

– Хорошо, – пробормотала Вронская и опустилась на обломок какого-то ящика.

От волнения ее мысли путались. Неужели сейчас ей посчастливиться увидеть тот самый крест? А Володя, получается, был прав в своих подозрениях насчет причастности ФСБ. Задержан сотрудник этого ведомства. Неужели это он убил внуков своего коллеги? Вот мразь!

А отца Алексея все не было. Только желтый лучик света вспарывал темноту…

Сергей Филимонов посмотрел на приоткрытое окно и усмехнулся. Руки-то в наручниках. Но можно изловчиться, взобраться на подоконник, и поминай как звали. Неумело действует местная милиция. И задерживали его неумело. Ничего не стоило расшвырять появившихся у церкви милиционеров и удрать. Этого не произошло лишь по одной причине. Он делал все, что только мог, для того, чтобы разыскать крест. И если усилия насмарку, то это означает лишь одно. Все-таки не ему суждено отыскать эту реликвию и передать ее церкви. Не ему. Кому-то другому…

…Из близких родственников у него – лишь отец. Так получилось. В детстве это казалось совершенно непонятным. У всех ребят – если не братья и сестры, то уж бабушки-дедушки и мама – всенепременно. А у него – только папка. Почему?

– Мои родители на войне погибли, – объяснял папа. – Маминых родителей вскоре после Великой Отечественной тоже не стало. А мамочка умерла, когда тебя рожала. Не смогли ее врачи спасти. Быстро вытри глаза! Ты – мужчина, а мужчины не плачут.

И Сережа послушно утирал слезы. Папу нужно слушаться. Потому что отец – самый лучший. Вот скорее бы вырасти и стать похожим на него, такого сильного, высокого. И веселого, и доброго…

Всепоглощающая любовь дополнилась с годами таким же абсолютным уважением. Сергей рано узнал, где работает папа. И его привлекла не столько романтика профессии, сколько самоотверженность и преданность отца. Своему делу. Родине.

Будущая жизнь представлялась Сергею в общих чертах совершенно понятной. Окончание иняза, затем института национальной безопасности. И работа в спецслужбе. Рядом с отцом. Есть чей опыт перенимать, есть на кого равняться.

Но все вышло совсем по-другому. Не было ни совместных походов на работу в желтое здание на Лубянской площади. Ни раскрытия профессиональных секретов и навыков. Ничего…

Сергей вернулся в Москву из стройлагеря 15 августа. Финансово им с отцом тогда приходилось совсем туго, и он использовал любую возможность, чтобы заработать хоть что-нибудь. Сергей вернулся, и буквально через пару дней Москву заполонили танки.

Информации о происходящем было крайне мало, и душа изнывала от тревоги за отца.

Дозвониться, переговорить – невозможно. И, когда 22 августа в квартире вдруг ожил телефон, Сергей помчался к аппарату как сумасшедший.

– Анатолий Денисович в реанимации, – не здороваясь, сообщил папин коллега, Федор Борисович Греков. – У нас под окнами памятник Дзержинскому демонтируют. И как… На шее веревка, варвары! Давай срочно к отцу. С сердцем у него совсем плохо.

В реанимационное отделение госпиталя пускать не хотели. Тогда Сергей, совершенно себя не контролируя, просто оттолкнул загородившую проход медсестру и помчался вперед по коридору.

– Халат хоть возьми, – неслось вслед.

Он снова и снова распахивал двери палат, не мог остановиться. Папы нигде не было.

– Ты прошел уже! – кричала медсестра. – Возле ординаторской, туда.

Не папино лицо на подушке – чужое, бледное, заострившееся. Но эти капельницы на подставках, негромко тикающая аппаратура успокаивали.

– Как ты себя чувствуешь?

Отец открыл глаза и едва заметным жестом показал на стул.

– Садись. Мне надо много тебе рассказать. Мы никогда об этом не разговаривали. Я все собирался и не мог решиться. Сомневался, не верил. Но теперь я понимаю, что не могу уйти…

– Папа!

– Послушай. Просто выслушай. Ты знаешь, что мамины родители умерли, когда она была совсем малышкой. Три вроде года ей было тогда или четыре. По документам фамилия ее – Захарова. Мне кажется, это не настоящая ее фамилия. Предполагаю, что ее отец… после войны… по каким-то причинам поменял документы. У твоей мамы сохранился его блокнот. В нем указывалось что-то вроде плана нашего участка в Зареченске. Она хранила его, как память об отце. Там еще были стихи, записи личного характера. Ей и в голову не приходило обратить внимание на план. Но, когда я увидел этот блокнот, этот чертеж, то сразу отметил: одного из объектов на участке нет. И вроде бы никогда не существовало никаких построек в глубине сада.

– Папочка, отдохни, – не выдержал Сергей, с болью замечая: бледное лицо отца заблестело от пота.

– Я нашел там эту вещь, сынок. Нашел, посмеялся и забросил на чердак. Время тогда такое было. О церкви и Боге всерьез никто не думал. И даже когда родился ты и умерла Светлана, у меня и мысли не возникло, что это связано с крестом. Он валялся на чердаке в нашем доме в Зареченске, мы жили в Москве. Так прошло еще несколько лет. А потом, когда мы проводили лето в Зареченске, к нам приехал дядя Миша. Помнишь его?

Сглотнув подступивший к горлу комок, Сергей кивнул.

– Дядя Миша увлекался историей, – задыхаясь, продолжил папа. – И я вспомнил про крест. Миша забрал его с собой, показал специалистам. И объяснил, какая это вещь. У меня в руках оказался крест Евфросинии Полоцкой. Уникальная реликвия. Тогда-то у меня и появились предположения, что настоящая фамилия маминого отца была Прудников. Так как, покопавшись в архивах, я выяснил, что офицер под такой фамилией получил приказ вывезти крест из Белоруссии. Больше никакой информации об этом офицере не было… А реликвия… Я решил ее продать. Конечно, по голове меня в нашем ведомстве за такое бы не погладили. Но Миша сказал, что у него связи, что никто ничего не узнает. Его дача сгорела в ночь накануне сделки. Утром должен был прийти покупатель, принести деньги и забрать крест. Ночью вспыхнул пожар. Сгорело все, кроме креста. Миша вернул его мне и посоветовал передать этот предмет церкви. Но как? Я – сотрудник КГБ, я – атеист. И что, мне идти к попам? Тогда мы с Мишей решили поступить хитро… Теперь я понимаю, не хитро, а глупо…

Отец хотел еще что-то сказать. Его губы шевелились, но он уже не мог вымолвить ни слова.

Сергей выскочил в коридор и закричал:

– Врач! Сестра! Скорее!

Чьи-то фигуры склоняются над папиной постелью. Негромкий треск разбиваемых ампул, шприцы. И невыносимое осознание того, что папа есть, он рядом, где-то здесь. Только уже не на кровати…

Когда родился Дениска. Когда бывшая жена собрала вещи и ушла. Когда вдребезги разбилась налаженная жизнь. Только тогда весь этот разговор, до мельчайших подробностей, вдруг вспомнился. И Сергей пытался все выяснить, и разыскать крест, и вернуть его в Полоцк. Но ничего не получалось…

Как же он перепугался, когда убили Сашу и Никиту Грековых, и он вместе с Николаем Рахманько приехал на место, где разыгралась трагедия, и вдруг появилась та самая записка. Сергей был уверен, что ребята нашли крест. Возможно, пытались его продать. А такими вещами не шутят. Потом, после разговора с Федором Борисовичем, он узнал: отец в тот день, 22 августа, попросил коллегу захватить и его документы. Но не сказал, что с ними делать! Очевидно, что записка была подготовлена заранее. Когда под окнами бушует жаждущая крови толпа, меньше всего будешь думать о шифре. Очевидно, папа собирался все рассказать. Но не успел. Федор Борисович же обнаружил эту записку в своем архиве лишь спустя много лет. Ничего не понял, но выбрасывать, на всякий случай, не стал…

…Сергей вздохнул и посмотрел на часы. Скорее бы его повезли в Москву. Скорее бы все это закончилось. Наверное, по-другому ему суждено искупить эту вину. Невольную, но все же вину.

Бытие действительно определяет сознание, и не все и не всегда могут понять, как должно жить. Иногда жизнь проходит не так, как должна была бы проходить, но люди становятся лишь марионетками в театре своего времени. Но, видимо, для неба нет разницы – отцы, дети. Кровь-то одна. И логика совершенно другая. Казалось бы: если крест взяли, то стоит вернуть его на место, и страшное проклятие перестанет действовать. Опять ошибка. Наверное, все не так просто, искупление его вины будет в другом – в страдании, в наказании.

– Что ж, я готов ко всему, – пробормотал Сергей, не отводя глаз от циферблата. – Как медленно тянется время…

– Как раз собирался с вами связываться, – сказал следователь Валентин Тихомиров, пожимая руку Володе Седову. – Я объяснял свидетельнице Зацепиной, что буду обязательно с вами встречаться. Но Ольга Семеновна, как и другие сотрудники клиники, находится в таком шоке… И жалко их, и работать мешают. Обычная история. Впрочем, кому я это объясняю. Сами все знаете.

На простоватом лице Тихомирова, расчерченном ранними морщинками, читались такие искренние отчаяние и досада, что Седову показалось, будто он видит в зеркале свое собственное отражение.

Есть следователи, у которых за годы работы атрофировались вообще все эмоции. Смерть вчера, смерть сегодня и смерть завтра. Кому-то удалось защититься от вечного стресса толстой непробиваемой шкурой равнодушия. Но таких все-таки меньшинство. Не все привыкают, не все становятся черствыми и равнодушными. У большинства следователей все равно нет сил безучастно смотреть, как глупо и нелепо обрывается жизнь людей. Молодых или пожилых, полных надежд или отчаявшихся. Это всегда страшно, когда не имевшие проблем с соблюдением норм Уголовного кодекса честные граждане становятся жертвами невменяемой алчной мрази. И надо сделать все, чтобы ублюдки, которые не понимают элементарных прописных истин, отправились за решетку. Если не умеют вести себя нормально, то пусть смотрят на небо в клеточку. Только так, других вариантов в этом случае быть не может.

«Я рад, что мы с Валентином, кажется, мыслим одними категориями, – подумал Седов, пододвигая к себе том с материалами уголовного дела. – Всегда проще иметь дело с людьми, которые тебя понимают».

Он вчитывался в толково написанный протокол осмотра места происшествия, и перед глазами возникала точная, скрупулезно подробная картина произошедшего.

Тимур Антипов поставил машину марки «Лексус» на стоянку и возвращался домой. Его путь проходил через лесопарковую зону. В ста пятидесяти метрах от освещенной дороги, в глубине парка, и произошла трагедия. Преступник, видимо, преследовал Антипова от стоянки. И уже в парке Тимур Андреевич заподозрил неладное. На влажной после дождя земле сохранились следы, свидетельствующие о погоне. Отпечатки следов обуви Антипова стали четче, расстояние между шагами, как это бывает при беге, увеличилось, на ветках кустарников обнаружены повреждения в виде заломов. Но уйти у Антипова не получилось. Злоумышленник догнал владельца клиники «Ле Ботэ» и тяжелым тупым предметом с овальной травмирующей поверхностью, предположительно кастетом, проломил ему череп. На первый взгляд, можно было сделать вывод о том, что произошло убийство с целью ограбления. Как показал дежуривший в ту ночь на стоянке гражданин Колесников А.В., Антипов покинул автомобиль с портфелем в руках. На месте происшествия портфель обнаружен не был. Также у убитого не оказалось ни часов, ни документов. Однако уже на следующий день, в ходе опросов сотрудников клиники «Ле Ботэ», выяснилось: накануне Тимур Андреевич планировал провести сложную операцию. Но внезапно почувствовал себя плохо. Вбежавшая в его кабинет косметолог Ольга Зацепина обнаружила на столе пластического хирурга газету «Ведомости» со статьей, посвященной кресту Евфросинии Полоцкой.

– Как показала на допросе Зацепина, – сказал Валентин Тихомиров, закуривая сигарету, – Антипов увлекался антиквариатом. Там дальше в материалах дела вы увидите протокол обыска квартиры. У хирурга имелась довольно большая коллекция антикварных предметов, также мы видели книги, посвященные истории искусства. Обнаружены любительские видеозаписи, сделанные в Эрмитаже, Лувре, Прадо. Это подтверждает слова Зацепиной об увлечении Антипова антиквариатом. В клинику Тимур Андреевич прибыл в нормальном состоянии. Во всяком случае те, кто с ним общался, не сделали вывода о плохом самочувствии. До операции оставалось еще много времени, Антипов стал просматривать газеты. Похоже, что именно статья о кресте Евфросинии Полоцкой вынудила его покинуть клинику. Кстати, вся газета была испещрена ручкой; галочками, кружками, отрывистыми линиями. Мне кажется, это тоже является свидетельством волнения. Потому что на других, явно прочитанных хирургом газетах, никаких пометок не имелось. Так что портфель, часы и документы преступник мог похитить для отвода глаз, для введения следствия в заблуждение.

– Кстати, а что по предполагаемому преступнику? – поинтересовался Седов и похлопал себя по карманам. Конечно же, пачка «Винстона» осталась в кабинете. «На пенсию пора с такой рассеянностью», – огорченно подумал Володя и спросил: – Я возьму сигарету, ладно?

– Да, конечно. А по преступнику… Тело Антипова обнаружила женщина. Фамилия из головы вылетела, гляньте там, в материалах, если нужно. Она тоже ставила машину на стоянку и тоже возвращалась домой. Не судима, замужем, работает, есть ребенок. В общем, подозрений о ее причастности у меня не возникло. Результатов вскрытия Антипова еще нет, но эксперт, выезжавший вместе со мной на место происшествия, предполагал, что около двух часов прошло между наступлением смерти и обнаружением тела. По первым допросам никакой конкретики в этом плане нет. Будем работать дальше.

– Распечатку телефонных звонков получили? – Седов последний раз затянулся горьковатым дымом и раздавил окурок в пепельнице. – Меня интересует, с кем Антипов говорил накануне гибели?

Валентин кивнул:

– И меня это интересовало. Почти двадцать звонков Тимур Андреевич сделал по номеру, зарегистрированному на некоего Иванченко Леонида Сергеевича. Но, как выяснилось, Иванченко лишь оформляет сим-карты на свой паспорт. Занимается этим давно, учета клиентов не ведет. Разговаривавший с ним опер уверяет, что вроде как Леонид Сергеевич испуган, и переживает, и помочь хочет. Но пока не может вспомнить подробностей. У него уже лет пять такая подработка к пенсии. Действительно, можно и запамятовать. А в настоящий момент абонент, с которым связывался Антипов, отключен.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Володя, нервно расхаживая по кабинету. – У меня в округе убито трое мальчишек, занимавшихся поисками креста Евфросинии Полоцкой. Но как в их компанию затесался этот хирург? Да, вроде бы похоже, что Антипов интересовался реликвией. Но если это совпадение? Не знаю, Валентин. Не понимаю, как все это связано, и…

Седов собирался сказать, чтобы Тихомиров повременил с передачей дела, но его прервал звонок сотового телефона.

От тонкого взволнованного голоска Вронской стало стыдно. Да, он забыл сообщить милиции Зареченска о том, что ожидается приезд его людей. Совсем из головы вылетело. Но ничего, сейчас все уладится.

А потом стыд исчез.

– А офицера ФСБ тоже отпустить? – поинтересовался милиционер, и от этого вопроса из воздуха почему-то испарился кислород.

Задыхаясь, Седов опустился на стул. Он ждал пояснений. И предполагал, чье имя ему назовут, и очень хотел ошибиться.

– Сергей Филимонов, – прозвучало в трубке.

У Седова невольно вырвалось:

– П…ц!

Валентин вопросительно поднял брови, и Володю как прорвало:

– Валик, я дурак! Я полный идиот, я кретин! Все это время убийца орудовал у меня под носом!

Радость Снапа не поддавалась описанию. Он бросался Лике на грудь и, едва не сбив ее с ног, норовил лизнуть в лицо. Потом убегал в коридор, делал круг почета, возвращался в прихожую и плюхался на живот, подставляя спину под руки хозяйки. Через секунду переворачивался и, колотя хвостом по полу, требовал, чтобы ему почесали брюшко. Затем снова прыгал, потом опять крутился волчком.

– Все-все, я пришла, – устало пробормотала Лика, отворачиваясь от холодного, тычущегося в лицо носа собаки. – Снап! Веди себя прилично! Как тебе не стыдно! Ты меня сейчас уронишь!

Пес отпрыгнул и возмущенно тявкнул, давая понять, что ему ни капельки не стыдно. И, вцепившись зубами в лежавший на полу коричневый кожаный поводок, снова рванул к хозяйке.

Лика посмотрела на часы. Да, поездка в Зареченск заняла много времени. Но не настолько, чтобы Снапуха действительно измучился в ожидании прогулки. Ему уже больше года, два выгула в день достаточно. А утром пес побегал по парку, так что теперь все эти страдания – не более чем театральный эффект.

– Ты – моя наглая хитрая собака, – вздохнула Вронская. – Ладно, что с тобой сделаешь. Гулять так гулять. Пошли!

Снап довольно взвизгнул и бросился к двери.

Лика летела вслед за рвущимся с поводка псом, и у нее даже не было сил, чтобы прикрикнуть на вредное животное.

Разочарование опустошило ее всю, целиком и полностью.

…Отец Алексей час осматривал алтарь Спасо-Преображенской церкви. Потом, устало опустившись рядом с Ликой на пол, рассказывал про то, что святыня разорена. Нет иконостаса, отделяющего главную часть храма от средней. Нет и святого престола, на котором происходит таинство святого Причастия. От жертвенника тоже уцелели лишь обломки.

Лика слушала, и, срываясь на крик, требовала, чтобы отец Алексей снова вернулся в алтарь, еще раз все осмотрел, простучал стены, пол, все обломки, все, что только имеется. И снова ждала. Но священник опять вернулся ни с чем.

Тогда она, отобрав фонарик, приблизилась практически вплотную к возвышению в центре храма, и, осветив находящееся справа небольшое углубление, издала радостный возглас.

– Это ризница, – устало пояснил отец Алексей. – Для хранения одежд используется, утвари. Я там тоже все осматривал. Прошу, только не ступайте на солею и тем более на амвон. Грех…

Еще час Лика провела, методично простукивая стены, колонны и пол церкви. Но все оказалось безрезультатно.

Эмоции отца Алексея остались для Вронской загадкой. На обратной дороге в Москву он увлеченно читал Евангелие.

Лика, горя желанием пожаловаться на неудачу, набрала номер Седова. Но следователь, быстро уточнив, все ли в порядке, нажал на кнопку отбоя. А потом просто сбрасывал звонки.

…– Короче, Снап, это просто какой-то кошмар, – подвела итог невеселых воспоминаний Лика. – Мы ничего не нашли. И я даже не ожидала, что это окажется так невыносимо больно. Наверное, я действительно много узнала о трагической истории этой реликвии. И мне до слез жаль погибших людей. В общем, теперь мысль о том, что все это было напрасно, просто сводит меня с ума.

Пес прекратил тянуть поводок и едва заметно вильнул хвостом.

– Что, домой? Ты уверен?

Снап посмотрел в сторону арки, потом перевел взгляд на хозяйку, и Вронская быстро зашагала к подъезду. Усиливающийся ветер бесцеремонно забрался под майку, царапал холодом, заставляя ускорять шаг.

Протереть Снапу лапы. Насыпать в миску корма, смешать его с консервами. Поменять воду в жестяной миске. Заварить себе крепкий чай, сделать пару бутербродов…

Лика выполняла все эти обычные действия неосознанно, механически.

Мысли неотступно возвращались в Зареченск. Очевидно, что тот, задержанный в провинциальном городке, человек тоже креста не нашел. Если их с отцом Алексеем повязали прямо на подъезде к храму, то, скорее всего, и предшественника постигла та же участь. Более того, кажется, сворачивая на узкую проселочную дорогу, ведущую к храму, она даже притормозила, пропуская «уазик». Скорее всего, злоумышленник уже был там. Его милиционеры отвезли в отделение, а потом быстренько вернулись за ними, очередными визитерами. Поэтому парни и выскочили, двое из ларца, из кустов. Напрямую бежали, торопились. Однако, если бы удалось обнаружить реликвию, уж эти простодушные стражи порядка всенепременно бы проболтались. Как миленькие. Несмотря на то, что «указаниев» не было.

Возможно, крест вообще украли намного раньше, в ходе реставрационных работ.

Не исключено, что сами художники к пропаже отношения не имеют. Храм не охраняется, при желании туда можно проникнуть. Может, кто-то так и сделал в поисках наживы. И отыскал крест.

Или же… Или же крест все еще находится в Спасо-Преображенской церкви. Просто пока его обнаружить не удалось.

– Да, этот вариант мне нравится больше всего, – пробормотала Лика, поглаживая уткнувшуюся ей в колени морду Снапа. – В конце концов, будем рассуждать логически. Очевидно, что этот храм никогда строго не охранялся. И реставрационные работы там велись, как говорит отец Алексей, еще в советские времена. И видимо, человек, прятавший крест, учитывал все эти аспекты. Значит, там было какое-то надежное место. Очень надежное…

Залпом допив чай, Лика ополоснула чашку и пошла в спальню, включила компьютер. Верный Снап притащился следом, забрался под стол и с гулким, испугавшим бы непривычного человека стуком рухнул на пол.

«Спасо-Преображенская церковь в Зареченске», – подключившись к Интернету, задала Лика параметр поиска.

«Одна из главных достопримечательностей нашего города…» – жизнеутверждающе начиналась первая же найденная статья.

– Да уж, достопримечательность! А в каком состоянии, – пробубнила Вронская, открывая снимки храма. – Ого, а и фрески, оказывается, даже фотографировали. Какая красота и какое варварство! И…

Она умолкла, пристально вглядываясь в экран.

Не может быть!

Не может быть, но… Вот, на части открытой реставраторами фрески различается святой престол, а на нем семисвечник и запрестольный крест.

Получается, это тоже алтарь! Храма на Широкой, как и указано в записке. Но только алтарь, изображенный на фреске!

Скопировав картинку, Лика загрузила программу просмотра графических изображений и увеличила фотографию. В слабо различимой под росписью и штукатуркой кирпичной кладке угадывается что-то похожее на цемент. Везде, кроме участка в правом верхнем углу. Возможно, там камень не скреплен раствором. Возможно, без многократного компьютерного увеличения, простым невооруженным глазом этой особенности даже и не видно! Тайник?! Надо бы проверить!

Бросив еще один взгляд на экран, Лика выключила компьютер.

На часах половина второго ночи. Звонить отцу Алексею уже поздно.

Седов?

Вронская набрала номер следователя, выслушала равнодушное «абонент отключен или находится вне зоны действия сети» и упрямо тряхнула светлыми кудрями.

– В конце концов, одной даже лучше! – пробормотала она. – Никто не будет ни мешать, ни советовать. Так, мне надо надеть свитер, потому что на улице похолодало. Взять нож – а как еще камень или даже целую плиту извлекать. И батарейки для фонарика…

Через десять минут она завязала кроссовки, забросила на плечо рюкзачок и прокричала сонному, вышедшему в коридор Снапу:

– Пока, Снапкин! Веди себя прилично, я скоро вернусь…

Едва слышно потрескивает, оплывая, тонкая свеча в голубом фарфоровом подсвечнике. В покое пахнет ладаном, после вечерней службы этот запах до утра благословляет каждый закуток в церкви. От икон в золотистых окладах, озаряемых красными и синими огоньками лампад, исходят свет, тепло, благодать Божья.

Отец Алексей, оторвавшись от записей, посмотрел на просветленный лик Николая-угодника, мысленно попросил воспомоществления в делах, и вновь склонился над бумагой.

После недавней поездки в Зареченск он совершенно четко понял, о чем будет говорить в проповеди.

Как и Лика, многие люди страшатся самих себя, потому что, найдя себя, человек находит Бога. Так зарождается бег к внешнему – к делам, сиюминутным задачам, мгновенно возникающим все новым и новым потребностям, никогда не заканчивающимся радостям и соблазнам. Человек все более и более начинает бояться самого себя. И разменивает глубину свою на внешнюю суету. Боязнь самого себя есть боязнь Бога как непонятного, неизведанного, сильного.

У каждого своя дорога к Всевышнему. Рано или поздно Господь со своей любовью приходит в каждое сердце, и грешное, и тронутое неверием, всякое. Люди, ощутив это так же ясно и непреложно, как видят показывающееся из-за горизонта солнце, понимают величие Господне. Но снова в душах появляется страх. Начинает казаться, что жить по вере и исполнять волю Божью – это трудно. Что надо совершать большие дела, решать сложные задачи, что требуется полная самоотверженность, всецелая преданность, отречение от всего земного. И уже многие решают смириться, думая, что не в силах справиться, что тяжел крест, что не по плечу громадная ноша. Как согрешившие Адам и Ева, начинают избегать Господа. Но не требует цветок целого моря воды. Ему достаточно полстакана, и он снова полон сил, оживает, радует глаз своей зеленью. И умирающему от голода не нужен пуд хлеба. Всего лишь куска будет довольно, чтобы организм его восстановился. На пути нашем земном мы можем сделать много добрых дел. И пусть это маленькие дела. Пусть простые. «И кто напоит одного из малых сих только чашею холодной воды, во имя ученика, истинно говорю вам, не потеряет награды моей», – говорил Иисус.[40] Каждый может творить добро, и даровать любовь, и делать добрые дела. Но, делая добро, выполняя волю Господа, следуя по указанному Им пути, не надо и эгоистично стремиться утяжелить свою ношу. Не дает Господь человеку ничего, что не по силам его. И требование большего, и непокорное роптание – это опять дорога к внешнему, путь из духовной глубины, бег не в том направлении…

«Не обладает Лика смирением, – подумал отец Алексей, отложив ручку. – Нет воли Господа, чтобы крест Евфросинии Полоцкой вернулся к людям. Но Лика не может этого понять и принять. Ах, как же ей объяснить, что малое, самое легкое добро творить на земле предписано человеку, а все само сложное Творец на себя взял. „Смотри на действование Бога: ибо кто может выпрямить то, что Он сделал кривым“.[41] Но как объяснить? Найти бы те слова.»

Он собирался вновь вернуться к тексту проповеди. Но… так некстати вдруг вспомнился тот поцелуй… и ее умоляющие зеленые глаза… нет, все правильно, что удалось устоять перед искушением… винить себя не в чем… но и забыть невозможно… А потом вдруг волнение бушующей бурей неожиданно заполонило душу.

– Лика? Она в беде? Предчувствие чего-то темного становится все сильнее, – прошептал священник, разыскивая среди вороха бумаг и книг сотовый телефон.

Часы на дисплее равнодушно показывали два часа ночи.

Но все же отец Алексей, вспомнив, что Лика говорила о своей привычке работать ночами напролет, набрал номер Вронской.

«Абонент отключен или находится вне зоны действия сети».

«Она же говорила, что журналисты никогда не отключают сотовый, – вспоминал священник, задувая свечи. – Что иногда это так неудобно. Номер уже узнали поклонники ее книг, и иногда она едва задремлет, и кто-то звонит, просит автограф или вовсе просто молчит… Беда, с ней случилась беда, что же делать?»

Первый порыв – броситься за помощью к следователю. Но, выйдя из церкви, священник не увидел в находившемся напротив здании прокуратуры ни одного горящего окна.

Ноги сами понесли его к машине. Он завел нервно всхлипнувший мотор и осторожно тронулся с места.

«Она в Зареченске, – решил отец Алексей, переключая передачу. – В Спасо-Преображенской церкви нет связи. Когда я был там, до меня пытались дозвониться, и ничего не вышло. Неужели она среди ночи помчалась туда? Наверное, решила еще раз осмотреть алтарь. Хотя я заглядывал в каждый закуток и объяснял: бесполезны дальнейшие поиски».

Дорога по пустынной трассе заняла меньше часа, небо едва начало светлеть новым утром.

– Она действительно в храме, – прошептал священник, останавливая «Жигули» рядом с Ликиным автомобилем. – Вот только увижу ее в алтаре! Объясняй не объясняй, все по-своему делает!

Он быстро подтянулся, забрался на подоконник, и…

Все произошло в считаные мгновения. Стоящая на лесах Лика вытащила из колонны камень. И яркое, во сто крат сильнее желтого фонарного пятна, прилепившегося к потолку, сияние полилось из отверстия. Вронская осторожно вытащила крест. Крест! И отец Алексей успел подумать, что он невероятно красив, он божественен и не поврежден вовсе. Потом откуда-то из темноты метнулась тень, и Лика вместе с реликвией полетела на землю. И из темноты же в направлении окна просвистел камень. Отец Алексей инстинктивно отшатнулся, потерял равновесие и скатился на росистую траву.

– Милиция! Уходим! – прокричал мужской голос внутри храма.

Какая-то часть смятенного сознания понимала: в храме находятся люди, люди с недобрыми намерениями, возвращаться туда опасно.

Но… как же Лика?

Отец Алексей подтянулся и, вскарабкавшись на окно, зажмурился.

Яркий, молочно-белый свет слепил глаза. Он был таким сильным, что пришлось прикрыться ладонью.

Священник шагнул на подоконник, потом прыгнул внутрь, к распластанным на полу телам, к сидевшей, задрав голову, Лике.

– Э-это ч-что?! – едва слышно спросила, обернувшись, Вронская.

Из центрального купола церкви водопадом низвергался световой поток. Он обминал возносящуюся вверх фигуру в монашеском, но белоснежном одеянии.

Сверкает золото креста Евфросинии Полоцкой, переливаются драгоценные камни. Уносит Ангел на небо поруганную людьми святыню…

Когда предрассветные сумерки снова заполнили храм, сквозь застилающие глаза слезы отец Алексей разглядел: Лика поднялась, склонилась над лежащими без сознания мужчинами.

– А эти гады дышат, – пробормотала она и, задрав свитер, вытащила из джинсов кожаный ремень. – Помогите мне, пожалуйста. Они сильные, надо их того, повязать…

Невольно улыбаясь, отец Алексей покачал головой и, взяв ремень, стал его закручивать на запястьях ближайшего, длинноволосого, мужчины.

– Хм, где мой рюкзак? – Лика осмотрелась по сторонам. – Ага, внимание, смертельный номер. Знаете, как мои книги пиарят? Леди-детектив, вы ж понимаете. Не, ну на телевидение я в костюме и на шпильках хожу. Леди так леди. Но видели бы телевизионщики мой рюкзачок… Отлично! Ринговку Снапкину я так и не достала. Держите!

Она протянула узкую капроновую веревку, одобрительно кивнула:

– Да, вы его покрепче. Кстати, вот, там у колонны еще ножик валяется. Я все понимаю, не убий и все такое. Но эти ж гады агрессивные, так что вы не теряйте бдительности! Я сейчас в машину сбегаю и вам еще буксировочный тросик сброшу. Вы их для пущей верности друг к дружке привяжите. А я поеду милицию разыскивать. Сами мы их из церкви ни за что не вытащим. К тому же это опасно!

– Подождите! – отец Алексей схватил ее, намеревавшуюся ускользнуть, за руку. – Вы… вы тоже это видели?

– Да. Я не понимаю, что это было. Кажется, вот этот мужик с короткой стрижкой потянул меня вниз, и я упала с лесов. Крест, довольно тяжелый, находился в моих руках, я это точно помню. Потом меня как выключили. Пришла в себя от огромного теплого луча света. От яркого свечения глаза заболели. Но – лишь на секунду, потом боль прошла. И… белая фигура, в руках крест… Мне… мне сейчас так хорошо, как никогда в жизни не было, точно. Я стараюсь об этом не думать. В голове не укладывается. Вот и несу полный бред. Это нервное. Но…, – она лукаво улыбнулась. – Отец Алексей, согласитесь, лучше бы вместо креста исчезла парочка этих товарищей!

«Прости ее, Господи, – подумал священник. – У нее доброе сердце. Только иногда она не ведает, ни что творит, ни что говорит».

«Как хорошо».

Это была первая мысль, возникшая в сознании Андрея Ларионова.

Тепло, покой и умиротворение заполонили душу. Невообразимые, неописуемые, всеобъемлющие. Оглушительный, теплый яркий свет, и…

Он пошевелился, понял, что лежит на какой-то жесткой поверхности. Открыл глаза, рывком поднялся.

«Все плохо, – понял Ларионов, быстро оглядываясь по сторонам. – Я нахожусь в тюрьме, в „одиночке“. Меня задержали. И, наверное, этого придурка-буддиста тоже. Все очень, очень плохо…»

Он рывком сел на койке. И поморщился. Из угла камеры нестерпимо несло хлоркой и человеческими испражнениями. Едкий запах завладел несколькими метрами пространства. И некуда ему вырваться: зарешеченное мутное окно наглухо задраено.

Прикрученные к полу железные скамейка и стол. Ржавый умывальник с мерно капающей водой.

Страх. Тоска…

«Надо взять себя в руки, – подумал Андрей, скрипнув зубами. – Надо взять себя в руки и обдумать, что говорить на допросе. Потому что придурок-буддист сдаст меня со всеми потрохами. Он знает немного, но того, что ему известно, достаточно для того, чтобы эти вонь и убожество не заканчивались еще очень долго. Или, может быть, даже остались навсегда».

В институте «Мосстройжилпроект», рассуждал Андрей, никаких свидетелей нет. Иначе уже давно бы пришли по его душу. Но в тот день, когда он привозил заказ для фирмы «Технология», в кабинке вахтера никого не было – ни симпатичной девушки, ни строгого седоволосого старика, вечно уткнувшегося в книгу. А еще не работал внутренний телефон. Дозвониться до своей фирмы и выяснить городской номер «Технологии» показалось более сложной задачей, чем самому доставить заказ…

…Такие модели компьютеров он видел только в разделе новинок на специализированных сайтах. Супермощные, высокопроизводительные. Не смог устоять, не удержался. Руки сами потянулись к клавиатуре, ожил дремавший монитор, и…

«Рыжий Дэн Браун». Так называлась папка, ярлык которой был размещен прямо на рабочем столе.

Технические достоинства компьютера быстро перестали волновать. Андрей бегло просмотрел файлы, снял болтавшуюся на шее флэшку и переписал информацию. И из этой папки, и из других, содержавшихся на жестком диске.

Компьютер принадлежит студентам, понял он, разместившись в салоне своей «девятки» и включив ноутбук. Студентам 2-го курса факультета журналистики Института социологии, политологии и предпринимательства Саше и Никите Грековым. Об этом свидетельствовали многочисленные доклады и курсовые работы, тексты которых хранились в машине. Кто такой «Рыжий Дэн Браун», тоже можно было понять без труда. Довольно качественные, хоть и явно сделанные мобильным телефоном фотографии в фотоархиве назывались то «рыжий», то «Браун», то «Колька Вадюшин». Внешность молодого человека можно было назвать заурядной, если бы не огненно-рыжие, очень яркие волосы. А еще в фотоархиве имелись снимки, видимо, самих Грековых. На какую-то секунду ему показалось, что в глазах двоится. Два совершенно одинаковых лица, как две капли воды, различить невозможно…

Чем больше Андрей знакомился с информацией, тем сильнее становилось волнение. Эта троица явно что-то затевала. Собиралась написать книгу? Разыскать уникальную реликвию, крест Евфросинии Полоцкой? Это нельзя было оставлять без внимания…

Через несколько часов, отыскав номер Грековых, Андрей смело набрал цифры. С его-то количеством сотовых и сим-карт, зарегистрированных на людей, которых он в жизни никогда не видел, можно безо всяких волнений делать любые звонки.

– Да, мы занимаемся поисками, – раздался в трубке тонкий мальчишеский голос. – И у нас есть точная информация о том, где находится крест. Правда, она в зашифрованном виде. Мы можем продать вам эту записку. Интересует? Тогда давайте встретимся сегодня вечером на «высотках»…

Пацаны ссорились. Пацаны ругались. Не различить, кто из них Саша, кто Никита. Похожие лица, совершенно одинаковые фигуры. Один из них, понял притаившийся за горкой стройматериалов Андрей, предлагает вообще не продавать записку и уйти. Второй кричит, что нужны деньги.

– Все, я домой, – заявил один из парней. – Ты с ним договаривался, ты и разбирайся теперь. Я не понимаю, зачем нам пара тысяч, если мы можем получить намного больше.

– Подожди! Давай просто ценник поднимем.

– Ты дурак! Ты не догоняешь, эту вещь можно толкнуть за немереный баблос! И, в конце концов, это я вспомнил, что еще в детстве мы залезли в сейф деда и увидели эту записку!

– Ладно, хрен с тобой. Пошли. Но ты не прав!

Медлить было нельзя. Андрей выскользнул из своего укрытия и спокойно сказал:

– Здоров, ребята. «Кинуть» хотите? Так дела не делаются.

Переглянувшись, парни бросились на него с кулаками. Уклоняясь от первого удара, он успел заметить: один из пацанов засунул в карман кожаной куртки бумагу.

Не покалечить, но усмирить. Попытаться все выяснить. Мальчишки слабые, однако чрезвычайно настырные.

Андрей ставил блоки, делал подсечки. И вдруг отвлекся, и по челюсти сразу кто-то сильно вмазал.

К ним, дерущимся, разгоряченным, бежал мужчина в камуфляже. Бежал быстро, профессионально.

«Милиция? – испугался Андрей. – Только этого мне не хватало. Или приятель этих козлов? А, один хрен, все равно бы этим закончилось…»

Он сунул руку в карман куртки, снял пистолет с заранее навинченным глушителем с предохранителя и быстро сделал два выстрела.

Потом метнулся к тому, еще стонавшему, парню в кожаной куртке, выхватил белый клочок бумаги. Хотел добить корчащегося от боли пацана, но, оглянувшись, понял: нет ни секунды, вот-вот мчавшийся мужчина окажется на стройке. Надо скрываться, убегать как можно скорее, еще мгновение – и будет поздно.

Добравшись до припаркованного во дворах автомобиля, Андрей быстро юркнул в проем перед задним сиденьем, сгруппировался, прикрылся пледом.

Интуиция подсказывала: уезжать нельзя, задержат. К тому же оружие все еще при нем, с такой уликой не отвертишься.

Андрей сидел в душном автомобиле, пытался осознать, что произошло, и… млел от гордости. Он не испугался. И все идет по плану. А пацаны… все равно они были не жильцы. Даже лучше, что все произошло так быстро, без предварительной подготовки, без измотанных нервов. Все уже случилось. Самое неприятное позади, он справился. Теперь надо не попасть в руки милиции и решить, как действовать дальше…

В принципе, прикидывал Андрей, случившееся полностью укладывается в заранее разработанную схему. Исполнитель – Василий Рыжков, его приятель периода неудавшейся криминальной деятельности. Васька никогда не был особо сообразительным. Конечно, с новой внешностью Андрей сам себя не узнает. Но Василий мог бы насторожиться, когда пару раз проставлявший пиво новый знакомый вдруг предложил серьезное дело. Но он ничего не заподозрил, даже не понял, с кем общается. Вместо мозгов у Рыжкова – калькулятор. Тем лучше, тем лучше. Итак, Васька – исполнитель. А заказчик – помешанный на антиквариате пластический хирург Тимур Антипов, делавший Андрею ринопластику. Обоим, как было обещано, подбросят пару-тройку вещей, которые заставят ментов сделать именно этот вывод. Не для правоохранительных органов расклад окажется иным. Но, в любом случае, его дело – сторона. Никто ничего не узнает, все сработано чисто. Надо только не загреметь сейчас в милицию. И все будет в шоколаде.

«Свою задачу я уже выполнил, – успокаиваясь, подумал Андрей. – А крест этот разыскивать смысла нет. Но все-таки любопытно. Кстати, что там в этой зашифрованной записке?»

Он сунул руку в карман джинсов, вытащил бумагу, немного отогнул плед. И заматерился. Листок бумаги был совершенно чист. Неизвестно, приносили ли пацаны с собой оригинал записки. Но «обманку» приготовили, факт…

Рядом с «девяткой», почти вплотную, припарковался автомобиль. Впервые звук резко открываемой соседней двери, царапающей корпус его авто, не вызвал у Андрея раздражения.

«Все-таки московские дворы, битком забитые машинами, в данном случае – очень даже неплохо», – думал он, прислушиваясь к происходившему на улице.

Милицейские рации трещали, к сожалению, слишком часто. И Ларионов стал опасаться, что скоро рассвет, и люди пойдут на работу, и ему придется до сумерек задыхаться в своей машине.

Он высунул голову из жаркого пледа и онемел. Какого-то мужика в яркой оранжевой куртке выворачивало прямо на его машину. Проблевавшись, алкаш отошел к мусорным ящикам и, пошатываясь, принялся собирать на совок ошметки мусора.

«Спецодежда дворника? Почему бы не попробовать?» – пронеслось в голове.

Убедившись, что кроме пьяного мужика на улице никого нет, Андрей вышел из машины.

Увидев пятисотрублевую купюру, дворник отбросил метлу, потянулся к деньгам.

– Куртку мне дай. Я… помочь тебе хочу. А ты пока за пивом сбегай.

– Пиво – это неправильная постановка вопроса, – мужик икнул и сбросил куртку. – Пиво – не водка. Водка…

Окончания фразы Андрей не услышал, так как дворник, еле стоявший на ногах, как-то очень резво испарился.

«Выбросить пистолет? – думал Ларионов, поднимая совок и метлу. – Или он еще понадобится?»

Он понимал, что мимо может пройти патруль. И, методично шоркая метлой, готовился к этому. Но звук приближающихся шагов все равно раздался неожиданно. И заставил пожалеть об этой паре минут, потраченной на то, чтобы осмотреться, пожалеть о том, что покинул салон машины, пожалеть обо всем.

Поскольку треска раций не было слышно, Андрей решил украдкой оглянуться. И увидел нервно озирающегося по сторонам рыжеволосого парнишку с большим рюкзаком.

Коля Вадюшин. Рыжий Дэн Браун. Тот самый, третий студент. Слишком примечательная внешность, чтобы ошибиться.

Он пытается скрыться? Но почему? Знает, где крест? В любом случае, хорошо бы все выяснить…

Андрей подхватил совок, метлу, а также вдруг замеченное возле мусорных контейнеров ведро и с независимым видом демонстративно отправился следом. Опасавшийся преследования Коля к шествующему в том же направлении «дворнику» отнесся совершенно спокойно, даже не насторожился.

Вася Рыжков, поднятый среди ночи телефонным звонком, сработал четко. И успел примчаться, перехватить парня, когда тот входил в метро.

Проводив глазами Васю, едва заметно махнувшего рукой, Ларионов повернулся и обмер. Менты…

Но Андрей справился с неимоверно сильным желанием броситься наутек, склонился над совком, сделал вид, что сгребает окурки, крышки от пивных бутылок. И облегченно вздохнул, кожей ощутив, как чужой взгляд задержался на нем лишь доли секунды.

Потом возле обочины притормозил «жигуленок». Андрей внимательно рассмотрел водителя, который, позевывая, развернул газету, и решил: «Надо сматываться. По виду, вроде как „бомбила“. Была – не была».

И прямо со всеми уборочными причиндалами направился к машине.

– Расплатиться-то сможешь? – скептически осмотрев куртку и метлу, поинтересовался водитель.

– А что, дворники – не люди?

От этого будничного разговора страх и сковывавшее все тело напряжение исчезли.

В общем, все прошло более-менее нормально. Через пару дней Андрей забрал свою тачку и уже мысленно готовился к тому, что все будет закончено.

То, что Вася убил студента, его особо не волновало. Но потом выяснилось: Антипов ведет себя слишком нервно. От него пришлось избавиться при помощи Рыжкова. А затем привязался этот длинноволосый хлюпик…

Неизвестно, с кем он связан. Не понятно, кому и что успел разболтать.

Поэтому пришлось понаблюдать за ним пару дней.

Да, это было неправильное решение. Следовало бы не вестись на его посулы, что он вот-вот узнает, где находится крест. А решить вопрос радикально. Тогда все было бы в порядке…

… – Он меня заложит, – прошептал Андрей, с отчаянием запуская пальцы в волосы. – Он расскажет про Антипова. А дальше пошло-поехало. И я никогда отсюда не выйду!

Дверь камеры с лязгом отворилась.

– Вы свободны, – равнодушно сказал милиционер. – Пойдемте на выход.

Андрей шел по узким коридорам. Останавливался у преграждавших путь решеток, отщелкивающихся благодаря ключу в руках провожатого. И точно знал, куда направится, когда выйдет на свободу…

Карп нес полный бред. Володя Седов этому бреду внимал, и ему казалось, что начальник сошел с ума. Или – что с ума сошли все окружающие. А адекватен только он один. Но это все равно ни капельки не помогает понять, что происходит.

…Накануне он далеко за полночь допрашивал Сергея Филимонова. Чекист отрицал свое прямое участие в убийствах близнецов Грековых, а также Коли Вадюшина и Тимура Антипова. Однако свой интерес в этом деле объяснил. История оказалась долгой, и Седов поймал себя на том, что окончания еще не предвидится, а глаза уже определенно слипаются. Глянул на часы – полпервого. Куда продолжать допрос? Не гестаповец же он, в самом деле!

Утром выяснилось – в Зареченске задержаны еще двое людей, уже доставлены в СИЗО, размещены в камерах. А Сергей Филимонов настаивает на срочной встрече. Не заезжая в прокуратуру, Володя помчался к Филимонову.

И тот, глядя в глаза, заявил о том, что убил всех четверых!

– Очень хорошо, – мысленно матерясь, констатировал Седов. – Где вы взяли пистолет Стечкина, из которого убили Грековых?

– Купил. У кого – не помню, – быстро ответил Филимонов.

– Откуда у вас кастет, которым был убит Вадюшин? В качестве удавки, которой был задушен Антипов, вы использовали ремень для брюк?

И, не дожидаясь ответа, Седов заорал:

– Близнецов убили из «ПМ»! Смерть Вадюшина наступила вследствие тяжких телесных повреждений! Вы мне долго еще голову будете морочить?!

– Я говорю правду, – твердо сказал Сергей. – У меня было время обдумать свои показания. И я решил все рассказать честно. А вчера да – пытался выкрутиться, отрицал свою вину.

Седов нервно забарабанил пальцами по столу. Да, пожалуй, он начинает понимать тех, кто на дух не переносит сотрудников «конторы». Втемяшится такому какая-нибудь хрень в голову – и стоит на своем, баран упрямый. А рожа-то, рожа какая, да вы только посмотрите на него! Непроницаемая, невозмутимая. Осунувшаяся после бессонной ночи. Но – сама уверенность, ты ж понимаешь. Кажется, предстоит долгий разговор. Но ничего. Сейчас придется объяснить про следственные эксперименты с детальным воспроизведением картины случившегося. Растолковать, что человек, который не был на месте преступления, никогда не сможет ни рассказать, ни показать, как занимался душегубством. Потому что есть экспертизы, все отмечено, запротоколировано. И выкрутиться – невозможно. Даже если ты сотрудник ФСБ. Или… или это все игра, рассчитанная на то, чтобы просто потянуть время? Но зачем? А ничего, тоже выяснится.

Для себя следователь решил: пока не «расколет» Филимонова, из СИЗО не выйдет.

Но тут позвонил Карп и категоричным тоном потребовал предстать пред свои начальственные очи…

…Когда Володя приехал в прокуратуру, начальник, отводя глаза, равнодушно сообщил, что в связи с задержанием сотрудника ФСБ надо оформить материалы дела для передачи в следственный отдел этого ведомства. Человек, дескать, во всем сознался. Но, поскольку в силу специфики своей работы он имеет отношение к гостайнам и госсекретам, дальнейшие следственные действия рядовой прокуратуре проводить нецелесообразно. А двух других задержанных в связи с признательными показаниями Филимонова надо отпустить. Все документы подписаны, отправлены в СИЗО, и сейчас Александр Рубинов и Андрей Ларионов уже на свободе.

– Или я псих, – прервал монотонный поток сознания Карпа Володя. – Или вы тут с ума все посходили. Вы можете мне объяснить, что происходит? Я вам клянусь, накануне Сергей Филимонов давал абсолютно другие показания. И он «плывет» в своем признании так, что даже не надо доводить дело до следственного эксперимента. Он абсолютно не в курсе подробностей произошедшего. Не знаю почему, но он себя оговаривает! И с какой стати вы, не дождавшись даже результатов допросов, отпустили Рубинова и Ларионова?! Да мне уже позвонить успели, рассказать о том, как они там накуролесили! Минимум – умысел на нанесение тяжких телесных в отношении двух человек! Что происходит?!

Карп вздохнул, налил воды из графина, залпом опустошил бокал.

– Володя, ну вы же взрослый человек. Вы же сами все понимаете.

– Я, – Седов гипнотизировал равнодушную физиономию шефа, мысленно пытаясь проникнуть в лысоватую черепную коробку и разбудить там человека. Ведь должно же в каждом остаться хоть что-то человеческое. Не озабоченное инструкциями и приказами. Человеческое… – я ничего не понимаю. И понимать не буду. И я этого так не оставлю. Я буду жаловаться, подключу прессу и понятия не имею, что еще сделаю. Но я вам совершенно честно говорю, что не собираюсь забывать про эти четыре трупа. И если вам на них наплевать, то мне – нет!

– Володя, – Карп устало вздохнул, – ничего вы не сделаете. Мне эта ситуация тоже не нравится. Но от нас уже ничего не зависит. Вы просто испортите себе карьеру. И жизнь. Но вы ничего, абсолютно ничего не добьетесь.

Помолчав, он добавил:

– Пожалуйста, успокойтесь. Я продлю вам сроки производства по делу Полыкиной. Или предоставлю отпуск в удобное для вас время.

– Да пошел ты на х… – выкрикнул Седов, и, отшвырнув стул, бросился из кабинета…

– Я сейчас заполню бумаги. Это формальность, не более того. Вы будете отпущены под подписку о невыезде…

Следователь ФСБ ободряюще улыбнулся и что-то застрочил на компьютере. Сергей Филимонов вяло кивнул. Его меньше всего волновали собственная свобода, свое будущее. Нестерпимый стыд перед Седовым выжигал душу. Но поступить иначе он не мог.

…Человек, под утро вдруг появившийся в его камере, не вдавался в подробности, почему все эту историю внезапно понадобилось срочно замять. Сам Сергей предполагал, что в свете предстоящих парламентских, а затем и президентских выборов было принято решение не афишировать, что в ФСБ творится такое. Но он, при всем своем уважительном отношении к приказам, никогда не стал бы выкручиваться и оправдываться. Наоборот, даже радостно было, что его, отпросившегося у начальника и рванувшего в Зареченск, задержали. Может, это был шанс искупить вину. И начать жизнь заново. А на вранье новой жизни не построить. Однако тот человек, появившийся в камере, все это очень быстро понял. И сказал:

– У вас, кажется, есть сын. Если вы думаете, что, когда вся эта история закончится, вы найдете его в доме ребенка, то вы ошибаетесь…

«Провокация? Ну не звери же они? Они не смогут так со мной поступить. А если смогут? Чтобы отомстить. Бей своих, чтобы чужие боялись», – пронеслось в голове.

Сергей какое-то время молчал, сосредоточенно вглядываясь в облезлую стену камеры.

Дениска маленький. Он болен. В его жизни и так нет ничего, кроме страданий. Мальчику нужны уход и покой. Только так он может выжить. И если вдруг… Нет, об этом нельзя думать. Ребенок болен. Но это его ребенок!

– Что я должен сказать? – услышал Сергей собственный голос.

… – Вот здесь еще распишитесь, пожалуйста. Ага, хорошо. Я вызвал машину, вас отвезут домой. Или врача? Вы плохо выглядите.

– Не надо врача, – хрипло сказал Сергей.

И, не попрощавшись со следователем, вышел из кабинета.

Он не помнил, как добирался до дома. Пришел в себя лишь на лестничной клетке, у дверей квартиры. И то лишь потому, что вход преграждал какой-то странный предмет…

– Ой, а я заснула. Где это мы по ночам шляемся? Ты это… прости меня. Я поняла, что не могу без тебя. Надеюсь, твое предложение еще в силе?

«Вика… Я прощен? Прощен! Слава богу!» —пронеслось в голове.

Он сгреб девушку в охапку. Поцеловал русые волосы, и соленое личико, и дрожащие губы…

Кадр первый. Пропадавший неизвестно где муж возвращается домой. Радостно распахивает дверь. И, еще стоя на пороге, взахлеб произносит:

– Инга, в это невозможно поверить! Меня сажали в тюрьму, потом выпустили, но все это не имеет абсолютно никакого значения. Я хочу принять крещение. Нам надо повенчаться!

Кадр второй. Саша вихрем проносится в комнату и застывает.

Кадр третий. Камера скользит по распахнутой сумке, по одежде, ворохом сваленной на диване. Скользит, потом фокусируется на девушке, сжимающей в руках ярко-желтый сарафан. Крупный план. Растерянные голубые глаза, небрежно приплетенные в косу волосы.

После минутной паузы Инга произносит:

– Саша, я подала на развод.

– Что? Но почему?! Что случилось?..

– Я больше не люблю тебя. Прости.

Саша бледнеет, опускается в кресло. Через секунду вскакивает и, размахивая руками, что-то объясняет, пытаясь переубедить.

Резкости нет. Звука – практически тоже.

В душе другое кино. Или не кино? Все так запуталось. Но ясно только одно: два с половиной года безмятежной семейной жизни – уже пройденный этап. Завершенный. Неизвестно, что будет потом. Но здесь и сейчас, в этой ленте, бегут финальные титры. И остановить это невозможно…

… Как Инга собой гордилась! Это ж надо было сочинить настоящий сценарий фильма!

Героиня втирается в доверие к следователю. Она умна и расчетлива и позаботилась о каждой мелочи. Назвалась именем двоюродный сестры, попросила Таню недельку пожить с родителями за городом, взяла ее сим-карту. Соблазнительно оделась. И смело бросилась под колеса, и мастерски сыграла случайное знакомство. Чем не Сандра Баллок?

Общаясь с Володей, Инга представляла себе, что принимает участие в кинопробах. И вспоминала все, что читала об актерском мастерстве. Залог успеха, гарантия убедительности – реально испытываемые эмоции. И это, как говорит великая Алла Демидова, огромное счастье, потому что за свою жизнь актер проживает множество чужих жизней, и у него больше любви, больше радости, ревности и боли. Всего больше. Он испытывает всю гамму чувств, он впитывает все. После такого даже смерть не страшна. Потому что все уже у актера было…

Инга играла. Но… его руки на ее ободранной коленке. Его глаза. Уставшие, но интригующие, горящие. Его невероятная энергия. Почему-то сразу после знакомства стало казаться: если раньше были тусклые, освещавшие жизнь лампочки, то теперь отовсюду льется мощный свет софитов.

Володя просто сказал:

– Пойдем выпьем кофе.

И перед глазами Инги вдруг возникла картинка веками иссушаемой пустыни, на которую проливается щедрый ливень, и огромная яркая радуга вспыхивает среди благословенных туч.

Она забыла, что надо выяснять подробности. Пытаться подслушать разговоры, заглянуть в документы.

Абсолютный паралич мозга. Совершенное счастье присутствия рядом в общем-то чужого человека. Их редкие встречи пролетали, как одно мгновение.

Все стало окончательно понятно после того, как Инга украла Володины записи. Уже все равно, где Саша, что с ним, почему не звонит. У нее, моментально мысленно снимавшей фильмы с самыми разными сюжетами, уже не оживает картинка их совместной жизни.

Володя женат. Он никогда ее не простит. Не на что надеяться. Не за что бороться, так как и отношений-то никаких не было.

Но не забыть ярких софитов любви. И как в глазах темнеет от тоски. Еще можно различить его удаляющуюся фигуру в толпе прохожих. А такое чувство, что вечность не виделись.

Уйти в никуда. Потому что если оставить все как есть – это будет слишком тяжело, и нечестно, и скучно…

… – Я пока у Тани поживу, – сказала Инга, закончив сборы. – Так лучше для нас обоих. Постарайся меня понять. И, умоляю, давай разведемся быстро и безо всяких претензий. Это единственное, что ты можешь для меня сделать…

В считаные мгновения разверзлись хляби небесные, и потоки воды заполонили все: виднеющийся в отдалении проспект, дорожки перед епархиальным управлением, выложенные кирпичом клумбы. Потемневшее, низвергающее водопад небо разорвала вспышка молнии. И покой погрузился в полумрак. Только теплились огоньки лампад у икон.

Владыка Антоний, вглядываясь в дождь, потер ноющее колено, мысленно сетуя на застарелую травму мениска, и тяжело вздохнул. Когда-то он благословлял похожий ливень…

…Легко следовать Божьему промыслу. После того дивного стечения обстоятельств, позволившего не взять на душу грех убийства невиновного человека, он понял, что вся жизнь отныне будет подчинена служению Господу. Это великое счастье, и другой дороги не надобно. Он, выросший в атеистической семье, ни разу не бывавший в церкви, осознал присутствие Господне в каждом человеке, во всех событиях, и в небе, и солнце, и в прекрасном цветке, и в мельчайшей букашке…

Прежнее бытие отвалилось от него, как шелуха. Все сделалось предельно понятным. Переступить через эту шелуху. И все оставить, и все начать заново.

Он только снял со сберкнижки деньги. Монастыри в те годы едва начали открываться, ближайший действующий располагался аж за тысячу километров, и их надо было преодолеть.

Искушал Антихрист. И билеты пропадали, и девы, при виде которых все монашеские помыслы исчезали, встречались. Но только больше хотелось таких искушений. Каждое преодоление сопровождалось теплом присутствия Святаго духа.

До монастыря пришлось идти двое суток. Дороги и так фактически не было, а осенние унылые ливни превратили путь в сплошное грязевое месиво.

Когда открылась дверь ветхого барака, в котором обитали монахи, едва удалось сдержать крик.

Те самые глаза. Спокойные. Сочувствующие, полные любви.

– Неисповедимы пути Господни. Не думал, что доведется свидеться. Добро пожаловать в нашу обитель…

Только раз обсуждалась, лишь в тот вечер, тема чудесного освобождения отца Игоря. Даже не столько освобождения – отец Игорь не помнил, как все происходило, – сколько того, что ему предшествовало.

А история приключилась жуткая. Отец Игорь поехал в Подмосковье, за благословением к своему духовному отцу, за литературой, за утварью и одеянием церковным. Монастырь-то открыть разрешили, а помощи никакой, только препятствия да насмешки. А настоящий убийца в дом тот нож подкинул, да милицию еще навел. Пришли милиционеры, стали разбираться. Отец Игорь, пожалев пожилого наставника, взял вину на себя. И раскаивался в лжесвидетельстве, и выхода другого не видел, только молился…

В те годы все было по-другому. Сложнее и от того, может, проще одновременно.

Через полгода, проведенных будущим владыкой в монастыре, отец Игорь сделал его, не закончившего даже семинарии, диаконом. Братьев было мало. К тому же в обитель приходили люди преимущественно преклонного возраста. И отец Игорь, устав без помощника, сказал:

– Готов ты уже к делам церковным. Вижу, что осенил тебя Господь особым знамением.

Так появился диакон Антоний. А прежнее имя… Что до него, если являлось оно лишь преградой для того, чтобы увидеть свет истинный…

Да, тогда все было по-другому. И диаконами делались без соответствующего образования, и в сан священника рукополагали не тех, кто призван для окормления паствы, а прежде всего не боявшихся жизнь свою с церковью связать. Да даже епископами становились женатые батюшки. Смутное время. Смутное время, но когда оно прошло…

Удаленность монастыря способствовала тому, что многие факты, обнародованные еще в середине семидесятых, были неведомы братьям. Населенных пунктов вблизи монастыря также не имелось. Поэтому советская власть попросту забыла об этом затерянном среди бескрайних лесов ските. Ну, живут и живут. Молятся, службы проводят. Не на виду – и ладно.

А когда началась «перестройка», и в газетах стали писать о давних и новых обвинениях Глеба Якунина, и вроде бы можно стало читать Библию и ходить в церковь… Да только всех почему-то больше волновало, связаны с КГБ батюшки или нет… Они с отцом Игорем во все это просто не поверили. Решили: козни Антихриста. По отвращению людей от веры. К тому же общество заболело еще сильнее, чем при коммунистах. Вместо девичьей целомудренности стали поощряться конкурсы красоты. Вместо супружеской верности – так называемый свободный брак. Скромность и умеренность сменилась культом денег. Не иконам поклонялись люди, но золотому тельцу.

– Тебе надо принять сан священника, – сказал как-то после вечерней службы отец Игорь. – Ты еще молод, полон сил. Пришло время собирать камни. И вносить свою лепту в построение чистой церкви истинной веры.

– А если… узнают? Про прошлое доведаются?

– Ты изменился, преобразился внешне. И богоугодное дело сделаешь…

Ему не хотелось расставаться со своим духовным наставником. Но перечить воле отца Игоря Антоний не посмел.

Уже став вторым священником в Никольском храме, он понял, что очень многое в структуре церковной власти кажется ему не совсем верным. Но – не судите, да не судимы будете. К тому же работы было так много – не до размышлений. А сил сколько имелось! На все его хватало: на службы, проповеди, беседы с прихожанами и на книги, на сбор средств для нужд храма. Лишь пара часов на сон – а голова ясная и болезни стороной обходили.

Карьера не была самоцелью, но… когда стало понятно, что представился шанс стать епископом, возражать уже желания не возникало. Потому что хотелось сделать для людей и для церкви как можно больше. Тогда казалось, что у епископа есть такие возможности.

Он не бросил епархию и не попросился в отдаленный приход лишь по одной причине.

Потому что уже уверовал, что христианское смирение не есть пассивное приятие всего происходящего, а поиск правды, справедливости. Со справедливостью же внутри самой церкви… все было не так однозначно. Активная коммерческая деятельность. Священники, входящие в советы директоров банков и предприятий. Беспошлинный ввоз сигарет и алкоголя. Развлекательные центры…

Душа епископа Антония утратила покой. Он долго мучительно размышлял, что происходит. Почему поощряется служение мамоне. Почему церковь приблизилась к светской власти и фактически занялась политикой…

А если все это – ради благих целей? Восстановления храмов, расширения приходов? Но ведь храм как здание не имеет смысла без храма в душе. А можно ли построить храм в душе прихожанина, если душа пастыря терзаема теми же пороками, что и у властей светских?

А если все это – воля Божья? Но возможно ли идти против заповедей, против Святого Писания, идти к погибели? Нет, не Бог толкает к погибели, но Антихрист.

А если все это – просто не его дело. Не его! Но так тоже неправильно. Православная Церковь есть Тело Христово, то есть все мы, воцерковленные в Православии, дети Отца Небесного. Основу русской православной церкви всегда составлял принцип соборности. Что означает: все мы ответственны за чистоту храма и веры. Посторонних здесь нет и быть не может.

И тогда епископ Антоний понял, что будет бороться за очищение церкви от скверных дел и корыстных помыслов. И бороться тайно. Не потому, что есть опасения скандала или даже смерти. Людской суд – суетный. А мученическая смерть – великий дар, который дается праведникам, чтобы они не только жили во Христе, но и смерть приняли мученическую, как и Спаситель страдал ради искупления грехов человеческих.

Ему хотелось сделать все, чтобы если не предотвратить, то хотя бы отсрочить катастрофу. Все к ней идет, и будет она страшна. Но чем позже все свершится – тем больше людей получат шанс исправиться и искупить свои грехи…

Так появилась организация, препятствовавшая сомнительной церковной коммерции. Когда не удавалось сорвать сделки, информацию обо всех деталях передавали журналистам. И часто после вмешательства прессы и телевидения ситуация менялась. Тем же алкоголем и сигаретами уже в прежних объемах не торговали…

Конечно, все это напоминало сизифов труд. Но – дорогу осилит идущий. Епископ Антоний шел по этому пути осознанно медленно. Потому что уже очень скоро стало понятно: адская спецслужба, покалечившая в советские годы тысячи судеб священнослужителей, и по сей день запускает свои щупальца в церковные структуры управления. И поэтому – лучше меньше, да лучше.

Он знал всех своих помощников. Кто-то работал, разделяя его убеждения. Кого-то интересовали деньги. Но всех объединяло одно: это были надежные люди. Опыт работы в следственных органах и тюрьме не прошел даром. Суть человеческая, потаенная, сокровенная, была видна, как на ладони.

Вот только насчет Андрея Ларионова полной уверенности не было. В его мятущейся, обуреваемой гордыне душе мог проснуться и Иуда. Но… нужен был организации такой человек. Разбирающийся в технике, помогающий обеспечивать связь. И знакомство с основами веры вроде бы помогло Андрею обрести в жизни опору. Через пару месяцев уже не узнать было нервного курьера, доставлявшего в епархию запчасти для ремонта компьютера.

… – Владыка, там тот человек пришел, что компьютерами занимается. Я ему говорил: иди с Богом, какой компьютер, когда света нет. А он все настаивает! Примете его?

Епископ подскочил с дивана.

– Да, отец Михаил. Пусть проходит, конечно. Если настаивает, может, беда случилась, и помощь нужна. Конечно, приму!

Когда пришел Андрей и приступил к рассказу, Владыка едва сдержал стон.

Какие ужасные вещи говорит помощник, грешные, смертельно грешные.

Да ведь он, когда узнал, что ребята хотят разыскать крест Евфросинии Полоцкой, растревожился. После Дэна Брауна, с его дискредитирующей христианство книгой, самой малости достаточно для того, чтобы пошатнуть устои веры, разменять колоссальную духовную работу на праздное любопытство. Поэтому и просил Андрея, если получится, уберечь святыню, Бога, в ней живущего, не оскорбить.

Да, в газетах что-то проходило – убили кого-то. Так ведь к отцу Алексею приходил какой-то мальчик, говорил о преступных намерениях. И тревожно было за отца Алексея, а вдруг и на него покусятся…

– Андрей, ты стал бесами одержим. Что ты наделал? – срывающимся голосом сказал епископ. – Как убил? Как, еще и привлек друга своего?..

– Вы же говорили: действуй по обстоятельствам.

– Говорил… Но я же и подумать не мог. Андрей, как можно, как можно?!

– Правда, все оказалось напрасным. Я видел этот крест, клянусь, видел. Но дальше произошло что-то невообразимое. Я потерял сознание, а в себя пришел уже в камере. Но вы не волнуйтесь, никто ничего не знает ни про вашу просьбу, ни про Васю Рыжкова, ни про трупы.

Епископ, задыхаясь, вглядывался в лицо Андрея. Человеческие черты, человеческие. Но как? Как?.. Много плохого сегодня творится, много неправильного. Но вразумил Господь, введен мораторий на смертную казнь, не забирают больше люди то, что не они даровали. И вот… Андрей…

– Уходи, – твердо сказал епископ. – Изыди, Сатана, в самые глубины своей преисподни!

Андрей пожал плечами:

– Между прочим, я ради вас старался!

Едва за ним закрылась дверь, Владыка упал пред иконой на колени.

– Господь милостивый, знаю, что нет мне прощения, и все же взываю я к милости. Забери мою грешную душу, потому что не достоин я даже среди великих грешников пребывать. Не искупить мне греха. Но велико мое покаяние, прости, Господи, прости, прости меня, грешного…

Еще много хотелось сказать. Очень много. Но только, понял епископ, ничего уже не скажет ничком лежавший пред иконой человек…

Выйдя из епархиального управления, Андрей улыбнулся. Достал из кармана джинсов диктофон, нажал на кнопку отключения записи. Куратор будет доволен. Компромат на владыку Антония есть. Получилось!

…Вообще-то, он говорил, как его зовут. Что-то совершенно обычное, нейтральное прозвучало, может, Александр или Сергей.

И имя это с его такой же обычной внешностью упрямо не соотносилось. Поэтому Андрей имя этого человека забыл. А про себя, а потом и при личном общении, называл только так. Куратор.

Разговор завязался как-то сам собой, случайно. Они говорили о погоде? О футболе?

При всем желании Андрей не мог вспомнить темы, на которую они заговорили в начале беседы. Вначале ему казалось, что просто по соседству, на скамейке в сквере оказался приятный и неглупый мужчина. Но заканчивать разговор почему-то очень не хотелось. А потом Куратор достал удостоверение, и Андрей с изумлением понял, что уже битый час общается с сотрудником ФСБ, и ему это, как ни странно, нравится.

– Мы знаем, что вы в отличных отношениях с епископом. Владыка Антоний – человек уникальный, он много хорошего делает для людей, для церкви. Но его принципиальная ошибка заключается в том, что он борется с ветряными мельницами, – сказал Куратор, закуривая сигарету. – Церковь всегда стремилась к союзу со светской властью. Это было взаимовыгодное сотрудничество. Возможно, и с той, и с другой стороны совершались не совсем этичные поступки. Они совершались и будут совершаться. У света должна быть тень. Владыка Антоний добивается того, чтобы все увидели тень. Но в тени нет жизни, Андрей. Надо показывать свет, понимаете?

Ошарашенный, он кивнул. «Знают, они все знают», – застучало в висках. И лоб покрылся испариной.

Но страх очень быстро прошел. Убеждать Куратор умеет мастерски. В конце концов Андрею стало казаться, что это он думает, будто бы подобные действия пора прекратить. Особенно в свете того, что страна вступает в период парламентских и президентских выборов, и ситуация должна быть предсказуемой, и не надо дестабилизировать обстановку обнародованием дискредитирующих церковь сведений.

Когда сотрудник ФСБ предложил сотрудничество, Андрей обрадовался. С этим человеком хотелось продолжить общение.

На прощание Куратор сказал:

– Андрей, я рад, что мы с вами нашли общий язык. Я считаю, что вы совершили мужественный поступок. И как бы пафосно это ни звучало, вы – настоящий герой. Кстати, настоящих героев никто не знает, их труд оценивают лишь спустя много лет. А здесь и сейчас хвалят лишь того, кто из себя абсолютно ничего не представляет.

И все сразу изменилось. Призрак славы окончательно перестал манить пуститься в погоню. Делать важное, благородное дело – вот что стало самым главным.

Постепенно Куратор готовил его к тому, что, возможно, предстоит проведение операции. Нельзя исключать, что придется прибегнуть к жестким мерам. Но цель оправдывает средства, если это благородная цель…

– Нужен скандал. И, как это ни печально, требуются жертвы. Чтобы епископа не просто убрали из Москвы, а вообще лишили возможности быть причастным к делам церкви.

Когда Андрей поставил сотрудника ФСБ в известность о том, что владыка Антоний поручил ему разыскать крест Евфросинии Полоцкой, Куратор устало выдохнул:

– Наконец-то. Вот он, тот самый случай. Мы не можем просто убрать епископа, это вызвало бы абсолютно не нужный резонанс. Но теперь есть шанс спровоцировать руководство церкви на принятие однозначного решения…

Офицер предусмотрел все. У Андрея было множество сим-карт, он не знал отказа в деньгах, и пистолет Макарова ждал своего часа. Но даже Куратор не мог предвидеть, что в результате операции будут убиты дети его коллеги. Конечно, если бы было время все проверить, трагедии именно с этими ребятами не произошло. Но во время той встречи ситуация вышла из-под контроля. К тому же Андрею хотелось заслужить одобрение своего нового начальника, он торопился, действовал на свой страх и риск.

Одобрения не последовало. Но и особо негативной реакции тоже.

– Жаль, что все так произошло, – сказал Куратор во время очередной встречи. – Но исправить ничего нельзя. Целесообразность завершения начатой работы сохраняется. К тому же мое начальство полагает, что крест Евфросинии Полоцкой необходимо вернуть. Находка такой реликвии и ее торжественная передача церкви стала бы еще одним отличным информационным поводом, демонстрирующим преимущества действующей власти. Вы сработали четко, следов не оставили. Так что у вас теперь карт-бланш. Желаю вам успехов. И помните, Андрей: вы всегда можете рассчитывать на помощь.

Куратор не лукавил: любые проблемы устранялись как по мановению волшебной палочки. Когда требовались деньги. Когда вдруг исчез Вася Рыжков. Когда понадобилось установить местонахождение церкви. И даже когда Андрея бросили за решетку. Сотрудник ФСБ всегда приходил на помощь.

…Андрей поставил машину на паркинг в получасе ходьбы от Красной площади. Пробираясь через толпу приезжих, он еще раз подумал о том, что Куратор выбрал отличное место для встреч. Здесь, в центре туристической Мекки, никто никогда не обращает внимания на двух о чем-то негромко беседующих мужчин.

При ходьбе лежавший в кармане джинсов диктофон чуть прижимался к бедру. Это слегка раздражало, и Андрей переложил стальной брусок в карман рубашки.

Вот и все, задание выполнено. Епископ фактически признался в своей причастности к убийствам. Конечно, речь идет о косвенном участии, но вряд ли для руководителей церкви, заботящейся о репутации, это станет веским оправданием.

С владыкой Антонием все кончено.

«Но что станет со мной? – подумал Андрей, отмахиваясь от парнишки, намерившегося всучить ему карту Москвы. – Задание выполнено. Однако мне кажется, что этим мое сотрудничество с ФСБ не закончится. По логике, меня нужно убрать как единственного свидетеля, знающего, что именно произошло. Впрочем, интуиция мне подсказывает: этого не случится. Но отчего же так тревожно?»

Он ускорил шаг, пытаясь пробраться через толпу японских туристов, которые с восторгом фотографировали архитектурные сооружения.

И через их похожую на мяукание речь вдруг различил едва слышный треск, раздававшийся откуда-то сверху.

Последним, что увидел Андрей, стали все увеличивающиеся черные трещины в бетонной плите.

Он инстинктивно попытался рвануть вперед, но плотная людская масса сдержала движение. А потом на него обрушился удар неимоверной силы…

– Привет, мать! Прости, что долго тебя динамил. Но у меня была куча работы. Сейчас малость разобрался со срочными делами. Как жизнь молодая?

Лика Вронская, отодвинув в сторону человеческий череп, забралась на подоконник. И недовольно посмотрела на Седова.

– Как жизнь? Плохо!

– Чего так?

Лика аж задохнулась от возмущения. Какой материал попал в руки! Благодаря невероятному стечению обстоятельств она узнала о кресте Евфросинии Полоцкой. Она искренне старалась помочь. Ей чуть не проломили голову в зареченской церкви. И проломили, если бы… Если бы не чудесное, как объяснил отец Алексей, явление Святого духа. Она не очень сильна в церковных определениях. Но не забыть того света. И непостижимого душевного покоя. Про это хочется рассказать. Про это надо писать, потому что у массовой литературы очень широкая аудитория. И, может, впервые в жизни представился случай не просто развлечь публику, а рассказать о том, что представляется важным. Но… у детектива свои законы. Если есть преступление, то за ним обязательно следует наказание. В романе, как ни крути, должен быть и преступник. И вот в этом вся проблема.

– А того! Поотпускал всех преступников, и доволен, – расстроенно забубнила Лика. – А как мне книгу писать? Знаешь, у меня, конечно, золотой редактор. Но я боюсь, что при всем своем терпении моя девушка просто не поймет, если я ей пришлю книжицу, в которой злодеи расползаются, как тараканы.

Седов довольно улыбнулся и потянулся за сигаретой.

– Не все расползаются. Одного я прихлопнул!

– Да ты что?!

– Сам радуюсь, – кивнул Володя, выпуская облачко сизого дыма. – И сам до сих пор не верю, что все это случилось. Но дело направлено в суд. Так что есть шанс, что Василий Рыжков свое получит.

Лика недоуменно пожала плечами.

– Рыжков? А кто это?

– Подельник Андрея Ларионова. Нет, не тот, которого ты со священником помогла задержать в церкви. Рубинов, я так понимаю, оказался замешанным в эту историю достаточно случайно. А вот Рыжков действовал в сговоре с Ларионовым. Когда Ларионов погиб вследствие несчастного случая.

– Как погиб? – перебила Лика. – Я ведь просматриваю криминальную хронику, и никакой информации не проходило.

– Наверное, он был задействован в разработке, проводимой ФСБ. Может, они побеспокоились, чтобы не произошло утечки. Я тоже поразился – практически возле Кремля на человека падает балкон, и – тишина… Тело Ларионова привезли в морг, сделали вскрытие. Это стандартная процедура в таких случаях. Тем более, как рассказывали медики, там очень странная ситуация произошла. Злосчастный балкон отвалился над группой японских туристов. Но никто из них не пострадал. Ларионов же в момент происшествия застыл как изваяние… Ну а дальше что. В морге раздели то, что от него осталось, документы обнаружили. И диктофон. Неповрежденный. Ларионов упал лицом вниз, аппаратура вроде была в нагрудном кармане. Санитар нажал на кнопку воспроизведения записи, и через минуту к нему сбежались все судмедэксперты. В том числе и Сергей Бояринов, который со мной выезжал на трупы близнецов. Он взял диктофон – и ко мне. Потом выяснилось, приходили в морг за диктофончиком. Но я оказался шустрее. Рыжкова задержали, без проблем. Он бухал, не просыхая. Раскололся быстро, на первом же допросе. Через пару дней меня Карп на ковер – а я ему признательные показания. Но я тоже дело грамотно вел. Глубоко не копал. Заказчик – Ларионов, исполнитель – Рыжков, мотив – получение материальной выгоды от Антипова, с которым не сошлись во мнении насчет цены. Но, поскольку на тот момент пластический хирург уже знал слишком много, его решили убрать. И я так понимаю, товарищи из органов мне, в конце концов, этого урода отдали. Рыжков о спецслужбе вообще не упоминал, Ларионов уже ничего не расскажет. Так что не мытьем, так катаньем одного злодея за решетку, надеюсь, засажу. Если бы хотели тормозить – затормозили бы на стадии расследования.

– Поздравляю тебя. В любом случае, это лучше, чем ничего, – сказала Лика и вздохнула.

– Ты разочарована?

Да, хотелось сказать ей. Разочарована, потому что, видимо, главные виновники всей этой истории остались безнаказанными. Но… жизнь – она ведь длинная. И если нет наказания сегодня – то это не значит, что завтра его не будет. Наверное, всем дается шанс и раскаяться, и искупить свои грехи. И добрые дела, и плохие будут взвешиваться на весах жизни, на весах божьих. И дай Бог, чтобы чаша качнулась в пользу света.

Аминь.

В некоторых источниках – Предислава. На Руси было принято использовать два имени – исконное и данное при крещении. Но имя, данное при крещении Евфросинии Полоцкой, не установлено.

По обычаю тех времен, перед первой брачной ночью молодая жена снимала мужу обувь. Рогнеда не просто отказала Владимиру, отдав предпочтение Ярополку, она подчеркнула низкое происхождение новгородского князя.

Согласно одной из версий, возвращение Рогнеды с сыном в Полоцк было обусловлено тем, что после принятия христианства Владимир решил покончить с языческим многоженством. И предложил Рогнеде выйти замуж за кого-нибудь из бояр. Но она отказалась и вернулась на родину.

Украшение на шею.

Мастерская по переписыванию книг при соборе.

Алфавит, использовавшийся в XII веке наряду с кириллицей, впоследствии был вытеснен кириллическим письмом.

Крупный и прямой почерк, где каждая буква отделялась от соседней. Слитное письмо возникло значительно позднее.

Надстрочные знаки. Пергамент был дорог, и переписчики экономили место.

Через Западную Двину проходил путь «из варяг в греки». Это способствовало процветанию не только торговли, но и грабежей.

Арабские монеты, имевшие широкое хождение в Полоцком княжестве.

Одна из форм отказа сватам в те времена.

В те времена достаточный возраст для невесты.

Оставь меня. Навсегда. Ты меня убиваешь (фр.).

Не возвращай меня, или я сойду с ума (фр.).

Я слушаю (фр.).

Я ждал, скучаю, милая, скучаю по тебе (фр.).

Когда мы увидимся? (фр.)

Когда-нибудь (фр.).

Ты приедешь ко мне? Или, хочешь, я приеду? У меня много работы, но я только о тебе и думаю (фр.).

Я тебе потом перезвоню. Мне надо погулять со Снапом (фр.).

Спецслужба Германии.

Наряды.

Красный плоский кирпич, используемый для строительства храмов в Полоцком княжестве.

Константинополь.

В. Орлов. Евфросиния Полоцкая. Упоминаемый 6669 год – 1161-й по новому летоисчислению.

Орлов В. Евфросиния Полоцкая.

Лечит болезни врач, но излечивает природа (лат.).

Кодекс чести врача в дореволюционной России.

Смертельный исход (лат.).

Орлов В. Евфросиния Полоцкая.

Праздничное одеяние священника для проведения богослужения.

Обет безбрачия.

Евангелие от Матфея, 9:12–13.

Операция по коррекции формы носа.

Орлов В. Евфросиния Полоцкая.

Одеяние архиерея.

Божества.

Воинственного титана.

Голодным духом.

Евангелие от Матфея, 10, 42.

Екклесиаст, 7, 13.

Популярное
  • Хроники Клифтонов 03. Тайна за семью печатями. Арчер.
  • Хроники Клифтонов 02. Лишь время покажет. Арчер.
  • Хроники Клифтонов 01. Лишь время покажет. Арчер.
  • Русские женщины (47 рассказов о женщинах)
  • Русские дети. 48 рассказов о детях
  • Антология зарубежного детектива-2. Компиляция. Книги 1-10
  • Книга зеркал - Эуджен Овидиу Чировици
  • Последний самурай - Хелен Девитт
  • Под солнцем тропиков. День Ромэна - Виктор Гончаров
  • Доктор Лерн, полубог - Морис Ренар
  • Как бы волшебная сказка - Грэм Джойс
  • Механики. Часть 86.
  • Тринадцать трубок. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца - Илья Эренбург
  • Майя - Ричард Адамс
  • Антология зарубежного детектива. Компиляция. Книги 1-9
  • Переквалификация - Фредерик Пол
  • Шалава - Дмитрий Щербаков
  • Стерва - Дмитрий Щербаков
  • Русский терминатор - Дмитрий Щербаков
  • Отравленная Роза - Дмитрий Щербаков
  • Нимфоманка - Дмитрий Щербаков
  • Беспощадная страсть - Дмитрий Щербаков
  • Вся жизнь перед глазами - Светлана Алешина
  • Все началось с нее (сборник) - Светлана Алешина
  • Вот это номер! - Светлана Алешина
  • Вниз тормашками - Светлана Алешина
  • Туман - ЧеширКо
  • Блондин – личность темная (сборник) - Светлана Алешина
  • Тяготы клининга 4. Финальная инвентаризация
  • Блеск презренного металла - Светлана Алешина
  • Без шума и пыли (сборник) - Светлана Алешина
  • Бег впереди паровоза - Светлана Алешина
  • Африканские страсти (сборник) - Светлана Алешина
  • Алиби с гулькин нос - Светлана Алешина
  • Акула пера (сборник) - Светлана Алешина
  • А я леплю горбатого - Светлана Алешина
  • Моя семья и другие звери - Джеральд Даррелл
  • Необычайные рассказы - Морис Ренар
  • Тяготы клининга 3. Профессиональная доставка
  • Остров Рапа-Нуи - Пьер Лоти
  • Таинственное приключение на Искии - Джон Филмор Шерри
  • Заговор Мурман-Памир - Перелешин Борис
  • Бородуля - Аркадий Такисяк
  • Рука бога Му-га-ша - Заяицкий Сергей
  • Наследие 2 - Сергей Тармашев
  • Душевный разговор
  • Наследие - Сергей Тармашев
  • Тьма. Конец Тьмы - Сергей Тармашев
  • Хищник - Гэри Дженнингс
  • Тьма. Закат Тьмы - Сергей Тармашев
  • Тяготы клининга 2. Гарантийный ремонт
  • Тяготы клининга - Александр Райн
  • Тьма. Сияние тьмы - Сергей Тармашев
  • Механики. часть 85.
  • Тьма. Рассвет Тьмы - Сергей Тармашев
  • Виктор Гюго - Отверженные
  • Роберт Гэлбрейт - Шелкопряд
  • Роберт Гэлбрейт - Смертельная белизна
  • Роберт Гэлбрейт - На службе зла
  • Роберт Гэлбрейт - Зов кукушки
  • Уинстон Грэм - Росс Полдарк
  • Уинстон Грэм - Демельза
  • Филиппа Грегори - Еще одна из рода Болейн
  • Г. Берсенев - Погибшая страна
  • Уиллис Д. Эмерсон - Дымный Бог или Путешествие во внутренний мир
  • Рене Трот де Баржи - В стране минувшего
  • Пауль Шлиман - Как я нашел Атлантиду
  • Роберт Кроми - Бросок в пространство
  • Бухта страха: Забытая палеонтологическая фантастика.
  • Герберт Асбери - ДЬЯВОЛ ФЕЙ-ЛИНЯ
  • Александр Иванов - СТЕРЕОСКОП
  • А. СЫТИН — Желтый Мрак
  • Рэй Каммингс - Человек на метеоре
  • Антоний Оссендовский - Бриг «Ужас»
  • Александр Чернов - Я-Джек Потрошитель?
  • Александрова Наталья - Это был не сон
  • Александрова Наталья - Соколиная охота
  • Механики. часть 84.
  • Александрова Наталья - Розы для киллера
  • Александрова Наталья - Любовница тени
  • Александрова Наталья - Красная роза печали
  • Патрик Зюскинд - Парфюмер. История одного убийцы
  • Ян-Филипп Зендкер - Сердце, живущее в согласии
  • Ян-Филипп Зендкер - ИСКУССТВО СЛЫШАТЬ СТУК СЕРДЦА
  • БАРАК ОБАМА - Дерзость надежды
  • Дэвид Николс - Один день
  • Владимир Набоков - ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ РАССКАЗОВ
  • Анри Шарьер - Ва-банк
  • Анри Шарьер - Мотылек
  • Элиф Шафак - Честь
  • Эрик-Эмманюэль Шмитт - Оскар и Розовая Дама
  • Флора Рита Шрайбер - Сивилла
  • David Ebershoff - The 19th Wife - 19-я жена
  • Мастер куннилингуса
  • Дэвид Эберсхоф - Пасадена
  • Брет Истон Эллис - Американский психопат
  • Илья Эренбург - Тринадцать трубок. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца
  • Дэвид Гранн - Затерянный город Z
  • Алекс Гарленд - Пляж
  • Я - это другое дело - Пол Фредерик