Лого

Ольга Тарасевич - Плачущий ангел Шагала

Моим любимым мамочке и папочке

Все события вымышлены автором.

Все совпадения случайны и непреднамеренны.



В одно мгновение все куда-то исчезло: тело, вещи. Растаяли. Растворились, стали бесплотными, неосязаемыми. Его впалая грудь, сутулые плечи, светло-рыжие редкие волосы, с которых вечно сыпалась перхоть. И поношенный мышиный костюмчик, и постоянно расстегивающийся портфель. Ничего этого больше не было!

Невероятное всепоглощающее счастье подхватило Юрия Петренко. Закружило вихрем над голубой веной своенравной Двины, оранжевой башенкой ратуши, пластмассовым оскалом Летнего амфитеатра. Потом вдруг, как картинки в калейдоскопе, замелькали кварталы старого Витебска. Революционная улица, Октябрьская, Покровская… Сверху домики, вытянувшиеся вдоль вымощенных булыжником переулков как часовые, казались трогательно-игрушечными.

Внезапно черное небо разорвалось и затрещало фейерверком искр.

– Бывает же такое, – едва слышно пробормотал Юрий. И, потирая ушибленный лоб, обошел черный металлический фонарь, протягивающий в ночь пригоршню дрожащего света.

Очнувшись от грез, мужчина с любопытством осмотрелся по сторонам. Родной город, даже днем томно-сонный, этой ночью спал особенно крепко. «А может, мне попросту приснилось, что я парю над Витебском, как герои картин Шагала? Эти его летающие влюбленные, скрипачи, коровы, – подумал Петренко и замедлил шаг. Дробь торопливой походки мешала ему рассуждать. – Я много времени проводил в архивах. Слишком большое количество литературы о Шагале пришлось изучить. Неудивительно, что вдруг возникло такое потрясающее чувство полета. Или это деньги так крышу сорвали?»

Денег у Юрия было много. Плотные пачки стодолларовых купюр едва умещались в старом портфеле.

Сто тысяч долларов! Подумать только!

Никогда ему не доводилось держать в руках такие деньжищи. И он представить даже не мог, что столь огромная сумма вдруг окажется в его единоличном распоряжении.

«Платок надо матери купить, – рассуждал Петренко, – непременно чтобы с бахромой и яркими узорами. И стиральную машинку, такую, где только на кнопочки нажимать нужно.

С отцом все ясно. Спиннинг хороший, из магазина «Рыболов и охотник», батяня на витрину давно заглядывается. А Любе…»

Сердце дрогнуло, заболело, сбилось с ритма. Так всегда случалось при мыслях о Любе. Юрий нерешительно остановился. Разве этим женщинам угодишь с подарками? Тем более таким красавицам, как Люба. Как Любовь Андреевна, с деланой строгостью подчеркивает бывшая одноклассница. А серые глаза за очками в тонкой оправе ее выдают, отражая смех и лукавство.

Нет, пусть для учеников она будет Любовью Андреевной. А для него – Любочкой, Любашей. И подарок ей вовсе не требуется. А нужно… Ну конечно! Замуж ее надо позвать, только так.

«Теперь есть куда звать, – подумал Юрий и нежно погладил бочок портфеля. – Все, закончилась холостяцкая жизнь в общежитии. Квартиру с Любой купим, детишки пойдут. Все у нас будет просто отлично».

– Просто отлично, просто отлично, просто отлично…

Он твердил это, как заклинание, но оно не помогло. Случилось именно то, чего Юрий так опасался. Стыд жаркой волной окатил его усыпанные веснушками щеки, смочил спину липким потом и напоследок сдавил грудь.

Кирилл. Друг, коллега, сосед по комнате. Талантливый ученый. Сердцеед, ловелас. Но – честный, открытый, искренний. Душа, кошелек, гардероб – все нараспашку. А он с Кириллом так подло обошелся! Предал. Подставил. Воспользовался результатами его работы.

– Ничего, цел будет, – со злостью прошептал Юрий. – С такими мозгами и внешностью не пропадешь. Мне о себе думать нужно. И Любочка на него заглядывалась…

Как всегда, окна общежития ярко светились. И, как обычно, Юрий отметил темный квадрат на первом этаже. Сосед по комнате редко ночевал в общаге. Из-за огромнейшего количества приглашений от симпатичных девушек странным казалось то, что Кирилл изредка все же появлялся в общежитии.

Идти в здание через центральный вход Юрию не захотелось. Уже поздно. Разумеется, вахтерша его пропустит. Но придется из вежливости спросить, как у нее дела, потом выслушивать абсолютно неинтересные подробности. Вот он, самый лучший вход, – открытое окно. Ночи стоят теплые, красть в комнате абсолютно нечего…

Он забросил портфель на подоконник, подтянулся и, несмотря на отсутствие света, вдруг понял: внутри помещения кто-то есть.

Еще бы мгновение – и Юрий бросился прочь, назад на улицу, в спасительный луч фонаря-прожектора, висевшего у входа в общежитие.

Но что-то тяжелое вдруг обрушилось на затылок. Боковым зрением Петренко лишь успел заметить, как бомж, собиравший возле кустов бутылки, замер с открытым ртом.

Потом наступила абсолютная темнота.

– Мошка! Мошка!! Мошка-а-а!!!

Устав кричать, Фейга-Ита вернулась в дом. Вскоре до Мойши Сегала,[1] примостившегося с блокнотом и карандашом в тени яблонь, донеслись голоса соседок.

– Какая селедочка в вашей бакалейной лавке!

– Жирная! Вкусная! Так и тает во рту!

Мать хлопотала, взвешивая селедку. Потом сразу же кому-то понадобились сахар и свечи.

…Мойше всегда нравилось наблюдать, как Фейга-Ита, невысокая, полная, все время находится в движении. То она суетится на кухне, и из печки вкусно пахнет приготовленными к Шаббату кушаньями. То качает люльку. В ней всегда сопит, сжав крохотные кулачки, малыш. Мойша помнит их всех – восьмерых братьев и сестер. Писклявые комочки, которые позднее становятся шустрыми товарищами. Мама всех растит. Всех кормит. И, едва звякнет колокольчик над дверью, несется прочь из кухни. Вместо прихожей в их маленьком домике на Покровской улице – бакалейная лавка. Мамочка бежит к покупателям, отпускает товар, пересчитывает деньги, дает сдачу. Устав, ерошит его волосы:

– Поговори со мной, Мошка!

Мойша молчит. Хочется сказать, что мамины ангелы розового цвета. Но он стесняется. Ведь смех Фейга-Иты после таких замечаний не умолкает долго, и возле светящихся добротой маминых глаз появляются лучики морщин.

Конечно, жаль, что мама ему не верит. Ведь ангелов на самом деле так много. Они парят над крышами домов родного Витебска, кружатся над Двиной, с удивлением рассматривают зеленые верхушки деревьев.

Первый раз Мойша увидел ангелов в доме дедушки.

Сверкнул острый нож, и, вздрогнув, коровка испустила дух, дед ловко управился с вытекающей кровью. И вот уже лежат в тазу куски дымящегося парного мяса.

«Я не буду тебя кушать», – обещает Мойша разделанной туше.

И не сдерживает это обещание. Бабушка так уговаривает внука попробовать тушеного мяса. Кусок застревает в горле, но… Бабушка, милая, родная, как ей отказать.

Весь двор заполнен коровьими шкурами. А над ними летают души убитых коровок. Ангелов много, очень много. Увидев их впервые, Мойша перепугался до смерти, мороз прошел по коже, страх сдавил горло. Но ангелы, белые, прозрачные, приветливо взмахивают крыльями и растворяются в черной свежей ночи, становятся звездами, далекими, дрожащими.

А папины ангелы – другие. Темно-синие, уставшие, они грустно кружатся над сидящим за столом отцом. В длинной папиной бороде, в волосах, на одежде – везде мерцают селедочные чешуйки.

По вечерам мама пододвигает к отцу горшочек, в нем вкусно пахнущее жаркое. Жаркое – только для папы. Он работает грузчиком в селедочной лавке, ворочает тяжелые бочки. Рассол заливает одежду, соль и чешуя, кажется, намертво впитались в папу, не отмыть, не избавиться. Хацкель[2] засыпает за ужином. Он так устает, что вечером лишается всяких сил. Только при взгляде на детей на его губах иногда мелькает едва уловимая улыбка.

Ах, как же горько смотреть на папины руки – мозолистые, распухшие.

Хацкель набрасывает талес, открывает Тору. Но, прочитав буквально пару строк, клюет носом, начинает посапывать. Тогда Фейга-Ита наскоро дочитывает молитву, задувает стоящую на столе свечу, и кухонька погружается в желтый полумрак. Тусклый свет керосиновой лампы рисует тени на выбеленных стенах.

Рисует…

Мойша долго не знал, что это такое – рисовать. В хедере преподавали идиш, иврит и Тору. Ходить в синагогу, отмечать Пурим, Суккот и Йом-Кипур,[3] молиться – все это было так же естественно, как дышать. Лишь когда мама отвела его в гимназию, а потом вышла к Мойше, сидевшему у кабинета директора, взволнованная и раскрасневшаяся, он впервые услышал что-то непостижимое. Непонятное.

– Мошка, бедный мой Мошка, – крохотный мамин подбородок задрожал, – директор говорит: в гимназию не принимают евреев. А еще он сказал, что будь его воля – он вообще запретил бы евреям жить в Витебске.

Мойша пытался осознать смысл маминых слов, но не мог. Здесь их дом. В этот, на Покровской улице, семья переехала, когда удалось скопить денег. А раньше жили в лачуге на Песковатиках. Рядом с тюрьмой и сумасшедшим домом. Мама рассказывала, что, когда он родился, в городе начался пожар. Все перепугались. И маленький Мойша перепугался и не хотел плакать, и все уже решили: не жилец. Но его положили в корыто с закругленными краями, и вот тогда он завозмущался…

Здесь все такое родное. Это его город, его река, его улочки с крышами покосившихся бедных домишек. И с роскошными магазинами, у которых останавливаются кареты и важные дамы с высокими прическами маленькими шажками идут за покупками. Как это – запретить жить?

– Потом, – решительно сказала мама, и ее руки исчезли под многочисленными складками широкой темной юбки, – потом я все тебе объясню, про погромы, про черту оседлости.

Наконец извлекла небольшой позвякивающий мешочек.

– Жди здесь, – распорядилась Фейга-Ита и, смахнув хрустальную, сбегающую в прорезь морщины слезу, вновь скрылась за дверью.

За взятку в пятьдесят рублей Мойшу Сегала приняли в гимназию. Мальчишки хихикали над его бедным потертым платьем. Но Мойша, чтобы не расстраивать мамочку, честно пытался учиться. Только вместо упражнений его рука машинально вычерчивала на обложках тетрадей то профиль соседа по парте, то мост над Двиной, то маковку церкви, возвышавшейся над одноэтажными домиками.

– У тебя, похоже, талант, сынок. И чем же мы прогневили бога, что он так нас покарал? – сказала как-то Фейга-Ита, увидев рисунки. – Должно быть, ты пошел в деда. Ах, какими красивыми фресками расписал Хаим Бен Исаак синагогу в Могилеве!

В этот момент Мойша вдруг понял, что должен стать художником. Это его дорога в жизни. Тот путь, который манит. Иначе нельзя, по-другому будет неправильно, только рисование, это единственное, что заставляет биться сердце. И непостижимое сладкое счастье затопило его всего. Малиновые рассветы и рыжие закаты. Промокшее, налившееся грозой или легкое, высокое небо. Лица, фигуры. Цвета. Все то, что заставляло замирать в восхищении. Оно создано для того, чтобы жить на картинах.

На следующий день они с мамой поехали на трамвае в гости к тетушке Хаве. Но Мойша не помнил ни тетушку, ни шумных братьев и сестер, ни обед, которым угощали родственники. «Школа живописи и рисования Иегуды Пэна». Такую надпись он увидел из окошка трамвая. Просто синяя жестяная вывеска. Школа! Живописи!! И рисования!!!

Надо подготовить наброски. Поэтому Мойша, не откликаясь на зов любимой мамочки, спрятался в тени яблонь и рисует, рисует.

Конечно, папа будет недоволен. Хацкель уже видел рисунки Мойши, и на почерневшем от тяжелой изматывающей работы лице появилось выражение крайнего неудовольствия. Он напомнил, что рисование – грех, что нельзя изображать людей. Да только это, наверное, какая-то ошибка, недоразумение. Бог – это жизнь, это любовь. А жить и любить можно лишь тогда, когда небо и звезды возникают на белоснежном листе бумаги.

…– Мошка! Куда же ты запропастился!!!

– Иду, мамочка!

Мойша не идет – бежит, мчится, перепрыгивает через грядки, прижимая к груди заветный блокнот.

Он решился сказать все сразу. Прямо.

– Папа! Папочка, послушай меня. Я должен выучиться на художника!

Сестры прыснули со смеху, мама всплеснула руками, братья удивленно раскрыли рты.

Хацкель невозмутимо пережевывал мясо.

– Это станет моим ремеслом, папа, – срывающимся голосом просипел Мойша… – Я буду рисовать картины. Папочка, пожалуйста, пойми. Для меня это очень важно.

Восклицание отца – как приговор.

– Да какое это ремесло?!

– Мое…

Фейга-Ита осторожно заметила:

– Плата небольшая. Пять рублей в месяц. Может, пусть попробует?

Не произнося ни слова, Хацкель встал из-за стола. Мойша прислушивается к доносящимся из комнаты родителей звукам и мысленно рисует картины. Вот отец вытаскивает стоящий под кроватью сундук. А эти шорохи – перебирает вещи, деньги далеко, на самом дне. Наконец звон монет, папа зажимает их в ладони.

В мысленных набросках больше нет нужды.

Папа вышел из комнаты, прошел через кухню, звякнул колокольчиком над входной дверью. Мойша бросился вслед за отцом и замер. Деньги валяются на земле, в пыли. Куры косятся на желтые кругляши, им хочется подойти ближе, но страшно…

– Спасибо, папочка! – прокричал Мойша и бросился на колени.

Деньги на земле – но они есть. Пять рублей. Завтра он пойдет к Пэну!

Всю ночь Мойша ворочался с боку на бок. От волнения не мог сомкнуть глаз.

– Да что ты крутишься! – ворчал брат. – Дай мне поспать!

Вдвоем тесно на узенькой кровати. Луна подглядывает в окошко, звенят комары, плачет младшая сестричка.

Все вроде бы как обычно. Но это особенная ночь. А завтра наступит особенный день!

Мойша плохо помнил, как мама провожала на работу отца, готовила завтрак, просила соседку присмотреть за лавкой.

Он очнулся лишь у двери с заветной синей вывеской.

– У тебя так никогда не получится, – с отчаянием прошептала мама, когда они вошли в школу, находившуюся в простом деревянном доме, и застыли у развешанных на стенах картин. – Пошли назад, сынок!

– Чем могу быть полезен?

Встретивший их мужчина выглядел именно так, как должен выглядеть настоящий художник. Невысокий, но чрезвычайно элегантный. С бородкой, в добротном сюртуке, пальцы перепачканы красками. Сразу видно – серьезный господин, очень серьезный…

Сказать, что Иегуда Пэн понравился Мойше, – значило бы не сказать ничего. Восторг, растерянность, восхищение – они сдавили грудь, мешали говорить.

– Вот!

Мойша протянул блокнот и замер. Смотреть на лицо господина Пэна, оценивающе изучавшего работы, у него не было сил. Поэтому Мойша перевел взгляд на портрет губернатора и его супруги.

От запахов красок и холстов у него кружилась голова. А из распахнутой двери меж тем звенели-перезванивались голоса учеников. С острой завистью Мойша смотрел, как они рисуют стоящую на возвышении гипсовую фигуру.

– В ваших работах нет техники. Но… что-то в них все же есть. Вы зачислены! – произнес Пэн.

Фейга-Ита тихонько сжала ладонь сына и облегченно вздохнула:

– Хвала всевышнему!

– Идите в класс, – сказал учитель. – Сегодня вы подготовите первые графические наброски.

Мойша на негнущихся ногах вошел в пронизанную солнечными лучами комнату и вздрогнул.

Парень из гимназии, Авигдор Меклер,[4] он сидел за мольбертом возле окна и покусывал карандаш. Это чуть омрачило радость. Авигдор всегда подшучивал над ним, пару раз они даже дрались. Но теперь Меклер лишь приветственно махнул рукой:

– Иди сюда. У окна больше света.

* * *

Иван Никитович Корендо смотрел на лицо спящей Даши Гончаровой и думал о том, что мог бы провести за этим занятием вечность. Было в Дашиных чертах что-то космически завораживающее. Глазищи огромные, миндалевидные, чуть приподнятые к вискам. Как нарисованные черной краской, изогнутые брови, высокие скулы, упрямый пухлый рот. Породистая девочка. Такой не надо прилагать ни малейших усилий для того, чтобы получить понравившегося мужчину. Один рассеянный небрежный взгляд – и все, попадаешь в ее сети, и отчаянные попытки вырваться приводят лишь к тому, что все глубже и глубже увязаешь в желании прикоснуться к этому инопланетному созданию.

И Иван Никитович не стал исключением. Хотя предлогов для того, чтобы остановиться, не срываться в пропасть безумной страсти, было более чем достаточно. Разница в возрасте огромная. Даше двадцать семь, ему – пятьдесят пять. Она нищая провинциалка с прижитым бог знает от кого ребенком, он – разумеется, москвич, состоятельный, известный антиквар. И, пожалуй, самое главное. Даша не так давно вышла замуж за Филиппа. Хорош отец, который спит с женой своего сына, ничего не скажешь. Ну и мерзость! Но – не изменить, не прекратить, не исправить. Наказание. Кара.

Ивану Никитовичу было особенно трудно смириться с собственным бессилием еще и потому, что обычно это женщины от него млели, норовили втиснуться в его жизнь и в ней зацепиться. И вот, уму непостижимо – какая-то девчонка. Ведьма. Магнит. Наваждение. И никуда от него не спрятаться, не деться…

– Ты опять думаешь о том, как бы от меня избавиться? – поинтересовалась Даша, прищурив инопланетные глазищи. – Не выйдет, Ванечка! И не вздумай жаловаться на меня Филиппу. Предупреждаю: пожалеешь!

Иван Никитович с раздражением посмотрел на кроваво-красные, явно искусственные Дашины ногти и вздохнул:

– Мне казалось, ты совсем выбилась из сил и заснула. Я тобой любовался.

– Есть одно занятие поинтереснее!

Девушка мгновенно вынырнула из-под одеяла и отбросила на спину облако вьющихся черных волос. Через секунду они вновь упали на ее худенькие плечи, защекотали лицо Ивана Никитовича. Но ради сладких пахнущих ванилью Дашиных губ можно вытерпеть любые неудобства…

* * *

Москва приближалась быстро и неотвратимо. Ее огромное тело лишь считаные минуты можно было полностью оглядеть с борта снижающегося самолета. Потом огромный мегаполис разлился бескрайним морем, и волны-кварталы заполонили все пространство до линии горизонта.

«Je me suis deshabitйe de ma ville natale? C’est etrange… j’ai l’emression que Paris, vue d’un avion, n’est pas aussi immense et a l’air plus elegant,[5] – с удивлением подумала Лика Вронская. Потом спохватилась: по-русски надо рассуждать! И торжественно сама себе пообещала: – Я привыкну к тебе, Москва. Я полюблю тебя снова, моя московская жизнь. У меня просто нет выбора».

…Думала ли она полгода назад, улетая в Париж к любимому мужчине, что придется возвращаться? Причем возвращаться одной, растерянной, потерянной, расстроенной? Нет, конечно. Лика считала, что вот он, ее счастливый билет. Вытащен. Нашелся. После долгих поисков он наконец с ней.

Но все оказалось совсем по-другому.

Неожиданно выяснилось, что журналистика – это не профессия. А вода, кожа и дыхание. Или же диагноз. Множество раз, устав от напряженного ритма, чужих статей, которые надо редактировать, собственных материалов, за которые то подают в суд, то обещают оторвать голову, Лика думала: все. Все-все-все. До свидания, дорогой еженедельник «Ведомости». Прощай, любимый шеф Андрей Иванович Красноперов. Всем спасибо, все свободны. Устала. Не могу так больше. Хочу ходить по аллее парка, усаженной благоухающими цветами. Хочу писать книжки. Хочу заботиться о любимом мужчине.

И вот в ее распоряжении оказался потрясающий парк. В нем росли беззаботные цветы, щедро дарившие свою красоту. После прогулки надо торопиться домой, готовить ужин для Франсуа. Но…

Ликино тело было в Париже и чувствовало себя неплохо. Мозг Вронской по-прежнему оставался в Москве, планировал номер, редактировал, писал. Пульс жизни газеты продолжал биться в Лике, несмотря на то что ее и редакцию разделяли тысячи километров. Время оказалось плохим доктором, не исцелило ее от этой заразы. Недели перетекали в месяцы, но Лике все казалось, что она вынуждена носить строгие деловые костюмы.

Эта боль, вызванная сложностями адаптации в чужой стране, так и просилась выплеснуться в книги. Но ежесекундно звучащая вокруг французская речь вкупе с хорошими филологическими способностями привела к тому, что уже через неделю после приезда Лике стали сниться сны исключительно на французском языке. Писать книги на французском языке Лика не могла, так как все же не владела им столь виртуозно. Но русский уже почему-то начал в ней угасать. С пугающей быстротой. И вот он, второй печальный итог французских реалий. В папке «Роман» один-единственный сиротливый файл. Он называется «I глава». И в нем не написано ни строчки.

Но, вполне вероятно, со всем этим можно было бы смириться. В конце концов, большинство женщин не пишет статей в газету и не сочиняет детективных романов. И ничего – совершенно замечательно себя чувствует. Дамы счастливы своей любовью.

Лика тоже была счастлива! Безумно, до готовых брызнуть слез, до сбивающегося дыхания. Гармония. Умиротворение. Исчезновение. Пожар, полет, огонь.

Она словно пробовала различные слова на вкус, но не находила того подходящего, горько-сладкого, затаенного, самого нужного.

Жить с Франсуа оказалось очень просто и здорово. Но только по ночам. Лике казалось: она помнит все эти ночи до единой, потому что каждая из них вызывала восхищенный возглас: «Лучше не бывает!» Но следующая всегда оказывалась еще прекраснее! К тридцати годам Лика поняла, что совершенно напрасно считала себя искушенной любовницей. На самом деле ничего она не знает о своем теле, о сексе и о мужчинах. Франсуа открыл ей чувственную любовь заново. Являлось ли это следствием его темперамента? Или все французы – такие великолепные любовники? Подруги часто задавали Лике подобные вопросы, но она не знала, что и ответить, потому что Франсуа был единственным французом, с которым у нее сложились близкие отношения. И выяснять особенности прочих французских мужчин, при всем Ликином любопытстве и стервозности, не возникало ни малейшего желания.

Их тела совпадали полностью. Губы и руки Франсуа пьянили Лику до беспамятства. Она приходила в себя от собственных стонов и сокрушалась, что не может себя контролировать, а значит, не способна отплатить такой же нежностью. И обещала себе исправиться, и никогда не могла точно сказать, сдержала ли она обещание.

Но ночной рай всегда плавно перетекал в дневной ад. Мучило и терзало все. Начиная от медлительности официантов в кафе и заканчивая многочисленными тетушками Франсуа, с которыми полагалось вести длительные беседы ни о чем.

«Mon cheri, j’adore la cuisine franзaise! Je vais devorer le „Caprice des dieux“, le foie gras et la soupe а l’oignon!»[6] – мурлыкала Лика в первый день после приезда. Но как только эта фраза была произнесена – мучительно остро захотелось селедки и квашеной капусты.

Хотелось всего, чего изысканный, элегантный и влюбленный Париж просто не мог дать.

Загазованного воздуха, пробок на три часа, давки в метро. Агрессивных людей. Новых детективов Александры Марининой.

Оказалось, оно действительно существует, чудовище, терзающее душу острыми когтями боли. Его зовут ностальгия. И хотя Лика объехала с командировками всю Европу и считала себя космополиткой, принять Францию не только как родину – хотя бы как страну, где можно постоянно жить, Вронская так и не смогла.

«Ton mйtier est horrible! Il t’a forge un caractиre en acier trempe. Les autres – cela ne compte pas pour toi. А vrai dire, tu ne veux pas partager ta vie avec personne. Tu es le leader et n’a besoin de personne. Il veut aller droit devant, voilа tout. Il est sur que si tu continues ton chemin toute seule, tu avanceras plus vite qu’ensemble avec un autre…»,[7] – говорил с отчаянием Франсуа, и досада превращала его голубые глаза в темно-серое налитое дождем небо.

В последнее время спорить с такими высказываниями ей не хотелось. И на красивом лице Франсуа промелькнуло облегчение, когда Лика сказала, что хочет съездить в Москву. Ненадолго, разумеется.

Но их губы пили друг друга с таким отчаянием, словно это был последний глоток поцелуев…

…– Ваш паспорт, гражданка!

«Что это такое? Уже паспортный контроль?!» – подумала Лика и с паникой осмотрелась по сторонам. Надо же, Шереметьево-2. Она не помнила, как приземлился самолет, как вышла из салона.

Лика протянула в окошко паспорт, потом дождалась багаж, с наслаждением наблюдая, как родная Москва улыбается ярким осенним солнцем.

Куда отправиться? К кому поехать?

Ответов на эти вопросы не было. Только ныли разлученные с Франсуа губы. И в сердце ощутимо плавилась дырка, как будто кто-то затушил о него бычок.

– Кстати, а это идея, – прошептала Вронская.

Она встряхнула светлыми длинными волосами и, нащупав в кармане плаща пачку ментоловых «Вог», решительно подошла к урне.

Проводив сигареты прощальным взглядом, Лика подумала: «Может, хоть никотиновая ломка перебьет боль физической зависимости от Франсуа».

* * *

Окрашенное в нежнейшие розовые, голубые и золотистые оттенки утро настроило Андрея Петровича Семирского на оптимистичный лад. Когда такое солнце бьет в окна, когда небо безмятежно, с едва заметными кудрявыми облаками, тогда… О-го-го что можно сделать!

– Дорогая, я убежал! – увидев у подъезда служебную «Ауди», воскликнул Андрей Петрович. И, поцеловав жену в щеку, выскочил за дверь.

– Удачи, любимый!

Доносящийся вслед голос Ирины стал последним штрихом в картине идеального утра. Что может быть лучшим дополнением к энергичному, в хорошем костюме мужчине, чем любимая красавица-жена?!

Распространяя вокруг аромат дорогого парфюма, Андрей Петрович, как мальчишка, помчался вниз по лестнице.

– А припекает сегодня! – пожав руку водителю, заметил Семирский. – Кондиционер включи, пожалуйста.

В прохладе светлого кожаного салона просторной машины Андрею Петровичу всегда приходили в голову особо дельные мысли. Вот и теперь, пока «Ауди» виртуозно прорывалась сквозь пробки – «мигалку» накануне выборов пришлось снять, избранник народа должен точно так же страдать от обилия автотранспорта, как страдает народ, – Семирский решил изменить семейные фотографии на предвыборной листовке.

«Ну, в самом деле, зачем вся эта обстановка гостиной: кожаная мебель, белый рояль. Пиарщики уверяли, что это является дополнительным фактором, символизирующим надежность, верность, солидность. Может, это и так, ребята свое дело знают. Но я уверен: такой снимок будет на листовке каждого, кто претендует на мандат депутата Госдумы. Нет, нет, мы пойдем другим путем, – рассуждал Андрей Петрович, машинально выстукивая на подлокотнике ритм доносящегося из динамиков „Болеро“. – Фотография должна быть именно такой, как сегодняшнее утро. Надо передать этот свет, тепло, бодрящий воздух, энергию. Как? Это не мои проблемы. Мое дело – поставить задачу. А как ее выполнить – уже пусть у подчиненных голова болит…»

Когда водитель притормозил у офиса Либерально-демократической партии России, Андрей Петрович улыбнулся отрепетированной до абсолютной искренности улыбкой и быстро прошел в свой кабинет.

Не беда, что на нем пока еще табличка «Заместитель председателя». Будет, обязательно будет должность еще выше. Но всему свое время.

– Машенька, зайдите ко мне, – распорядился Андрей Петрович, нажав на кнопку селектора с пометкой «пиар». Потом сделал еще один звонок – секретарше с просьбой приготовить кофе. Затем помечтал: чем успешнее сложится карьера, тем более важные вопросы будут решаться нажатием кнопочек. Не каждому дано понять всю прелесть власти. Но, единожды ее вкусив, остановиться невозможно.

– Значит, так, Машенька. – Андрей Петрович оглядел молодую руководительницу пиар-службы партии и удовлетворенно подумал, что жена в свои пятьдесят ему все равно милее, чем тридцатилетняя красавица. – Надо изменить фотографии на предвыборной листовке. Я хочу, чтобы…

К огромному удовольствию Семирского, его предложение у Маши возражений не вызвало. А ведь всем хорошо известно: Машенька – женщина принципиальная. Если считает, что какая-то инициатива негативно повлияет на имидж партии или ее лидеров, и с самим председателем будет спорить до хрипоты. За ум в сочетании с полным отсутствием подхалимских поползновений Марию и назначили на эту должность еще пять лет назад, совсем девчонкой. И в том, что на прошлых выборах в Думу партия стала третьей, очень много труда и начальницы пиар-службы.

Просмотрев пресс-релизы, Андрей Петрович стал принимать многочисленных посетителей – руководителей региональных отделений партии, простых партийцев, сочувствующих либерал-патриотам деятелей науки и культуры. Секретарша недосмотрела – в череде вменяемых людей с обычными житейскими проблемами оказалась явно ненормальная бабуля, с порога заявившая:

– Против меня существует инопланетный заговор. Чудовища зеленые в водопроводе живут. Помоги, родненький, дорогой. КПСС нет, уж не знаю, куда и пожаловаться!

Когда Маша снова появилась в кабинете, Андрей Петрович посмотрел на нее с искренним недоумением.

Она, умница, сразу все поняла без лишних вопросов и приступила к пояснениям:

– Вы давали указание заменить снимки на предвыборной листовке. Мы просмотрели базу фотографий вашей семьи. Кое-что подобрали. Вот предварительные макеты, взгляните.

Пока руководительница пиар-службы раскладывала на столе листовки, Андрей Петрович успел перевести дух и опустошить стакан минералки.

– Обеденное время уже, – ровным голосом напомнила Маша. – Кстати, я, когда готовила материалы, ну просто поразилась. Ваш сын Константин…

Семирский отодвинул макет подальше. Чертова дальнозоркость! Вот что с нами делают годы!

– А что Костя? По-моему, неплохо получился!

Маша кивнула:

– Отлично. Он очень фотогеничен! Такой красавчик, влюбилась бы в него, будь он постарше. Но вы знаете, он абсолютно не похож ни на вас, ни на Ирину Львовну. У него в лице явно прослеживается что-то восточное. Может, вы – потомок Чингисхана? Обыграем это в биографии?

Она беззаботно рассмеялась. И Андрей Петрович тоже улыбнулся, потому что давно научился прятать за непринужденной улыбкой липкий холодный страх…

* * *

– Амнистия – хорошая птичка!

– Амнистия – дура! Опять! Снова! Да что же это мне за наказание такое! Амнистия! Я тебе сколько раз говорил – кончай жрать документы! Неужели не понятно?! Идиотка!!

Устав орать, следователь прокуратуры Владимир Седов плюхнулся на стул и смерил пытливо поглядывавшую на него с сейфа зеленую птицу презрительным взглядом. Птица на взгляд не отреагировала. И снова заявила, что она – хорошая!

«Вот же друзья подогнали подарочек на День юриста, – огорченно подумал следователь. – Жена дома такое счастье терпеть не захотела. Пришлось забрать попугаиху на работу. Возможно, условия здесь и не очень. В кабинете вечно накурено. Ну и что? Я же ее кормлю? Естественно! Клетку никогда не закрываю. Она ж не преступница. Пусть преступники за решеткой сидят, а Амнистия наслаждается свободой. И вот ее благодарность. Опять сожрала заключение эксперта. А я его даже не просмотрел!»

– Документы есть нельзя, – уже спокойнее пояснил Седов, смахивая в ладонь белые клочки бумаги, до совещания у шефа являвшиеся заключением судмедэксперта. – Ну да ладно. Сейчас позвоню и попрошу вновь прислать мне…

Закончить фразу Володя позабыл, так как дверь его кабинета распахнулась и на пороге, ослепительно улыбаясь, появилась Лика Вронская.

Невероятно, но это была она! А ведь всего пару дней назад, когда они разговаривали по телефону, до Володи доносилась гортанная французская речь. Ну Вронская, явилась не запылилась, как говорится. И без предупреждения – мадам в своем репертуаре.

Следователь испытывал к Лике целую гамму неоднозначных чувств, от уважения до раздражения. Сто лет знакомы, побывали вместе во многих переделках, это здорово сближает. Пожалуй, они друзья. И на правах друга он постоянно ее предостерегает: хватит впутываться в различные истории, даже твое невероятное фантастическое везение рано или поздно закончится. Но Вронскую хлебом не корми – дай поучаствовать в расследовании. Упрямая, как осел. Неоднозначная девица.

«Все, опять жди беды», – промелькнуло в голове у Седова, пока он отрывал вцепившуюся в шею и радостно повизгивающую Вронскую.

– Так, мать, – водрузив невысокую хрупкую особу на пол, заворчал Володя. – Объясняй все по порядку. Ты ж вроде как в Париже должна быть. С этим своим хахалем французским. Случилось чего?

Лика забралась на подоконник, равнодушно отодвинула в сторону настоящий человеческий череп, доставшийся Седову в наследство от прежнего хозяина кабинета. Потом вдруг всплеснула руками и метнулась к почему-то подозрительно попахивающему рюкзаку.

Когда она щелкнула застежкой, Володя аж отшатнулся и, невольно поморщившись, воскликнул:

– Ну и вонища! С твоей-то тягой к трупам с тебя станется! Приволокла кусочек разложившегося тельца?

Давясь от смеха, Лика положила на стол извлеченный из рюкзака пакет:

– Я скучала по твоему черному юмору. Это же сыр, темнота. Настоящий французский сыр!

– И что с ним делают?!

– Едят, Володь. Не обращай внимания на запах, это очень вкусно.

«Разве что с очень большой голодухи покатит, – подумал Седов, открывая форточку. А затем и окно. Презент вонял неимоверно. – Бывает к концу дежурства такое состояние, когда уже абсолютно безразлично, что запихивать в желудок. Или по пьяной лавочке. А в нормальном состоянии – не-а, никак».

Тем не менее вслух Володя вежливо заметил:

– Спасибо, тронут.

Его не обманула Ликина улыбка, вся эта порывистость, беззаботность.

Он закурил сигарету, пододвинул пачку к Вронской и, бросив взгляд на часы, решил:

«Минут сорок есть. Что-то мне она не нравится. Наверное, опять куда-то влезла. Ох, с нее станется».

– Я не курю, – равнодушно сообщила Лика. – Кстати, представляешь, какая я «молодчина»! В аэропорту вместе с последней пачкой сигарет телефон в урну выбросила. Эффектно, да? Хотела тебе позвонить, а сотового нет. Короче, дорогой, все, завязала. Курение убивает.

Володя аж подавился дымом. Доселе мадемуазель в списках адептов здорового образа жизни не значилась. Ее без сигареты на этом подоконнике и представить нельзя. Что же с ней случилось в этом Париже?

– В том-то и дело, что ничего. Ничего не случилось. А должно было нагрянуть счастье. Но оно не пришло! Все у меня было, Володечка. Мужик офигительный. Я на него так и не насмотрелась. Такой красивый – и мой. Не верила. Любит он меня. С бытовой точки зрения – все условия. Представляешь, из окна квартиры открывается вид на Сену и Сорбонну. А не смогла! Кажется, не прижилась и вряд ли впишусь в ту жизнь. Раньше думала, не важно, где жить, важно – с кем. Родина, уродина, а она нам нравится…

Закончить цитирование Юрия Шевчука у Лики не получилось. По щекам побежали слезы, и Седов досадливо крякнул. Санта-Барбару развела тут, понимаешь. Сил на это смотреть нет никаких. Свидетельница, кстати, вот-вот на допрос придет, и что она, интересно, о следовательских методах подумает, увидев эту всхлипывающую сырость?!

Вронская принялась оправдываться:

– Прости, Володь. Торможу. Плохо мне. И идти некуда. К родителям в таком состоянии не заявишься. Те подружки, которые не писательницы, на работе. Те, которые писательницы, – дрыхнут. Все же мы, графоманы, книжки по ночам ваяем, днем почему-то не получается. И вот я сошла с самолета, а податься некуда. И там, во Франции, не могу, и здесь все уже непривычно. Я, наверное, бестолковая, да, Володь?

«Не то слово, и живешь, и пишешь по-дурацки», – подумал Седов. И сразу же вспомнил – жена Людмила млеет, читая про все эти сопли в книжках Вронской. Бабы, чего с них взять!

Почувствовав не самое оптимистичное настроение следователя, верная Амнистия просвистела над Ликой зеленой кометой и со снайперской точностью нагадила ей на обтянутое светлыми джинсами бедро.

– У тебя все по-старому, – сквозь слезы улыбнулась Вронская. – Подай мне салфетку для ликвидации «привета».

Следователь протянул ей бланк протокола допроса и вздрогнул. По громкой связи дежурный сообщил:

– Володя, на выезд срочно, труп мужчины, обнаружен в квартире по адресу…

– Я с тобой, – быстро сказала Лика, спрыгивая с подоконника.

– Нашла развлечение, – сквозь зубы процедил Седов.

Но, увидев отчаянную мольбу Ликиных зеленых глаз, капитулировал мгновенно. Не надо ее сейчас одну оставлять. Такой тоскливой безысходности на лице Вронской не было даже тогда, когда ей приходилось попадать в серьезные переделки.

* * *

Участковому милиционеру Петру Васильченко не везло. Причем не везло ему уже три дня подряд. Он даже начал беспокоиться, решив, что попал не в черную полосу, а в настоящее море. Или, не приведи господь, какой-нибудь черный океан.

Впрочем, вначале, как говорится, ничто не предвещало беды. А напротив – очень даже приятное времяпрепровождение.

– Ничего себе, – присвистнул Петр, когда в отделении появились две симпатичные девахи. – Что бы у вас ни случилось, красавицы, рад вас видеть. А то, понимаете, наша служба и опасна, и трудна.

Девахи переглянулись, важно покивали.

– Догадываемся, – сообщила рыженькая, как лисичка, девчонка, – и даже собираемся поступать в Академию МВД.

– А для того чтобы получить представление о будущей работе, – присоединилась к разговору брюнетка, – мы решили пообщаться с теми, кто уже выбрал эту профессию. Только…

На ее лице отразились сомнения, и Петр мгновенно догадался, о чем девушка думает. Не выглядел Васильченко на свои тридцать пять. Наследственное это. Все мужчины в их роду вот такими пацанами-пионерами до старости остаются, окружающих смущают. Он уж и усы отпустил для солидности. Но не помогло.

«Надо ковать железо, пока горячо. Невеста уехала, при ней не забалуешь», – молниеносно прикинул Петр и небрежно продемонстрировал девахам фотоснимок. И не абы какой, а где старший оперуполномоченный Васильченко стоит рядом с самим министром внутренних дел. И даже о чем-то важно как будто беседует.

Беседовали, как же, делать больше нечего таким начальникам. Не удержался Петр от соблазна сфотографироваться, торжественное собрание было и концерт в честь Дня милиции. Ребята министра остановили, ну и Васильченко присоединился. Отчего ж не сфотографироваться, тем более – за компанию. Вроде как не он сам, этакий колхозник, к старшим по званию пристает.

Однако девочкам об этом знать совершенно не обязательно.

Снимок произвел впечатление. Рыженькая «лисичка», Танюша, даже согласилась помочь Петру культурно скрасить досуг. И сходить с ним в кино.

Замечательно все в кинотеатре вышло. Целовались, на экран почти не смотрели. Петр по коленкам ее гладил, Танюша руку его не отталкивала. И вот, когда, казалось бы, то, что так замечательно началось, имело все шансы завершиться столь же прекрасно, «лисичка» лукаво заявила:

– Что ты, Петя, какие гости. Мне же шестнадцать лет!

Васильченко аж задохнулся от возмущения:

– А кто говорил про девятнадцать?! Кто твердил, что уже работает, что в прошлый год не поступил?!

Извинившись и хихикнув, Танюша упорхнула, и разве у Петра осталось много вариантов действий? Да один-единственный! Только утопить разбитое сердце в водочке, что он и сделал с коллегой и лучшим другом Колькой. И весь вечер жаловался на акселерацию. «Лисичка» выглядела минимум на двадцать, а вот поди ж ты, оказалась малолеткой!

«Завтра будет лучше, чем вчера», – оптимистично решил Васильченко, приканчивая на пару с приятелем литровый пузырь.

Но когда это самое завтра пришло…

– Петя, что все это значит?! – Голос невесты Верочки в телефонной трубке дрожал от слез. – Я уехала навестить бабушку, а ты сразу по девкам!

– Почему сразу? – спросонья Петр совершенно не соображал, отчего Верочка так возмущена. Он, кстати, и не сразу. День выждал. И ничего же не было. К сожалению, не обломилось. Холостой выстрел, ложная тревога. Чего ж возмущаться!

– Меня нет рядом всего два дня, а ты уже учишь профессии молодых девчонок! И если бы профессии! Не звони мне больше, негодяй! Между нами все кончено!

Голова раскалывалась неимоверно. Васильченко уже почти убедил себя, что ему приснился кошмар, но вновь противно задребезжал телефон. Речь дорогой маман в точности дублировала Верин спич, и тут Петр наконец начал просыпаться.

– На всю страну опозорили. В газете пропечатали, – всхлипывала маман. – В рубрике «Засада»…

«Понял, не дурак, – тоскливо подумал Васильченко. – Газетный вариант программы „Розыгрыш“. Только прикалываются они над людьми попроще, не такими известными. И как я не признал этих девах, там же фотки их печатают… Да, классно они мужика в прошлом номере развели, сказали, что он папашей ребеночка скоро станет».

Потом Петр вспомнил, что это был позапрошлый номер. А героем последнего является он собственной персоной.

И нет чтобы хоть кому-то из знакомых пришло в голову промолчать о прочитанном! Все ехидничали – начальство, друзья, знакомые. А уж бабки с участка как злорадствовали! Верочка еще пару раз звонила, плакала, ее тоже доставали.

Разве после такой оказии оставалось много вариантов действий? Пузырь, пузырек, утопи мои печали.

Они с Колькой квасили и прикидывали: как поступить в данной ситуации? Потребовать опровержения? Сделать вид, что девах этих в отделении вообще никогда не было? И что журналистки придумали всю эту историю, чтобы опорочить светлый образ старшего оперуполномоченного Петра Васильченко?

– Эх, Петя, ну ты сам подумай. Кому ты мог дорогу перейти? А? Чтобы все поверили этой лапше, якобы провокации? Подросткам, которые магнитолы тырят? Бабушкам сварливым? И потом, они же сто пудов с диктофоном приходили. Не отбрешешься ты, не выйдет!

К сожалению, Колька оказался прав. Выпутаться из этой истории, хоть как-то сохранив лицо, было абсолютно невозможно. И за это тоже надлежало выпить.

Следующим утром, переживая муки абстинентного синдрома, Васильченко честно пытался оформлять бумаги. Но дело было ясное, что дело это темное. И что после нескольких дней возлияний требуется лекарство. Так как до конца рабочего дня можно и не дожить.

Друг Колька как никто другой понимал верность принятого решения. Он сгонял в ближайший магазин, принес пузырь и банку соленых огурцов. Васильченко достал из тумбочки стопки, и…

Рыженькая и брюнетка! Стервы, тут как тут, и не стыдно им после учиненной подставы в этот кабинет заходить!

Петр быстро накрыл стопочки мерзкой газетенкой со статьей про «развод» себя, любимого.

И, сурово насупив брови, хотел на девах прикрикнуть что-то вроде того: «Да как вы могли! Как посмели!»

Но прикрикнуть он не успел, так как девушки затараторили, перебивая одна другую:

– Мы на третьем этаже живем. Соседки. Восемнадцатый дом, корпус два.

– И пешком ходим, фигура и все такое!

– И вот идем и видим.

– А там на втором этаже только одна квартира!

– Кровь через дверь протекает, струйкой.

– Дверь не заперта, я ее толкнула, а там…

– А там… кажется, он мертвый… У самого порога лежал. Но мы «Скорую» все равно вызвали. И сразу к вам…

Девицы, как по команде, зашмыгали носами и хором поинтересовались:

– Можно водички?

Колька плеснул в два стакана воды из графина, а Петр почесал затылок. Хоть башка и раскалывалась, понял, не дурак. Плохо все за той дверью.

А проживает на втором этаже дома номер восемнадцать известный антиквар Иван Никитович Корендо. Таких случайные собутыльники не убивают. Был недавно случай на участке: один алкаш замочил другого. Устал, наверное, притомился. И лег отдохнуть прямо рядом с трупом, взяли убийцу тепленьким. Здесь такой халявы не будет, это точно.

А тут профессия у Корендо соответствующая. И кражи в Эрмитаже недавно были. «Короче, дожили, – решил Васильченко. – И до Москвы эта беда докатилась. Что ни говори, опасное дело – антиквариат».

Пока Колька переписывал координаты девах, Петр позвонил в прокуратуру и РОВД. И, захватив папку, помчался к дому номер восемнадцать.

Его сильно тошнило. И все время хотелось пить.

Ну, не черный ли океан? Чернющий!

* * *

Лика смотрела на залитый кровью затылок мужчины, и в ее горле стоял комок. К смерти невозможно привыкнуть!

Журналистский рефлекс – излагать на бумаге только то, что знаешь, – вынуждал и при написании детективов въедливо изучать «матчасть». Приходилось пробиваться в морги, находиться рядом со следователями, когда те осматривали место происшествия, посещать тюрьмы и суды. А как иначе описывать все это в романах? Это же не фантастика! А на одном Интернете далеко не уедешь. И за те несколько лет, что Лика писала книги, она получила полное представление о вскрытии тел, экспертизе, стадиях расследования.

У нее были знания и опыт. Отсутствовали страх и брезгливость. Но теперь, при виде слипшихся красных от крови волос лежащего в коридоре лицом вниз мужчины, ей хотелось рыдать.

Человеческая жизнь – это чудо, бесценный дар. Невозможно абстрагироваться от эмоций и равнодушно смотреть на то, как какой-то урод – совершенно не важно, по каким мотивам! – разбил, растоптал, уничтожил чужую судьбу.

– Ты закончил? – спросил судмедэксперт Александр Гаврилов у щелкающего фотоаппаратом криминалиста Сергея Бояринова. Тот сделал еще несколько снимков и кивнул:

– Все, можно переворачивать.

Александр Гаврилов откуда-то незаметным движением извлек резиновые перчатки. При натягивании они едва слышно скрипнули. И эксперт скептически посмотрел на лежащее ничком тело.

– Он крупный. Помогите мне.

Возле Лики, распространяя запах перегара, протиснулся молодой усатый мужчина в милицейской форме. Присев на корточки, он вдруг икнул и покраснел. Седов оторвался от схемы, которую старательно вычерчивал, но ничего не сказал.

– С бодуна дядя, – пробормотал Вронской на ухо оперативник Паша. – Некоторые участковые пьют по-черному. Их сумасшедшие бабки так достают – до белой горячки допиться можно.

– Он еще теплый, – заметил судмедэксперт. А посмотрев на лицо убитого мужчины, Гаврилов добавил: – И трупных пятен еще нет, хотя затылком вверх лежал. Значит, его убили меньше полутора часов назад. Быстро тело обнаружили, это хорошо. Сейчас пятнадцать часов двадцать минут. Считайте…

– Я знаю этого человека, – тихо сказала Лика.

Седов ухмыльнулся:

– Кто бы сомневался! Рассказывайте, гражданка, в каких отношениях состояли с потерпевшим?

– Ни в каких! – огрызнулась Вронская.

На полном лице следователя появилось виноватое выражение, и он опять занялся бумагами.

А Лика мысленно снова вошла в кабинет Ивана Никитовича.

…У Корендо имелся офис, расположенный в центре, на Новом Арбате.

Она вошла и вновь замерла от восхищения. Конечно, всем хорошо известно, что Иван Никитович – преуспевающий антиквар, коллекционер. В некотором смысле – меценат, потому что купил на аукционе коллекцию работ авангардистов и передает их Третьяковке, в связи с чем журналисты и проявили интерес к этому человеку. Однако Вронская не ожидала, что он окажется таким красивым!

Видимо, в его жилах текла и южная кровь. Тип лица Ивана Никитовича можно было назвать славянским, разве только разрез глаз чуть отличался. Но краски, цвета! Смуглая оливковая кожа, гладкая, манящая. Яркие, четко очерченные губы, горящие влажные глаза! Гены восточных предков смешались с русской кровью в сногсшибательную комбинацию.

Иван Никитович относился к числу тех людей, которые прекрасно осведомлены о том, каким оружием владеют. Поговорив об авангардистах, он стал обольщать Лику по всем правилам. Выразительные взгляды, жалобы на одиночество, намек на возможный совместный ужин или уикенд.

Лика сделала вид, что не понимает, о чем речь, и тогда ладонь Ивана Никитовича опустилась на ее колено.

– Давайте дружить, – улыбнулась Лика. – Я напишу про вас хорошую статью. Иван Никитович, слава лучше секса.

Он обиженно поджал губы и встал с кресла, давая понять: разговор закончен.

Как правило, интервьюируемые всегда звонят журналистам, чтобы поблагодарить за публикацию. Звонка от Корендо Лика так и не дождалась. Возможно, антиквар все же считал, что секс лучше славы.

Лика не обижалась на Ивана Никитовича. Только смотреть на его фотографии, часто размещаемые глянцевыми журналами, она без волнения все равно не могла. Красота – мужская или женская – никогда не оставляла Лику равнодушной. Правда, что касается красивых мужчин, то Вронской было вполне достаточно эстетического удовольствия от созерцания. Случайные связи, считала она, это так утомительно и скучно…

…– Я закончил, мы можем перейти в комнату, – сообщил Александр Гаврилов, складывая линейку, которой он измерял рану на затылке покойного. – Володь, ты успел записать?

– В лобной области справа в 2 сантиметрах от серединной линии и на 178 см выше уровня подошв расположена рана веретенообразной формы размерами 5,5 на 0,6 сантиметра. От нижнего края раны идет горизонтальный потек, – прилежно зачитал Седов.

Эксперт удовлетворенно кивнул, и Лика вытянула шею, стараясь поскорее осмотреть интерьер. Оперативно-следственная группа уже побывала в квартире, и Паша даже успел проболтаться: в гостиной рядом с лужей крови валяется небольшая мраморная статуэтка. Ею-то убийца и нанес роковой удар несчастному антиквару. Однако быстрой мгновенной смерти не случилось. Истекая кровью, Иван Никитович пополз к двери. Вряд ли эти действия являлись осознанными, вызвать помощь по телефону было бы куда проще.

Пройдя в гостиную, Вронская с любопытством осмотрелась по сторонам. Похоже, Корендо жил один. Мужские глянцевые журналы, брюки на спинке кресла, только мужская туалетная вода на полочке, рядом с причудливыми фарфоровыми чашками. Примерно так и должно выглядеть жилище красивого неокольцованного антиквара: много предметов старины и вещи, которые, похоже, принадлежат только ему.

– А картин-то здесь сколько, мамочки! – воскликнул из-за стены оперативник Паша. – Нам повезло, что его не в этой комнате мочканули. Заколебались бы описывать!

Внезапно в помещении воцарилась тишина, и это отвлекло Лику от ее умозаключений.

Оперативник прикусил язык, эксперты перестали переговариваться, и даже всхлипывающая в углу комнаты понятая, полная грузная женщина, зажала рот платком.

Оказалось, в луже крови, рядом с окровавленной шкурой какого-то животного, находился сотовый телефон. Его мелодичное пение и убрало все прочие звуки.

Володя Седов подошел к шкуре и присел на корточки. Отыскав в потемневшем, залитом кровью ворсе неумолкающий мобильник, он быстро сказал:

– Слушаю.

Динамик у аппарата оказался мощный, содержание разговора по такому аппарату никогда не останется в тайне.

– Шагал у вас? – спросил мужской и, похоже, простуженный голос.

– Какой шакал? – растерялся Володя. – Кто вы? Представьтесь!

Невидимый собеседник не пожелал продолжать беседу. Пока следователь изучал меню телефона, пытаясь понять, определился ли номер звонившего, Лика пробормотала себе под нос:

– Не шакал, а Шагал. Темнота ты, Володька. Шагал… Что же это получается, у Корендо была картина Марка Шагала? Тогда вот он, мотив убийства. Сотни тысяч долларов. Если не миллионы! Шагал – очень популярный художник, и его работы ценятся высоко…

* * *

Сил смеяться у оперативника Паши просто не было физически. В августе жена Танюша родила сына, и Паша сразу убедился: с младенцами возиться очень и очень непросто. Это тебе не две уже взрослые «шпингалетки» от предыдущего брака Татьяны. Им уроки проверь, на мороженое денег дай – вот и все заботы. А Степана же кормить надо через каждые три часа! И он может плакать, как обиженный котенок, всю ночь напролет. Сон урывками в сочетании с периодическим бдением над колыбелью здорово выматывал. Поэтому на работу Паша приходил невыспавшимся и характеризовал собственное состояние как полнейшая невесомость.

Сил нет.

Обстановка опять-таки к веселью не располагает – человека убили.

А Петра Васильченко как жалко! Глаза грустные, икает, еле ноги переставляет. Подставили его. И похмелиться бедолага хочет.

Но теория теорией, а никак у оперативника не получалось вести себя сообразно ситуации. Прилипчивый смех, как шипящая минералка, булькал в горле.

– Да, повезло тебе с молодыми кадрами. Вот это подстава так подстава! – придерживаясь за живот, простонал Паша и нажал на очередную кнопку звонка. – Слушай, Петь, да что это такое – и здесь ни души?!

– Дом относительно новый, – пробормотал участковый, вытирая рукавом выступивший на лбу пот. – Большинство жильцов квартиры здесь покупали сами. Халява от родины кончилась. А чтоб «купило» имелось, вкалывать надо. Так что на работе все еще. По моей информации, народ домой возвращается очень поздно. И поэтому со свидетелями, честно предупреждаю, глухарь. Пенсионеров почти нет.

– Да так не бывает! – не поверил Паша, методично переходя к следующей двери. – Не может же нам так не везти!

Петр Васильченко промолчал, но весь его понурый вид говорил: очень даже может. Как начнут шишки сыпаться – это надолго.

– Кто там? – вдруг раздалось в промежутке между трелями звонка. – Я вас не знаю, уходите.

Паша с Петром переглянулись, и Васильченко, едва заметно пожав плечами, сказал:

– Не помню я этой квартиры. Здесь вообще весь дом не криминальный. Ну, что ты на меня смотришь, как Ленин на буржуазию? Не обязан я всех и каждого на участке знать! Тебе наркоманов моих перечислить?

Пререкаться с участковым не хотелось. Громко гаркнув: «Милиция!», Паша приложил к глазку служебное удостоверение.

Дверь распахнулась, и симпатичная женщина лет сорока смущенно улыбнулась:

– Здравствуйте! Сразу говорю: я здесь не живу, приехала погостить к подруге. Сама из Рязани. Регистрация в порядке.

– Жильцов здешних в лицо знаете? Сегодня посторонние в подъезде замечены были? – деловито осведомился Васильченко.

Паша сразу незаметно ткнул участкового в бок.

«У нас не так много свидетелей, чтобы их распугивать», – решил оперативник и обаятельно улыбнулся.

– Может, чаю? – предложила женщина. – Давайте, проходите, меня Тамарой зовут. Большинство жильцов не знаю, но здесь живет такой импозантный антиквар…

Через полчаса, выпив две чашки чая с бергамотом, Паша знал о Тамаре и Иване Никитовиче все.

Она называла вещи своими именами. Мужчина ей понравился. Она разведена. Почему бы не попытаться познакомиться поближе?

Однако зайти в гости к Тамаре Корендо отказался. Сослался на то, что надо срочно собираться в командировку. И даже продемонстрировал билет на поезд. Он планировал поехать в Белоруссию, в Витебск, и провести там несколько дней. Тамара намекнула, что, когда он вернется, она все еще будет в Москве. Но по вежливой улыбке стало понятно: для Ивана Никитовича это не имеет ровным счетом никакого значения.

– Не обижайтесь на него, – буркнул Васильченко, отставляя пустую чашку. – Был человек – и нет человека.

Тамара ахнула, а Паша опять толкнул участкового.

– Кто тебя за язык тянул! – не выдержал оперативник, заругался еще в прихожей.

Когда Тамара закрыла дверь, добавил еще парочку емких нелитературных фраз. Нельзя ведь без особой необходимости сообщать такие подробности!

– Ты точно все мозги пропил, – Паша все не мог успокоиться. – Треплешься и треплешься, сил никаких нет.

Васильченко вздохнул:

– Что сил нет – это точно…

Когда Паша разыскал следователя Владимира Седова, тот уже приступил к обыску. В его руках был раскрытый еженедельник, и Паша успел прочитать: «29 сентября, гостиница „Витьба“, 22.00, Юрий Петренко».

– «Витьба», – возбужденно повторил он, – «Витьба»! Все сходится, Володь. Мы нашли свидетельницу, которая говорила, что Корендо планировал съездить в Витебск.

– Уточни, что у нас по билетам, – распорядился следователь, продолжая пролистывать еженедельник.

После осторожного стука дверь в квартиру Корендо распахнулась, и по бледным лицам появившихся на пороге парня и девушки Паша понял: родственники убитого.

– Осторожно, там кровь! – выкрикнул оперативник, но было уже поздно: ботинки девушки забрызгала густая темная жидкость…

…Девушки-гимназистки, длинные косы, кружевные платья, маленькие шляпки. Манит красота, завлекает. Хочется прикоснуться к гладкой девичьей щечке, нежно обнять тоненькую талию.

Уймись, громыхающее, как молот по наковальне, сумасшедшее сердце! Уймись, потому что и так Мойша Сегал в амурных делах робок.

Напрасно Нина из Лиозно будто бы случайно всегда оказывалась на дороге Мойши, направлявшегося на Юрьеву гору писать этюды.

И Анюта все вздыхала. Ночь, они рядом на скамеечке, и так хочется прикоснуться к руке девушки. И видно, что красавица тоже думает об этом, но его тело, размякшее, чужое, разрывающееся от желания, скованно и неподвижно. Анюта сама поцеловала Мойшу. А он чуть не потерял сознание, ночь вдруг сделалась ослепительно светлой, сверкающей.

Теперь ему смешно и неловко вспоминать все это. Вот за занавеской мелькает фигура Теи Брахман, девушка готовит ужин. И иногда подходит к лежащему на диване Мойше, чтобы поцеловать его. Он больше не смущается. А Тее стыд и вовсе неведом. Она, услышав, что сложно найти модель, сама предложила позировать для его картины. Обнаженной!

Кровь стучала в висках, когда Тея снимала одежду и ложилась на кушетку. Работать с такой красивой молоденькой моделью просто, мазки быстро-быстро покрывали холст. Работа почти закончена еще во время предыдущей поездки в Витебск. Чуть тяжеловатое, но очень изящное тело девушки, с широкими полными бедрами, круглым животиком и небольшими грудками, написано в розово-красных тонах. Нежность и желание – они именно таких цветов, теплых, ласковых.

Теин отец, известный в Витебске врач, чуть дара речи не лишился, увидев свою дочь обнаженной на кушетке, где обычно он осматривал пациентов. Тея упряма, своенравна. Сказала, что хочет позировать, и будет позировать, и пусть папа не мешает художнику работать…

…– Ужин готов, Мойша!

Тонкий мелодичный голос. Упоительные запахи жареной рыбы и картошки.

Благословенный дом. Прекрасный Витебск! Любимый город стал особенно дорог после Санкт-Петербурга.

…Тяжело искать свой путь. Трудно. Больно.

Катит Нева холодные волны. Роскошные дома и широкие улицы равнодушны к Мойше. Манят витрины гастрономов, а в кармане не наберется и десяти копеек на зразы. Денег нет. Нет вообще. Отец дал ему с собой всего двадцать семь рублей. По своему обыкновению, швырнул их на землю, пришлось вновь ползать в пыли, собирая монеты и ассигнации. Папины деньги растаяли быстро, слишком быстро. Хорошо еще, что в школу Общества поощрения художеств Мойшу приняли без платы и сразу зачислили на третий курс. Занятия в школе чередуются с унизительными просьбами к меценатам. Но пособий все равно не хватает. Снять квартиру – непозволительная роскошь. Ночь пахнет гнилой соломой и луком. Постель приходится делить с каким-то вечно пьяным рабочим. Он, кажется, понимает: Мойша из другого теста. И старательно вжимается в стену. Но кровать узка. Густой тяжелый мужичий дух мешает спать.

Воспоминания разбил тонкий девичий голос.

– …и все равно я не понимаю, зачем ты уехал? Выучился бы в школе Иегуды Пэна. Чем плохо? – Тея нежно провела по волосам Мойши. – И мы бы не расставались.

Он замотал головой:

– Нет, что ты! Я решительно не мог там оставаться.

– Но почему? Ты же делал успехи! Господин Пэн был доволен. Мне Фейга-Ита рассказала, что он даже освободил тебя от платы.

Мойша кивнул: действительно, освободил. Увидев его этюд, написанный в фиолетовых тонах, Иегуда Пэн долго пощипывал бородку, а потом взволнованно сказал:

– Очень хорошо. Диво как хорошо. Вы можете больше не давать мне денег за обучение. Работайте! Работайте больше!

Учитель признавал за ним право использовать любые краски. Но он не мог принять главного. Он не понимал, что можно именно так видеть мир. Людей, природу. Мойша интуитивно это чувствовал и поэтому рисовал то, что понравилось бы Пэну. «Чтение Торы», «Толкователь талмуда», «Старик в ермолке». Это было близко разговаривавшему только на идиш учителю. Но Пэн смеялся над парившим в ночном небе ангелом. И эти его вечные занудные задания: гипсовые головы, натюрморты.

– Мне наскучило рисовать старика Вольтера, – улыбнулся Мойша. – Его нос на моих работах все время почему-то загибался в сторону. И двух месяцев не выдержал я в школе Пэна. Взял там все, что мне могли дать. И пошел дальше.

Тея нахмурила тонкие брови и гневно воскликнула:

– Это Авигдор! Это он украл тебя у меня! Как же мне он не нравится! Я понимаю, что должна быть ему благодарна. Он нас познакомил. Но мне так страшно иногда делается, когда смотрю на него!

«Милая моя Тея, – подумал Мойша, отодвигая пустую тарелку. – Тебе не понять, как я гордился этим знакомством. Авигдор так снисходительно посматривал на меня, когда мы учились в гимназии. Мы даже дрались! Потом он перешел в коммерческое училище. Конечно, сын богатых родителей не должен сидеть за партой в простой городской гимназии! А затем, когда я начал делать успехи у Пэна, он стал носить мой этюдник. И все говорил: позанимайся со мной, я заплачу. А я занимался с ним не за деньги. Мне хотелось подружиться с Авигдором. А как нравилось бывать на его даче! Я уже не просто голодранец с Покровской улицы, у меня появился богатый знакомый. И в Санкт-Петербург меня надоумил поехать не кто иной, как Авигдор. Откуда мне было знать, что есть другие школы! Мы уехали вместе. Но как только покинули Витебск, разделявшая нас пропасть стала еще глубже. Он пил шампанское, а я рыскал в поисках корки хлеба. Он говорил о том, что скучает и не знает, как развлечься. А я был счастлив. Даже вечный голод не мешал мне радоваться тому, как моя душа начинает жить на холстах».

Тея встала из-за стола, принялась убирать тарелки. Ее жирная белая псина обиженно взвизгнула: никто и не вздумал угостить лакомым кусочком.

– Мне неспокойно, – всхлипнула девушка. – Я все время думаю, как ты, где ты. Евреям же нельзя там селиться.

– Успокойся, – Мойша весело улыбнулся. – Сейчас все в порядке. Адвокат Гольдберг оформил меня своим лакеем. Адвокаты могут держать слуг-евреев. Но, знаешь, и когда у меня не было этих бумаг, я особо не волновался. В тюрьме не так уж и плохо. Там кормят! А воры и проститутки относятся ко мне с уважением.

Тея укоризненно покачала головой и воскликнула:

– Господи! Почему ты такой упрямый! Мойша, мне кажется, тебе нравится так жить. Тебе нравится эта вечная нищета, голод. Вернись! Я прошу. Умоляю тебя. Вернись в Витебск!

– И что я буду здесь делать? Работать ретушером? Милая Тея, я умирал в этом ателье. Как же скучно было замазывать оспинки и морщинки. От этого с ума можно сойти. И потом, я чувствую, точно знаю – я стану хорошим художником. Вот увидишь!

На симпатичном личике девушки появилось скептическое выражение. Так же смотрела на Мойшу, слушая его рассказы, Фейга-Ита. И брови отца тоже недоуменно, недоверчиво приподнимались.

Никто не верит в успех.

А он придет. Луч надежды всегда согревает душу Мойши. «Потерпи, – шепчут по ночам ангелы, разрывающие небо, чтобы тайком с ним пообщаться. – Терпи и работай. Ищи свой путь. Слушай только свое сердце».

Ангелам надо верить. Вот только где он, его путь? Из чистого упрямства Мойша не желал признаваться, что ему точно так же скучно в школе Общества поощрения художеств, как было скучно у Пэна. Можно вытерпеть все, что угодно. Лишь бы только знать: идешь по правильной дороге.

Но он найдет свою дорогу. Собьет в кровь ноги, выплюнет в Неву, от которой вечно тянет сыростью, слабые легкие, превратится в скелет, обтянутый кожей. Но он найдет эту дорогу! Единственно верную дорогу…

– Приляг пока, – попросила Тея. – Я переоденусь, и мы пойдем прогуляемся. Кстати, у тебя красивый костюм.

Мойша перешел в соседнюю комнату и остановился у большого зеркала, оправленного коваными металлическими кружевами.

Костюм и правда хорош. Мамочка, мамочка, что бы он без нее делал. Она складывала копеечки. Экономила, крутилась как белка в колесе, надрывалась в бакалейной лавке, чтобы купить отличное черное английское сукно. И пойти к лучшему в городе портному.

«У меня лицо как пасхальное яичко, – подумал Мойша, изучая свое отражение. – Румяные щеки, голубые глаза, красные губы. И кудри мне мои нравятся, и нос, ну и пусть длинный. У Теи будет красивый муж».

Скрипнула дверь, прерывая его мысли. И сразу же – звонки-звоночки, девичьи голоса.

– Вернулась! Только вчера приехала и сразу же к тебе! Ах, Теечка, если бы ты знала, как хорошо в Европе!

– Беллочка! Ты прелесть! А эта пелеринка! Зеленая, зеленая! Господи, красота какая, дай посмотреть!

– Конечно, конечно. Примерь! Все тебе расскажу! Мы с мамой так хорошо отдохнули!

Мойша кашлянул, понимая: к невесте пришла подруга. Ну и охота ему сидеть за занавеской, пока они щебечут, будто веселые птички?

Тея все поняла правильно. До Мойши донеслось негромкое:

– У меня сейчас гости. Я к тебе вечерком забегу.

Хлопнула дверь, и Мойше вдруг показалось: его сердце опустело.

Но вот появилась Тея, и непонятная тоска отступила, растопленная нежностью в глазах невесты.

Любимая женщина. Любимый город. Как приятно держать Тею за руку. А эти узкие улочки, вымощенные булыжником мостовые, редкие экипажи! Тоска по Витебску томит. Хочется скорее вновь пройти по Соборной улице. И чтобы вдалеке виднелся храм Успения Пресвятой Богородицы. И чтобы контора водопровода отгораживалась от зевак витыми металлическими решетками. И симпатичные маленькие балкончики оплетали искусно выкованные васильки.

Пьянея от ранней осени и счастья, Мойша медленно миновал Соборную улицу. Когда впереди показалась Двина, к горлу невольно подступил комок. Самая красивая река на свете! Нет больше нигде таких крутых берегов, спокойной широкой глади, зеленых пятен вдоль русла.

Приближающаяся тоненькая фигурка, кукольная в футляре светлого платья, идеально вписывалась в пейзаж.

Тея вдруг всплеснула руками:

– Белла! Ты тоже решила прогуляться? Знакомься, это Мойша Сегал, мой жених!

– Здравствуйте, Мойша!

Глаза девушки темные, прекрасные.

Все изменилось.

Все стало очень просто.

«Это моя жена, – подумал Мойша, поражаясь собственной решимости. – Это мои глаза, это моя душа. С ней, с ней, а не с Теей я должен быть…»

Когда он провожал Тею Брахман домой, то точно знал: это в последний раз. Но ему ни капельки не было грустно. Потому что его уже ждал и любил ангел. Самый лучший и добрый. Белоснежный до синевы…

* * *

Черное платье, длинное, без вызывающих вырезов и декольте, все равно смотрелось очень сексуально. Рост сто семьдесят пять сантиметров, тоненькие косточки, ни грамма лишнего веса. На такую фигуру любая одежда чаще всего садится идеально.

«Ване бы понравилось», – подумала Даша Гончарова, разглядывая в зеркале свое отражение, и осеклалась.

Вани. Ивана Никитовича Корендо. Отца Филиппа. И ее любовника. Больше нет. Завтра – похороны. А теперь надо ехать за телом в морг, потому что только сейчас эти тупые менты наконец разрешили забрать тело свекра.

Даша на секунду заколебалась, глядя на полочку с косметикой. Красить глаза или нет? Конечно, плакать она не станет. Хотя и жаль, что все так получилось. Но с уходом Вани исчезает столько проблем. Впрочем, исчезает и одно преимущество – в постели он ох как хорош. Был… Но что такое секс? Приятные минуты, не более того. Но все-таки, все-таки, как Ваня умел сводить с ума. Прикосновения Филиппа после его ласк – потуги жалкого дилетанта сравняться с мастером, неуверенно, невозбуждающе, никак, одним словом…

Воспоминания о супруге прочертили тонкую горизонтальную морщинку на смуглом Дашином лбу.

…Внешность обманчива. Незнакомец, уверенный, красивый, расплачивающийся в ночном клубе «золотой» пластиковой картой, оказался слабым, то и дело неудачно вкладывающим деньги мелким бизнесменом. Единственное достоинство Филиппа – это то, что он сразу же отреагировал на Дашины намеки по поводу свадьбы.

– Хочешь – давай поженимся, – пробормотал он, умиротворенный, расслабленный после недавних постельных баталий.

И Даша быстренько потащила его в загс. Прекрасно осознавая, что этот мужчина – не самый лучший вариант. Но, что немаловажно, и не самый худший. Когда годы стремительно мчатся к тридцатилетней отметке, когда кроха дочь то и дело выпрашивает куклу и приходится все время считать, хватит ли денег заплатить за квартиру, если купить эту самую куклу, тогда есть стимул особо не привередничать.

Она толком так и не осознала, когда появилась вот эта необходимость – не привередничать. Столько планов было в молодости! Как сладко и отчетливо представлялось собственное лицо, горделиво взирающее на Москву с билбордов вдоль проспектов! Как хотелось пережить нищету среднестатистической модели, получающей за показ пятьдесят долларов и сходящей с ума оттого, что за эти деньги надо купить белье, колготки, и губную помаду, и еще много чего.

И вот они – пятьдесят долларов. Когда будут следующие – неизвестно. Зато точно ясно, что если именно теперь согласишься поужинать с лысым жирным старичком, то будет проще. Девяносто девять из ста сделали бы одинаковый выбор. Но ведь даже один процент может не пробиться дальше занюханной рекламы убогих курсов в малоизвестной газете. Претенденток на модельную дольче-вита слишком много, мест для всех не хватает.

Постепенно показов у Даши становилось все меньше. А общения со старичками с практически отсутствующей эрекцией, но неизменно присутствующими стодолларовыми купюрами – все больше. Все без исключения Дашины приятельницы, оказывающие эскорт-услуги, относились к этому занятию философски. Ну да, проститутки. А что, лучше в провинции киснуть, терять молодые годы, спать с пролетарием-алкоголиком? Потому что те, кто не пролетарии и не алкоголики, давно навострили лыжи из своих урюпинсков в Москву!

Но Даша Гончарова такой внутренней установки не имела, и для того, чтобы отдать свое идеальное тело для исследования рукам, щедро усыпанным пигментными пятнами, ей требовалось сначала вино, потом коньяк, потом виски.

Из чьего скудного оргазма появилась Светлана, Даша не имела ни малейшего представления. Ее сознание давно находилось в параллельном измерении. Силы воли еще хватало на то, чтобы приводить себя в косметологический салон, парикмахерскую, к мастеру бикини-дизайна. А потом ехать к очередному клиенту. Но внутреннее время отсчитывали не стрелки часов, а украдкой сделанные глотки виски из крохотной фляжки.

Новость о беременности стала шоком. Отправляясь к врачу, она предполагала все, что угодно, – воспалительный процесс, передающуюся половым путем инфекцию, венерическое заболевание. Работа, как говорится, благоприятствует. Главное – чтобы не ВИЧ, все остальное, как известно, лечится.

И вот поди ж ты – ребенок. Как? Откуда? Не было незащищенного секса! И презервативы вроде бы не рвались.

– Ну уж не знаю, женщина, вам виднее, – улыбнулась на Дашины недоуменные мысли вслух врач. – Вас в женскую консультацию направить или будете прерывать беременность?

Первый порыв – аборт. Сделать – и никаких проблем. Но Даша вдруг посмотрела за окно, в плескающееся море голубого неба с ватными клочками облаков. И услышала свой дрожащий, но решительный голос:

– В консультацию, буду рожать.

Врач заулыбалась еще шире, принялась объяснять, какие коррективы вносит в образ жизни ожидание малыша. Даша почти не слышала ее слов, лихорадочно соображая, как она выживет вдвоем с ребенком в городе, который никогда не дарит подарков, зато с завидной регулярностью предъявляет счета, и их надо оплачивать.

Но правду говорят: бог дает детей и на детей. Один клиент одолжил денег, второй помог договориться с бюрократами-чиновниками, и уже через два месяца Даша стала арендатором нескольких точек в крупных универмагах. Нанятые ею девочки упаковывали подарки, продавали открытки и прочие мелочи. Денег этот скромный бизнес приносил после выплаты налогов и зарплаты совсем немного, но их хватало, чтобы выжить. И самое главное – беременность подтолкнула Дашу к тому, чтобы бросить пить.

К счастью, на дочери далекий от идеального образ жизни мамы не сказался. Света родилась здоровенькая, голосистая и очень красивая. На нежном фарфоровом личике как капли яркой краски – ясные синие глазки в слипшихся длинных ресничках, пухлый красный ротик…

Но любоваться дочерью было некогда, проблемы сыпались одна за другой. И, возвращаясь то из мэрии, то из налоговой инспекции, Даша с тоской понимала: детство дочери проносится мимо нее. Это няня видит, как исчезают складочки на ручках, как меняется улыбка, как слегка темнеют льняные волосики Светочки. А она вынуждена целыми днями отстаивать свои несчастные малоприбыльные точки, от которых головной боли больше, чем денег, но всем этим приходится заниматься, потому что надо как-то жить.

Филипп, вялый, безынициативный, подвернулся как раз кстати. Поужинать, переспать – здесь, конечно, всегда охотников хватало. А вот о более серьезных отношениях никто не заикался. Фактически она сама сделала Филиппу предложение. Ну и что? Сегодня женщинам приходится идти на многое из того, что традиционно считалось мужским делом. Главное не в этом. А в том, что Филипп не отказался.

В глубине души Даша никак не могла понять, зачем же он на ней женился. Влюбился? Любовь казалась слишком сильным чувством для этого парня. Он словно плыл по течению жизни, не прикладывая ни малейших усилий, не любопытствуя, не пытаясь что-то изменить. Появилась в этой бесконечной спокойной реке Даша – и Филипп ее подобрал. Показалась бы другая девушка – другую повел бы в загс, и красивое лицо с правильными чертами оставалось таким же невозмутимым, защищенным и от радости, и от горя.

Потом Даша поняла, почему муж именно такой – слабый, безвольный. Скучный и занудный – если уж называть вещи своими именами.

Почему же? А все просто. Лишь потому, что он может себе это позволить. У него есть отец. То есть, строго говоря, не отец, а отчим. Но Иван Никитович всегда относился к Филиппу как к своему собственному ребенку.

В семейном альбоме безмятежно улыбается эффектная пара. Она – как Любовь Орлова, блондинка, в кудряшках вся, яркая, эффектная. Он – вообще особый случай. Такие лица, как у свекра, Даша видела только в глянцевых журналах.

– Я очень любил Танечку. Не могу себе до сих пор простить, что разрешил ей водить машину.

В голосе Ивана Никитовича, показывающего снимки, до сих пор слышалась не отшлифованная временем боль.

– Какое счастье, что у нее был сын. Филипп так похож на мать, – продолжал свекор, переворачивая страницы лежащего на коленях тяжелого альбома. – Снимков с похорон нет. Жену пришлось хоронить в закрытом гробу, наши «Жигули» были разбиты всмятку. Мне до сих пор ее не хватает. И я пообещал себе, что Филипп ни в чем не будет нуждаться.

Даша осматривала роскошные апартаменты свекра и думала о том, что мужу здорово повезло. Филипп халявщик – и может себе позволить вложить все деньги в рискованный бизнес-план, потому что есть отец, который всегда выручит, подстрахует.

Едва уловимые флюиды симпатии, исходящие от свекра, Даша почувствовала с первой же встречи. Кстати, он особо и не скрывал, что в восторге от ее внешности. Прямо заявил:

– Да вы, девушка, просто сногсшибательная инопланетянка. Серьезно. Ну и глазищи у тебя, Дашутка!

Это был отличный вариант: поменять сына на папу. Даша все просчитала мгновенно: денег больше, квартира лучше, мужик эффектный, надо брать, пока не увели. А то, что он говорит, будто бы не намерен никогда больше жениться, – полная фигня. После гибели матери Филиппа столько лет прошло. Монахом он сто процентов не живет – губная помада что в его ванной делает, спрашивается. Поэтому, все больше уверялась Даша, никуда папочка не денется, влюбится и женится.

Но даже она, казавшаяся себе такой циничной, все же оказалась застигнутой врасплох. Свекор сам пошел на сближение. И так радикально…

Она забежала к нему в офис, чтобы передать документы. Ивану Никитовичу требовалось заверить перевод у нотариуса, секретарша приболела, и он попросил Дашу помочь. После того как с бумагами было покончено, она очень удачно объехала вечные многочасовые пробки. Едва припарковала машину у здания, полился сильный холодный дождь. И было так уютно сидеть в комнате отдыха, с чашечкой ароматного кофе в руках. И чувствовать на себе одобрительный взгляд свекра, невольно прислушиваясь к дроби стучащих в окно капель.

Все произошло так быстро и красиво, что Даша даже не успела опомниться. Невероятно! Как в кино!

Первый кадр – он забирает чашку и ставит ее на столик. Второй – неожиданный, а потому особенно чувственный поцелуй. Третий – Даша послушно становится у кресла.

Бесцеремонные уверенные пальцы задирают юбку, приспускают трусики и колготки. Щелкает «молния» брюк и…

Наглость и чудовищность происходящего неожиданно обострили чувственность. Оргазмы взрывались ежесекундно, как хлопушки на Новый год.

«Он меня…» – изумленно думала Даша и кусала спинку кресла, чтобы не закричать.

«А потом Филипп…» – и снова обивка гасит стон.

«Я дрянь, он сволочь, как же мне это нравится…»

Он застонал, потом выскользнул из нее, потянулся за салфеткой.

– Надо поставить здесь душевую кабину, – облизнув губы, хрипло сказала Даша. – Ну, и что все это значит. Инцест?

Иван Никитович недоуменно пожал плечами.

– Я бы попросил прощения. Но ты так хотела, я чувствовал, – пробормотал он. – Да, Филипп… Непорядочно, ужасно. Я не знаю, что на меня нашло. Я не контролировал себя совершенно. Ты инопланетянка. Вот ты кто. Я думаю, нам лучше не встречаться. И еще…

Даша слушала Ивана и мысленно усмехалась. Ага, дурочку нашел. Пара тысяч за развод, однокомнатная квартирка. Да есть у нее такая клетушка. Неудобно в ней вдвоем с ребенком. Продать – вариант из серии «дешево и сердито». Деньги имеют обыкновение заканчиваться. Иван Никитович – человек состоятельный. Или пусть раскошеливается на очень кругленькую сумму, или…

– Я скажу Филиппу, что вы меня изнасиловали, – спокойно заявила Даша и подтянула рукав блузки. – Вот, видите, и пальцы ваши. Синяки остались. Вы меня сжимали, как сумасшедший. И секретарши нет. Заманили и изнасиловали!

– Ах ты, сучка, – застонал Иван Никитович. – Что же ты со мной делаешь, а?..

Его брюки опять бугрились. И Даша потянулась к «молнии». Ей очень хотелось увидеть, как выглядит лицо Ивана, когда он кончает…

Паутина страсти, лжи, денег, любви, изматывающего секса, звенящих истерик держала их крепко, не отпускала, не ослабляла хватку.

Даша боялась, что Ваня все расскажет Филиппу. Что проговорится сосед, который видел, как тяжело дышали, выходя из лифта, свекор и невестка. Они и правда тогда не сдержались, не смогли дойти до квартиры… Страхов было так много, что иногда Даше казалось: смерть Вани – лучший вариант. Все деньги и имущество отойдут Филиппу. А она наконец сможет жить спокойно.

…«Нет, краситься не буду, – решила Даша и отошла от зеркала. – Пусть лицо отдохнет от косметики».

Зазвонил сотовый телефон, высвечивая в окошке фотографию супруга.

Вздохнув, Даша ответила на звонок и сразу же заругалась:

– Ты опять все перепутал! Тебе надо заказать венки и цветы! А место на кладбище пробьет Семирский. Он депутат, и вообще. Ну сто раз же тебе объясняла, неужели было так сложно запомнить!

Она закончила отчитывать мужа и снова вздохнула. Это счастье, что у Ивана Никитовича есть такие друзья, как супруги Семирские. Они помогут решить все эти вопросы, связанные с проводами свекра в последний путь. Иначе можно было бы рехнуться. Филипп – сама беспомощность…

* * *

Плохо без сигареты. Нет, плохо – не то слово. Без сигареты все не так. Без нее не живется. Не думается. Нет, опять не подходит. Думается. Но лишь в одном направлении: фиксации степени страданий.

«Уж лучше бы не думалось! – уныло отметила Лика Вронская, подвергая экспертизе собственное состояние.

Во рту чувствуется стойкий ацетоновый привкус. В воздухе отсутствует что-то самое главное. Им не дышишь, этим воздухом вдыхаешь, царапая изнутри грудную клетку, выдыхаешь. Но словно бы не дышишь. Стучит в висках, кружится голова, как бывает высоко в горах, где меньше кислорода.

Обиженное воображение рисует жуткие картины. Пить кофе без сигареты. Торчать в пробках – и не курить. Не курить после обеда, не курить после секса. Не курить. То есть не жить? То есть вся жизнь сосредоточена в зловонных тлеющих палочках, а без них ничего не получится?

– Ну уж дудки, – пробормотала Лика, морщась от головной боли. – Я решила бросить курить – и бросила. Я сильная, и это плюс. У меня будет больше времени и денег. Не покупаешь сигареты – экономишь. Уменьшаются расходы на стоматолога и косметолога. К косметологу, кстати, вообще можно не ходить. Лицо буквально с каждым днем выглядит все лучше. Чистое, нежное, светится здоровьем.

Ее монолог прервал звонок сотового телефона. Лика посмотрела на дисплей, и сердце сразу увеличило темп, заторопилось. Оно тоже скучало по голосу этого мужчины.

– Tout va bien?[8] – не здороваясь, нервно поинтересовался Франсуа.

Лика сглотнула подступивший к горлу комок и кивнула.

– Je ne t’entends pas! Tout va bien?[9]


– Oui, tout va bien,[10] – вежливо соврала Вронская. И, чтобы не выплеснуть набежавшие слезы, уставилась на белоснежный потолок спальни. – J’ai rencontrйe des amis, j’ai dinйe chez mes parents. Je m’amuse bien.[11]


Ей хотелось сказать другое. Что губы просят его губ, как нищий вымаливает милостыню. Что за две ночи в Москве она фактически не сомкнула глаз, что тело привыкло к теплу и нежности, а больше ничего этого нет. Об этом хотелось сказать, но Лика молчала. Опять попадать в ту же ловушку? Из нее есть только один выход. Может быть, она его нашла и сумеет забыть о своей зависимости? От сигарет, говорят, сложно отказаться, а ведь получилось. Может, и мужчину бросить получится, выдержит…

Устав молчать, Франсуа заметил:

– Je t’entends trиs bien. Tu as un nouveau portable?[12]


Она на секунду запнулась. Как сказать по-французски, что вместо раскладушки у нее теперь слайдер? Никаких предположений не возникло, но Лика выкрутилась:

– Oui, je me suis achetйe le dernier modиle. J’ai decidйe d’arrкter de fume et j’ai balancйe mon portable avec le dernier paquet de cigarettes. Heureusement que j ai pu retablir le numero.[13]


Говорить о чем угодно. О ерунде – пусть, пусть. Самое важное – дольше. Тогда начинает казаться, что Франсуа близко-близко, что нет разделяющих их тысяч километров и ментальной хронической несовместимости. Расстояния между странами можно преодолеть физически, но духовный барьер остается. Во всяком случае, для них он существует, вне всяких сомнений.

Одновременно из Парижа понеслось в Москву, а из Москвы в Париж:

– Je t’aime…[14]


И в ту же секунду две руки нажали на кнопки, заканчивая разговор. Вышколенные синхронным сексом тела продолжали все делать одновременно и вне постели…

Отбросив телефон, Лика потерла под глазами согнутым указательным пальцем, тщательно подбирая закипающие слезы. Потом стала бесцельно мерить шагами спальню. Свою одинокую спальню, безнадежную, утомляющую, захламленную сухой листвой прошлого и свежими осколками недавних надежд.

Вот на столе рядом с ноутбуком гора дисков. На них записаны драйвера, программы и еще что-то труднопроизносимое. Но бывший бойфренд Паша это произносил. И даже любил – как и все программисты. Лика думала, что Пашина любовь распространяется не только на компьютер. Она и не ошибалась. Действительно, не только на компьютер. И не только на Лику. Видимо, любить одну женщину парню было скучно. А Лике стало скучно, когда она выяснила, что любимый регулярно ходит «налево». И вот эти диски, хрупкая блестящая пластмасса. Она оказалась долговечнее чувств.

На низкой, застеленной белым покрывалом широкой постели примостился коричневый медвежонок. Как было хорошо, проваливаясь в сон, приобнимать мягкое тельце и мечтать, что отношения с Франсуа, приславшим трогательный подарок, будут другими. Долгими, надежными. Не омраченными ревностью и изменами.

Все не так. Все не то.

«Увы, – невесело думала Лика, машинально оглядывая комнату в поисках пачки сигарет, – к человеку не прилагается инструкция по правилам эксплуатации. А жаль. Здорово было бы прочитать, что человеческий экземпляр Лика Вронская несовместима с молодым человеком А, не должна эксплуатироваться мужчиной В, а предназначена исключительно для комплектации парнем С. Это ж скольких проблем можно было бы избежать!»

– Ах да, я же не курю, – спохватилась она. – Срочно требуется хорошая новость, иначе я совсем закисну.

Разыскав телефон, Лика набрала номер издательства, в котором выходили ее детективы. Однако успокоительным средством разговор с редактором так и не стал. Выяснилось, что публикация романов, запланированная на зиму, состоится ближе к лету.

Лика с досадой закусила губу. И тут облом! Но она все равно будет продолжать писать. Потому что это очень здорово: дробь на клавиатуре ноутбука, чужие жизни, которые примеряешь, как новые платья, горький дымящийся кофе в кружке с жабками и ночь за окном, внезапно превращающаяся в утро.

Воспоминания о творчестве оказали целебный эффект: курить Лике расхотелось.

Срочно за компьютер, и сочинять новую книжку, и описать все, что произошло за последнее время. У описания собственных переживаний масса преимуществ. Они получаются очень натурально, так как ничего придумывать не надо, бери свои эмоции и отмечай мельчайшие нюансы. А потом описанная боль исчезает, растворяется в ровных строчках, улетает, перестает мучить.

Лика быстренько объяснила, почему разбились амурные надежды главной героини. Потом, периодически бегая за валерьянкой, описала труп Ивана Никитовича Корендо и вдруг замерла. В сознании возникла четкая картина: девушка, постоянная героиня всех ее книг, выходит из подъезда, идет к своей машине. Но как выглядит подъезд? Что находится во дворе? Он тихий, или наполнен шумными возгласами играющей детворы, или прошивается, как очередями, визгом шин вечно снующих авто?

Воспоминания об этих деталях в памяти не задержались. Отчасти и неудивительно: Лика находилась в шоковом состоянии, жалела своего несостоявшегося любовника, сочувствовала родным антиквара и следователю Володе Седову. Расследовать это убийство, судя по всему, будет ох как непросто.

«А поеду и проверю, что за двор, какой район, – тряхнув волосами, решила Лика. – Дел на час, зато не придется придумывать описания. В придуманных деталях проще запутаться».

Набросив куртку, Вронская заторопилась к машине. Верный «фордик» оказался припорошен первым, но неожиданно обильным снегом.

– Рано в этом году, – с неудовольствием пробормотала Лика, орудуя щеткой. – Все к худшему, да что же это творится такое!

Четверть часа ушло на то, чтобы очистить авто. Потом еще пару минут Лика побуксовала в сугробе. Наконец рассвирепевший «Форд» рванул с места и помчался к дому несчастного антиквара.

Машинально следя за дорогой, Лика думала об Иване Никитовиче, и душу щемило от жалости. Корендо убили. Он мертв, его больше нет, и ничего не будет – ни интервью, на котором настаивала Лика, ни секса, которого хотел Иван. Но если внимательно присмотреться к этой жалости, то в ней различимы черные всполохи… пугающей радости.

– Он умер, а я жива, – бормотала Лика, паркуя машину возле элитной многоэтажки. Закрыв машину, она направилась к подъезду. – Придет зима, и вечная постель Ивана замерзнет. А я буду жить, и меня согреет бокал вина. Или чьи-то объятия. Интересно, это только я – такой моральный урод? Или что-то похожее творится со всеми?

– Нет! Когда умирает близкий человек, хочется оказаться на его месте. Да, это слабость. Возможно. Но сил не остается, их забирает смерть…

Раскрыв рот, Лика слушала монотонно бормочущую женщину и лихорадочно соображала. Ну да, она сошла с ума. Тихо сам с собою я веду беседу – да еще на такую тему. Но эта-то дама – она тоже, мягко говоря, малость не в себе!

Быстрый осмотр случайной собеседницы выдал в мысленном компьютере Вронской следующий результат. Лет сорок пять – сорок семь. Одета неправильно – мешковатое пальто делает высокую полную фигуру еще грузнее, черная юбка, край которой безнадежно намок, излишне длинна. И – вопиюще некрасива. Нет ничего завораживающего в крупных чертах кавказского лица, которое безжалостная старость уже начала оплетать паутиной морщин. Обычно хоть глаза выделяются у восточных женщин или черная копна смоляных волос. А здесь безнадежно: взгляд невыразительный, волосы стянуты в хвост, что с учетом высокого лба тоже вряд ли можно назвать удачным сочетанием.

– Я здесь потому, что у меня умер очень близкий человек. Он жил тут, в этом доме, – бормотала женщина.

Лика насторожилась. «Надо же, какое совпадение! – подумала она. – Или это не совпадение, а специально спланированная якобы случайная встреча? Но зачем?! Надо все выяснить».

Вронская сочувственно вздохнула и поинтересовалась:

– А как вас зовут?

– Нино, – ровно сказала женщина. – Нино Кикнадзе.

– Как-то сегодня прохладно, правда? – для подтверждения своих слов Лика опустила лицо в воротник куртки.

И женщина сказала именно то, чего дожидалась Вронская:

– Видите, вот там, у перекрестка, такое симпатичное кафе с замерзшими огромными окнами…

* * *

«Что я здесь делаю? – ужаснулась Нино Кикнадзе, согревая озябшие покрасневшие пальцы о тонкую фарфоровую чашку, наполненную янтарным чаем. – Что я говорю? Эта девочка. Худенькая. Короткая куртка, джинсы заправлены в высокие сапоги, красный шарф обвивает шею. Шик поздней московской осени. Таких девочек никогда не останавливает грозное милицейское: „Регистрация есть у вас?“ А я, всю жизнь прожившая в Москве, каждый день показываю документы. Всю жизнь в Москве, а люблю не так, как любят русские женщины. Иван вошел в мое сердце и в нем остался. Навсегда…»

– Я не представилась. Меня зовут Лика Вронская. – Девушка щелкнула застежкой рюкзака, протянула плотный бумажный квадратик. – Вот моя визитка, правда, она старая. Тут только мобильный правильно указан. С этой редакцией я больше не сотрудничаю, так сложились обстоятельства. Последние полгода жила во Франции, недавно вернулась. А еще я пишу книги, детективы.

Сердце Нино сжалось. Боже, какая же она идиотка! Не надо было откровенничать с незнакомкой. Писательница, журналистка. И что же теперь делать?

– Знаете, мне пора, – отодвинув чашку, решительно сказала Нино. – Я правда очень тороплюсь.

– Никуда вы не торопитесь, – на лице Лики появилось досадливое выражение. – Вы испугались, что я журналист. Жалеете о случайно вырвавшихся словах. Я могла бы вам ничего не рассказывать. Но это было бы нечестно! Давайте все-таки поговорим. Представьте себя на моем месте. Мой друг – следователь, занимается расследованием убийства Ивана Никитовича Корендо. И вот я вижу вас на месте происшествия. Понимаете, я ведь тоже не могу делать вид, что ничего не произошло. Вам, похоже, был очень дорог этот человек, да?

И все-таки в этой настырной девчушке было что-то, мгновенно вызывающее доверие. Потому что больше ничем нельзя объяснить, что Нино испытала неимоверное желание все рассказать. Рассказать то, в чем она не всегда признавалась даже самой себе. И уж конечно, эта тема никогда не обсуждалась не то что с посторонними – с самыми близкими родственниками.

– С покойной женой Ивана мы знакомы сто лет. Вместе в медицинском институте учились, вместе в обмороки в морге падали, вместе ночами просиживали над книгами. Но только диплом Таня так и не получила. Забеременела от однокурсника, расписались они…

…Танина беременность стала для Нино первой практикой. То, что специализироваться будет на гинекологии, Нино знала еще до поступления в институт. Дети – это ведь самое важное в жизни. Основа. Продолжение рода, смысл, счастье, любовь. Детки должны быть здоровыми. И репродуктивное здоровье женщины также надо постоянно контролировать. Чтобы, не приведи господь, никаких осложнений, чтобы женщина могла забеременеть, и выносить плод, и родить.

Но одно дело – гореть будущей профессией, с энтузиазмом постигать малейшие нюансы. И совсем другое – беременность лучшей подруги. Ответственно. Тревожно. Страшно.

Сама Татьяна, впрочем, ничего не боялась. Ожидание малыша придает женщинам силы, они психологически готовы к боли, да вообще ко всем трудностям и проблемам. Через все пройдут, все вытерпят. Лишь бы поцеловать крошечный лобик, и пушок волосиков, и атласные, в складочках, ножки.

Во время родов Танин муж, Сергей, потерял сознание. А ведь казалось бы – сам врач, должен был бы держать себя в руках.

– Устроили тут экскурсию, – ворчал принимавший роды доктор.

Ему, охая, вторила акушерка, а Нино, наблюдая за ходом схваток, гордилась и Сергеем, и Татьяной. Вот это правильно – всегда вместе, и в радости, и в горе. И боль, должно быть, не так пугает, когда рядом самый близкий человек.

В семье Кикнадзе такую ситуацию и представить нельзя. Отец, Вахтанг, всегда был для матери богом. Готовить ему еду, ухаживать, заботиться – вот в чем заключалась вся жизнь мамочки. И Китино даже о детях так не заботилась, как о муже. Московские друзья недоумевали: во время праздников столы для мужчин и женщин накрывали отдельно. Лучшие закуски – конечно же, мужчинам.

А здесь – роды, сложный, очень интимный процесс. И вместе. Уму непостижимо!

– У вас мальчик! – вытирая лоб рукавом халата, объявил врач.

В глазах Нино стояли слезы. Она знала и понимала мельчайшие подробности каждого действия медиков и даже помогала наложить Татьяне швы на разрывы промежности. Тем не менее ее не покидало светлое и волнующее ощущение праздника. Разве это не чудо, когда два любящих человека соединяются в ребенке! И вот он, мальчик, Филипка, почти четыре килограмма, пятьдесят восемь сантиметров. Чудо, счастье…

Ребенок быстро набирал вес, хорошо развивался. Все детские болячки – аллергии, простуды, воспаления – обходили малыша стороной. Дитя любви? Сын молодых родителей? Слава богу, что все складывается так удачно. Слава богу! Нино искренне радовалась счастью подруги. И заботилась о Филиппе, как о родном сыне.

Татьяна смеялась, когда Нино деловито расставляла на кухне банки с виноградным вареньем, бутылочки, наполненные ткемали, кругляши соленого сулугуни и несоленого имеретинского сыра.

– Куда нам столько! Себе оставь, – поддерживал жену Сергей и отщипывал кусочек мчади. – Как же вкусно!

– Грузинская кухня – самая лучшая в мире, это всем известно. И кукурузный хлеб мчади просто тает во рту, потому что его выпекают на специальных глиняных сковородках, кеци. Очень хорошо, что родственники из Грузии часто передают посылки. Такой сушеной хурмы на рынке никогда не отыщешь! Пусть Филипп кушает и растет здоровеньким!

Выпалив все это, Нино с умилением наблюдала за ребенком, колотящим крохотной ручкой по столу.

Сергей недоуменно пожимал плечами:

– Но он еще маленький, ты же сама понимаешь.

Нино все понимала, но очень сердилась, если от гостинцев пытались отказаться.

Филиппу исполнился годик, когда она подарила ему крошечный хевсурский костюм. Очень красивый, с маленькой курточкой из шерстяной материи, расшитой серебром. С гамашами, мягкими чувяками калмани. И куда же без папахи – лохматая, пастушечья!

Беда, беспощадная и непостижимая, пришла оттуда, откуда, по мнению Нино, уж никак не могла прийти.

Она боготворила горы. Величественные, со снежными макушками, заросшие зеленью. Они вызывали восхищение, немой восторг. Чистый прозрачный горный воздух. Своенравные шипящие реки, овалы озер. Все это дарило столько счастья. Горы ассоциировались у Нино с родиной. Даже многоголосое пение на свадьбе младшей сестры, Китино, запомнилось не так сильно, как изумительный пейзаж, от которого было трудно оторвать взгляд.

И эти прекрасные горы убили Сергея. Он увлекался альпинизмом. Его товарищам удалось уцелеть в снежной лавине. Тело мужа Татьяны нашли лишь спустя месяц после трагедии.

Сказать, что подруга переживала, – значило не сказать ничего. Казалось, что Тани больше нет. Только ее оболочка, исхудавшая, почерневшая, продолжает машинально совершать какие-то действия. Или, что бывало чаще, не совершать.

Филипп хныкал в промокших штанишках. На кухне скапливалась немытая посуда. Нино приходила к Татьяне каждый день, и только это позволило спасти квартиру от пожара. Примостившись на стуле, Таня безучастно наблюдала, как плавится на плите кастрюля со сгоревшей кашей…

Иван полюбил Татьяну такой – с пустыми глазами, погруженную в свое горе.

– Кто это? – нервно спросила Нино, увидев Филиппа на руках незнакомого мужчины.

Таня равнодушно пожала плечами:

– Не знаю. В магазине встретила, сумки помог донести.

В этот момент мужчина посмотрел на Нино, и…

Потрясающие глаза. Они заставляют сердце биться сильнее, перепутывают мысли, и дышать тоже получается плохо.

Он что-то объяснял, наверное. Оглушенная, Нино смущенно попрощалась. Все стало понятно: подруга не одна, рядом с ней настоящий, чуткий, внимательный друг. Не важно, кто он, все равно, что знакомы всего-ничего. Мужчина с таким лицом не сделает ничего дурного.

Татьяна оттаивала долго. Но любовь Ивана помогла ей если не забыть о боли, то научиться с ней жить. Проявлять интерес, улыбаться, работать, растить сына. Жить…

Татьяна оттаяла, а Нино… В тот же вечер она сообщила родителям, что разрывает помолвку с Томазом. Жених, из хорошей семьи «московских грузин», был придирчиво выбран отцом. Вахтанг договорился о свадьбе с родителями Томаза, через полгода все должно было свершиться. Нино приняла решение отца покорно. К Томазу оказалось просто относиться с приличествующим невесте уважением. Красивый молодой дипломат, он приносил охапки роз, возил ужинать в лучшие рестораны. Он был бы хорошим мужем и отцом, в этом у Нино не возникало ни малейших сомнений. Но после встречи с Иваном она поняла: свадьбы не будет. Не стерпится, не слюбится, никогда.

И Вахтанг, поначалу взвившийся на дыбы, как пришпоренный скакун, посмотрев в глаза дочери, сказал:

– Будь по-твоему. Я вижу, ты все решила и пойдешь до конца. Кто он? Не русский, надеюсь?

Нино промолчала. Как признаться, что мечтаешь о мужчине лучшей подруги. Позор, неуважение. Не надо родным ничего знать об этом.

Какое-то время в семье напряженно ждали, что Нино приведет в дом нового жениха. Но Иван приходил в другой дом.

Как проходила свадьба Татьяны и Ивана, запомнилось смутно. Загс, начало застолья в ресторане – это память Нино еще зафиксировала. Красивая счастливая пара. Радоваться за них надо бы. И Нино отчаянно пыталась радоваться. Пыталась – и опустошала бокалы вина, чтобы хоть как-то усмирить, усыпить свое отчаяние.

Интуитивно Таня чувствовала, что муж нравится Нино. Но никаких попыток отдалиться от подруги не предпринимала. Ваня ее на руках носил, какие тут другие женщины.

И Татьяна действительно была для Ивана единственной, самой лучшей, безумно любимой.

Когда подруга погибла в аварии, Нино казалось, что она снова попала в тот же самый кошмарный сон. Заброшенный Филипп, безутешный Иван. Он безучастно принимал ее заботу, и хотя сердце изнывало от любви, Нино ни словом, ни жестом не показывала своих чувств. В такой ситуации это выглядело бы кощунственно.

Она просто его любила. И ждала. Всегда.

Иван лечил свою боль работой, но позволял Нино быть рядом, готовить еду, убирать квартиру. Ей уже начинало казаться, что все-таки самое заветное сокровенное желание может реализоваться.

– Вот деньги, купи мне костюм, пожалуйста, – говорил Ваня.

Или:

– Нинок, приготовь на ужин лобио.

И она спешила, торопилась из роддома в магазин, на рынок. Для Ванечки, для милого, только бы он остался доволен.

А потом развалился Советский Союз, но Иван как-то очень быстро из искусствоведа стал преуспевающим предпринимателем. У него было уникальное чутье на старину и, как выяснилось, деловая хватка.

Как же Нино им гордилась! Людям зарплату по полгода не платят, а у Ивана дом – полная чаша.

Потом как-то все совпало – его первые шальные деньги, сорокапятилетие. После юбилея любимого как подменили.

– Понимаешь, – сказал он, расправившись с ужином, – я вдруг понял, что живу неправильно. Время идет. Танечку не вернешь.

Нино замерла. «Сейчас, сейчас, сейчас…» – стучало в висках.

– У меня появилась женщина, Нино, – сказал Ваня, – ты мой друг и, я надеюсь, поймешь. Будет не совсем удобно, если ты вдруг придешь, и… В общем, не могла бы ты мне отдать ключи от квартиры?

Потом, вспоминая все это, она поражалась собственной выдержке. Не зарыдала. Не упала перед ним на колени. Не целовала его ноги, не молилась на чуть постаревшее, но такое родное и любимое красивое лицо.

– Да, конечно, – пробормотала она. – Я помою посуду?

Задержаться рядом хотя бы на секундочку. Ради этого можно перемыть все, что угодно. Полы, посуду, унитаз и ванну. Все. Только бы еще секундочку.

– Отдыхай, Нино. Я сам.

Она пошла отдыхать. Выметаться вон. Уматывать. Как же больно, невыносимо, вот так бывает, оказывается…

…– И что, вы никогда больше его не видели? – спросила Лика, нервно постукивая пальцами по столу.

– Видела, мы общались еще какое-то время. Но потом он как с цепи сорвался. Менял женщин как перчатки, словно стремился добрать все то, от чего отказывался после смерти Тани. И я вдруг поняла, что того человека, которого я любила, больше нет. Это кто-то другой с его лицом, жуткий бабник, щеголь. Я не приходила в его дом, но общалась с Филиппом. Мальчик с гордостью рассказывал, что отец приводит в квартиру проституток. Я не понимаю, что происходит. Вы понимаете?

Вронская пожала плечами и сочувственно вздохнула:

– Седина в бороду, бес в ребро. Кризис среднего возраста. А вы замужем?

Нино покачала головой. Нет, мужа нет. Был раньше рядом хороший человек, звал. Но не пошла она за него. Она вообще не хочет замуж, потому что Иван, несмотря ни на что, живет в ее сердце.

– Я шпионила за ним. Да, это больно – видеть, как он каждый день ведет в свой дом новую женщину. Но я не могла этого не делать. Часами стояла во дворе. Лишь бы увидеть Ваню. Когда появилась эта девица…

– Какая девица?

– Даша, жена Филиппа. Так вот, она мне не понравилась с первого взгляда. И я не ошиблась. Она… Она была близка с Ваней!

Глаза Лики округлились.

– Как? Да вы что!

– Да. Я ничего не говорила об этом мальчику. Филипп очень хороший парень, очень добрый. И я решила: пусть ему сделает больно кто-то другой. А я не могу, не буду, – сказала Нино и на секунду закрыла глаза. Слишком тяжело вспоминать, как Ваня целовал эту девицу в своей машине. – Я думаю, она его и убила, эта тварь. Если может спать со свекром, то способна на все.

– А если Филипп? Узнал, пошел выяснять отношения?

Нино покачала головой. Филипп порядочный парень, он никогда не поднял бы руку на отца. Он любил Ивана. Знал, что тот не является родным отцом, но всегда называл его только папой.

Нет, его убила эта девка! Это совершенно точно!

«Лучше бы она убила меня, – подумала Нино и жестом подозвала пробегающего мимо официанта. – Я не могу без Ивана, вообще не могу. Его смерть меня уничтожила. Все повторяется, опять трагедия. Только рядом со мной нет никого, кто бы мне помог все это пережить».

* * *

Нино ушла, а Лика еще долго сидела в кафе. Подходила официантка, приносила очередную чашку кофе, и Вронская все рассчитывала, что вот-вот ароматный напиток окажет свой бодрящий эффект. Но энергии не прибавлялось.

Она даже затруднялась объяснить, что больше повлияло на нынешнее шоковое состояние. Трагическая история Нино? Или новость о том, что Корендо был не просто бабником, а циничным мерзавцем?

«Как так можно! Уму непостижимо! Я ничего не понимаю, – думала Лика, тупо разглядывая сгущавшиеся за окном сумерки, уже подсвеченные фарами машин и вспышками рекламы. – Получается, картина Марка Шагала здесь ни при чем. Ивана Никитовича убил либо сын, узнавший правду об истинном лице папаши, или невестка. Нино в этом и не сомневается. Впрочем, девчонка могла узнать о картине. И, говоря протокольным языком, у нее появился корыстный мотив. Невероятно! Я видела Филиппа и Дашу, когда они приехали в квартиру отца. Даша выглядела такой расстроенной. Не представляю себе ее в роли преступницы!»

Наконец она заставила себя расплатиться и на ватных ногах направилась к выходу. Больше всего Лике хотелось забраться в постель и спрятаться под теплым пледом от этого мира. Он гнилой, если в нем происходят такие вещи, он страшный, противный и мерзкий.

Но домой Лика не поехала. «Надо все рассказать Седову, – решила она, заводя двигатель. – Пусть опера проверят информацию. И это надо сделать срочно. Даже если теперь я не очень-то скорблю о смерти Ивана Никитовича, его убийца разгуливает на свободе. Мне будет спокойнее, если преступника найдут и отправят за решетку».

Еще подъезжая к прокуратуре, Лика заподозрила что-то неладное. Двухэтажное здание, в котором работал Володя Седов, располагалось напротив районного отделения внутренних дел. Очень удачное соседство – следователи и оперативники могли быстро решать все производственные вопросы. Да и кофе с сигаретами им стрелять было друг у друга очень удобно. В этот вечер почти все окна РОВД были непривычно темными.

Володя раскладывал на компьютере пасьянс.

Не здороваясь, Лика выпалила:

– Что-то случилось?

Чужим голосом Седов пояснил:

– Девочку четырехлетнюю какой-то ублюдок изнасиловал и задушил. Мало того, что ребенок – еще и ребенок лиц кавказской национальности. Таджики вроде бы. Дело расследуется на самом верху, личный контроль министра. Все ГУВД на ушах, уголовный розыск работает в круглосуточном режиме. Оперов нет вообще, все мобилизованы на поиск преступника.

Когда к Вронской вернулся дар речи, она сквозь зубы процедила:

– Вот скотина… Как можно вообще ребенка рассматривать как сексуальный объект, а? Наверное, наркоман, да?

Володя пожал плечами:

– Еще ничего не известно. Мать оставила девочку у подъезда буквально на пару минут. Мороз вдарил, снега навалило. Говорит, куртку хотела надеть потеплее, и вот…

Накатившее желание покурить было таким сильным, что Лика спрыгнула со своего любимого подоконника и переместилась за стол в дальнем углу кабинета. Оттуда пачка сигарет, лежащая перед следователем, почти не просматривалась.

Справившись с минутной слабостью, Лика приступила к рассказу о встрече с Нино.

– Час от часу не легче! – Седов нахмурился и с досадой отложил ручку. – Да, я все пометил. Конечно, будем проверять, разбираться. Но, если честно, не очень-то я верю в правдоподобность этой версии.

– Почему? Женщина выглядела такой искренней.

– Лика, эта история для твоего романа. В жизни так не бывает.

– Это еще почему?

Пальцы Седова забегали по клавишам. Он открыл базу данных и принялся за объяснения:

– Вот, пожалуйста. Мадам номер один. Пырнула сожителя ножом, потому что ей показалось, что он заигрывает с соседкой. Мадам номер два. Прирезала сожителя, так как он заявил о том, что прошла любовь, завяла морковь. Мадам номер три. Ей, кстати, я очень сочувствовал и даже дело оформлял так, чтобы ей срок скосить. Бывший муж-алкаш, проживал с ней в одной квартире, гонял и ее, и дочь. Она его боялась жутко. Он к ней с кулаками, она его ножом. У женской преступности есть ряд особенностей. Орудие убийства в большинстве случаев – нож. Вообще человека прирезать достаточно сложно. Но женщины умудряются это сделать. Один-два случайных, в порыве эмоций, удара, и все. Мужик в гробу, тетка на зоне. Корыстных мотивов в моей практике не было вообще. Женщины убивают из-за любви. А тут, с Корендо, все по-другому. Проломлен череп, картина исчезла.

– В любом правиле есть исключения, – разочарованно протянула Лика. – Я хотела тебе помочь.

Володя выразительно кивнул на пачку сигарет:

– Не возражаешь? Мать, так ты и помогла, спасибо. Но мне кажется, что у этой Нино с башней проблемы. Крыша у нее поехала на почве неразделенной любви. К тому же в деле Корендо есть такие моменты… Он ездил в Витебск, встречался с местным искусствоведом, специалистом по творчеству Марка Шагала. Но этот мужик показаний дать не сможет. Убили Петренко Юрия, если не ошибаюсь, Леонидовича. Нутром чуял, запросил у белорусских коллег информацию по недавним убийствам. В общем, нет больше Петренко. Пока там ни задержанных, ни подозреваемых. Мрачно. Я планирую выявить и опросить людей, крутящихся возле искусства. Может, Корендо на тот свет отправил какой-нибудь сумасшедший коллекционер. А что еще делать? Со свидетелями по месту жительства убитого совсем глухо. Их мало, и все дают очень противоречивые показания. Кто-то видел, как примерно в то время, когда убили Корендо, в подъезд входил мужик. Некоторые говорят о незнакомой женщине. Результаты работы криминалистов не радуют. Отпечатков пальцев на орудии убийства нет. Надо разбираться. Кстати, тот звонок на сотовый Корендо. Номер определить удалось, но легче от этого не стало. Звонили из таксофона. Труба, короче.

– Чик-чик-чик! – подтвердила с сейфа Амнистия и принялась чистить перышки.

Лика Вронская нервно заходила по кабинету. Внезапно ее осенило:

– Может, тебе съездить в Витебск?

– Тебе точно пора новую книжку писать! – рассердился следователь.

– Я и пишу!

– Оно и видно! Знаешь, у меня сколько дел сейчас в производстве? Только в твоих романах следователи – народ мобильный. Поехал туда, поехал сюда. Мать, спустись на землю! Мне с моими допросами и писаниной за булочками сходить некогда.

– Тогда я поеду в Витебск! Напиши мне, пожалуйста, все данные по Петренко. Кто занимается делом и все такое. Чтобы я в чужом городе точно знала, куда идти.

Володя с жаром принялся ее отговаривать. Говорил о том, что следственные материалы не предназначены для обсуждения с барышнями – пусть даже и с такими симпатичными, как Лика. Напоминал об опасности, о том, что она окажется совершенно одна, в другой стране, в незнакомом городе.

Когда он замолчал, Лика попросила:

– Ты данные-то напиши, пожалуйста.

Седов с отчаянием махнул рукой.

– Все бабы – дуры, – пробормотал он. – А ты – особенно!

В Париже Авигдор Меклер перестал отмечать Шаббат. Не до этого. И чересчур сложно. К тому же он слишком хорошо запомнил, когда его впервые не порадовал святой день…

…С приближением пятницы сердце всегда замирало от предвкушения. Скоро выходные, и вся большая семья соберется вместе, чтобы поговорить и помолиться. Зажгутся свечи как символ света и сознания, дарованного господом. И будут благословлены вино и хала.[15] Душа после молитвы становится чистой, наполняется светом и теплом. А еще Шаббат вкусно пахнет курицей и шолентом.[16]


Их семье есть за что благодарить господа. Отец Авигдора, Шмерка Меклер, – известный в Витебске купец. Меклерам принадлежат писчебумажный магазин и склад, расположенные на Вокзальной улице. Еще один такой же магазин, но даже с галантерейной секцией, находится на Канатной улице. И многочисленные участки земли, милостью всевышнего, папа тоже смог приобрести очень выгодно.

И вот – ни радости, ни благодарности, ни обычного в этот день покоя. А все потому, что накануне в гимназии появился новичок, Мойша Сегал.

Когда он вошел в класс, Авигдор сначала не понял, почему изучает его пристальнее, чем других новых учеников. Потом пришло озарение.

Да он сам ведь похож на Мойшу так, как будто бы Сегал – его родной брат. Та же курчавая шапка волос, те же четко очерченные губы. Одинаковая форма носа, общий румянец во всю щеку. Если бы не глаза – можно было бы сказать, что Мойша полная зеркальная копия, отражение Авигдора, изученное до мельчайших подробностей. А глаза слегка различаются: у Мойши более круглые и выпуклые, у Авигдора – миндалевидные, с чуть нависающими веками. Но все равно – сходство поразительное.

Все уроки Меклер неприязненно косился на бедное, потертое платье Мойши. Подумать только, этот оборванец похож на него, купеческого сына, и вообще…

Впрочем, раздражало не только внешнее сходство.

Да, похожи. Неприятно, но ничего не поделаешь.

Но откуда это желание ударить Мойшу по лицу? Почему-то хочется разбить в кровь его рот. А еще лучше зажать его рукой, чтобы Сегал не смог дышать, начал задыхаться, задрожал всем телом.

Уроки пролетели незаметно. Авигдор не помнил, о чем говорили учителя, что приходилось отвечать или записывать. Он был как в тумане. И очнулся от этого бреда лишь тогда, когда понял – он за зданием школы, колотит Мойшу портфелем то по спине, то по голове.

Ярость терзала. Ненависть захлестывала волна за волной. Этот мерзавец испортил ему Шаббат! Что он о себе возомнил, оборванец?! Его не в чем обвинить, совершенно не в чем. Но в этом мальчишке есть что-то такое, от чего тяжелая плотная пелена застилает глаза…

Потом они долго не виделись. Авигдор, перейдя в коммерческое училище, и думать позабыл о негодном Сегале.

Но когда тот вошел в класс школы Иегуды Пэна, у Меклера вновь закололо сердце. С ноги на ногу переминалась его копия, и Мойша выглядел таким жалким, что его невольно захотелось приободрить добрым словом.

Авигдор позвал юношу к окну, где было удобнее писать. И тут же почувствовал, как возвращается забытая ненависть.

Что же с ним происходило?

О, он это понял, едва увидел первую работу Мойши Сегала. Двина, дома, церквушка. Этюд в фиолетовых тонах, глубокий, засасывающий, волнующий, неописуемый. Это был тот этюд, который хотел написать Авигдор.

Что сложного в этой работе? Ничего! Легкие линии, яркие пятна.

В воображении Авигдора все было именно так. Но то, что появлялось на холсте…

Мойша словно украл фантазии Авигдора, он взял те самые краски, положил мазки именно так, как полагалось! Его работа жила. Дышала. Она была восхитительно живой.

А возле холста Меклера Иегуда Пэн вздыхал и негодующе теребил бородку. Прекрасная мечта превратилась в убогое, жалкое, низменное воплощение. Отвращение к собственному творению было столь велико, что Авигдор едва удержал слезы. Он не разрыдался, не бросил школу Пэна лишь по одной причине.

Мойша так похож на него. Но Сегал же нищ, как церковная крыса. Так неужели у сына купца может не получиться так рисовать картины!

Должно получиться. Конечно, должно.

Просто надо присмотреться к тому, как рисует Мойша. Он же такой бесхитростный, откровенный. Проболтается, разумеется, проболтается и выдаст все свои секреты.

А Авигдор Меклер станет известным художником. Должен стать. Он живет лишь тогда, когда стоит у мольберта.

Расчет оказался верным. Мойша Сегал забыл или сделал вид, что забыл, давние детские обиды. Они вместе ходили на этюды. Их мольберты стояли рядом, когда глубокий овраг у дачи начинал наполняться клубами тумана, но… Нищий мерзавец писал так, что захватывало дух. На свою работу Авигдор взирал с неизменным отвращением.

– Смотри, вот так я смешиваю палитру. Вот мои краски. Это кисти, они прекрасны, – терпеливо объяснял Мойша.

Его кисти и краски были ужасающе дешевыми. Его секреты состояли в том, что он просто слушал Пэна.

Приблизиться к его таланту. Понять, как он это делает.

Все напрасно. Это невозможно…

Они стояли рядом. И рисовали пейзажи. Но как же Авигдору хотелось придушить Мойшу!

Да. Именно так. Задушить! Уничтожить. Целиком и полностью. Чтобы самим фактом существования Сегал не портил ему жизнь.

И, наверное, острая ненависть подсказала ему решение.

– Я хочу бросить Пэна, Мойша, – заявил Меклер, искоса поглядывая на мольберт заклятого друга. – Он не самый лучший учитель. Я чувствую, что взял у него все, что мог взять. И больше он мне ничего дать просто не может. Вот и решил поехать учиться в Санкт-Петербург. Если хочешь, отправимся вместе.

Он предлагал совместное путешествие и готовился услышать жалобы на бедность. Мойша не любил разговоры на эту тему, но иногда все же проскальзывало: трудно живет их семья, очень трудно. В такие моменты сердце Авигдора екало от счастья. Приятель с гордостью говорит о том, что ел на завтрак хлеб с маслом. Право же, смешно! Меклеры всегда завтракают пышными румяными пирогами!

– Я поеду с тобой, Авигдор, – сказал Мойша и улыбнулся. – Кстати, знаешь… твои ангелы зеленого цвета…

«Сумасшедший, – удовлетворенно подумал Меклер. – Сумасшедший. В Санкт-Петербурге он окончательно сойдет с ума. Или его посадят в кутузку. Как бы то ни было, я перестану пристально вглядываться в его лицо. И мне больше не захочется упасть перед его мольбертом на колени…»

Первоначально они планировали поступить в Училище технического рисования барона Штиглица.

Но – провал. И горячая волнующая радость обжигает Авигдора. Работы Мойши не произвели совершенно никакого впечатления!

В школу Общества поощрения художеств их приняли, но буквально с первых же дней обучения стало понятно: Мойша всегда будет первым. А Авигдор последним.

Как унизительно: Сегал давал ему свои этюды. Приходилось стирать подпись Мойши, ставить свою. А что прикажете делать, если собственные работы Меклера бородатый, вечно бормочущий стихи Николай Рерих все время просит переписать?!

Авигдор принимал помощь друга. И с тайным наслаждением наблюдал, как тот бледнеет от голода и жалуется на то, что снимает угол в ужасном доме у Мойки, откуда все время несет гнилью.

Мойша слишком горд для того, чтобы просить о помощи, Авигдор слишком сильно его ненавидит, чтобы помочь…

Через полгода их учебы в Санкт-Петербурге Меклера отчислили за неуспеваемость. А Сегалу дали стипендию, освободили от платы за обучение.

Жить и не рисовать? Но что это за жизнь!

Рисовать, но не получить признания? Никогда ни родители, ни родственники не скажут: «Авигдор – знаменитый художник»?

Нет!

Нет!!

НЕТ!!!

Меклер решил: «Пусть меня отчислили в Санкт-Петербурге. Ну и что? Велика потеря. Скучный, навязший в зубах академизм – зачем вообще ему учиться? Будущее живописи в другом. Мекка всех художников – Париж. Туда и отправлюсь!»

Меклеру хотелось эффектно попрощаться с Сегалом. Пригласить заклятого друга в ресторацию, заказать шампанского.

Но во время случайной встречи ему рассказали последние новости про Мойшу.

– Представляешь, он покинул школу Общества поощрения художеств! – глаза чахоточного бледного художника в кургузом сюртуке сияли восхищением. – И поступил в школу Званцевой, и учится у самого Бакста! Какой же он талантливый!

Такой щенячий восторг – это уже слишком. Авигдор не стал встречаться с Мойшей перед отъездом. Он пригласил в ресторацию всех, кроме него. Шампанское лилось рекой, и все желали Меклеру успеха. И даже поверилось, что успех обязательно придет.

Авигдор решил подписывать свои картины именем Виктора Меклера. По-французски это можно написать так: Victore M’йclaire.[17] Очень символично…

О, Париж!

Комната на двоих с Осипом Цадкиным. Мастерская Энджальбера. Кафе на Монпарнасе, красотки у Булонского леса…

Но самое главное – можно писать картины. Можно дышать. Можно жить, потому что… потому что без Мойши, талантливого, успешного, очень хорошо живется.

…И жилось до сегодняшнего дня.

Сегодня Авигдору принесли телеграмму от Сегала. Друг сообщал о том, что приезжает в Париж, и просил встретить его на Северном вокзале.

Первый порыв: не ходить.

Но Авигдор все же повязал самый яркий галстук, надел пальто и отправился на вокзал.

Поезд опаздывал, и это давало время подумать о Мойше. Все вспомнить. И снова представить, как было бы замечательно размозжить его курчавую башку…

* * *

Основной наплыв посетителей в Музее Марка Шагала весной и летом. Международные Шагаловские дни, Славянский базар. Тогда Кирилл Богданович просто с ног сбивается, одна экскурсия за другой, и отрабатывать их надо по полной программе. Гости-то высокопоставленные, хочется рассказать о великом художнике как можно лучше.

А осень, зима – мертвый сезон. Вот и сегодня – ни одной экскурсии.

Кирилл посмотрел на часы и подумал: «Через час можно закрывать музей».

Он вышел из-за стойки, расположенной в прихожей. Раньше здесь была бакалейная лавка, в которой торговала всякой всячиной мать Марка Шагала. И теперь этот уголок тоже сохранил прежнее назначение: на полках расставлены сувениры, книги о Витебске, альбомы с репродукциями картин.

Протерев пыль под стеклянной витриной, Кирилл отложил салфетку и принялся придирчиво осматривать комнаты, где жила семья Шагал. Большинство предметов быта, мебель, посуда – просто вещи того периода, похожие по мемуарным описаниям на обстановку дома. Но тем не менее предметы старые, и за их состоянием надо следить.

Все оказалось в идеальном порядке. Столик, стоящие на нем деревянные подсвечники, печь, на которой примостился тяжелый железный утюг, находящаяся на кухне колыбелька.

Крошечный домик на Покровской улице всегда наполнял сердце Кирилла умиротворением. Тесные комнаты, низкие окна. Как здесь развился талант, восхищающий целый мир, – совершенно непонятно. Может, поэтому дом выглядит так трогательно.

Из кухни Кирилл вышел во внутренний дворик. Достав сигареты, он прислонился спиной к стене и пару минут любовался установленным здесь небольшим памятником. Скульптор Валерий Могучий уловил главное в творчестве Шагала – неимоверную, обезоруживающую доброту и светлую энергию. Кажется, что молодой Марк собирается играть на скрипке. Но вместо струн на инструменте – витебские домики, церковь. Этот памятник всем – и гостям, и витебчанам, и сотрудникам музея – нравился куда больше того, что был установлен в начале Покровской улицы. Большинство сходилось во мнении, что там художник похож на слегка перебравшего усталого человека, за душой которого летит ангел.

На глаза Кирилла набежали слезы.

– Как обидно, – пробормотал он и с испугом огляделся по сторонам. Свидетелями его слабости оказались лишь припорошенные снегом яблони. – В Беларуси нет ни одной картины Марка Шагала. Наш художник, наша история, и вот такая досада. Но еще более обидно, что, если бы не этот придурок Петренко, все могло быть иначе.

Затушив окурок, Кирилл вернулся в прихожую, уселся на стул за стойкой и в отчаянии обхватил голову руками.

Возможно, полотно Шагала украсило бы Национальный художественный музей. Это был бы фурор, сенсация.

Только Кирилл, и никто другой, виноват в том, что этого не произошло. После смерти Юрия он провел собственное расследование. И выяснил, что к Петренко приезжал известный московский антиквар и коллекционер Иван Корендо. А потом, случайно переключая каналы в квартире очередной подруги, Кирилл наткнулся на криминальную программу. Корендо мертв, из его квартиры предположительно исчезло полотно Марка Шагала, равнодушно сообщил репортер. Причинно-следственные связи прослеживались четко.

«Не надо было посвящать Юру в подробности своих архивных исследований, – думал Кирилл, потирая левую часть груди. Сердце нещадно кололо. – Но я же не знал! Я ему сочувствовал, в его жизни не было ничего, кроме работы. И мне казалось, что он порядочный человек, у которого и в мыслях нет совершить такое чудовищное преступление перед собственным народом!»

Нет! Нельзя вот так безучастно сидеть и посыпать голову пеплом! Надо действовать, надо пытаться исправить ситуацию. Но как? Может…

Продумать план действий Кирилл не успел. Звякнул колокольчик над дверью, в музей вошла невысокая блондинка и изумленно застыла на пороге. Ее зеленые глаза выражали такое искреннее недоумение, что Кирилл усмехнулся. Да, его внешность никак не соответствовала традиционному облику работника музея. «Вам бы спортивные тренажеры рекламировать», – заметила как-то одна из посетительниц.

– Добрый вечер! – сказал он, поняв, что блондинка все еще не пришла в себя. – Вы можете купить билет на самостоятельный осмотр музея. Или же я проведу вас по комнатам и расскажу об экспонатах, но это будет стоить чуть дороже.

– С экскурсией, – улыбнулась посетительница, доставая из рюкзачка портмоне. – Только помогите мне, я совсем не разбираюсь в ваших денежках.

Несмотря на то что сейчас у Кирилла не было совершенно никакого настроения проводить экскурсию, он вежливо поинтересовался:

– Вы откуда?

– Из Москвы.

– В командировку приехали?

Гостья кивнула:

– Что-то вроде этого. У меня здесь вот какое дело…

Кирилл решительно прервал ее щебетание:

– Простите, музей через полчаса закрывается. Ну что, пойдемте? Вот ваш билет.

Он начал быстро показывать экспозицию, заученно, без души, рассказывая биографию художника.

«Да ей побоку Шагал, Витебск и все такое, – решил Кирилл, наблюдая за посетительницей. – Ошалела от моей рожи – раз. Сюда пришла, наверное, просто чтобы отметиться, – это два».

– Скажите, а может ли вдруг обнаружиться неизвестная ранее работа Марка Шагала?

Кирилл вздрогнул. Что-то в интонации этого вопроса ему очень не понравилось.

«Еще одна охотница за полотном?» – подумал он с неприязнью, а вслух любезно сказал:

– В позапрошлом году на аукционе в Минске была продана картина. За 65 тысяч долларов. Правда, Шагаловский комитет дал заключение, что картина не была написана Марком Шагалом. Однако в объективности такого утверждения многие сомневаются. В общем, откуда-то же полотно появилось. Марк Шагал часто переезжал с места на место. Есть информация, что часть работ осталась в Париже. Шагал ведь планировал жениться на Белле Розенфельд, а потом вернуться во Францию. Картины, оставленные в Париже, исчезли. Позднее, убегая от большевиков, он вывез не все свои работы. Так что теоретическая возможность обнаружить полотно кисти великого Марка Шагала имеется.

Не то чтобы Кирилл говорил неправду. Он не считал нужным говорить все, о чем знал…

Потом у него окончательно испортилось настроение.

– Знаете, я была в «Гранд-Опера»,[18] потолок которой, как вы, конечно, знаете, расписал Марк Шагал. Мне показалось, зря он это сделал, – сказала москвичка. – Совершенно не гармонирует с чуть помпезным классическим интерьером здания.

«Да как у тебя язык поворачивается говорить такое!» – мысленно возмутился Богданович.

* * *

Если бы Михаил Дорохов, недавно вышедший на свободу из колонии общего режима, обладал обширным лексическим запасом, он мог бы подумать примерно следующее.

Какое счастье – свобода. Никаких тебе охранников, колючей проволоки, бараков. Иди, куда хочешь, делай, что хочешь. Красота!

Но он размышлял короткими и, как правило, нецензурными фразами.

«О…ть», – подумал Михаил, просыпаясь от острой мучительной жажды, вызванной вчерашним не в меру приятием. Водка, кстати, тоже была одной из радостей, недоступных на зоне. И поэтому теперь он старательно наверстывал упущенное.

Напившись прямо из крана, Михаил задрал тельняшку и почесал голый грязноватый живот. Потом вдруг перепугался. А что, если сегодня среда и надо идти отмечаться к участковому? А от него выхлоп нехилый, и мент поганый учует?

«Пошли все на… Что я, совсем козел, чтобы с ментами залупаться? Буду мальчиком-колокольчиком. Хватит зону топтать», – нравоучительно напомнил он самому себе. И облегченно вздохнул. Нет, точно сегодня не среда. Среда вчера была. Он отметился и посидел с корешами культурно. А больше ни-ни, баста. Не хватало еще, чтобы сука какая менту поганому стукнула.

«Но пивасика можно вдарить», – решил Михаил и обшарил карманы потрескавшейся грубой кожаной куртки. Денег оказалось достаточно и на пиво, и на водовку, но водовку Михаил пообещал себе не покупать. Пивасика можно, водовки нельзя.

От морозного воздуха в голове прояснилось. Дорохов шел по улице, и, несмотря на муки жестокого похмелья, на душе у него было радостно.

О-го-го какой классный город Витебск! Витебск – это не Жодино, где, кроме тюряги, и посмотреть не на что. Тут все культурно. Северная, елы-палы, столица.

Опустошив бутылку пива, жадно, прямо на глазах у брезгливо морщащейся в палатке продавщицы, Михаил погрозил женщине кулаком и угрожающе прокричал:

– Смотри мне!

А потом его осенило. Ну точно! Если сделать так… А потом вот так… Капусты получится срубить немерено. Решено: можно замутить классную комбинацию. Вот все-таки что значит – водовкой не злоупотреблять. И собирать бутылки в нужное время в нужном месте. И смотреть телевизор…

* * *

Очередь на шиномонтаже казалась нескончаемой. Оно и понятно. Первый снег, желающих отмечать день жестянщика нет. Все спешно бросились менять резину.

Обычно у Филиппа Корендо как-то получалось «переобуть» свою темно-зеленую «БМВ» до всех этих зимних «радостей» автомобилистов – скользких улиц, первых сугробов. Но в последнюю неделю столько всего навалилось. Похороны, поминки, допросы.

При воспоминаниях о недавней беседе со следователем Владимиром Седовым его снова затрясло.

– Сукин сын, – сквозь зубы процедил Филипп. – Больше ему делать нечего, как вызывать то меня, то Дашку. Уже ведь все, что знали, рассказали. Нет, все равно таскает и таскает. А попробуй пикни. Сразу кричать начинает. «Вы наследник, вы под подозрением».

Мимо машины Филиппа проехала вызывающе красная «Инфинити», и он сразу же стал пристально наблюдать за траекторией ее движения. Ну так и есть! Минуя очередь, автомобиль притормозил прямо у здания сервиса, открылась дверца, мелькнуло тонкое женское колено.

Филипп выскочил из своего авто и побежал к девушке.

– Что скажешь? Что ты по записи? Что ты быстренько? Умная выискалась! Я тут час уже торчу, а очередь не движется! – закричал он во все горло, понимая, что перегибает палку. Но справиться с клокочущей яростью не мог. – Что, думаешь, если живешь с богатым козлом, так тебе все позволено?!

Его кто-то дернул за рукав.

– Эй, – озабоченно протянул парень в синем, чуть замасленном комбинезоне. – Да у нее же зимняя резина уже, ей только колесо подкачать.

– С вами все в порядке? – неожиданно дружелюбно поинтересовалась девушка, совсем молоденькая, не больше двадцати лет. – С вас пот градом льется!

Не удостоив ее ответом, Филипп развернулся и пошел к своей машине.

Пот льется. А что же вы хотели? То намеки по поводу того, что он убил отца. Потом какие-то пространные рассуждения на предмет того, не замечал ли Филипп, что между его отцом и женой складываются особо близкие отношения. Близкие отношения! Каково, а?! Кому все это понравится?

Он с досадой хлопнул дверцей, завел двигатель, включил печку. Умеют в прокуратуре всю душу вынуть, ничего не скажешь.

Зазвонивший сотовый тоже не принес приятных известий. Партия товара, купленная на Украине, безнадежно застряла на таможне.

– Как же все хреново, – расстроенно прошептал Филипп, медленно проезжая вперед. – Был бы жив папа, эту проблему он решил бы за пять минут. У него везде связи. Не знаю, как я справлюсь без него…

* * *

Амнистия вела себя хорошо. Протоколы допросов не уничтожала, на свидетелей не гадила. Поэтому следователь Владимир Седов решил поощрить своенравную птицу лакомством, купленным в магазине «Природа» заодно с большим пакетом корма.

– Иди ко мне, моя птичка, – позвал он Амнистию.

Попугаиха послушно спикировала на ладонь и заинтересованно уставилась на протягиваемую палочку.

– Мне сказали, это лакомство. Специально для пташек. Давай налетай, – пояснил Володя и поднес палочку прямо к птичьему клюву.

И птица сначала настороженно, а потом все более энергично затюкала по угощению. Вокруг сразу же полетела шелуха, и Володя осторожно перенес любимицу в клетку. Пусть там наслаждается, меньше мусора, уборщица и так на него постоянно ворчит.

Разговор с Филиппом Корендо получился очень тяжелым. Поэтому, собственно говоря, Володя и решил пару минут повозиться с Амнистией, успокоить нервы.

Поведение Филиппа выглядело вызывающим. Он хамил, отказывался отвечать на некоторые вопросы. Конечно, это не могло вызвать симпатию. Но такая реакция все же понятна. Покрасневшие глаза и едва уловимый запах выпитого накануне алкоголя свидетельствовали о том, что парень здорово переживает.

Дверь в кабинет отворилась.

– Нашли! Нашли этого ублюдка! – прямо с порога закричал оперативник Паша. – Вот повезло так повезло!

Володя не удержался от улыбки. В карих глазах Пашки искрилось столько счастья. Он вообще не был равнодушен к своей работе, искренне переживал, никогда не смотрел на часы. Такую самоотдачу редко встретишь. Вот почему Володя всегда старался поручать оперативную работу именно Паше. Все сделает на совесть, на него в этом плане можно положиться.

– Ты про убийцу таджикской девочки? – уточнил Седов.

Паша кивнул:

– Про него, кретина. Короче, слушай сюда. По свидетелям там голяк. Фоторобот какой-то склепали, но ты же в курсе: фотороботы всегда отличаются от лиц. А уж этот не похож был – просто мама дорогая. И вот роем мы носом землю, тычем всем этот левый фоторобот. И тут эксперты выяснили вот какую штуку. Сперма по девочке совпадает с еще одним результатом экспертизы по другому уголовному делу. Тоже изнасилование. Преступник не найден, но девчонка выжила. Школьница, шестнадцать лет всего. По ее показаниям сделали новый фоторобот. Но самое главное – она татуировки у мужика на руке заметила. А дальше – просто повезло. Транспортная милиция его зацапала. Сидел на станции в Подмосковье. Менты к нему подходят. А он свои руки, мало того, что в перчатках, еще и в карманы сует. Короче, все дело в бдительности и психологизме. Обидно, конечно, что все пряники не нам, а транспортникам. Зато любимый город может спать спокойно.

– Хорошо, что нашли, – удовлетворенно заметил Седов. – Да, жаль, что опера без премий останутся. И вполне закономерный вопрос возникает. Что, нельзя было раньше школьницу допросить? Если бы гада своевременно посадили, ребенок остался бы жив. Впрочем, ты теперь все равно можешь спать с чувством выполненного долга!

Паша замотал темноволосой головой.

– Не, покой нам только снится. Кстати, о птичках. Я ж и про твои задания помню. Вчера ближе к ночи подъезжал к бухгалтеру той фирмы, которой руководит Филипп Корендо. Ох и симпотная же бабенка. Грудки, ножки, попочка. Все при ней. А как я ее халатик увидел, то ваще сдурел. Красный, шелковый.

– Паш, давай ты мне про халатик потом расскажешь.

– Да че рассказывать. У меня ж Танюшка дома. Мадонна с младенцем. Устоял. Хотя и было тяжело. Бухгалтерша глазками-то стреляла, зырк, зырк!

– Паша-а!

– Да. По делу. Финансовое положение фирмы крайне плохое. Много непогашенных кредитов. В общем, в долгах как в шелках. Отец Филиппу всегда помогал. Незадолго до смерти пообещал потолковать кое с кем в правительстве, чтобы сынуле предоставили преференции. Он же хотел новый кредит пробить, чтобы проценты по уже взятым погасить. В общем, как теперь фирма будет существовать без Ивана Никитовича, бухгалтерша понятия не имеет. Отношения отца и сына были дружеские. Про конфликты она ничего не знает. Говорит, что и быть их не могло, конфликтов. Что Филипп к отцу относился с уважением. А тот в сыне души не чаял.

– Про картину Шагала что-нибудь выяснил?

Паша развел руками.

– Ничего. Абсолютно ничего. У нее сложилось впечатление, что Корендо-старший с Корендо-младшим свои дела вообще никогда не обсуждали. Она просекла, что все новости об отце Филипп узнает из прессы. И не похоже, чтобы его это напрягало. Он вообще характеризуется как мужик тихий и незлой. Конечно, если его сильно достать, психует.

– Это я уже заметил, – вставил Седов.

– Но, говорят, надо очень уж постараться, чтобы Филипп разозлился. С женой отношения у Корендо-младшего ровные. Разумеется, супружница его никому на фирме не нравилась. Там же девиц много работает, наверняка имели виды на шефа. Даша, похоже, та еще стервозина. Бухгалтерша все возмущалась: как так, мужняя жена, а фамилию не поменяла. В общем и целом обстановку на фирме можно охарактеризовать одним словом: траур. Все уверены, что лавочка вот-вот прикроется, и втихаря ищут себе другую работу.

– Но ведь Филипп – наследник первой очереди, причем единственный. У Корендо ни родителей, ни братьев-сестер – никого нет. Все деньги пасынку, нехилые, я так понимаю.

– Когда мозгов нет, – Паша назидательно поднял палец, – никакие бабки не помогут. Хотя, сам ведь знаешь, в тихом омуте и все такое. Я у тебя сигарет стрельну, хорошо?

Володя задумчиво кивнул. Получается, не было у Филиппа резона убивать отца. Кто же режет курицу, несущую золотые яйца? И про картину Шагала он ничего не знал, его показания подтверждаются рассказом бухгалтера.

– Ой, блин, – Седов вздохнул. – Такая версия рассыпалась. Закатали бы сыночка в тюрягу. И статистика по раскрываемости в порядке, и геморроя нет, и начальство довольно. Но что делать, надо шевелиться, прорабатывать другие варианты. Придется, наверное, каких-то людей, близких к коллекционированию и антиквариату, искать. По базе я уже пробивал. Только кража из Эрмитажа. Все, других правонарушений не зафиксировано. А я в этой теме ни в зуб ногой. Куда податься, кому отдаться – фиг его знает.

– Ты же говорил, Лика в Москве, – заметил оперативник. – Вот ее и напряги.

– Уже не в Москве, уже в Витебске.

– Все ей неймется! Хотя подожди… Мне кажется, у меня есть идея, и она не сказать чтобы сложно осуществимая! – просиял Паша.

Его предложение показалось Седову дельным. Да, действительно – по сводке ничего не проходит. Но… Если предположить потенциально конфликтную ситуацию, без криминала, но конфликтную, то об этом могут знать в участковых отделениях милиции. Конечно, не факт, что условные соперники будут выяснять отношения дома. Может, в ресторане каком морды друг другу набьют или на природе. Неизвестно, как у этих граждан происходит разбор полетов, типичный следовательский контингент – алкаши да наркоманы. А уж никак не интеллигенция. И все же Паша прав: попробовать можно. В этой жизни ведь ничего не знаешь наверняка. А в ходе расследования порой срабатывают самые безумные комбинации.

– Здравствуйте! Следователь Седов беспокоит. У меня в производстве находится уголовное дело, возбужденное по факту убийства антиквара Ивана Корендо. Скажите, проживают ли на вашем участке люди, имеющие отношение к сфере искусства? Фиксировали ли вы какие-либо инциденты с их участием?..

Володя не помнил, сколько раз ему приходилось произносить эти фразы. Ближе к вечеру Пашина идея перестала казаться ему удачной. Художников, коллекционеров, любителей живописи и прочей творческой братии в Москве – как собак нерезаных. Кто-то бьет жену, кто-то употребляет наркотики. Излишне громкая музыка, подозрительные знакомства, милая привычка заливать соседей. От обилия подобной информации у Седова голова шла кругом. И язык уже еле ворочался, а список участков все не заканчивался.

Ему сто раз хотелось прекратить это занятие. Но он знал: все равно, пока полностью не отработает это направление, – не успокоится. А вдруг уже следующий телефонный звонок окажется той самой ниточкой, потянув за которую можно будет распутать весь клубок?

– Как, вы сказали, фамилия потерпевшего по вашему делу? – словно подслушав мысли следователя, спросил очередной участковый.

Седов чуть на стуле не подпрыгнул от нетерпения.

– Корендо Иван Никитович! А что? Засветился у вас?

– Точно.

«Не может быть! – обрадованно подумал он, прислушиваясь к рассказу на том конце провода. – Вот, похоже, еще один подозреваемый наметился. Точнее, подозреваемая».

Пометив в распухшем тяжелом блокноте телефон и адрес, Седов задумался. Шесть часов вечера, на его пути будет минимум три пробки, и сколько он в них проторчит – вопрос открытый.

– На метро доберусь быстрее, – решил он, пододвигая к себе телефон. – Следователь Седов Владимир Александрович вас беспокоит. Мне надо срочно с вами переговорить. Оставайтесь дома до моего приезда.

Куртка, папка, сигареты. Ах да, еще фотоаппарат. На собственные деньги, кстати, купленный. Позволяет экономить время и не дергать криминалистов просьбами вот как раз в таких ситуациях.

Убрав документы в сейф, Володя закрыл дверь кабинета и заторопился к метро.

Немного металлический доносящийся из динамиков вагона голос, объявлявший станции и призывавший не забывать свои вещи, не отвлекал его от обдумывания плана по проведению допроса.

Итак, Антонина Ивановна Сергеева, 1967 года рождения, сотрудница одного из столичных музеев. Неделю назад из ее квартиры раздались крики о помощи. До смерти перепуганные соседи вызвали милицию. Прибывший наряд обнаружил Антонину Ивановну в совершенно взвинченном состоянии, а также мужчину, предъявившего водительское удостоверение на имя Корендо Ивана Никитовича. Иван Никитович выглядел спокойным как удав, что было довольно странно с учетом явного следа женских ноготков на щеке. Тем не менее странная парочка заявила стражам порядка, что никакой ссоры между ними не происходило. Осколки вазы на полу – это случайность. А о помощи кричал транслируемый по телевизору фильм. Тем не менее отчет о вызове милиционеры составили. Порядок есть порядок.

Вариантов беседы вырисовывалось два. Апелляция к совести гражданки Сергеевой. В случае отсутствия совести, сопровождаемой амнезией, – угроза поместить для освежения памяти в СИЗО. В любом случае эта женщина – просто находка. А вдруг она очертит новый круг общения убитого?

Впрочем, стращать-пугать Антонину Ивановну Седову не пришлось.

Еще в прихожей небольшой уютной квартирки, глядя на интеллигентное взволнованное лицо хозяйки, он понял: не будет женщина ходить вокруг да около. К тому же она сразу же заявила:

– Я и сама к вам на днях собиралась. Стыдно-то как, я ему столько раз смерти желала.

– Ивану Корендо? А в связи с чем?

– Проходите на кухню. Чаю хотите? – засуетилась Антонина Ивановна.

«С бутербродами», – подумал Седов, изучающим взглядом окидывая Сергееву.

Красивая. Той интеллигентной красотой, которой сегодня почти и не встретишь. Белокурые волосы закручены в узел, открывая затылок с тонкими вьющимися прядями. Косметики, кажется, нет, но черты лица такие правильные и выразительные, что невольно притягивают взгляд. И фигура у женщины хорошая, строгое черное длинное платье это подчеркивает.

«Прямо тургеневская девушка», – резюмировал следователь, с воодушевлением отмечая: на кухне уже ждет тарелка с маленькими аппетитными бутербродиками. Колбаска, сыр. С учетом того, что ни крошки во рту весь день, – объедение…

– Вы, судя по всему, поссорились? – прихлебывая чай, поинтересовался Седов. – Почему?

– Здесь нужна предыстория. – Антонина Ивановна открыла портсигар, извлекла из него розовую сигарету с золотым фильтром. – Помимо работы в музее я читаю лекции по истории живописи на факультете искусствоведения Института современных знаний. Это заочное отделение. Студенты, как правило, из стран СНГ, приезжают в Москву только на сессию. По моему мнению, наш институт – горе, а не обучение. Но многие готовы платить за диплом пусть и коммерческого, но московского вуза. Один из моих студентов, Юрий Петренко, неожиданно разыскал меня в межсессионный период. Он позвонил в институт, спросил электронную почту и написал письмо. К изложенной в нем информации было сложно остаться равнодушной. Он уверял, что его архивные исследования позволили обнаружить в Белоруссии полотно кисти величайшего художника Марка Шагала. Надеюсь, вам не надо объяснять, кто это такой?

Седов вспомнил свою реплику «какой шакал?», но ставить об этом в известность очаровательную даму, эффектно выпускающую из красивых губ тонкие струйки сизого дыма, не посчитал необходимым.

– Конечно, переоценить значимость этого открытия сложно. Найдена картина Шагала, подумать только! Музеи встанут в очередь, чтобы ее приобрести, не пожалеют никаких денег. И частные коллекционеры тоже заинтересуются. Шагал всегда в цене, его работы дорожают, это очень выгодное вложение средств. А сколько поклонников таланта великого мастера, которые заплатят любую сумму, лишь бы заполучить такую работу!

Я ответила Юрию, что наш музей готов прислать специалистов для установления подлинности работы. После чего мы готовы обсуждать вопрос о цене. Его этот вариант не устроил. Он сказал, что опасается за сохранность шедевра. Хочет завершить это дело побыстрее. И готов продать картину за 100 тысяч долларов. Подлинность полотна якобы у него сомнений не вызывает, в архивах он обнаружил совершенно точные сведения, позволившие ему разыскать картину.

Антонину Ивановну распирало любопытство. Что за работа? Каким годом датирована, что изображено на полотне? Даже если картина относится к витебскому периоду творчества художника, то он довольно велик, и Шагал писал в Витебске в разной манере, с использованием разных техник. И где находилась эта работа? Ведь Белоруссия очень сильно пострадала во время Великой Отечественной войны, и шанс, что где-то сохранилась картина, минимален.

Письма Юрия становились все короче и резче. Последнее было таким: «100 тысяч долларов в течение недели, или я ищу другого покупателя».

– У меня есть связи среди антикваров, – продолжала Антонина Ивановна, разворачивая конфетную обертку. – И Иван Корендо казался мне идеальным советчиком в этой ситуации. Мы знакомы сто лет, он профессионал. Я пригласила его к себе и все ему рассказала. А он повел себя крайне непорядочно. Сказал, что поедет в Витебск и встретится с Петренко. Если его убедят якобы имеющиеся у Юрия ксерокопии документов – он просто купит эту картину. Но купит исключительно с целью перепродажи, так как у него есть состоятельный клиент, собирающий живопись Шагала и готовый заплатить любые деньги.

– Да уж, чем больше узнаю людей, тем больше люблю собак. После этого, наверное, вы швырнули в него вазой и поцарапали ему лицо, – заметил Седов.

Антонина Ивановна смущенно потупилась:

– Ну да. А что мне еще оставалось делать? Но и он в долгу не остался. Схватил меня за руки, стал трясти, говорить, что если я проболтаюсь, то пожалею. Потом в дверь позвонили, приехала милиция.

– И что же вы промолчали о своей беде!

– Мне… Мне было стыдно. И потом, это такая специфическая, узкоспециализированная ситуация. Не думаю, чтобы приехавшие ребята помогли бы. Когда милиция уехала, я бросилась писать Петренко. Сказала, что к нему обратятся. Витебск – городок маленький, а я еще, дура, сказала, что Юра работает в Музее Марка Шагала. В том, что Корендо его найдет, я не сомневалась. Так вот, написала, чтобы он не встречался с этим человеком, что он случайно получил доступ к моему почтовому ящику и ознакомился с перепиской. Я все еще надеялась, что нашему музею удастся приобрести картину. Но Юрий мне ничего не отвечал. В деканате я нашла его мобильный телефон. Он тоже молчит. А потом я узнала, что Ивана Никитовича убили и из его квартиры исчезла картина Марка Шагала. Значит, выходит, сделка состоялась.

Седов не стал пускаться в объяснения насчет причин, по которым Антонина Ивановна не может связаться с Петренко. А просто поинтересовался:

– Вы можете скопировать мне вашу переписку с Петренко?

Женщина развела руками:

– Увы, нет. Я очень испугалась, когда Ивана убили. Мне показалось, что меня будут подозревать. И я удалила все письма. А потом уничтожила и ящик.

Володя внимательно посмотрел в глаза собеседницы. Виноватые, испуганные. Может, даже оценивающие произведенное рассказом впечатление. Все это следователю очень не понравилось.

Он сходил в прихожую, извлек из кармана куртки фотоаппарат.

– Я должен сделать вашу фотографию. Это обычная процедура, оперативные сотрудники предъявят ее жильцам дома Корендо, другим гражданам, если в том будет необходимость. Так надо.

– Я могу вам просто дать свои снимки.

– Спасибо, не стоит. Я не бог весть какой профессионал, но любительский фотоснимок не даст полного представления о вашей внешности.

– Пожалуйста, как вам будет угодно, – прошептала Сергеева.

Ее лицо стало белым, как бумага, и это тоже не укрылось от внимательного взгляда следователя.

* * *

– Я совершенно без сил, – пожаловалась Лика Вронская своему автомобилю. Тот негромко урчал двигателем, гнал через печку теплый воздух, в общем, использовал все имеющиеся в арсенале средства для выражении сочувствия. – Сутки за рулем. Я знаю, что ты мне скажешь: можно было ехать поездом, а по Витебску ходить пешком или брать такси. Городок небольшой, здесь все рядом. Но как, привыкнув к машине, отказаться от всех ее преимуществ?

Далее небесно-голубой «фордик» был проинформирован о следующих вещах.

О том, что в прокуратуре славного города Витебска работают совершенно черствые, бездушные люди. Которые очень внимательно выслушали ее информацию про убийство Ивана Никитовича Корендо. И в качестве ответной любезности Лика рассчитывала услышать подробности о расследовании дела Юрия Петренко. Однако следователь прямым текстом сказал, что ничего сообщать не намерен. И что дверь его кабинета легко закрывается с обратной стороны.

Наступив на горло собственной песне, которая хотела излиться и разоблачить истинное лицо витебских стражей порядка, Вронская попыталась давить на жалость. Дескать, вдумайтесь, люди, сколько километров я отмахала, чтобы с вами побеседовать. Поселилась в гостинице, приняла душ и прямиком к вам. Не пивши, не евши. Сами мы не местные. Помогите кто чем может в плане информации. Под конец пламенного спича Лика была готова разрыдаться от жалости к себе, сироте казанской. Следователь не рыдал, а невозмутимо оформлял документы. Следующей серией «марлезонского балета» стал монолог из разряда «да вы знаете, кто я такая?».

– Я журналист российского еженедельника «Ведомости». Наша газета всегда пишет объективно. Неужели вы считаете, что от граждан надо скрывать правду о криминогенной обстановке? Ничего не подозревающие граждане – это потенциальные жертвы. Люди должны быть бдительными, им нужно рассказать о наиболее опасных ситуациях, чтобы они могли их избежать. А если не избежать, то хотя бы действовать адекватно, – распалялась Лика.

– Девушка, удостоверение у вас просроченное – это раз.

«Как всегда, – уныло подумала Лика. – А он зоркий, гад».

– Во-вторых, если граждане о преступниках ничего не будут знать, – это плюс. Криминальные программы и газеты никого не учат осторожности. Но окончательно сносят крышу тем, кто к этому имеет предрасположенность. Пункт номер три. Будь моя воля, я бы вообще прикрыл весь этот балаган. Только вы, журналисты, не позволите. Начнете вопить о свободе слова. А вам самим такая свобода до голубой звезды, вы просто бабки зарабатываете на нездоровом интересе к трупам и крови.

«Елки-палки, это ж надо было так облажаться, – подумала Лика и поерзала на стуле. Прервать разглагольствующего парня максимум двадцати пяти лет было невозможно. – Он ненавидит журналистов».

– И последнее, – следователь злобно посмотрел на Лику. – Вы нам цену на газ подняли.

– Мы – это кто? – ошалело уточнила Лика.

– Газпром, – мстительно подсказал молодой мужчина, похоже оперативник, находившийся в кабинете следователя.

– До свидания, всего хорошего, – торопливо пробормотала Лика.

Она поняла, что делать ей в этом помещении, наполненном суровыми белорусскими патриотами, абсолютно нечего. «Ай л би бэк»,[19] – мысленно пообещала она себе, чтобы ни в коем случае не разрыдаться прямо в прокуратуре.

Следующая порция жалоб касалась особенностей нумерации витебских домов. Купленный в киоске путеводитель гласил, что художественное училище, которое организовал Марк Шагал, находится на улице Правды, 5а. Буйное Ликино воображение сразу же нарисовало ей массу работающих в этом училище сухоньких тетенек, которые расскажут и про Петренко, и про неизвестную работу Марка Шагала. Именно неизвестную, так как сообщений о пропаже из музейных фондов не было! Прошерстив улицу Правды вдоль и поперек, Лика обнаружила искомый объект совершенно в противоположной стороне, через дорогу, на отшибе, спрятанным среди раскидистых деревьев и ветхих сараюшек. На здании училища красовалась табличка «Ломбард», рядом с которой чьей-то «доброй» рукой было накорябано емкое слово из трех букв. Ломбард – он и есть ломбард. Внутри помещения скучала пергидрольная девица с кроваво-красным ртом. Газета «Спид-инфо» в ее руках свидетельствовала о том, что интеллектуально-криминальные разговоры с ней вести абсолютно бессмысленно.

Несолоно хлебавши Вронская поехала на поиски Музея Марка Шагала. Вот там наконец счастье ей улыбнулось. Придя в себя от шока, вызванного плейбойской внешностью сотрудника музея, она едва не запрыгала от радости. Расплачиваясь за билет, Лика случайно заметила что-то вроде графика дежурств, прикрепленного к стене. «Петренко Ю.Л.», – значилось в нем. Но расспросить о коллеге гида, представившегося Кириллом, она поостереглась. Молодой человек с первого взгляда показался ей жутко подозрительным хотя бы местом своей работы. Которое ну никак не соотносилось с мускулистым телом, отличной стрижкой, хорошей одеждой – в спортивном стиле, но известных фирм и очень удачно подобранной. А еще у музейных работников не бывает таких похотливых глаз, чувственных губ. И уверенности, переходящей в самовлюбленность.

– Мы подождем, пока он выйдет. И проследим за ним, – заговорщически улыбнулась Лика, поглядывая на освещенные окна небольшого одноэтажного домика. – Он ведь говорил, что музей скоро закрывается.

«Фордик», по своему обыкновению, безмолвствовал, а вот Лика через пару минут не сдержала возглас удивления.

Кирилл вышел из музея, поставил здание на сигнализацию. А потом направился к припаркованному у обочины джипу.

– Ничего себе здесь живут научные работники! Джип «Чероки». Не новый, конечно, но, судя по кузову, не старше пяти лет, – пробормотала Вронская, аккуратно трогаясь с места. И поймала себя на мысли, что абсолютно не боится, не нервничает.

«Для того чтобы переживать, тоже нужна энергия, – думала она, стараясь не потерять в транспортном потоке черный бампер джипа. – А у меня ее нет. Дорога и „гостеприимный“ витебский следователь меня доконали. Придется звонить Седову, пусть выручает, убеждает коллегу. Собственные ресурсы в этом плане уже исчерпаны».

Где обычно живут владельцы джипов? Разумеется, в коттеджах.

Как только автомобиль Кирилла выехал за черту города, Лику стали одолевать нехорошие предчувствия. Коттеджный поселок, охрана, каждая машина на виду.

Однако все оказалось не так круто: уютный деревянный домик, у которого притормозила машина музейного плейбоя, располагался в дачном кооперативе. К неописуемому восторгу Вронской, не охраняемом. И было не похоже, чтобы сотрудник музея здесь жил. Во всяком случае, загонять джип в гараж он не стал, быстро щелкнул сигнализацией, потопал на ступеньках и скрылся внутри.

Запомнив дом, Лика проехала мимо. «Не могу же я припарковаться рядом», – решила она, оглядывая окрестности. Поблизости оказались кусты, которые с некоторой натяжкой можно было рассматривать как укрытие. Оставив там машину, она направилась к дому. И отшатнулась от света фар приближающегося авто. Алая «Мазда» притормозила рядом с «Чероки», из нее вышла высокая брюнетка и, сопровождаемая заливистым лаем, доносящимся с соседнего участка, тоже вошла в дом.

Наблюдая за освещенными окнами, Вронская прикидывала. Скорее всего, у Кирилла романтическое свидание. Возможно, дом принадлежит девушке. Или кому-то из друзей. Просто парочка решила уединиться и хорошо провести время. И находиться здесь – верх идиотизма, напрасная трата времени.

«Напрасная ли?» – засомневалась Вронская, увидев, как на пороге вдруг появился какой-то незнакомый мужик. Он протопал в двух шагах от притаившейся в тени баньки Лики, схватил пару поленьев, вернулся обратно.

Мужик явно не вписывался в идиллическую картину романтического вечера.

«Придется заглядывать в окна, – мрачно решила Вронская. – А как заглядывать? С моим ростом в гордых сто шестьдесят пять сантиметров даже на цыпочках ничего не увидишь. Фундамент дома высокий, до окон я просто не достану. Вариант постучаться в дверь исключен: Кирилл меня сразу же узнает. Что же делать?»

Она растерянно оглянулась по сторонам и обнаружила старую раскидистую яблоню.

Проклиная страсть к высоким каблукам, Лика забралась на дерево. Это обошлось ей в пару сломанных ногтей и безнадежно испорченную замшу на круглых носиках ботинок. Впрочем, о ботинках Лика думала лишь долю секунды. То, что происходило в комнате, заставило ее оцепенеть.

Понятно. Прекрасно понятно, почему, растопив камин, люди не выключали верхний свет. Более того, на шкуры перед разгорающимся огнем падал яркий свет профессиональных переносных ламп. Перед установленной на штативе камерой, у которой стоял оператор, происходило такое…

На прикрывшем глаза обнаженном Кирилле находилась девушка. Характер ее движений не оставлял ни малейших сомнений в том, что именно происходит. Ладони Кирилла ласкали крупную грудь. Девушка откидывалась назад, кусала губы.

Через минуту парочка сменила позу, теперь Кирилл оказался сверху и что-то спросил у оператора. Тот махнул рукой в направлении разложенных на диване кожаных костюмов.

«Извращенцы, – подумала Лика, кубарем скатываясь с дерева. – Хотя нет, не извращенцы. Похоже, они снимают порно. Если бы ребятки просто решили заснять на видео свои утехи, зачем оператор и софиты? Установили бы камеру на штатив, включили запись и занялись бы делом. Ну и мерзость!»

С трудом выехав на трассу, ведущую в Витебск, Лика вновь принялась жаловаться «фордику».

– Не нравится мне все это, машина, очень не нравится, – бормотала она. – Этот Кирилл – абсолютно беспринципный тип. У него хороший джип. На нем запросто можно было сгонять в Москву и убить Корендо. Возможно, Кирилл следил за своим коллегой. Но перехватить полотно в Витебске у него не получилось. И тогда он решил убить покупателя картины Марка Шагала.

«Фордик» послушно доставил Лику в Витебск. Она медленно ехала по освещенному безлюдному городу и с любопытством глазела по сторонам. После залитой неоном, увешанной рекламными растяжками Москвы Витебск казался частью другой эпохи. Если бы не современные авто, здесь запросто можно было бы представить прогуливающихся по бульварам дам в длинных платьях, повозки, запряженные лошадьми, крестьян. Целые кварталы старинных, нереставрированных зданий бесцеремонно обманывали, врали время, заставляя забывать о том, какой сейчас год, месяц, число.

– То, что надо для художников, – пробормотала она. – Красиво, романтично. Этот сонный город создан для творчества. Жаль, что я не взяла с собой ноутбук, мне хочется писать книгу.

Внезапно она резко затормозила и расхохоталась.

На небольшом одноэтажном доме, чуть ли не крытом соломой, красовалась вывеска «Ритуальные услуги». Следующая дверь оповещала о том, что здесь же находится пельменная.

«Зато они точно не конкуренты, – улыбнувшись, подумала Лика. – Хотя мне почему-то кажется, что дела в пельменной идут не очень. Я бы лично ни за что не согласилась здесь пообедать!»

Ее уставший организм требовал отдыха. Но желание рассказать о том, чем занимается по вечерам коллега покойного Петренко, заставило ее снова поехать к прокуратуре.

Закрыв машину, Лика уже собралась снова отправиться к следователю.

«А вдруг этот парень заодно с преступником?» – обожгла ее тревожная мысль, и Вронская нерешительно остановилась.

Да, с одной стороны, настороженность, с которой ее встретили, объяснима. Не переданное в суд уголовное дело – это не та тема, которую нужно обсуждать с первым встречным. Но она же не первый встречный! Она предлагала связаться с московскими коллегами, если возникли сомнения по поводу ее личности. Один телефонный звонок Володе Седову – и проблема решена. Однако следователь повел себя иначе. Конечно, везде пишут о том, что в Белоруссии низкий уровень преступности и коррупции. Но писать – это Лика знала по собственному опыту – можно все, что угодно. И далеко не всегда изложенная в статьях информация соответствует действительности.

– Эй, красавица, закурить не найдется?

Приосанившись – красавица после бессонной ночи, приятно слышать, – Лика осмотрела стоявшего перед ней мужчину. Невысокий, лет тридцати пяти. Он вышел из прокуратуры, но сейчас уже поздно, свидетелей редко когда в такое время допрашивают. Значит, или следователь, или мент. Либо приятель первого или второго.

– Не курю, – безо всякой гордости отозвалась она. И вздохнула. Подымить ой как хотелось.

– Это хорошо, – в голубых глазах мужчины мелькнуло одобрение. – Целовать курящую женщину – все равно что пепельницу облизывать.

– А мы будем целоваться?

– А вы возражаете?

Не найдя что сказать в ответ, Вронская поинтересовалась:

– А вы вообще кто?

– Старший оперуполномоченный уголовного розыска Октябрьского РУВД Николай Жигалевич. Да что у вас лицо такое напряженное? Не бойтесь, солдат ребенка не обидит!

Лицо мужчины внушало доверие, и Лика решилась:

– А вы знаете следователя из этой прокуратуры? Молодой такой, сероглазый, серьезный очень. Сейчас…

Она потерла виски, и измученный бессонницей мозг все-таки позволил вспомнить страницу из блокнота. Да, точно, она же записывала его имя и фамилию. Олег Губаревич!

– Олежка – мировой мужик. А в чем проблема?

Игривые нотки исчезли из голоса Николая. Мужчина сразу же насторожился.

– Пойдемте в мою машину, я вам все расскажу, – предложила Лика. – Холодно тут торчать, а разговор долгий.

– Может, лучше ко мне в гости? – улыбнулся сотрудник милиции.

Лика вяло огрызнулась:

– Не лучше. И вообще, у вас кольцо на пальце обручальное, не стыдно?

– Стыдно, – опускаясь на сиденье «Форда», вздохнул Николай. – Но вот такой я кобель.

Выслушав рассказ Вронской, Жигалевич расхохотался.

– Олежка и убийцы! Да никакой связи, голову даю на отсечение. Тут две вещи. Во-первых, Олег молод. Он очень толковый следователь, на его счету несколько раскрытых громких преступлений. Но его уже все затуркали по поводу возраста, он слегка комплексует и старается себя вести как большой мальчик. Во-вторых, на менталитет белорусский надо делать скидку.

– А что у вас с менталитетом?

– Партизанский край. Кругом враги. Шутки шутками, но некоторая настороженность – это национальная черта.

– Что-то в вас я не заметила никакой настороженности, – едко заметила Лика и с завистью покосилась на дымящуюся в пальцах Жигалевича сигарету.

– А у меня мама – украинка. Ладно, красавица, не грусти, все ты узнаешь. И за информацию по пареньку спасибо. Я ведь тоже по этому делу работаю, у нас все тут на ушах стоят, подозреваемых нет вообще. И Кирилла Богдановича я лично допрашивал. Скользкий тип. Порнуха – во дает! Приятная профессия, ничего не скажешь. Теперь понятно, откуда у него бабки. Не бедствует, раскатывает на дорогой тачке. Мы его особо не крутили, решив, что это он за деньги богатого папочки или состоятельной любовницы авто приобрел. Будем проверять теперь. А что именно тебя по делу интересует?

– Все!

– На место происшествия я не выезжал, врать не буду. Знаешь что, а давай я с Олежкой покалякаю, а потом мы с тобой встретимся?

– Отлично! – обрадовалась Лика.

– А может, зайдешь в гости? Жена в командировку уехала, а я как монах, один-одинешенек!

Расхохотавшись, Лика покачала головой. Не надо давать мужчинам надежд, которым не суждено сбыться.

– И телефон своего московского приятеля продиктуй, – ворчливо протянул Николай. – Доверяй, но проверяй, как говорится…

* * *

– Не буду кушать! – Светочка отбросила ложку и с вызовом огляделась по сторонам. – Не хочу!

Даша принялась уговаривать дочь:

– Светочка, зайка, ты же за обедом ничего не ела.

– Хочу шоколадку!

– Покушаешь и получишь.

– Сейчас!

– Нет, солнышко, потом. Хорошо, макароны можешь оставить. Но курочку доешь, пожалуйста.

Филипп машинально прислушивался к ровному голосу жены. На сердце было неспокойно. Даша настояла на том, чтобы Света ничего не знала о смерти деда. Но ребенок интуитивно чувствует родительскую нервозность. Капризничает, плачет. Жалко девочку, хочется, чтобы в доме почаще звенел хрустальным колокольчиком ее смех, чтобы симпатичное личико озарялось счастливой улыбкой.

…Даша долго не говорила о том, что у нее есть дочь. И зря, тогда они расписались бы намного раньше. Дети – это счастье. Свой ребенок, чужой – какая разница. Не важно, кто биологический отец девочки. Настоящий отец – Филипп. У малышки должно быть все самое лучшее. Филипп постарается. В отношении Светы он будет вести себя точно так же, как раньше себя вел с ним отец. То есть, строго говоря, отчим. В детских воспоминаниях размытым пятном осталось лицо настоящего папы. Но и новый мамин муж, это Филипп понял очень скоро, тоже будет настоящим папой. У него просто два отца, вот и все. Один умер, второй все время рядом.

Папа… От воспоминаний об отце глаза Филиппа невольно наполнились слезами.

Папа был самым лучшим. Самым сильным. Как стыдно теперь вспоминать свои детские капризы. Железную дорогу! Машинку! Тарахтящий автомат с мигающей лампочкой!

А ведь денег тогда в семье было немного. Отец отказывал себе во всем, лишь бы Филипп получал желаемое.

Он всегда был готов помочь. Подставить плечо. Дать дружеский совет, решить деловой вопрос или просто выпить за компанию виски. А теперь его больше нет. Не у кого просить прощения…

…– Мне надо с тобой поговорить!

Филипп очнулся от своих мыслей и понял: жена уже уложила Светланку спать. Эпопея с ужином успехом не увенчалась. Светина тарелка полным-полнехонька, стоит себе на столе, покрытом белой скатертью в синюю клетку. И рядом обертка от шоколадного батончика.

– Уснула? – поинтересовался Филипп, расстроенный тем, что не поцеловал малышку на ночь. – Что же ты меня не позвала?

– Звала. Ты не слышал, – спокойно ответила Даша и налила себе чаю.

Но ее руки почему-то дрожали, звякнула о блюдце чашка, на скатерти расползлось пятно.

– Мне надо с тобой поговорить, – повторила жена. – Я вот подумала… Может, давай заведем еще одного ребенка? Как-то все оно безрадостно в последнее время, одни беды. Филипп, я прошу тебя.

– Нет! – возмущенный, он вскочил на ноги и заходил по кухне. – Нет, сейчас не время.

– Но почему?

– Даш, ну ты как маленькая! Папу убили, убийца не найден. На фирме задница, денег нет, одни долги. Ты головой думаешь или другим местом?

– Не ори на меня! – взорвалась Даша. – Я хотела как лучше! Я просто спросила! И мне тоже тяжело, я тоже переживаю. Просто ребенок… Ай, ладно, что с тобой говорить!

Она махнула рукой и, закусив губу, принялась убирать со стола.

* * *

Увидев в кабинете среди коллег участкового Петра Васильченко, оперативник Паша протянул Петру руку и поинтересовался:

– Ты по какому вопросу, старина? Нужно что-нибудь?

– Ага, – Петр нервно хихикнул и пожал Пашину ладонь. – Я теперь здесь работаю. Не имей сто рублей, как говорится.

– Подожди. Не понял, – оторопел Паша. – А как же участок? А ты раньше занимался оперативной работой?

Васильченко выругался. На работе участкового пришлось поставить крест. После того, что выкинули журналистки, обнаружившие позднее труп Ивана Корендо, над ним смеялись все. И бабушки, и алкоголики, и наркоманы. Петр все надеялся, что рано или поздно досадная статья забудется. Но у народа память на такие вещи, как выяснилось, долгая. В конце концов руководство прямо ему сказало: ищи другое место. Авторитет создается долго, а рушится в одно мгновение. Все, ты попал, оказался на руинах. Не надо нам таких веселых участковых.

– Но почему сюда? – недоумевал Паша. – Участковым проще работать, чем опером. В обед пришел, к полуночи ушел. А мы же сутками вкалываем, ни выходных, ни проходных.

– Больше никуда не взяли, – признался Петр. – И у меня нашлись выходы на ваше начальство. Я тут живу неподалеку, мне удобно. Да, опыта нет. Но ты же меня научишь.

– Я?!

Васильченко кивнул с такой убежденностью, что Паше сделалось совестно. Наверное, таскать за собой стажера очень утомительно. Но и не помочь человеку тоже вроде как-то неудобно.

«Да что за день такой, – с раздражением подумал Паша, роясь в ящике стола. – Сначала Седов со своим дурацким заданием. Теперь Васильченко этот свалился как снег на голову. Кстати, уж лучше бы снег. На улице оттепель, в ботинках хлюпает».

Наконец он нашел в столе снимок, который вчера с досады зашвырнул подальше.

Седов, конечно, хороший мужик, думал Паша, но иногда бывает вредным до маразма. Жильцы дома, в котором жил Иван Корендо, допрошены-передопрошены. И вот пожалуйста – Володя вручил фотографию женщины и попросил опять поговорить с жильцами.

– Выдвигаемся, – хмуро бросил Паша Петру. – Давай одевайся и на выход. Пошли приобщаться к тайнам профессии. Я бы лучше пива выпил, конечно.

Васильченко возбужденно потер руки:

– Так в чем проблема?

– Утром деньги, вечером стулья, – буркнул Паша и потянулся за курткой.

Присутствие Петра Васильченко неожиданно оказалось не в тягость. Во всяком случае, было с кем перемыть Седову косточки, когда выяснялось, что жильцы – естественно, кто бы сомневался – в глаза не видели Антонину Ивановну Сергееву.

– Училка училкой, – бурчал Петя, размахивая фотографией. – Какое убийство, в самом деле! Да по лицу видно, такая и комара пришлепнуть не в состоянии!

От таких рассуждений хоть немного, но становилось легче.

– Понимаешь, – пожаловался Паша, когда они, обойдя всех находившихся дома жильцов, устроились покурить на влажной скамейке у подъезда, – мне нравится моя работа. Но как же противно заниматься заведомо напрасным делом.

– Это точно. Хорошо еще, что с моими чувихами не столкнулись. Бегают, наверное, где-то, честных людей разводят.

Паша прыснул в кулак, потом предложил:

– Пошли, может, перекусим чего-нибудь. А ближе к вечеру опять опрос начнем проводить. Большинство ж народа работает, домой возвращается поздно.

– Это точно.

Во двор въехала машина, забирающая содержимое больших мусорных контейнеров. И Паша с наслаждением ткнул товарища в бок:

– Поговори с водителем.

– А ты?

– А у меня, – Паша отшвырнул окурок, – отдых. Кто из нас стажер?

Через минуту Петр уже о чем-то разговаривал с водителем.

– Паша-а! Иди сюда!

«С ним каши не сваришь, – уныло подумал оперативник и отправился к Васильченко. – Так и будет меня дергать из-за каждой мелочи».

– Да, это она, – донесся до Паши голос водителя. – Я точно уверен. Она выскочила из подъезда как ошпаренная. Я тогда еще подумал: в травмопункт человек торопится, порезалась, у нее рука в крови была.

– А вы помните, когда это было? – тихим от волнения голосом поинтересовался Паша. – Хотя бы примерно?

– А чего тут помнить. Неделю назад. Я за свой счет брал недельку. Перед этим видел вашу женщину. А сегодня вот только вышел, первый день. А она что, утворила что-нибудь?

Паша и Петр радостно переглянулись. Вот повезло так повезло!

Вещей оказалось неожиданно мало. Небольшой узелок с застиранным до дыр бельем. Кисти, краски. Сверток с чьими-то картинами и собственными, еще не разодранными на холсты скатертями. Чистый холст слишком дорог. Все слишком дорого. На рынке Мойше приходится покупать лишь половину длинного огурца. И чужие неудачные работы. На них потом появляются витебские заборы и церкви, красные коровки и евреи с лицами цвета охры. А еще долговязый силуэт Эйфелевой башни.

Закончив сборы, Мойша подошел к окну, выходившему в тупик улицы дю Мэн, и подумал: «Надо же, ничуть не жаль покидать эту студию. Мне не по карману платить за нее. Я буду жить еще беднее и экономнее. Но все-таки я ни о чем не жалею. Париж. Лувр. Коро, Матисс, Ван Гог, Пуссен, Пикассо. Как же я счастлив. Слезы дрожат в глазах, когда смотрю на их работы…».

…Опьянение Парижем пришло не сразу. Едва Мойша вышел четыре дня назад из пыхтевшего поезда, как только нога ступила на перрон Северного вокзала, досада сразу же вонзилась в сердце.

Встречавший его Авигдор Меклер всегда был франтом. Поэтому ни его яркий галстук, ни пижонское пальто не смутили Мойшу Сегала. Но он поразился – даже носильщики, даже простые рабочие выглядели необыкновенно элегантно. Кто он был в сравнении хотя бы с простолюдинами? Жалкий, жалкий провинциал!

– Пойдем! Чего же ты застыл как истукан! – набросился на Мойшу Авигдор, подхватывая его под руку. – Потеряешься еще!

Мойша любовался простой блузой разбиравшего шпалы рабочего. И больше всего на свете хотел сбежать назад в Витебск. Если бы родной город был близко – о, в тот момент Мойша именно так бы и поступил! И даже не вспомнил о том, как заискивающе заглядывал в глаза своего учителя Льва Бакста.

А ведь это было. Торопливо, взахлеб, душа наизнанку:

– Возьмите меня декоратором, грунтовщиком холстов. Кем угодно, лишь бы поехать с вами, работать на дягилевских Русских сезонах!

Бакст ему отказал, и сердце вдруг всхлипнуло. Отчаяние опустило на него влажную холодную ладонь и стало медленно вырывать из груди…

И все же Мойша Сегал не умер от горя. Он выжил. И он в Париже! Благодаря депутату Государственной думы Максу Винаверу.

Винавер столько для него сделал в Санкт-Петербурге! Поселил в редакции журнала «Заря», купил две картины, в которых, честно признался, не понимает ровным счетом ничего. И даже – дай ему бог здоровья! – согласился оплатить поездку в Париж.

Поезд ехал долгих четыре дня. Какое малодушие: вот наконец Мойша во Франции, и он хочет домой…

Впрочем, Лувр вызвал у Сегала столько эмоций, что он и думать забыл о возвращении в Витебск. Все мысли вертелись возле одного: изучить цвет, форму, методы, технику. Все-все, что находится в этой сокровищнице, в других музеях и салонах, на выставках.

Увлеченный своими открытиями, он даже не заметил, что Авигдор покинул Париж. Узнал об этом только из письма Фейга-Иты. Мать писала: Меклер уже в Витебске. Новость не особо расстроила, так как у Мойши появилось много новых приятелей.

…– О, Марк! Идем! Извозчик ждет! – прямо с порога закричал Блэз Сандрар.

Он быстро обнял Мойшу, похлопал его по спине, и тот невольно улыбнулся. Приятель-поэт всегда так эмоционален и порывист. Мойша уже привык к этому вечному фейерверку. К тому, что Блэз зовет его Марк Шагал. И Мойша – подумать только! – даже стал так подписывать свои картины. Поэт мажет бриолином разделенные на прямой пробор черные волосы. Носит потертый на локтях сюртук, под круглым подбородком всегда красуется яркий бант. И, конечно же, он все время читает стихи. Мойша не учил специально стихотворение, которое Блэз написал ему вскоре после знакомства. Оно как-то само отложилось в памяти.

Он спит.Просыпается вдруг.Рисовать начинает.Корову берет – и коровой рисует.Церковь берет – и ею рисует.Селедкой рисует.Ножами, руками, кнутом.Головами,И всеми дурными страстями местечка еврейского,Всей воспаленною страстностьюрусской провинции,Рисует для ФранцииЧувственности лишенной…[20]

Искренность поэта трогала Мойшу до глубины души. Ангелы Сандрара, синие, сильные, идеально вписывались в прозрачную дымку парижских вечеров…

Пока извозчик неспешно вез приятелей на Монпарнас, Блэз не умолкал ни на минуту.

– О Марк! Тебе понравится в «Улье»! У тебя появится шикарная мастерская. Да, не сомневайся, уж побольше, чем та, что была на улице дю Мэн! А какие соседи! Леже, Лоранс. Из русских художников – Архипенко, Сутин. А сколько писателей там поселилось! Андре Сальмон! И Макс Жакоб! Вот увидишь, там будет очень весело. Только иногда… там на улице Вожирар…

Красивое лицо Блэза стало напряженным, и Мойша понял: отлично говоривший по-русски приятель не знает точного значения слова.

– Корова. Умирать. Кричит. Мясо, – пытался объяснить Сандрар.

В конце концов Мойша понял: рядом со знаменитым «Ульем», ставшим приютом для творческой богемы, находятся скотобойни.

– Сандрар, как это символично! – воскликнул Мойша. – Мой дед тоже был мясником. Так что меня этим не удивишь. И не испугаешь.

Он действительно не боялся жалостливого мычания, доносящегося со скотобоен.

А испугался совсем другого. Самого «Улья».

Когда извозчик остановился на Данцигской улице, Сегал невольно прошептал:

– Какой ужас…

Чахлые деревца, лишенные осенью листвы, едва прикрывали странную неровную конструкцию. Назвать ее домом не поворачивался язык. Разрозненные, кое-как склепанные павильончики. Где-то они накрыты крышей. Кое-где зияют пустоты. Справа леса – возможно, к архитектурному уродцу пристраивают еще одну часть. Слева часть здания отсутствует – как будто бы стихия оттяпала кусок у этого торта невообразимой формы.

Конечно, Мойша знал историю «Улья». Приятель рассказал, что мастерские сделаны из павильонов, которые владелец земли на Данцигской улице увидел во время Всемирной выставки, а по ее окончании распорядился привезти сюда. Центральная часть конструкции – винная ротонда. Цены за аренду мастерских в «Улье» просто смешные. Добросердечная консьержка подкармливает особо оголодавших художников. Возможно, все это так. Но внешний вид…

– Привыкнешь! – Блэз хлопнул Мойшу по плечу. – И у тебя роскошная мастерская, огромная. Не все могут себе позволить такую!

Захватив нехитрые пожитки Мойши, друзья направились к «Улью». Из распахнутых, без занавесок, окон рыдала скрипка и смеялась гитара. Женский голос старательно выводил оперную арию.

Внутри дома из первой же комнаты высунулась всклокоченная голова.

– Выпить хотите? У нас есть хорошее вино!

Не дождавшись ответа, голова нырнула обратно.

Мойша улыбнулся. Блэз угадал: ему тут понравится. «Улей» – отличное местечко. Здесь либо умирают, либо становятся знаменитыми.

– Ну, располагайся, – Блэз опустил узелок с нехитрыми пожитками Мойши на пол и осмотрелся по сторонам. – Н-да, вид из окна неважнецкий – на скотобойню. И тут слишком прохладно. Но зато смотри, сколько места!

Блэз прав, подумал Мойша, студия просторная. Здесь можно будет складывать оконченные работы. Не то что на улице дю Мэн. В тесной комнатушке, используемой под мастерскую, было не повернуться. Холсты приходилось оставлять в коридоре, и иногда Мойше даже снилось, как воры спешно уносят работы.

– С новосельем тебя! Зайду вечером. Кстати, – Сандрар заговорщицки прищурился, – твой сосед сверху – Хаим Сутин. У него частенько бывает напиток, от которого русские без ума! Водка! – Солнечно улыбнувшись, поэт исчез.

Мойша вздохнул и распаковал мольберт. Переезд переездом, но надо приниматься за работу.

Перед тем как подойти к картине, Сегал полностью снял одежду. Ведь у него была всего одна смена, а красками так легко испачкаться.

Обнаженный, он исступленно рисовал, забыв о новой студии, о времени. Обо всем, кроме живущего на холсте Витебска.

Город казался живым, наполненным людьми, яркими красками и даже звуками.

Звуками, звуками. Как будто бы куры клюют зерно с дощатого пола: цок, цок, цок…

Но откуда так много кур? Цок-цок-цок-цок!

«Дождь? Нет, потом посмотрю в окно», – подумал Мойша, вытирая неожиданно мокрый лоб.

Он машинально взглянул на руку и чуть не задохнулся. От ужаса из головы мгновенно испарилось, что людям нужно дышать.

Глаза испуганно заметались по сторонам.

Руки, грудь, живот – все было залито кровью.

– А-а-а!!! – заорал Мойша, выскакивая в коридор. – Сюда, скорее!!! Сутина убили! Сутина убили!!!

Первым на его крики прибежал «мертвый» Хаим…

– Все очень просто, – изнемогая от смеха, рассказывал потом Мойше Блэз. – Твой земляк рисовал картину с изображением туши быка. А что ему еще рисовать? Модели его побаиваются. Вот он пошел на скотобойню и купил тушу. Работал старательно, не торопясь. Туша протухла и позеленела. Тогда Сутин вновь отправился на улицу Вожирар. Денег хватило только на ведро крови. Он облил тушу кровью, стал за мольберт. И тут ты со своими воплями!

Мойша покраснел от досады. Это же надо было так опростоволоситься. Выскочить нагишом в коридор, поднять шум! Перед приходом Блэза в новую мастерскую даже заглядывал полицейский. От стыда на ум не пришло ничего лучше, как заявить, что вообще не говорит по-французски…

* * *

Раньше Ирина Львовна Семирская любила рассматривать себя в зеркале. Конечно, строго говоря, годы никого не украшают. После тридцати лет на лице угадываются контуры будущих морщин. У кого-то первыми «сдаются» носогубные складки, у кого-то лоб и веки. Но при современном рынке косметологических услуг и препаратов со всем этим можно бороться. А после сорока, когда старость все сильнее впивается в лицо, надо смело ложиться под скальпель пластического хирурга. Удовольствие обладать молодым личиком стоит всех послеоперационных отеков и синяков. Главное – удачно выбрать клинику, попасть к хорошему специалисту, а не к шарлатану от медицины. В свои пятьдесят Ирина Львовна совершенно искренне собой любовалась. Отличная кожа, хорошая фигура. Кому какое дело, что она делала блефалеропластику и липосакцию. Она красива – и это главное!

Но это все было до смерти Ивана. Налаженная жизнь хрустнула, разломилась на две части, на «до» и «после». «До» – это пенящееся, как шампанское, золотистое счастье. «После» – черный ад депрессии.

Ирина Львовна не бросила ни единого взгляда в огромное, во всю стену, зеркало в ванной комнате. Собрав роскошные длинные волосы темно-медового цвета, она хотела заколоть их гребенкой и погрузиться в джакузи. Вдохнуть клубничный аромат пены, попытаться забыть обо всем, не думать, не вспоминать, расслабиться.

Но заколка все не находилась. Внезапно Ирина похолодела в наполненной клубами пара ванной. Нет, изящный гребень от Сваровски не потерялся, он слишком надежно фиксирует волосы. Да и случись вдруг какая оказия – она бы заметила, волосы длинные, густые, потерять заколку при такой шевелюре проблематично. И в душе фитнес-центра она его тоже оставить не могла, так как после смерти Ивана ни разу не приезжала к своему персональному тренеру.

Гребень был забыт. В ванной комнате в квартире Корендо. Опьяненная ласками любовника, она совершенно потеряла голову. Да, точно. Накинула короткое пальто, расправила свободно струящиеся волосы и заторопилась к своей машине, чтобы поскорее приехать домой, заняться приготовлением ужина и к приезду Андрея принять вид, приличествующий добродетельной супруге.

Заколка там. Иван убит. В детективах пишут – изымаются все предметы, найденные рядом с телом. Но гребешок же был в ванной. На похоронах говорили, что тело нашли в прихожей, у входной двери. И вещей в квартире много, все, наверное, забрать проблематично…

«Но если все-таки гребень в милиции. Вдруг они решат, что он принадлежал убийце? Вызовут на очередной допрос Андрея, он опознает заколку, и… И я погибла», – с отчаянием подумала Ирина Львовна и закуталась в халат. Желание принимать ванну исчезло.

Она прошла на кухню, села за барную стойку, плеснула в бокал немного белого мартини.

Что же делать? В любой другой ситуации можно было бы обратиться к мужу. У него везде связи, и уже через пару часов информация не составляла бы никакой тайны. Но он не должен ничего знать! Жена – любовница лучшего друга. Хорошая новость накануне предвыборной кампании, ничего не скажешь.

– Андрей сам спровоцировал эту ситуацию, – сказала Ирина Львовна, залпом выпивая мартини. – Он сам бросил меня в его объятия. Я не виновата, что не смогла забыть, как хорошо с Ваней в постели!

…У Ирины долго не получалось забеременеть. Три года прошло после свадьбы. Каждый месяц она ждала, что вот-вот все случится, она станет мамой и Андрюша, мечтающий о сыне, будет счастлив. Но с завидной регулярностью в ее организме проходили совершенно не те процессы, которых ожидала молодая семья.

Потом были долгие годы хождений по врачебным кабинетам. Анализы, процедуры. Долго, больно, утомительно. Но Ирина терпела. Какая же семья без ребенка? Сначала ей не хотелось терять мужа, делавшего успешную карьеру по комсомольской линии. Но лет после двадцати пяти ее как переклинило. Желание иметь малыша стало очень сильным, навязчивым. Его появление совпало с приговором врачей. Андрей бесплоден, детей у него не будет никогда.

Они обдумывали вариант усыновления. Даже ездили в дом ребенка, смотрели новорожденных младенцев. При виде малышей сердце Ирины таяло. Она совершенно забывала о том, что нормальные родители от своих детей не отказываются, что генетика у деток проблемная. Но Андрей оказался осмотрительнее. По его просьбе они съездили еще и в детский дом, где находились дети постарше. Ирина плакала, когда мальчики и девочки хором кричали: «Мамочка, забери нас!» У Андрея тоже на глазах блестели слезы. Но после этой поездки они даже не обсуждали возможность усыновления. Ребятишки начиная лет с десяти-двенадцати выглядели, как волчата. Злобные лица, угадывающиеся агрессивные намерения, тщедушные фигурки, букет болезней. Генетику не обмануть, поняли Семирские.

Ирина была готова смириться с судьбой. Да, обидно и больно, что детей не будет. Но разводиться с Андреем она не собиралась. Хороший муж, заботливый, удачно делает карьеру. Такого еще поискать надо. Где гарантии, что другой мужчина станет к ней относиться так же? И что он не окажется бесплодным? Андрей – красавец, на здоровье никогда не жаловался, и вот такая ситуация. Наверное, все же нельзя быть полностью уверенной, что новое замужество окажется успешнее. И лучше синица в руках…

Но муж сходил с ума при мысли о том, что кто-то узнает о его проблемах. Напрасно Ирина его уверяла, что в постели он бог. Что никому не должно быть никакого дела до того, что в их семье нет детей. Это их боль, их беда, и она никого не касается.

– Ты согласилась бы забеременеть от другого мужчины? – спросил как-то Андрей.

Его голос был таким умоляющим. Но Ирина растерялась. И сразу же закружился вихрь сомнений.

– Андрей, с твоей-то ревностью…

– Ревности не будет.

– Ты не сможешь жить со мной!

– Я буду на руках тебя носить, любимая.

– Я не смогу. Я умру со стыда. Как это – другой мужчина.

– Ради меня. Ради нашего ребенка.

Эти разговоры велись неделями. И как-то Ирина с удивлением заметила, что они обсуждают уже не сам факт, а подробности. Как найти надежного здорового мужчину. Как с ним договориться, чтобы исключить любые слухи.

– Может, тебе поехать в дом отдыха? – предлагал муж, бледнея. – Короткий курортный роман. Никто ничего не узнает.

«Все-таки ревность убить в себе очень сложно, – думала Ирина, с болью вглядываясь в побелевшее родное лицо. – Я бы на такое никогда не согласилась. Знать, что твой муж с другой. Ужас!»

Вариант с домом отдыха ей не понравился. Случайный мужчина не должен быть отцом ребенка. А что, если у него в роду были алкоголики? Тогда уж проще взять ребенка из детдома. Зачем менять шило на мыло.

И Андрей решил:

– Надо обратиться к друзьям.

У него был один друг – Иван. Обожающий свою жену до безумия.

– Да ты что, Ваня никогда не согласится, – махнула рукой Ирина. – Он по Тане с ума сходит.

– Но своих детей у него нет, – заметил муж. – Во всяком случае, нам об этом ничего не известно. Давай поговорим сначала с Танюшей.

К огромному удивлению Ирины, Татьяна согласилась с тем, чтобы Иван стал отцом ребенка.

– У меня больше детей не будет, – честно сказала она. – Я после смерти Сергея как не в себе была. Застудилась, не обратила внимания. В общем, врачи сказали, надеяться мне не на что. Но я врач. Ира, тебе родить надо, это я как медик говорю. Ну а по-человечески… Я не могу продолжить род Ваниных предков. И что же ему, угасать? Это ответственность, понимаешь?

Ирина не понимала. Ей лично было бы наплевать на такие соображения. Муж должен быть со своей женой – и точка.

– Подожди, а Ваня-то согласится? – спохватилась она. – Он ведь еще ничего о наших планах не знает.

– Я его попрошу, – уверенно сказала Таня. – Он не откажется.

Ирина завидовала и этой уверенности, и Таниному великодушию. А потом еще и тому, что в постели этой женщины каждую ночь находится самый лучший мужчина на свете.

Воспоминания о ночи с Иваном стали для Иры драгоценными четками. Она любила их перебирать.

Неловкость, смущение. Мурашки по коже – на даче Ивана лишь недавно затоплен камин, в гостиной прохладно, от дыхания изо рта вырываются облачка пара. Они перепутались, смешались. Их облачка, дыхание, губы. И сердце застучало, как сумасшедшее, и низ живота почему-то потянула сладкая боль.

– Ты очень красивая, Ира…

От Ваниного голоса она окончательно потеряла голову. Хотелось поскорее увидеть его без одежды, и чтобы он целовал ее, жадно, страстно, ненасытно.

Его руки и губы сводили Иру с ума. Не справиться с этим безумием…

Какой стыд?! Все, его больше нет! Так приятно нежно целовать Ванины прикрытые веки с синими, едва заметными прожилками. Дразнить губы, приоткрывать их языком и отклоняться, убегать.

Убегать к животику, чуть впалому, со смешной ниткой волос, которая, как стрелка, показывает самое сладкое, самое заветное направление.

– В плавках это делать сложно, – простонал Иван и приподнял бедра. – Помоги мне…

Да, ни стыда, ни неловкости. Только восхищение. Мужчины там тоже бывают красивыми, изумительными, потрясающими. Какой богатырь! Мощный, сладкий…

– Ириш, остановись. Я не выдержу. Что же ты делаешь…

Она сама не знала, почему ее губы там, и где ее руки, и что все это значит. Остановиться было равносильно смерти. У ее губ и его члена случилась любовь. Или заговор. Или черт знает что.

– Сядь на меня…

Ирина подумала о том, что не знает, как это делать, что с Андреем все всегда по-другому. А тело не думало. Оно наслаждалось и все знало, все умело.

– Девочка моя, как же ты меня хотела… Не торопись…

Ирина почувствовала, как ладонь Ивана гладит ее лобок. Потом пальцы скользнули ниже, и она поняла, что сейчас случится то, чего никогда не было с Андреем, и это уже происходит, происходит, происходит…

Слезы, радость. Полет, легкость. Она в нем, он в ней. Остаться бы так навсегда.

– Мы увлеклись, – Иван смущенно кашлянул где-то возле ее уха. – Прости, приподнимись. Я еле сдержался. Думаю, будет лучше, если ты ляжешь на спину.

А потом – как плетью.

Он, задыхаясь, пробормотал:

– Повезло Андрюхе.

– Повезло Татьяне, – прошептала она, думая, что лучше бы Ваня ее ударил, это было бы не так больно.

Прощать его просто. Быстро. Он вжимает ее в постель, двигается. Все снова загорается, кружится. Исчезает…

Еще никогда Ирина так хотела не забеременеть. Тогда бы все повторилось. Но через три недели ее затошнило. Андрей был на седьмом небе от счастья, а ей… ей мечталось о жизни с Иваном. Было очень сложно понять его холодность, равнодушие, безучастность. Как же так, думала Ирина, я ношу его ребенка, а он не хочет со мной жить.

А потом до нее все же дошло. Действительно, только просьба любимой жены. Вот и все. А ей нужно обо всем забыть. Так будет проще.

Когда родился Костя, Ирина все же надеялась. Вдруг… там, за окнами… Темные волосы, карие глаза, тонкий профиль. Иван…

Под окном прыгал от радости Андрей. И она смирилась. Даже когда Танюша погибла, мыслей о сближении больше не возникло. Было – и прошло. Надо жить дальше, играть теми фигурами, которые есть.

Безумие повторилось совершенно неожиданно. Когда Андрей стал видной фигурой на политической сцене, многое в жизни пришлось менять. Он должен был контролировать каждый шаг, каждое знакомство. Но все же живые люди. Какому мужику не хочется хотя бы иногда надраться вдрызг, попариться в баньке, сигануть нагишом в прорубь? И чтобы в газетах наутро – ни строчки. Андрей особенно сблизился с Корендо, так как только от Ивана можно было не ожидать никаких неприятных сюрпризов.

И вот Андрей, напившись до поросячьего визга, заснул в гостиной. Иван был ненамного его трезвее. Ирина убирала посуду, когда его ладони опустились на талию.

– Наташа, – прошептал Ваня и поцеловал ее в затылок.

– Иди спать. Я не Наташа, – рассмеялась Ирина. – Надо меньше пить.

Его руки переместились под свитер, погладили грудь.

– Наташа, пойдем в спальню. Я так соскучился…

Ему не надо было делать много вещей. Целовать затылок, будить соски, сжимать ягодицы. Прижиматься к ее бедрам набухшим от возбуждения членом.

– Пошли, милый. Я тоже по тебе скучала. Ты даже не представляешь себе, как сильно, – прошептала Ира.

С ним стало еще лучше.

Утром он озабоченно отозвал ее в сторонку.

– Ирка… У меня на брюках твои волосы.

– Я лежала у тебя на коленях.

– Ир… Я соврал… Они не на брюках. Совсем не на брюках. Было что-нибудь?

Она кивнула.

– Прости. Я пьяный был. Но ты, ты же не пьешь!

После этого случая с ним что-то произошло. Когда он напивался, то всегда звонил ей на сотовый. Проклиная себя всеми словами, Ирина быстро собиралась и летела к Ивану. Самолюбие и совесть не перевешивали безумную страсть.

…«Ладно, – подумала Ирина, отставляя бокал. – Не надо забивать голову всякими глупостями. Может, Иван выбросил гребень перед визитом очередной подружки».

Без уволенной заблаговременно домработницы – в ходе предвыборной кампании никаких мелочей не бывает – Ирина Львовна совсем сбивалась с ног. Это только кажется, что домашнее хозяйство не отнимает много времени, что есть бытовая техника. Она облегчает жизнь, это да. Но все равно дел много.

Достав мясо и положив его в микроволновку размораживаться, Ирина отправилась в спальню. Давно пора сдать костюмы Андрея в химчистку. Внешний вид политика должен быть безупречен.

Она достала пару вешалок с костюмами, положила их на постель.

А потом закричала.

Из кармана то ли брюк, то ли пиджака выскользнул массивный гребень от Сваровски.

* * *

«У ноября проснулась совесть, – подумала Лика Вронская, изучая из окна номера посеревший тающий снег и дымку молочного тумана. – Ему стало стыдно, что он такой студеный. И он расплакался. Окончательный кирдык моим замшевым ботинкам. Как же я ненавижу такую погоду!»

Она спрыгнула с подоконника, подтянула сползающие джинсы.

«Ерунда, – решила Вронская, – что при отказе от никотина бывшие курильщики поправляются. Или у меня все не как у людей. Или лазание по деревьям куда эффективнее спортзала».

При воспоминаниях о Кирилле Богдановиче она брезгливо поморщилась. Утром почти забылось обаяние его глянцевой мордашки. А секс перед камерой так и стоял в глазах. От этого почему-то хотелось выстирать и прополоскать собственную душу. Видимо, шок от знакомства с современными музейными сотрудниками оказался для Ликиной психики слишком тяжелым испытанием. И она еще больше укрепилась в своих подозрениях. От типчика, который утром говорит о высоком искусстве, а вечером снимается в порно, можно ждать чего угодно.

Бросив взгляд на часы, Лика горестно вздохнула. Она спящая курица, однозначно. Если вчерашний знакомый, сотрудник уголовного розыска Николай Жигалевич, человек пунктуальный – он уже пять минут кукует в холле гостиницы. Приглашать его в номер с учетом явной любвеобильности Лика не стала. Бегай от него потом, ругайся, портя вроде складывающиеся дружеские отношения.

Захватив рюкзачок, Вронская захлопнула дверь номера и заторопилась по длинному, устланному красной дорожкой коридору.

Но холл гостиницы оказался совершенно безлюдным. Потомившись пару минут в кресле у низенького столика, Лика решила позавтракать в ресторане, откуда явственно доносился запах гречневой каши.

Она расправилась с кашей и сосисками, выпила две чашки кофе, потом попросила симпатичную официантку принести сок и шоколадку. Сладкое лакомство не помогло совладать с закипающим раздражением. Жигалевич все не появлялся.

«Неужели было сложно позвонить! – со злостью думала Вронская. В вопросах времени ее педантичность доходила до маразма, после пятнадцатиминутного опоздания она была готова растерзать любого, а Николай опаздывал уже на полчаса. – Похоже, в этом городе, как на Востоке, никто никуда не торопится!»

Увидев появившегося у входа в гостиницу сотрудника милиции, Лика пулей вылетела из ресторана.

– Соскучилась? – Николай хитро прищурился. – Это хорошо, у меня сегодня квартира свободна. Хотя зачем нам моя квартира. Твой номер ближе!

– Я тебя урою, – зарычала Лика, с трудом сдерживая желание залепить Коле пощечину. – Ты со следователем говорил? Что нового?!

– Ну ты тигрица!

– Урою!

– Эх, – Николай обиженно нахмурился. – По делу так по делу. Короче, не верит Олежка в причастность Кирилла.

– Это еще почему?

– Лик, Кирилл с Юрием в одной комнате в общаге жил. Ты понимаешь, что это значит?

– Нет.

– Да он был в курсе всех планов Петренко. Они вместе жили, вместе работали. Если бы Богданович имел на картину какие-то виды – ему проследить за соседом было бы проще пареной репы. Проследить, украсть. А не мочить в своей же комнате. Не было у него резона череп приятелю проламывать. Не было.

– А вдруг они поругались?

Жигалевич пожал плечами:

– Я уточнял. Олег говорит, свидетели ничего не слышали. Их комната на первом этаже, Юрий через окно к себе перемахнул.

– А Кирилл что, не мог этого сделать?

– Его джип тоже никто не видел.

– Ну он же не дурак, планируя убийство, на своем авто к общаге подкатывать!

– У него алиби, Лика. Он был дома у девочки-студентки, гулял с ее собакой, свидетелей масса.

Лика с досадой закусила губу. Да что же это такое, похоже, у опера одна цель в жизни – защищать Кирилла Богдановича.

А тот лишь подливал масла в огонь:

– Олежка пытался проверить его на предмет причастности к московскому убийству. Что оказалось. Железнодорожных и авиабилетов он не покупал. Его машина неделю была в ремонте, в том числе и в тот день, когда убили вашего антиквара. Конечно, он мог воспользоваться другим автомобилем. Этот вопрос сейчас прорабатывается.

– Он ангелочек, – пробормотала Лика, нервно покачивая ногой. – Ангелочек. Трахающийся перед камерой!

Николай горько вздохнул.

– Вот здесь облом. Олег говорит, что только за изготовление такой продукции даже задержать нереально. Нет состава преступления, ничего не докажешь. Он от всего откажется. Скажет, что нравится ему любовь втроем. Это же не криминал! – расстроенно воскликнул он. – Сажают за незаконное распространение. Но тут еще надо выяснять. Если Кирилл к распространению непричастен, с него вообще взятки гладки. Ситуацию будут отслеживать. Только я тебя умоляю. Ты больше не следи за парнем. Поверь, у нас есть кому этим заниматься.

– Все у вас есть! – едко заметила Лика. – И трупы, и менты, и снимающиеся в порно сотрудники музея. Нет только ни одного подозреваемого!

– Ошибаешься…

С победным выражением лица Николай пустился в объяснения. Вчера вечером к Олегу приходила женщина-вахтерша. И она обратила внимание вот на какой факт. Раньше возле общежития практически каждый день появлялся пьяноватый мужик в тельняшке. По виду – бомж бомжом. Он собирал бутылки. Общежитие большое, много молодежи. Вахтерша неоднократно видела, как через пару часов рыскания по окрестностям бомж уходил с двумя битком набитыми сумками. После убийства Петренко этого мужчину вахтерша не видела. Пару дней все вокруг было завалено бутылками. Новое поколение выбирает не пепси, а пиво. А вчера, увидев другого бомжа, собирающего посуду, женщина вдруг связала все эти факты.

– Я почему опоздал. Морозы же стояли. Бомжи в первые заморозки мрут, как мухи. После каждой ночи по пять-семь трупов находим, для нашего города это много. В общем, Олег с женщиной в морг поехал. Думал, может, опознает кого.

– И что?

– И ничего. Того, в тельняшке, среди них не было. Правда, недавно похоронили партию вот таких ребят. Следователь сказал, что будет запрашивать информацию, в чем были одеты похороненные бомжики. Хотя, конечно, ненадежно это все. Наверное, эксгумацию придется проводить, брр! – Николай брезгливо поморщился. – Ну и в розыск объявили этого тельняшечника. На всякий пожарный.

– Логично, – согласилась Вронская. – Скорее всего, он мог просто затаиться. Если был причастен. Или если стал случайным свидетелем убийства…

– А теперь… Всего лишь за один поцелуй…

Лика посмотрела по сторонам, и ее взгляд зацепился за тяжелую хрустальную пепельницу, стоящую на столике.

– Ладно, ладно, – Николай улыбнулся. – Не надо обагрять свои руки кровью несчастного влюбленного сотрудника угро. Короче, Склифософский. Спрашивал Богданович про того бомжа. У дворника. А тот через несколько дней обсудил сию новость с вахтершей. Просекаешь ситуацию?

– Ага, картина вырисовывается понятная. Он хочет избавиться от свидетеля, – прошептала Лика. – Или от сообщника…

* * *

Не волноваться. Только не волноваться, и так сердце заходится от боли. Антонина Сергеева даже обращалась к врачу. Тот ее послушал и онемел. А когда обрел дар речи, то разразился грозной тирадой. Давление низкое. И что там может болеть в области сердца – совершенно непонятно. Сердце не бьется. Нарушение ритма пугающее. Если не лечь в больницу, то можно лечь в гроб!

От госпитализации Антонина Ивановна отказалась, сославшись на большое количество работы. Конечно, это было неправдой. Здоровье подтачивала не работа, а сильный, леденящий душу страх. Это из-за него забывает стучать сердце, кружится голова, рот наполняется горькой слюной. Это из-за него нельзя ни есть, ни спать. Все мысли только об одном. Узнают? Или все-таки пронесет?

Она пыталась успокоиться. Вела с собой мысленные медитативные беседы. Которые начинались за здравие, а заканчивались за упокой.

Добрую сотню раз вымыты руки. Только Антонине все равно кажется: с них стекает кровь. Резкий сладковатый запах закручивает внутренности в комок и подталкивает их к горлу.

Наверное, ее все же арестуют…

Антонина подошла к окну и выглянула на улицу. Двор перед ее домом всегда хорошо освещался. Вот и теперь большие желтые пятна фонарей дрожат в лужах, переливается разноцветными огоньками гирлянда, повешенная по периметру детской площадки.

«Не волноваться. Не волноваться, – думала Сергеева, изучая двор. – Не волн… О господи!»

Так и есть. Опять слежка. Она началась через пару дней после того, что случилось с Иваном. Потом приходил следователь, который вынул из нее душу своими вопросами. И, кажется, ни капельки ей не поверил. Иначе они сняли бы наружное наблюдение, или как там у них это называется. Но ведь стоит же в тени дерева какой-то человек. Похоже, худощавый, невысокий. Не разглядеть, мужчина или женщина. Стоит и смотрит прямо на ее окна…

«Так дальше продолжаться не может, – твердо решила Антонина Ивановна, закуривая голубую сигарету с золотым ободком фильтра. – Я умру от разрыва сердца или попаду в психушку. Надо предупредить всех на работе и взять неделю-другую за свой счет. И уехать куда угодно, хоть в самый обычный подмосковный санаторий. Уж там-то они меня не достанут. Следователь же меня не предупреждал, что я не могу уезжать из Москвы. Вот и отлично!»

Антонина затушила окурок и решительно пододвинула к себе телефон. Конечно, с ее водительским стажем ездить на машине боязно. Но на улице оттепель, снег растаял. Авось как-нибудь доберется…

– Они все-таки женятся. Ты слышишь, сынок? Хотя между ними пропасть. У папы Башеньки[21] три ювелирных магазина. А отец Мойши – грузчик в селедочной лавке!

Авигдор вяло кивнул. Маме нужно, чтобы ее слушали внимательно. Иначе она обижается.

– Как сильно негодует дед Баши! Он хотел выдать внучку за раввина. Хаиму уже нельзя поститься, но он соглашается выпить лишь капельку молока. Такой вот глубоко верующий человек… И мать Беллы расстроена. Не о таком зяте она мечтала. Не о таком! Но, говорят, Мойша уже известный художник?

Он невольно скрипнул зубами. Легко, изящно, без видимых усилий Сегал добился того, чтобы о нем заговорили. Провинциальный, далекий от искусства Витебск – и вот тебе пожалуйста. Даже мать уже знает: Мойша – известный художник.

Сделав над собой усилие, Авигдор заметил:

– Да, он продал несколько работ. Весьма посредственных. Но если не очень дорого – отчего ж не купить? Может, кому-то дыру на обоях понадобилось закрыть.

…Он слушал собственный голос и ненавидел его. Ненавидел свои слова. Потому что они были так же далеки от истины, как сияющие прохладные звезды в ночном небе далеки от червей, копошащихся в навозной куче.

Мойша – звезда.

Авигдор – червь.

Вернувшись в Витебск, Сегал показал свои наброски, акварели и офорты, после чего Меклер потерял дар речи.

Мойша – ЗВЕЗДА. Яркая и непостижимая.

Он потрясающе свободен. Академизм, кубизм, импрессионизм – все стили смешались для того, чтобы выработать единственную и неповторимую манеру письма. Манеру Мойши Сегала.

Но, изучив все, постигнув азы и премудрости, Мойша снова все переиначил, поставил с ног на голову, взлетел. Вернулся к себе. Стал писать портреты евреев – молящихся, читающих.

Но как он стал писать!

«Молящийся еврей», простая, смиренная фигура. Губы шепчут молитву, и она слышна. Едва различимо доносится с картины. Так во всех синагогах просят милости божьей для тех евреев, которых сотнями и тысячами изгоняют из Литвы по обвинению в шпионаже в пользу немцев. Плачут женщины и дети на улицах Витебска. Лица мужчин непонимающе-скорбны. За всех молится еврей в талесе.

Или еще одна работа – «Смоленский вестник». Смешные фигурки. Как детские наброски. Двое мужчин за столом у окна, керосиновая лампа, развернутая газета. Прочитать можно лишь одно слово – «война». Война – горе. Она тревожит. Вспотел лоб под котелком у молодого мужчины. А его сосед, уже совсем старик, горестно подпирает щеку. На картине нет пленных немцев. Авигдор видел таких солдат, когда ездил в Могилев. Понурые фигуры, оборванные шинели. Ничего этого Мойша не писал. На полотне – только двое встревоженных евреев. И все же можно поклясться – они обсуждали и этих немцев, и наших солдат, попадающих в плен куда чаще, и взлетевшие цены на продукты. И то, что всех мужчин призывают на фронт.

…– Ох, как я люблю свадьбы! Хоть одним глазком бы взглянуть, что же будет происходить в синагоге, – вздохнула с сожалением мама. – А ведь и тебе, сынок, уже пора бы было присмотреть невесту. Я заждалась внуков.

– Меня пригласили на торжество, – тихо сказал Авигдор и поморщился.

Вечно мама намекает на то, что ему пора жениться. Он бы и женился. Да вот только Белла свой выбор сделала не в его пользу…

Мама ахнула, и Авигдор сразу понял. Знает. Она все знает. Возможно, кто-то из Розенфельдов проболтался, как Меклер пытался ухаживать за Беллочкой.

…Они даже прогулялись по вечернему Витебску. Закат раскатал по небу пламенеющие оранжевые дорожки. И теплый вечер томил грудь. Белла, прекрасная, стройная, рядом, совсем близко. Головокружительный запах духов. Едва заметная тонкая жилка на белоснежной шее девушки. Он с ума сходил от желания прильнуть к ней губами. А Белла… Она все испортила! Она спрашивала только про Мойшу, который все еще находился в Париже. А когда Авигдор намекнул, что Сегал не самый достойный мужчина, темные глаза красавицы засверкали гневом. «Для меня он самый лучший», – твердо сказала девушка. И ушла. Напрасно он пытался ее удержать. Напрасно говорил, что Мойша в Париже не одинок, что модели всегда рады вниманию художника. Она и слушать ничего не пожелала. Ушла. И тоска по ней сразу окатила теплый летний вечер ноябрьской безысходной сыростью.

…– Я расскажу тебе, как все пройдет, – сглотнув подступивший к горлу комок, пообещал Авигдор. – Наверное, свадьба будет богатой. Все-таки не каждый день Розенфельды выдают дочь замуж.

Если бы Авигдор только мог не ходить на эту проклятую свадьбу! Не ходить. Не видеть, как любимая женщина дает перед богом обет верности другому.

Но как не пойти? Мойша знал, что Авигдор пытался ухаживать за Беллой. Знал – и все равно пригласил. Не пойти в синагогу – показать свою боль.

«Чтоб ты сдох, собака», – думал Меклер, когда молодые стояли под хупой.[22]


Мойша был бледен, но невыносимо жив.

Когда раввин благословил вино и протянул бокал Сегалу, руки Мойши задрожали. Ободряющая улыбка мелькнула на прикрытом белоснежной прозрачной фатой лице Беллы.

– Ты посвящаешься мне в жены этим кольцом по закону Моисея и Израиля! – запинаясь от волнения, сказал Сегал.

И это случилось.

Ободок золотого кольца на пальце Беллы.

«Чтоб ты сдох, сдох, сдох! – стучало в висках Авигдора. – В твоих картинах нет ровным счетом ничего особенного! Ты ничтожество. Нищий, жалкий проходимец, который непонятно почему только что женился на красавице из богатой семьи…»

* * *

Никогда прежде следователь Владимир Седов не ждал оперативника Пашу с таким нетерпением. Через полчаса надо идти на доклад к шефу. Тот уже звонил и раздраженным голосом сообщил:

– Расследованием убийства Корендо интересуются наверху. Там очень хотят знать, как продвигается работа над делом. У вас в производстве находятся материалы, имеющие широкий общественный резонанс. Жду вас с последней информацией!

И что же Володе говорить, когда он предстанет пред гневные очи начальства? Что единственная подозреваемая Антонина Сергеева, 1967 года рождения, не привлекалась, разведена, испарилась в неизвестном направлении? Да шеф после такой новости ему башку оторвет. И будет прав. Показания свидетеля, опознавшего по фотографии Сергееву, к делу-то, конечно, подошьешь, но этого же мало!

Блин, какой же он идиот! Даже не взял с Сергеевой подписку о невыезде. Обманулся ее интеллигентной внешностью. Конечно, Антонина Ивановна нервничала, когда он с ней беседовал. Но кто остается совершенно спокойным, общаясь со следователем?

Ее не было дома уже второй день…

Чтобы хоть чем-то себя занять, Седов принялся чистить клетку Амнистии. Вытащил поддон, отправил в мусорное ведро загаженную газету, застелил новую.

– Неужели Сергеева – убийца? – пробормотал он и насыпал в кормушку корма. Амнистия сразу же перелетела на клетку, зацокала коготками по прутьям. – Давай, птица, иди покушай… Сергеева – убийца. А я лох последний!

Когда на пороге появился Паша, Седов мысленно выругался. Опять рядом с ним этот придурок, Петр Васильченко. Тот еще кадр! Паше работать надо, а не мастер-класс проводить. Поработаешь тут с этим товарищем, который вечно путается под ногами, как же!

– Дома Антонина Сергеева по-прежнему не появлялась, – важно начал Петр Васильченко и затеребил пальцами свои усы, отчего следователю сразу же захотелось если не придушить новоиспеченного опера, то хотя бы побрить. – На работе, как вы знаете, она написала заявление о недельном отпуске за свой счет.

Седов взорвался:

– Да в курсе я, вчера же говорили об этом! Мне через двадцать минут на ковер, а ты тут переливаешь из пустого в порожнее! Пашка! Какие новости?

– Нашли свидетельницу. Молодая женщина, Екатерина Воронова. Она с Сергеевой машины на одной стоянке ставит. Сергеева только недавно права получила, и Воронова опасалась, что Антонина Ивановна повредит ее автомобиль, – быстро заговорил Паша, умудряясь практически одновременно достать из пачки Седова сигарету и почесать шейку спикировавшей ему на плечо Амнистии. – Поэтому она всегда приглядывала за тем, как Сергеева выезжает. А в тот вечер так совпало: Воронова свое авто ставила, а Сергеева уезжала.

Седов скрипнул зубами. Про то, что исчезли зарегистрированные на имя Сергеевой «Жигули», он тоже уже знал.

– Сергеева сообщила Вороновой, – невозмутимо продолжал Паша, – что собирается отдохнуть где-нибудь за городом. Воронова порекомендовала ей подмосковный санаторий «Сосновый бор», так как она там отдыхала и осталась довольна. Но в списках гостей санатория «Сосновый бор» Сергеева не значится.

– Она могла снять номер на другую фамилию, – предположил Седов.

– По описанию, женщины, похожей на Сергееву, в санатории нет. Он небольшой, там только один человек размещением занимается. Я с ним только что по телефону связывался.

– Значит, в санатории, – задумчиво сказал Седов, с тоской поглядывая на наручные часы. Нет, не успеть ничего выяснить к докладу у шефа, не успеть. – Что ж, придется искать. Вот этим направлением тогда и займитесь. Но сначала на всякий пожарный давайте проверим сводку.

– А ты не смотрел? – поинтересовался Паша и ойкнул. Амнистия спорхнула с его плеча и вцепилась в усы Васильченко. – Петя, аккуратно, аккуратно. Протяни руку. А то обгадит, она – девушка с характером.

Седов тем временем включил компьютер. Он уже просматривал с утра информацию по Москве, до области добраться не успел, позвонил прокурор, отругал…

Он открыл сводку происшествий и вздрогнул.

Обнаружен труп женского пола, правильного телосложения, удовлетворительного питания, волосы на голове светло-русые, длинные. Длина тела сто семьдесят сантиметров. Была одета: куртка темно-серая на подкладке, платье шерстяное черное, ботинки кожаные.

Строчки запрыгали в глазах. Черное шерстяное платье, длинные светлые волосы. Кажется, все сходится.

Паша выматерился и сочувственно заметил:

– Нашли, да? Похожа по описанию? А тачка?

– Информации об автомобиле в сводке нет, – сдавленно сказал Седов. – Но убийца мог отогнать машину. Наверное, рассчитывал, что Сергееву не опознают.

– Может, все-таки не она? – вмешался Петр Васильченко. – У меня на участке тоже было…

– Петь, сейчас не время, – перебил его Паша и вопросительно посмотрел на Седова.

Володя пожал плечами. Надо все выяснять. И к шефу тоже нужно.

«Пусть прокурор решает», – откашливаясь, подумал Седов. А потом набрал номер приемной и попросил соединить с начальником. Тот оказался на удивление краток.

– Поезжай и разбирайся. Жду тебя вечером, – сказал он. И из трубки раздались монотонные гудки…

* * *

Смесь из валерьянки, новопассита, персена и прочих успокоительных препаратов, казалось, покрыла мозг хрусткой коркой инея. И мозгу, перегруженному информацией, как это всегда бывает в ходе предвыборных кампаний, такая ледяная безмятежность очень даже нравилась.

«Сегодня вечером встреча в мэрии. Завтра две поездки по предприятиям. Не забыть бы, на одном из заводов работает бывший одноклассник. Он звонил, просил встретиться. Надо обязательно выяснить, в чем там дело. Конечно, нужна помощь, – расслабленно думал Андрей Петрович Семирский, поглядывая на стекающие по стеклу крупные капли дождя. – Просто так никто меня не разыскивает. И я помогу. Это будет лучшей агитацией в этом коллективе».

В кабинет вошла Маша, и Андрей Петрович сразу же почувствовал, что приятная ледяная корка исчезла. Клокочущая ярость мгновенно наполнила его всего, от кончиков пальцев на ногах до макушки.

– Что у вас? – Семирский холодно посмотрел на руководительницу пиар-службы, одетую в строгий темно-серый деловой костюм. – Мы с вами беседовали всего пятнадцать минут назад!

Маша растерянно на него посмотрела и неуверенно произнесла:

– Я по поводу мэрии. Вы просили показать вам текст выступления.

Андрей Петрович выхватил из рук женщины папку, достал листы, заскользил глазами по строчкам.

– Все в порядке. Спасибо. Пожалуйста. И уж будьте так любезны. Не беспокойте меня по мелочам! Один ваш вид подсаживает меня на коня!!!

Он кричал и понимал, что совершенно напрасно это делает, что срывается на подчиненной, но сил остановиться у него не было.

– Вы всегда сидите у меня в приемной! Вам не за это деньги платят!

– Андрей Петрович, успокойтесь, – в голосе Маши слышались слезы. – Я постараюсь свести наше общение к минимуму. Но вы же замкнули на себя решение всех вопросов, каждую мелочь требуете согласовывать. У меня связаны руки.

– Главное, что не ноги! Идите же!!! Вы свободны! – заорал Семирский.

Едва Маша скрылась за дверью, он достал из стола новую пачку лекарств.

Выборы. Много работы. От напряжения едет крыша, нервы не выдерживают, хочется бросаться на всех и каждого и кричать, кричать…

Люди высасывают из него всю энергию. Но по-другому никак нельзя. Надо ездить, выступать, встречаться. Иначе не видать победы как своих ушей. А что за жизнь без власти? Власть похожа на наркотик. Привыкаешь к вниманию журналистов, подобострастию чиновников, приглашениям на совещания в Кремль. Никакие деньги не заменят сладкой эйфории власти. За нее стоит побороться. Ради нее можно сделать все, что угодно…

– Впрочем, не надо врать самому себе, – пробормотал Андрей Петрович, запивая водой пригоршню таблеток. – Дело не только в выборах. Я нервничаю еще и по другому поводу. Иван, Иван, неужели ты меня предал? Наверное, мог. Но теперь уже не сможешь. Никогда…

Он посмотрел на часы, нехотя вызвал машину. Надо заехать домой, принять душ, переодеться. Возможно, даже удастся вздремнуть. Пятнадцать минут сна – и никакая мэрия, никакие утомительные, но нужные разговоры ему будут не страшны. Неважно, что за окнами шумит, не умолкая ни на секунду, Кутузовский проспект. К этому шуму привыкаешь настолько, что совершенно его не слышишь. Здоровый сон – и он будет в форме.

– Жду тебя через полтора часа, – сказал Андрей Петрович водителю, когда тот остановил «Ауди» прямо возле двери подъезда.

Окна его квартиры были темными. Семирский попытался вспомнить, говорила ли ему жена о том, что собирается отлучиться в парикмахерскую или на тренировку. Выходило, что вроде бы не говорила. Ирина вообще после смерти Ивана все вечера проводила дома, не хотела встречаться даже с близкими подругами, забросила фитнес-центр и салон красоты.

Встревоженный, он вошел в дом, устало кивнул консьержке.

Дверь в квартиру отворилась не сразу. Жена, бледная, с покрасневшими глазами, стояла на пороге, закусив губу.

– Что случилось? Ты чего в темноте сидишь? Все хорошо? – спросил Андрей Петрович. Предчувствие беды мешало ему обнять жену, подхватить ее на руки, чмокнуть в щеку.

– Я понимаю, что у тебя трудное время, – тихо сказала Ирина. – Я не хочу тебя тревожить. Но и молчать тоже нет сил. Собиралась сдать твои костюмы в химчистку, и вот…

Она протянула ладонь. На ней, сверкая стразами, лежал серебристый гребешок.

– Скажи мне, откуда у тебя это? Только честно!

«Я идиот, – пронеслось в голове у Андрея Петровича. – Это ж надо было так лажануться!»

– Ириш, ты чего? Это же твоя заколка! Ревнуешь, что ли? Дурочка, глупенькая моя девочка!

– Андрей, я знаю, что это моя заколка. Просто скажи, откуда она у тебя?

– Мне ее Иван передал, – Андрей Петрович на секунду запнулся. – Незадолго до гибели мы в пробке рядом торчали. Он сказал, что ты ее у него в машине забыла, когда мы с дачи ехали. А в связи с чем такой интерес?

Ирина облегченно вздохнула:

– Да, я вижу, мой гребешок. Прости, всякая глупость в голову лезет. Вокруг тебя столько красивых женщин. У меня этих заколок много, сама все не помню. Мне казалось, моя чуть другая. А сейчас я вспомнила. Да, точно, нас же Иван на своей машине в Москву вез…

«Пронесло, – подумал Андрей Петрович, нежно целуя жену в висок. – Она ни о чем не догадывается…»

* * *

Время тянулось медленно-премедленно. Даже на зоне Михаилу Дорохову не было так тоскливо и муторно, как теперь.

«Там, – думал он, то и дело поглядывая в окно на едва угадывающиеся сумерки, – то завтрак, то работа, то обед, то воспитательная беседа. Потом ужин. Глядишь – и день-то прошел. Ты сидишь, а часы тикают. На воле ждать хреново. Меня прямо трясет, словно отходняк, в натуре».

Никакого отходняка, конечно, у Михаила не было. Он себе не то что водовки не позволил, пивасика и того не дерябнул. Поостерегся. Вот завершит свою комбинацию, бабок слупит, тогда и сам бухнет, и корешам проставится. А сейчас – ни-ни. Только вот ждать человечка ох как тяжело. И на душе тревожно…

Михаил растянулся на стареньком диване, поправил дырявую, но такую любимую тельняшку и задумался.

Комбинацию он замутил хорошую – не вопрос. А человечек тот зла на него держать не должен. Если бы Михаил ментам стукнул – у того бы уже небо было в клеточку. Но он не стукнул. Пожалел. Сам же только что с зоны откинулся, знает: ничего хорошего за решеткой нет. Ну а то, что денег захотел за молчание, – так это же понятно. Воля, свобода – они дорогого стоят.

Сумерки за окном стали чуть гуще. Но до условленных девяти часов еще было очень долго.

Вздохнув, Михаил поднялся с дивана, включил старенький черно-белый «Горизонт».

Ламповый телевизор кряхтел, сопел. Изображение то рябило бегущими снизу вверх полосами, а то и вовсе исчезало. На долю секунды картинка вдруг сделалась четкой, и Дорохов замер.

– По подозрению в совершении преступления разыскивается мужчина, на вид сорок – сорок пять лет, невысокого роста, худощавого телосложения, – донеслось с экрана.

Михаил потер глаза. Нет, не померещилось. Картинка точно похожа на его рожу. И тельник, и мастюха[23] на груди, которую пацан один, типа художник, на зоне набил, – все сходится!

– Ничего себе хухры-мухры, – пробормотал Михаил и поскреб затылок. – Заложил меня, выходит, человечек. Ментам сдал, сука поганая. Или нет, не мог человечек меня сдать. Куда проще бабок отстегнуть, чем зону топтать. Повязали бедолагу, а он на меня все спихнул. С-сука! Сам сейчас перед ментами белый и пушистый. А я в дерьме по самое не хочу.

Выключив телевизор, Михаил снял тельняшку, зашвырнул ее в угол и принялся исследовать содержимое своих карманов. Денег не было вообще, и это его расстроило. После услышанного мучительно хотелось водовки. Не каждый день такие комбинации срываются, хорошо бы накатить по столь грустному поводу.

– За бабками идти нельзя, – пробурчал Михаил и пошел на кухню. – Там меня и повяжут. То есть повяжут меня по-любому. Придется уходить в глухую несознанку, типа, ничего не видел, ничего не слышал. Но сейчас надо выпить рюмашку…

На кухне у батареи стояла пара пустых бутылок. Михаил с тоской на них посмотрел, прикидывая: если их сдать, на водовку денег все равно не хватит. Значит, остается один вариант. Опять брать большую клетчатую сумку и отправляться шарить по помойкам. Другого выхода нет, у соседей он деньги одалживал, а вернуть все не получалось. Остаются помойки… Но если поймают?

«Хрен с ними, – решил Дорохов. – Душа горит, не могу!»

Он надел рубашку, набросил куртку и бегом бросился из подъезда. Еще не окончательно стемнело, и надо этим воспользоваться. В темноте фиг что углядишь.

«Улов» оказался отменным. Бутылок возле ближайшей же помойки валялось немерено. Добрые люди даже не стали забрасывать тару внутрь мусорных ящиков. Выставили вдоль невысокого бетонного ограждения.

Михаил набил сетку, опасливо огляделся по сторонам и, не заметив ничего подозрительно, удовлетворенно вытер лоб.

– Счас бухну, – пробормотал он, счастливо улыбаясь.

В ту же секунду ему прямо на темечко обрушился удар такой неимоверной силы, что в глазах потемнело.

Михаил упал лицом в лужу и вдруг почувствовал, что еще один, такой же сильный удар пришелся на затылок.

И больше Дорохов уже ничего не чувствовал, не видел и не слышал…

* * *

Кирилл долго искал этого бомжа. Искал с того самого дня, когда Юры не стало. Но собиравший возле общаги бутылки мужик как сквозь землю провалился.

Он ехал на работу, когда вдруг боковое зрение отметило сгорбившуюся под пачкой картона фигуру. Богданович резко притормозил у обочины и уставился в зеркало заднего вида. Нет, этот бомж не похож на объект поиска. Волосы того же цвета, черные, сальные, слипшиеся. Телосложение аналогичное. Вот Кирилл и дернулся.

Тем временем к бомжу подошла подруга. В таком же потрепанном пальтишке, с такой же интенсивно-фиолетовой физиономией.

Общаться с алкашами Кириллу не хотелось. Скольким он уже задавал вопросы, совал мятые купюры, старательно задерживая дыхание. Безрезультатно. «Его» бомж, судя по всему, был одиночкой. Во всяком случае, с себе подобными он не общался.

Кирилл понимал, что не сегодня, так завтра о его интересе узнает милиция. Бомж объявлен в розыск, и милиция точно так же роется среди отбросов человеческой породы. Надежда была лишь на то, что его случайные собеседники не проговорятся милиционерам, своим заклятым врагам. Ненависть в этом плане страхует куда больше извлекаемых из портмоне купюр.

Кирилл отыскал на пассажирском сиденье сотовый, перезвонил в музей. Сказал своей напарнице Марине, недавно принятой на место Юры, что задержится. Потом, понимая, что здорово рискует, он вышел из джипа, приблизился к оживленно жестикулирующей парочке. И постарался вложить в свой тон максимум дружелюбия:

– Здорово. Переговорить надо.

Мужик метнулся к пачке картона, а женщина с интересом уставилась на Кирилла.

– Переговорить! Давай, красавчик, говори!

Ее улыбка обнажила темные кривоватые зубы.

– Мужчину я одного ищу. Он бутылки собирал.

– Мы бутылками не занимаемся, – в голосе бомжа, похоже, слышались горделиво-хвастливые нотки. – Бумагу сдаем, дело выгодное. И не такое грязное, как бутылки.

– Ну, может, все-таки видели?

Кирилл достал из кармана куртки отлепленную со столба ориентировку, расправил и протянул бомжам.

Те испуганно переглянулись.

– Гражданин начальник, что ли? – нервно поинтересовался бомж.

Его подруга заинтересованно изучала листок.

– Какой начальник, – глотая ртом воздух, сказал Кирилл. Бомжи воняли неимоверно. – Батяня это мой. Пьет он. Неделю вот дома не появлялся.

Богданович врал и наблюдал за женщиной. Она сосредоточенно скребла затылок, на испитом лице явно отражались сомнения.

– Может, поможете? С маманей он развелся. И живет отдельно. К ней только деньги ходил стрелять. И вот исчез. Волнуемся, не случилось ли чего. Батяня у меня не подарок. Но живой же человек. А тут еще менты, – Кирилл негодующе потряс листовкой. – Видите, что пишут: подозревается в совершении преступления. Ну, тут все понятно. Ментов хлебом не корми – дай за решетку посадить невиновного человека. Преступников искать они не умеют. А вот спихнуть на такого, как батяня, – это всегда пожалуйста. Слушайте, а может, выпьем где-нибудь? За знакомство и все такое.

Он заговорил об алкоголе, когда понял: бомжиха сто процентов что-то знает.

– Санек я! – оживился бомж. – А тебя как звать? «Чернилами» за углом можно затариться.

Кириллу пришлось пожать протянутую заскорузлую ладонь. Получив деньги, Санек бегом помчался в магазин.

Десять минут, которые Кирилл провел в обществе бомжихи Катьки, показались вечностью. Зловонной и пугающей. На вопросы женщина не отвечала. Правда, обещала:

– Вот выпьем, красавчик, и тогда…

Бомжи привели его в подвал – теплый, но захламленный мусором, остатками еды, какими-то тряпками.

«Порядок бы навели, на работу устроились. Нет же, живут, как свиньи», – брезгливо думал Богданович, пока Санек разливал подозрительную темную жидкость по грязным граненым стаканам.

Попытки лишь отхлебнуть резко пахнущего пойла успехом не увенчались.

– До дна! – скомандовал Санек. И подозрительно прищурился: – Или ты на наш картон глаз положил?

– Что ты. – Кирилл, морщась, сделал большой глоток. – Мне бы только батяню найти. А пить я, если честно, не очень люблю. Только вот если за знакомство с такими хорошими людьми, как вы!

– Ну, вздрогнем! – Катя пригубила вино и поспешно наполнила опустевший стакан Санька.

Тот смахнул с куска фанеры, приспособленной под стол, таракана, раздавил его ногой в рваном ботинке и снова подозрительно уставился на Кирилла.

– Ты на Катьку видов не имей. Моя она.

Катерина зарделась от удовольствия.

– Вот ревнивый-то. Да твоя, твоя, кому же я еще нужна.

«Это точно. Если бы все женщины были такими, я бы стал гомосексуалистом. При условии отсутствия сходства партнера с Саньком, разумеется», – подумал Кирилл. От пойла на пустой желудок кружилась голова и больше всего на свете хотелось свалить из этой убогой обители куда подальше. Но Богданович мужественно терпел. А что, если эта тетка выведет его на бомжа? А тот расскажет о Шагале. А ради того, чтобы вернуть на родину живописное полотно великого художника, Кирилл готов на что угодно!

Казалось, выпитый алкоголь совершенно не действует на Санька. Размахивая руками, он оживленно повествовал о технологии успешного сбора картона. А потом вдруг внезапно умолк, прислонился к стене и захрапел.

– Скопытился, – удовлетворенно пробормотала Катя и, схватив Кирилла за руку, потащила его в темный угол.

Богданович растерянно замер. На полу, заваленном газетами, рыбными костями, шелухой от семечек, лежал большой матрас.

– Садись, – кивнула Катя, располагаясь на нехитром ложе.

Кирилл осторожно присел на краешек, и в ту же секунду зловонное тело приклеилось к его спине, зашамкали у уха горячие губы:

– Красавчик, не бойся, Санек спит как убитый. Полюби меня. И я тебе все расскажу. Ты же врешь. Никакой Миха тебе не батяня. Он в норе своей залег, сидит дома, носу на улице не показывает. Поцелуй меня, и я адресок тебе подкину. Красавчик, давай. Я же не старая, мы с тобой ровесники.

– А сколько тебе? – мягко, но уверенно отстраняясь, спросил Кирилл.

– Тридцать.

«Да она на полтинник выглядит», – подумал он, а вслух сказал нейтральное:

– Мне двадцать шесть, но все говорят, что выгляжу старше. Это из-за роста, и я плотный.

– Ты красавчик, – застонала Катя и, изловчившись, провела рукой с грязными ногтями у Кирилла между ног.

Тот напряженно замер. Но тут произошло то, чего не происходило никогда. Его тело, как автомат выстреливавшее за ночь четырьмя оргазмами, осталось безучастным.

– Я тебе не нравлюсь, – огорченно забормотала женщина. – А вот Миха, тот всегда… Что, я, в натуре, не твой размерчик?

– Болею я, – сокрушенно сказал Кирилл, сдерживая закипающее желание расхохотаться. – Ты очень красивая, Катя…

От сочувствия и комплимента женщина сразу же сказала адрес. Даже не поинтересовавшись, зачем понадобился несостоявшемуся любовнику его успешный коллега. И, откинувшись на матрас, она захрапела.

Кирилл ополоснул руки в ведре с вроде бы чистой водой. И бегом бросился из зловонного подвала, досадуя на себя за то, что не имеет привычки возить в машине одеколон. Пара капель «Бальдессарини – Хьюго Босс» значительно облегчила бы муки обоняния.

… И вот перед ним мертвый бомж. Миха, кажется, так его называла бомжиха. Совершенно мертвый. Возле мусорки темно, нет фонарей, желтые квадратики многоэтажки слишком далеко для того, чтобы хоть немного осветить эту местность. Но глаза уже привыкли к темноте, различают лужу крови, натекшую из размозженной головы.

Страх? Сожаление?

Ничего подобного!

Кирилл Богданович брезгливо смотрел на лежавшее перед ним тело невысокого худого мужика и думал о том, что кончина возле помойки – логичный финал для такого урода, который только внешне был человеком. А жил как растение. Или как овощ. Бездумно, бесцельно, напрасно.

– Собаке – собачья смерть, – пробормотал он и быстро пошел прочь.

Ботинки, идеально вычищенные утром, покрылись толстым слоем грязи, и это здорово раздражало. Еще раздражал словно прилипший к волосам, одежде и даже коже запах немытого Катькиного тела…

ЦИРКУЛЯР ОТДЕЛА ИЗО ХУДОЖЕСТВЕННОЙ СЕКЦИИ НАРКОМПРОСА РСФСР ВИТЕБСКОМУ ГУБИСПОЛКОМУ О НАЗНАЧЕНИИ КОЛЛЕГИЕЙ ПО ДЕЛАМ ИСКУССТВ И ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ ХУДОЖНИКА МАРКА ШАГАЛА УПОЛНОМОЧЕННЫМ ПО ДЕЛАМ ИСКУССТВ ВИТЕБСКОЙ ГУБЕРНИИ

№ 3051. Петроград. 14 сентября 1918 года

Настоящим довожу до вашего сведения, что, согласно постановлению Коллегии по делам искусств и художественной промышленности при Комиссариате Народного Просвещения от 12 сентября 1918 г. (журнал № 43 п.1) художник Марк Шагал назначается уполномоченным означенной Коллегии по делам искусств в Витебской губернии, причем тов. Шагалу предоставляется право организации художественных школ, музеев, выставок, лекций и докладов по искусству и всех других художественных предприятий в пределах г. Витебска и всей Витебской губернии.

Всем революционным властям Витебской губернии предлагается оказывать тов. Шагалу полное содействие в исполнении вышеуказанных целей.

Заведующий отделом комиссар Пунин

Резолюция: Разослать циркуляр всем Совдепам и губернскому отделу просвещения.[24]


– Мойша, не нравится мне все это, – на белоснежном лбу Беллы появилась тонкая морщинка. – Послушай меня, милый. Давай уедем. Ты должен быть не здесь. Я точно знаю, не здесь!

Мойша посмотрел на тонкие руки жены, на ее побледневшее, осунувшееся лицо. Только глаза супруги остались прежними – жгучими, волнующими. И тепло любви, струящееся из этих глаз. Оно зажглось с той самой первой встречи возле Двины.

Но Беллочка похудела, растаяли щечки-яблочки. Дочь, малышка Ида, все время кашляет. В их комнате, как и во всем Народном художественном училище, всегда холодно. С дровами перебои. А достанешь – так они замерзшие. Оттаивают, и вместе с запахом ели комната наполняется едким чадящим дымом. Но хорошо хоть такие дрова. Без них по утрам возле кроватки Идочки появляется седина инея.

– Я люблю тебя, – тихо сказал Мойша. – Ты научила меня летать. Мои картины – это ты. И моя душа – ты. Ни одна работа не закончена, пока ты не останешься ею довольна. Моя дорогая женушка не захотела, чтобы я остался в Москве,[25] – и я нашел эту работу в родном Витебске. Беллочка, родная, только подумай, что происходит! Наше училище позволит сделать обучение живописи доступным всем, у кого есть талант. Помнишь, как тяжело мне приходилось? А теперь любой человек, богатый или бедный, может учиться живописи. Бесплатно! Белла, это же так… так…

Он запнулся, не в силах подобрать слова. И, подумав, закончил:

– Ленин перевернул страну вверх тормашками. Как на моих полотнах!

– Я боюсь, милый, – вздохнула Белла. – Очень уж они, эти большевики, опасны. Только и умеют, что бить и ломать.

Мойша пожал плечами. А справедливо, что у одних есть все, а у других ничего? Не забыть папиных рук, красных, разъеденных селедочным рассолом, с распухшими суставами. Разве мало он работал? Да целыми днями! И всю жизнь считал копеечки. Приносил им, детям, сухих груш, но только не всегда получалось радовать нехитрым лакомством. Какие же они были вкусные, те груши!

Зато теперь ведь все равны. Нет ни богатых, ни бедных. Все вместе должны строить новую жизнь. Но с Беллой таких разговоров лучше не вести. Ювелирные магазины ее родных реквизированы. Тесть и теща все никак не оправятся от такого удара.

– Ах, ну зачем, зачем ты познакомился с Луначарским! – воскликнула Белла. Заслышав детский плач, она вскочила из-за стола, бросилась к кроватке дочери. – Слава богу, это она сквозь сон что-то лопочет. Надо достать малышке хоть немного молока, Ида совсем бледненькая. А ты знаешь, что ей сказали дети комиссара? Что тебя скоро расстреляют, так как твоя жена – буржуйка!

– Это сказали дети, – мягко заметил Мойша. Как, как успокоить жену, о господи?! – А знакомства с Луначарским я не искал, вовсе нет! Он сам пришел ко мне в «Улей», попросил показать картины. И все что-то писал в блокноте, сказал, что готовит статью. А когда он стал наркомом просвещения и культуры, я шел поздравить его. И эти вопросы. Ты же знаешь, как это бывает. Где ты? Чем занимаешься? И его предложение… Я люблю Витебск. И сил во мне, Белла, столько! Очень много! Я горы сверну! И все это – ради тебя. Ты научила меня летать.

С облегчением отметив, что лицо жены озарила слабая улыбка, Мойша встал из-за стола. Мельком глянул в зеркало, поморщился от неудовольствия.

«Всегда любил писать свои автопортреты, а сейчас не хочу. У меня вид типичного советского служащего. Косоворотка, портфель под мышкой. Ничего не осталось от румяного беззаботного художника», – подумал он.

И, поцеловав жену и дочь, быстро вышел из комнаты.

Неожиданно холодный октябрь сделал хрусткой землю и припорошил желтые съежившиеся листья тонким сахарным слоем снежка.

И все равно, что успел замерзнуть, пока добежал из своей комнатушки до главного входа. Все равно, что просторный особняк, реквизированный у банкира Вишняка, выстужен и согревается дыханием людей, жадно превращая его в струйки пара.

Везде кружат красные ангелы революции! Годовщина Великого Октября! Праздник! И Витебск встретит его достойно!

Конечно, училища, по сути, еще нет, штат не сформирован, ученики не набраны. Но стоит только заняться хлопотами – на подготовку торжеств времени совсем не останется.

«Сначала отметим годовщину революции. А все остальное – после», – решил Мойша. И, поприветствовав секретаря, товарища Итигина, сидевшего в приемной, как нахохлившийся воробей, прошел в свой кабинет.

Его пустота ничуть не смущала Мойшу. Прошло время пышности, дворцов…

– А это идея, – пробормотал он и, потирая озябшие руки, сел на хлипкий стул, пододвинул к себе лист бумаги.

Через час перед ним уже лежал набросок. «Война дворцам», – написал художник внизу работы и оценивающе на нее посмотрел.

Парящий в воздухе комиссар, такой сильный, что целый особняк уместился в его руках, вот-вот готов был выбросить этот дом и все прошлое вместе с его несправедливостью.

Новая жизнь надвигалась, как стремительная лавина. Мойша явственно слышал ее зов, и радостный цокот копыт, и треск разлетающихся обломков.

– Товарищ Шагал, обедать будете?

Он с досадой посмотрел на просунувшего в дверной проем голову секретаря и покачал головой.

Какой обед, когда скачет над Витебском трубач и будит всех от сна своей звонкой трубой! На нем красная гимнастерка и красные шаровары. А конь его – зеленого цвета.

– Вы скажете, не бывает зеленых коней? – пробормотал Мойша, подписывая набросок: «Трубач». – А я скажу, что теперь все возможно. Зеленые лошади, счастливые и свободные люди, справедливость!

К вечеру он уже четко знал, как будет выглядеть Витебск в годовщину революции. Семь триумфальных арок появятся на центральных улицах города. Триста пятьдесят красочных панно украсят дома, витрины, площади. И даже трамваи.

Искусство выйдет на улицу. Революция делалась для того, чтобы дать людям все. Даже то, что веками было недоступно. И каждый горожанин сможет приобщиться к празднику, Великому Октябрю, и живописи.

Неожиданно обнаружив перед своим носом стакан чая, Мойша погрел о него озябшие пальцы и сделал глоток.

– Да, задумано многое, – пробормотал он, – но кто выполнит? Впрочем, справимся. Сделаем по моим эскизам. Но потом… Потом всенепременно надо заняться людьми. Да, приглашу Пэна. Он мой учитель. Пусть станет руководителем мастерской. Позову и Авигдора Меклера. Приятель торчит в какой-то конторе, нечего ему там делать. Но главное! Главное не в этом! Надо, чтобы в Витебск приехали лучшие преподаватели. Из Петрограда и Москвы!

Он позвал Итигина, показал наброски.

– Холстов нет вообще, – с горечью заметил секретарь, услышав про планы по изготовлению больших панно. – И красок тоже. Дрова на исходе. Крупа закончилась, картошка.

Мойша заверил:

– Будем искать. Сейчас продиктую сто и один приказ. И по холстам, и по дровам, и по продуктам.

Ему мучительно хотелось продолжить наброски. Но Сегал вдруг понял: отныне он уже не может думать только о творчестве. Надо искать краски и картошку. Без этого работа училища будет парализована.

Но в душе все равно закипала радость. «Справлюсь, – думал новоиспеченный директор, наблюдая за тем, как секретарь вставляет в печатную машинку лист желтоватой бумаги. – Со всем обязательно справлюсь…»

* * *

Тело Антонины Сергеевой следователь Владимир Седов опознал мгновенно, еще до того, как санитар отдернул дырявую застиранную простыню. Худощавая фигура, тонкие запястья, светло-русые волосы.

И все равно очень хотелось ошибиться.

Не вышло.

Лицо женщины, уже покрытое слоем грима, было спокойным и умиротворенным. Проступающая сквозь тональный крем ссадина на виске заставила следователя горько вздохнуть. Да, Сергеева явно утаила от него часть важной информации. Не рассказала всей правды, не сообщила о подозрениях. Теперь она здесь, в морге, на жестяной каталке. На виске ссадина, превратившая женщину из подозреваемой в потерпевшую. И теперь приходится задавать себе те же вопросы, которые возникают у медика, потерявшего пациента. Можно ли было всего этого избежать? И медицина не всесильна, и следователи – не Кассандры. Но этот труп на каталке подмосковного морга – вечная заноза в сердце, постоянная боль. Ее не выдернуть. Сергеева мертва. Ничего не изменить, не исправить…

– Это она, – тихо сказал Седов и повернулся к своему коллеге, пожилому грузному следователю Алексею Олеговичу Гаврилову.

Тот совершенно неприлично просиял и уточнил:

– Значит, забираете от нас этот труп?

– Значит, забираем. Пока будет оформляться передача материалов, вы мне в двух словах расскажете все, хорошо?

– Отчего же не рассказать, – Алексей Олегович продолжал светиться от радости. Весь его вид свидетельствовал: у человека просто гора с плеч свалилась. – Не завидую я вам. Информации очень мало. Давайте поднимемся в кабинет судмедэксперта. Он вам результаты вскрытия тела покажет. А я добавлю, как там что было. Пойдемте!

Он, глядя в пол, торопливо вышел из помещения, где все пропиталось запахом смерти и формалина.

Седов снова вздохнул. Чего мертвых бояться? Бояться надо живых. Тех подонков, которым человека убить – что раз плюнуть.

– Описательную часть я пропущу? – спросил эксперт, не отрывая глаз от монитора компьютера.

– Конечно, – кивнул Володя. – Мне по сути.

– Если по сути… На момент обнаружения мертва 40–48 часов. Смерть наступила от повреждений, наступивших в результате удара по затылку тупым предметом овальной формы. Следов вещества, из которого состоит орудие убийства, в ране не выявлено. Также не выявлено алкоголя и наркотических препаратов в крови потерпевшей. Во влагалище сперма не обнаружена, задний проход чистый, покровы сомкнуты. На спине имеются царапины, характер расположения которых свидетельствует о том, что тело оттаскивали от места совершения убийства. Так, еще камни в почках, бляшки на аорте. – эксперт махнул рукой: – Но это уже к делу отношения не имеет.

Алексей Олегович кивнул.

– Да, насчет царапин – все точно. Ее нашли в лесном массиве у обочины дороги. Непосредственно возле проезжей части обнаружена кровь, эксперты уже дали результат, ее это кровь. Тело оттащили на пятьдесят метров в глубь леса. И сбросили в овраг. Овраг завален мусором. Потерпевшую тоже забросали всяким хламом, однако не полностью. Труп обнаружили сотрудники кафе, находящегося в километре от места происшествия. Они использовали этот овраг как помойную яму. В общем, никакого почтения к экологическому законодательству.

– В данном конкретном случае это плюс, – сказал Володя и потер виски. Голова просто раскалывалась от боли. – А что обнаружили на месте происшествия?

– Следов обуви много, но все они размазанные. Лес, листва. Сфотографировали, конечно, однако рисунок протектора практически не определяется. Зажигалку изъяли, «Зиппо».

– Золотистую?

– Точно. Ее, что ли?

– Я видел у нее такую зажигалку.

– Ни сумочки, ни документов, ничего. Два окурка, свежие. Возле следов крови на обочине.

– От «Собрания»?

– Цветные сигареты с золотым фильтром?

– Да.

– Все вы знаете!

Володя развел руками.

– Не все, к сожалению.

– Ну а непосредственно в районе обнаружения тела помойка, вы же понимаете. Что-то изымали, но вряд ли это имеет отношение к делу, – Алексей Олегович сочувственно вздохнул. – У нас тут урод какой-то женщин насилует. Уже два случая, жертвы выживали. Нашли вашу Антонину, решили – убивать стал. Когда выяснилось, что не было изнасилования, решили – убийство с целью ограбления. Что женщина проголосовала на трассе, села в машину к случайному водителю, а тот ее ограбил и убил. Я уже, признаться, не сомневался: очередной «висяк». А что там в Москве-то случилось?

– Хрен его знает, – в сердцах бросил Седов, – Труп антиквара, Ивана Корендо, слышали?

Гаврилов кивнул:

– Еще бы, по всем программам прошло.

– Она вроде с ним не поделила чего-то. Я думал, преступница. Ее и возле дома Корендо видели. И вот такая петрушка… Но у Сергеевой был автомобиль, «Жигули». В сводке никаких упоминаний на эту тему я не видел. Так и не нашли?

Алексей Гаврилов покачал головой.

– Тогда давайте думать, где может быть машина потерпевшей, – сказал Володя и забарабанил пальцами по столу. – Места у вас глухие. Если тачку убийца бросил в лесу, неизвестно, сколько провозимся.

– А если он еще и сотню километров вперед отмахал и там избавился от автомобиля. – Гаврилов нахмурился, а потом вдруг хлопнул себя по лбу. – Подождите, Владимир Александрович, есть у меня идея!

– Отлично, – обрадованно воскликнул Володя. – Все-таки давайте исходить из того, что убийца находился за рулем. Волосы, запах, отпечатки, возможно, нити из одежды. Экспертам будет где развернуться.

– Володенька, – Гаврилов бросил тоскливый взгляд из-под очков в толстой оправе. – У нас на территории района, в получасе езды от места происшествия, находится глубокое озеро. И что такое вода – вы же прекрасно понимаете…

* * *

– Как в Минске погода?

– Нормально.

– Со здоровьем все хорошо?

Ирине Львовне показалось, что муж запнулся, и она сразу же заволновалась. У Андрея много работы, иммунитет ослаблен. Во время предвыборных кампаний к нему всегда простуда так и липнет.

– Чувствую себя более-менее, – пробурчал Андрей Петрович. – Напрягает, конечно, эта осень, похожая на гриппозную весну. Здесь еще теплее, чем в Москве. Но пока вроде все обходится.

– Ты витамины обязательно принимай, я тебе в чемодан положила баночку. А назад когда планируешь?

– Не знаю, Ириш. Тут выяснилось, белорусские депутаты программу для нашей делегации подготовили. Беловежская пуща и все такое.

Она внутренне сжалась в комок. Понятно, почему у мужа голос такой грустный. Выборы же на носу, какая Беловежская пуща. График встреч в Москве расписан по минутам. Отменить нельзя, придется переносить. А куда переносить, в сутках же всего 24 часа! Напрягает это все!

Она попыталась ободрить Андрея Петровича.

– Ну, зато ты хоть немного отдохнешь. Развеешься, воздухом свежим подышишь.

– Это тебе бы все развеиваться! Развеивайся на здоровье! Сколько душа пожелает!

Не прощаясь, муж отключился, но Ирине Львовне казалось, что из ее маленького тонкого сотового все доносится непривычно визгливый голос мужа.

«Как он изменился… – подумала Ирина, тяжело вздыхая. – Никогда раньше не позволял себе на меня кричать. И вот пожалуйста – на ровном месте поругались».

Подумала – и испугалась.

А что, если этот скандал на самом деле обусловлен другими причинами? Этот гребень… Ей все равно, несмотря на горячие уверения мужа, казалось, что она оставила его в ванной Ивана. В его квартире они встречались буквально пару раз – и вот угораздило же. Но Андрей говорит – Корендо передал заколку, когда их автомобили стояли рядом в пробке. Могло быть такое? Теоретически да. Выбрасывать рука не поднялась. Иван и положил заколку в бардачок. Шашлыки намечались, может, хотел передать ей гребенку при случае, незаметно. Но встретил Андрея. И они действительно не так давно возвращались в Москву втроем в автомобиле Вани…

– Ладно, хватит забивать себе голову глупостями, – прошептала Ирина Львовна, поднимаясь с кресла. – Я виновата, да. Но Андрей ничего не знает. Если бы у него были подозрения – он бы прямо о них сказал, не удержался бы, не в его характере ходить вокруг да около. А психует он по одной простой причине. Сложно заниматься предвыборной кампанией, являясь действующим депутатом Госдумы. А он еще и заместитель руководителя фракции, председатель комиссии, график очень напряженный. Нервы не выдерживают, таблетки не помогают.

– Мам, что ты там бормочешь?

Ирина вздрогнула. Костя, сынок. Надо же, она и не заметила, как мальчик появился в гостиной. Хотя какой Костя мальчик. Уже мужчина. Рост сто восемьдесят, ботинки сорок шестого размера. Ванина великолепная фигура, Ванины глаза, темные, горящие, чуть раскосые. Только волосы золотистые, с тем же медовым отливом, что у нее. Кареглазый блондин, герой девичьих грез.

– Да так, папа нервничает. А ты почему не на лекциях?

Сын улыбнулся Ваниной улыбкой, и у Ирины защемило сердце.

– Папа всегда нервничает накануне выборов. А у меня пару отменили.

– Занимайся, сынок, сессия на носу.

– Мать, – Костя закатил глаза, – я тебя умоляю. Хватит меня пилить. Сам все понимаю.

– Слушай, а обед еще не готов. Я без домработницы совсем зашиваюсь. Вот в прачечную собралась, папины костюмы забрать надо.

Костя пожал плечами.

– Собралась – значит, поезжай. Сделаю себе пару бутербродов. Тоже мне проблема!

Переодевшись в бежевые брюки и светло-серый свитер из ангорской шерсти, Ирина Львовна заглянула в комнату сына. Костя сидел перед компьютером и тихо подпевал едва доносящейся из больших черных наушников мелодии.

«Чудовищный английский, русский акцент очень слышен, – подумала Ирина, прикрывая дверь. – После выборов отправим парня за границу. Он это заслужил. Слава богу, никаких подозрительных знакомств, с успеваемостью все в порядке. Мы, конечно, „поступили“ его в МГУ, но учится сам, идет на красный диплом. Ванино трудолюбие».

На столике в прихожей лежал свежий номер «Эксперта», и Ирина решила захватить его с собой. Будет что почитать в пробках. Она, конечно, строго говоря, предпочла бы дамский роман. Но жена политика должна быть в курсе всех событий. Андрей очень ценит, что с ней всегда можно обсудить важные вопросы, посоветоваться.

Она спустилась к своему «Лексусу» и неохотно разместилась на водительском сиденье.

Что это за жизнь, в самом деле? Самой в прачечную белье сдавать, самой забирать. Можно было, разумеется, оплатить доставку, Андрей бы ничего не узнал, ему перекусить некогда, не то что интересоваться какими-то хозяйственными подробностями. Но он же просил: даже в мелочах быть предельно осторожной, папарацци накануне выборов как с цепи срываются.

В прачечной, естественно, оказалась очередь. Ирина Львовна развернула журнал и погрузилась в чтение безумно занудной статьи о внешнеполитических приоритетах России.

– Вашу квитанцию!

Не отрываясь от журнала, она протянула бумажку. Оставалось пробежать буквально последний абзац, в котором заключался главный вывод сухой двухстраничной аналитики.

– Женщина, что же вы не предупредили, что кровь на брюках! Это ж белок! По другой технологии такие пятна убираются. А сейчас уже все. Но тут, правда, незаметно совсем. И все равно жаль, костюм-то хороший. Хотелось бы, чтобы он был безукоризненно чист!

Она растерянно огляделась по сторонам. Рядом девушка, складывает в пакет курточку. Сзади мужичок, разгадывающий кроссворд. Никому нет до нее никакого дела.

Тот самый костюм. Из кармана которого выскользнула заколка. На брюках кровь.

«Неужели? Неужели это Андрей убил Ваню? О господи!» – с отчаянием подумала Ирина Львовна.

Схватив вешалки с костюмами, она бегом бросилась из прачечной.

Ей вслед донеслось:

– Предупреждать надо было! Женщина, да не расстраивайтесь, не заметно же ничего!

* * *

Нет в мире совершенства. Сотрудники белорусских правоохранительных органов – лопухи полнейшие. Искали бомжа, искали – нашли труп. И граждане близлежащих домов – на редкость невнимательные создания. Пришли с работы, врубили телики, уткнулись в тарелки – и хоть трава не расти, никому нет никакого дела до того, что совсем рядом убивают человека. А уж замшевые ботинки на высоких каблуках – вообще полный отстой. Мокрые, заляпанные грязью, ну и гадость.

Так размышляла Лика Вронская, краем уха прислушиваясь к стенаниям следователя Олега Губаревича.

– Надо же, как все сложилось неудачно, – сетовал тот, невольно ежась на пронизывающем ветру в двух шагах от злосчастной помойки. – Судимость ведь у этого Михаила Дорохова погашенная. Участковый, который с ним работал, заболел. А там штат не укомплектован, больше и нет никого в опорном пункте. Поздно все выяснили, поздно приехали. Поздно!

Николай Жигалевич как бы невзначай опустил руку на Ликино колено и пробормотал:

– Слышь, Олежка, ну что теперь голову пеплом посыпать. Работать надо, выяснять обстоятельства. Вот, девушка наша Кирилла Богдановича подозревает.

Лика Вронская кивнула. И убрала руку Николая. Конечно, с такой лапищей на ножке вроде как теплее. Но очень уж темпераментный сотрудник уголовного розыска. Просто аномалия какая-то, от него надо держаться подальше.

– Во всяком случае, Кирилл интересовался этим мужчиной. Он пытался разыскать Дорохова. И теперь Богдановича нет дома. И на работе, – Лика повернулась к Николаю, – наш мальчик не появлялся, ты выяснял.

– Мне было бы проще думать, что в убийстве Петренко – московский след. Что этот ваш Корендо привел сюда убийцу, который охотился за картиной, – в серых глазах следователя мелькнула растерянность. – Но смерть Дорохова свидетельствует о том, что все-таки преступник орудует в Витебске. Лика, так а что там у москвичей? Так же тоскливо?

Вронская не позволила ремарке «так с этого надо было начинать, а не ругать меня за просроченный пропуск и обвинять во всех смертных грехах криминальных репортеров» сорваться с языка. И даже не напомнила, как орал Олег, когда она потихоньку увязалась за вызванным на место происшествия Жигалевичем.

– Там не то чтобы тоскливо, – сказала Лика, после минутных колебаний прислоняясь к Николаю. Он теплый, а к пронизывающему ветру еще и добавилась мелкая холодная пыль, которая хлещет по лицу. – Там все совершенно непонятно. Корендо был настоящим донжуаном, и вокруг него всегда крутилось много женщин. Кто-то обижен, кто-то недоволен в таких ситуациях априори. Незадолго до отъезда в Витебск я познакомилась с женщиной, которая всю жизнь любила Ивана Никитовича. Она мне рассказала, что у Корендо был роман даже с женой сына! Таким образом, у того тоже вроде как есть мотив. Правда, Володя Седов обозвал меня излишне экзальтированной девицей. Может, он и прав. Но я все равно считаю, что ни сына Корендо, ни невестку Дашу нельзя со счетов сбрасывать. Может, его смерть вообще возникла из-за семейных разборок. А картина Шагала тут ни при чем.

– Тогда зачем понадобилось убивать Дорохова? – спросил Олег, клацнув зубами. – Вот же погодка, не приведи господи.

Николай Жигалевич покрепче обнял Лику и заметил:

– А по-моему, расклад очевиден. Петренко и бомжа убил Богданович. А в семье Корендо действительно возникли сложные отношения. Нам в этой беседке ни за что не понять, кто там расправился с антикваром. Но схема примерно такая.

– Ребята, – жалобно заскулила Лика. – А поехали куда-нибудь, а? Я совсем задубела.

Олег Губаревич неохотно поднялся со скамьи.

– Поехали ко мне. Давно пора материалы оформлять. Я еще не пришел в себя. Но, да, здесь холодно. У меня до сих пор руки дрожат, – признался он. – Так меня подкосило это убийство!

Жигалевич посмотрел на Лику и подмигнул:

– Милая, не слушай Олежку! Согреваться лучше не в прокуратуре!

– Знаете, мужики, я вам завидую, – призналась Вронская. – Вам предстоит расследование, и только от вас зависит, будет ли найден преступник. Мне нравится разгадывать чужую логику. Наверное, отчасти поэтому я и детективы начала писать, чтобы почувствовать себя на месте следователя. В реальной-то жизни преступника найти – кишка тонка. Зато в книгах отрываюсь по полной. И все-таки мечтаю: а вдруг когда-нибудь удастся раскрыть настоящее преступление!

* * *

«Мне повезло с главврачом, – думала Нино Кикнадзе, с огорчением отмечая: тормозные колодки ее „Ниссана“ истошно скрипят. Надо ехать на сервис, менять. А сил нет совершенно. – Смерть Ивана меня словно заледенила, лишила четкости мысли».

…Недавно она осознала, что даже работать стала хуже. Инстинкт врача, который никогда не подводил ее, словно исчез, спрятался, стал играть с ней злые шутки. Недавний случай с ребенком в реанимации явился последней каплей. Она до сих пор не могла прийти в себя. Последнее дежурство долго еще будет терзать ее память. И совесть. А ведь все шло нормально. Поначалу. Женщина выглядела вполне здоровой, и все показатели были в норме. И даже УЗИ показывало, что размеры плода не критичные, есть смысл дать роженице родить самой. Тем более она сама так настаивала, умоляла не оперировать, дать ей шанс. Нино сдалась, прислушалась к просьбам женщины, а не к своим профессиональным инстинктам. И ведь кольнуло где-то, что вод многовато, что головка ребеночка может неправильно вставиться. Так и получилось, а женщина все настаивала, все умоляла дать ей еще немного времени, мучилась больше суток. А потом вдруг сердцебиение ребенка сдало. Взлетело вверх, а потом упало настолько, что Нино буквально криком заставила мать подписать согласие на операцию. Хотя уже знала – случилось непоправимое, ребенок страдает, и ее вина, вина врача, отвечающего за здоровье беспомощного комочка, велика. И кого теперь винить? Кого будет винить ребенок, до сих пор находящийся в реанимации с тяжелой асфиксией, за свой неудачный старт в этой и без того нелегкой жизни? Мать, заболевшую идеей естественных родов, или врача, обязанного все предусмотреть, все предугадать…

После этого случая Нино не смогла войти в родовой блок. Все виделись испуганные глаза матери и больной ребенок. Пришлось взять две недели за свой счет. Хорошо, что главврач, Маргарита Витольдовна, все поняла без слов. С кем не бывает. Коллеги должны поддерживать друг друга. Врачебная взаимовыручка. Она не стала задавать лишних вопросов – подписала заявление и молча отдала его.

…Уже в гардеробе для сотрудников родильного дома Нино поняла, что стосковалась по работе. Она тяжелая, часто неблагодарная. Мамочки приходят в роддом и желают, чтобы у них появились здоровые детки. И медики хотят того же и изо всех сил стараются, чтобы все прошло гладко! Но не врачи виноваты в том, что сейчас редкость, когда первая беременность заканчивается родами. Женщины избавляются от нежелательных детей разными способами. Кому-то делают вакуумный аборт, кому-то – инструментальное выскабливание. Вакуум хоть считается легким хирургическим вмешательством в полость матки, но ведь это все равно аборт, срыв гормонального фона, удар по репродуктивному здоровью. Часто мамочки приходят рожать с целым букетом инфекций, передающихся половым путем. Тоже осложнения. А воля природы? Семьдесят процентов выкидышей до 8 недель обусловлено генетическими мутациями плода. Но попробуйте это объяснить родителям, которые горят желанием растерзать медиков за то, что это они якобы не сберегли, не сохранили дитя. Плюс особенности прикрепления плода. Не виноваты врачи в том, что возникает предлежание или отслойка плаценты, это индивидуальные особенности и реакции организма женщины. Не виноваты, но все равно вынуждены оправдываться…

Но на этот постоянный негативный контекст очень быстро перестаешь обращать внимание. Точно так же только что родившая обессиленная женщина, которой зашивают разрывы промежности, шутит, что врач не должен расслабляться, так как скоро она придет к нему еще раз.

Рождение ребенка – великое чудо, наивысшее счастье. Радость не только для матери, но и для врачей. Вот оно, непостижимое, главное. Первый взгляд, первый крик, первая пеленочка, все у малыша впервые…

– Нино Вахтанговна! Кого я вижу! Как хорошо! – обрадовалась заглянувшая в гардеробную акушерка Клара Васильевна. – Борис Семенович на экстренном кесаревом, по «Скорой» привезли. А у нас плановое надо делать. А Игорь опаздывает. Вы как, возьмете?

– Конечно. А в родах есть кто?

– Две мамочки. У одной схватки только начались. Вторая более шустрая, но часа три у нас есть.

– Отлично!

Нино накинула халат, убрала под шапочку волосы, переобулась и пошла в отделение. Возле поста дежурной медсестры толпилась стайка молодежи, и Нино с досадой поморщилась. Студенты, снова и снова, нескончаемый поток. Сто процентов их проведут в операционную на кесарево. Опять придется быть в напряжении. Ребята и девочки падают в обморок пачками. В моргах на вскрытиях так не падают, на полостных операциях держат себя в руках. А кесарево без инцидентов никогда не обходится, даже самое обычное. Надрез на надлобковой складке небольшой, 15–16 сантиметров. Крови не сказать чтобы много, при хирургических операциях на других органах и больше бывает. Но все равно теряют сознание. Подсознательный страх за возможное причинение вреда новой жизни настолько велик, что студентов как будто выключает чья-то невидимая рука. А вот на естественных родах таких случаев меньше. Хотя мамочка не под общим наркозом, кричит, мучается…

«Ладно, хватит зудеть, – рассердилась на себя Нино и прошла в операционную. – И я такой была, и этим детям надо учиться».

Возле умывальника уже склонилась Леночка, и Нино обрадовалась. Она любила эту ассистентку. Умница, все понимает без слов, с ней работать – одно удовольствие.

Завязав бахилы, Нино закатала рукава халата, выскребла руки намыленной щеткой, потом вылила на ладони хорошую порцию антисептика.

Закон жанра – когда руки были идеально вымыты, мучительно сильно зачесалась бровь.

– Где? – спросила медсестра, увидев отчаянную мимику. – Лоб? Брови?

– Бровь, правая, – простонала Нино. – Сил нет, умираю.

Со стола доносились всхлипывания роженицы, живот которой обрабатывали йодом. Анестезиолог склонился над мамочкой.

– Сейчас будет укол. И вы заснете. А проснетесь уже мамой. Все пройдет хорошо, не волнуйтесь.

Когда медсестра затянула живот женщины простыней, оставив лишь небольшое пространство, где будет проводиться операция, в операционную гуськом вошли студенты.

Первое соприкосновение скальпеля с кожными покровами они мужественно пережили. Но когда Нино сделала надрез ножницами пузырно-маточной складки брюшины в месте ее наибольшей подвижности, одна из медсестер мгновенно метнулась к молодежи. Боковым зрением Нино увидела, как та очень вовремя подхватывает девочку, невысокую, худенькую, стоявшую слева от столика с инструментами.

Тем не менее кесарево было проведено без осложнений. Через час прошли такие же идеальные роды. Она приняла девочку, три килограмма, здоровенькую, голосистую.

После обеда нервы Нино изрядно помотала женщина, которая на схватках орала так, словно у нее уже начались потуги.

Таким бесполезно объяснять, что проведено обезболивание, но полностью обезболить роды нельзя, так как замедляется родовая деятельность. Что применение эпидуральной анестезии, минимизирующей болевые ощущения, кроме того, что вызывает осложнения, еще и невозможно в обычном роддоме технически. Возле каждой мамочки анестезиолога не посадишь, нет столько ставок в родильном отделении. А сколько препарат стоит, а катетеры какие дорогие…

Бессмысленно напоминать, что раньше, в советские времена, схватки вообще не обезболивались. И что если теперь роженицы лежат на кроватях и слегка покрикивают, то раньше они возле этих кроватей ползали, подушки грызли. Все это бессмысленно. Не услышат, не поймут. Ведь даже в обычной очереди женщины ведут себя по-разному. Кто-то спокойно книжку читает, кто-то скандалит. А тут роды, боль, стресс, гормональный фон зашкаливает. В родовой палате порой такие страсти кипят – мама дорогая.

С мамочками-писклявками вариант разговора один – сидеть возле кровати, успокаивать, уговаривать.

К вечеру Нино совершенно выбилась из сил. И была абсолютно, безмятежно счастлива.

Но потом, переодевшись, помрачнела, сникла. Вечер. Надо ехать в частный медицинский центр. А туда редко какая женщина приходит на обычный осмотр. Нет, бывают, конечно, и те, кто раз в полгода показывается, анализы сдает. Но это исключение. А правило – вакуумы, вакуумы, вакуумы. Сплошным потоком. Не привыкнуть к ним.

Нино убеждала себя, что это выбор женщины. И что она как врач должна сделать все для того, чтобы вред операции был минимальным, чтобы женщина могла потом и выносить, и родить. Убеждала, убеждает. Безрезультатно…

До медицинского центра она добиралась на метро. Так быстрее, Москва стоит в пробках, а опаздывать нельзя. Хочешь подрабатывать в частной организации – изволь быть пунктуальной.

Мраморные сверкающие полы, золотые ручки, идеально прозрачные стекла. Обстановка частного медицинского центра вызвала привычное раздражение. В таких бы условиях женщинам рожать. А так… пышная похоронная контора. Проведенные по высшему разряду похороны – все равно похороны.

Возле ее кабинета уже сидело несколько женщин. Высокая худенькая брюнетка поднялась с диванчика, и сердце Нино оборвалось.

Та самая девушка.

Жена Филиппа, любовница Ивана. Даша.

Пришла к ней на прием…

– Здравствуйте, – девушка пытливо уставилась в лицо Нино. – Мы с вами встречались? Ваше лицо кажется мне знакомым.

«В семейном альбоме оставались фотоснимки. Если Иван от них не избавился, то ты могла их увидеть», – мрачно подумала Нино и с досадой закусила губу.

Руки дрожали. Вставить ключ в замочную скважину все не получалось.

– У вас большой опыт? Простите за вопрос, но я волнуюсь. Я на вакуум. Это не больно?

– Вон отсюда, – услышала Нино собственный голос. – Вон отсюда немедленно!

Ее мысли путались. Ребенок Ивана? Филиппа? Еще кого-нибудь, с кем ушлая девица кувыркалась в постели? Такое возможно, не похоже, чтобы Даша придерживалась хоть каких-то моральных правил. И все-таки есть вероятность того, что она носит Ванино дитя. Нет!!! Пусть кто-нибудь другой убивает его!!!

– Но почему? Почему?! – На Дашины глаза набежали слезы. – Я уже настроилась. Не понимаю, в чем причина.

Очередь негодующе зашумела.

– А мне вы будете вакуум делать?

– А я тоже на аборт!

Неподатливая дверь наконец открылась. Нино заскочила в кабинет, щелкнула замком и разрыдалась. Потом пол вдруг почему-то взметнулся к лицу…

* * *

«Я пропала, – подумала Даша Гончарова, нервно пролистывая старый тяжелый альбом с семейными фотографиями. – Я пропала, сомнений нет. Эта она, та самая врачиха из медицинского центра. Вот она рядом с матерью Филиппа, а на этом снимке вместе с Иваном. Она постарела, но это то же лицо, крупный нос с горбинкой, гладко зачесанные волосы. И я сто процентов видела ее раньше. Возле дома Ивана».

Первые смутные подозрения появились у Даши еще в клинике. Поэтому она передумала жаловаться на возмутительное поведение врача, даже не стала требовать возврата уплаченных за операцию денег. Просто забрала пальто в гардеробе, оделась и ушла.

Вакуум ей сделали буквально в двух шагах от центра, где работала ненормальная докторша. Не пришлось брать такси, не возникло необходимости куда-то звонить. Броская яркая реклама находящегося по соседству медицинского учреждения сразу же привлекла Дашино внимание.

Анализы у нее были на руках, так что уже через час с ребенком все было кончено.

Вернувшись домой, она полежала пару часов на диване, постанывая от ноющей боли внизу живота.

Филипп накануне очень кстати опять уехал в командировку на Украину, это избавляло от необходимости скрывать свое отвратительное самочувствие.

– Да и вообще, хорошо, что его нет, – сквозь зубы цедила Даша, прижимая ладонь к животу. – Ненавижу этого ублюдка! Из-за него пришлось делать вакуум. Сейчас, видите ли, не время заводить детей. А убивать их – время?! Я никогда себе этого не прощу. Не могу, не могу, это невыносимая боль, не только физическая… Но нет, я поняла: говорить Филиппу о беременности нельзя. Слишком рискованно. Его насторожили вопросы следователя. После рождения ребенка он мог потребовать проведения экспертизы. Скорее всего, отцом оказался бы Иван. Мы никогда не успевали подумать о контрацепции. Это был не занудный супружеский секс. Но если Филипп все узнает, тогда точно развод, мы с дочкой на улице. Прости, малыш… Я должна думать о дочери…

Когда боль чуть притупилась, Даша сходила к живущей в соседнем подъезде няне, забрала у нее Светланку. И, приготовив ужин, как обычно, стала торговаться со своим упрямо не желающим питаться ребенком.

– Ты съешь рыбку, а потом получишь шоколадку.

Дочь хитро щурила блестящие глазки:

– Сначала шоколад. Потом я все скушаю. Мамочка, правда, скушаю.

– Я тебя отдам няне, – пригрозила Даша. – Насовсем. И на Кена для своей Барби тоже можешь не рассчитывать!

Этот трехчасовой ужин всегда выматывал их обеих. Зато засыпала Светочка, схомячив вожделенный шоколад, мгновенно. Даша уложила дочь, чмокнула пухлую нежную щечку и задумалась.

Перекошенное от ярости лицо сумасшедшей тетки казалось таким знакомым…

Она долго мерила шагами кухню, пытаясь вспомнить, где она могла видеть эту женщину.

Но несколько дней все попытки оставались совершенно безуспешными. Пока Даша не догадалась просмотреть последние снимки с корпоративных вечеринок в офисе Филиппа. А потом она добралась и до старого семейного альбома.

«Н. Кикнадзе и я», – значилось на обратной стороне фотографии, где мама Филиппа приобнимала девушку с восточными чертами лица за талию.

От этой надписи Даша похолодела. Она метнулась в прихожую, отыскала записную книжку мужа.

Так и есть. Память не подвела. Первая же запись на букву «К»: Кикнадзе Нино. Номер телефона, адрес.

«Она знала Ивана. Она знает Филиппа, – с тоской подумала Даша. – Я точно пропала…»

ИЗ ПИСЬМА МАРКА ШАГАЛА

от 14 июня 1920 года:

Губотдел просвещения систематически выписывает мне оклад 4800 р., в то время, когда инструктора и др., в свое время мною же приглашенные на службу, получают 8400р. (в основном).

Такое положение вещей не дало б, конечно, мне жить и работать в Витебске. Я не только материально теряю, но морально оскорблен. Ужели я, основавший здесь Витебское народное художественное училище, заведующий и профессор-руководитель его, работающий с Октябрьской революции в Витебске в области художественного просвещения, не заслужил того, чтобы получить хотя бы инструкторского оклада. Если Комиссии признают за мной работоспособность хотя бы школьного инструктора, я прошу выписать мне разницу.

Заведующий секцией изобразительных искусств,заведующий Витебскимвысшим народным художественным училищем,профессор-руководитель художественной мастерской М. Шагал.[26]

Авигдор Меклер любовно расправил извлеченное из урны письмо, сложил его и опустил в нагрудный карман пиджака. Просто отлично, что в текст документа вкралась пара ошибок. Секретарь скомкал бумагу и отправил ее под стол. Никто не знает, что поздно вечером Авигдор всегда заглядывает в урну. Ах, сколько приятных известий получено таким способом!

Хотя вначале, конечно, пришлось с досадой поскрежетать зубами. Пока революционеры, заседавшие в различных комиссиях, помнили, кто назначил Мойшу на эту должность, отношение к его деятельности было исключительно восторженным.

Но все эти большевики – народ ненадежный. Сегодня они есть, а завтра их нет. О том, что Сегалу благоволит сам Луначарский, в Витебске очень быстро забыли. Авигдор это понял, когда в тюрьму посадили тещу Мойши. Тот сразу же помчался в Москву, долго хлопотал, забросил своих учеников.

А потом началось резкое осуждение его работы и искусства.

Революционеры! Что они понимают в живописи! Даже ненависть не позволяет Авигдору не видеть совершенный абсолютный талант. Но холсты руководителя училища стали высмеивать чиновники. Те, которые ничего не понимали в живописи, но от которых зависело все.

Ах, как приятно извлекать из мусорного ведра осуждающие письма! Никто не может взять в толк, почему на картинах революционного художника летают люди и коровы. Теперь еще вот это волнующее известие. Оказывается, Мойше урезали жалованье.

«Очень хорошо, – улыбаясь, подумал Авигдор Меклер и машинально погладил карман пиджака. – Мне было больно смотреть на его успехи. К счастью, они быстро сменились неудачами. И что-то мне подсказывает: это лишь начало. Как же хорошо, что в училище появился такой человек, как Малевич!»

…Не знать, кто такой Казимир Малевич, было невозможно любому, мало-мальски интересующемуся живописью.

«Черный квадрат», зарождение теории супрематизма – все это будоражило художественную среду еще до того, как большевики захватили власть. А уж после революции, сметавшей прежнюю жизнь неуправляемым смерчем, Малевич со своей теорией «нового искусства» оказался весьма кстати.

Сам Мойша живопись Малевича на дух не переносил. Откуда Авигдору это известно? Да помилуйте, какой тут может быть секрет! Когда Сегал, обсуждая кандидатуры преподавателей, так прямо и сказал на предложение Веры Ермолаевой:[27]


– Есть ли ценность в его работе? Сможет ли он стать хорошим учителем для наших ребят? Я спрашиваю вашего мнения, потому что мне кажется, будто бы нет никакого смысла в его мазне.

Что тут началось! Оказалось, среди преподавателей немало поклонников авангардизма. И они принялись рьяно защищать Малевича. Даже Авигдор сказал пару нейтральных фраз. Что Мойше не по нраву – то ему в радость.

А Сегал – человек великодушный, справедливый. Других умеет слушать. На лице директора художественного училища читалось: не хочет он видеть Казимира в Витебске. И все равно позвал. Потому что большинство придерживалось другого мнения, а Сегал в таких ситуациях руководствовался чем угодно, только не имеющейся у него властью.

«Чтоб он сдох, этот недоносок, тоже мне благородный выискался, – привычно застучало в висках, – ненавижу его, ненавижу…»

Ненависть давно мешала ему спать. И жить, по большому счету, тоже. Огонь невероятно сильного раздражения вспыхивал при малейшем успехе Мойши. И Авигдор испытывал двойственные чувства. С одной стороны, ему хотелось бы позабыть о Сегале навсегда. С другой – он с пристальным интересом старался узнать о его жизни как можно больше. Не было более внимательного взгляда, направленного на директора народного художественного училища, чем взгляд Авигдора. От него не укрывалось ничего: примечалась и прядь седины в шапке кудрей, и благоговение перед Беллой, и радость Мойши, и горе, и каждая морщинка, всякий жест.

Меклер ничуть не удивился, осознав: он у дверей мастерской Сегала. Но когда вошел внутрь – едва сдержал крик ужаса. Перед мольбертом с незаконченной работой Мойши на коленях стояло привидение.

И оно бормотало, бормотало. До Авигдора донеслось отчетливое:

– Матка боска, от пенкна паненка!

«Польский? – удивленно подумал Меклер. – Ничего не понимаю…»

Он попятился назад к двери. Но тонко пискнула половица, и существо, восхищенно молящееся у мольберта, на котором парила Белла, быстро обернулось. В полумраке забелело мужское лицо. Широкие брови, тяжелый взгляд из-под нависающих бровей, тонкие-претонкие губы.

Знакомые черты, испуганно думал Меклер, очень-очень знакомые. Он совершенно точно уже когда-то обращал на них внимание и даже решил, что эта голова напоминает четкий правильный прямоугольник. Не иначе как это поклонник творчества Сегала. Возможно, где-то мельком уже замеченный.

– От таленавитый пан директор! – сказал мужчина и протянул ладонь: – Казимеж.

Желание треснуть себя по лбу возникло сильное, но Авигдор сдержался и, представившись, пожал руку Малевича. Конечно же, это он! Как было не узнать эту вечную его рубаху навыпуск, неизменно подпоясанную грубой веревкой, эту крестьянскую, совсем простую шапку-пирожок, с которой художник не расстается в любую погоду.

Авигдор встречал Малевича в Москве и в Санкт-Петербурге. Тогда он тоже производил очень странное впечатление. Дернул его, совсем незнакомого человека, за рукав и принялся лаять, словно собака. Натурально! Как собака! А потом спросил:

– Вам понравились мои стихи?…

Стихи… Не стихи – набор звуков, слогов, ну бессмыслица же!

А теперь вот – на коленях у мольберта. Странный человек. Непредсказуемый.

– Какой талант! – прошептал Казимир Малевич и поежился от холода. Мастерская к ночи выстывала, как склеп. – Он будет очень известным, ваш пан директор. Конечно, когда есть возможность, отчего ж не выучиться…

Его как прорвало во время той случайной встречи. Авигдор слушал сбивчивый рассказ Малевича и поражался: до чего же похожа судьба Казимира на путь Мойши. Впрочем, похожа, да не похожа. Оба из нищих семей, оба понимали: рисование – не только искусство, но и наука, а науку следует терпеливо постигать. Но если Мойша, сцепив зубы, искал себя, искал возможность посещать разные школы, видеть работы самых разных художников, то Казимир… Он лишь мечтал об этом. И изучал технику живописи не в Париже, а в Москве, во время редких осмотров частных коллекций. А частная коллекция, какой бы богатой она ни была, – это все равно не Лувр.

– «Руанский собор, восход солнца»! Штрихи, мазки, пятна, капли света. Я стоял перед этой картиной Моне и не мог на нее наглядеться, – говорил Казимир Малевич, и глаза его горели лихорадочным блеском. – И я стал писать точно так же, в такой же манере. Моя «Церковь», «Белье на заборе» – это дыхание Моне, я прочувствовал его всего. Но потом понял – каким бы талантливым ни был художник, если он пишет то, что видит, – он бездарность. Все состоит измельчайших частиц. Художник пишет ветку дерева, а листья-то опадают. Так исчезают храмы. Высыхают реки.

Авигдор тихо заметил:

– Но все это остается на картинах!

– Вам нужен костюм Рамзеса III? Нет! В шкаф его! В театр! Новое искусство должно быть вечным!

«Подражатель, – понял Меклер, уже не прислушиваясь к речам возбужденно размахивающего руками Малевича. – Подражатель, в котором есть силы делать что-то свое. Силы есть, желание есть. А вот способностей нет. Как у меня. Не дано… Или знаний нет, без них тоже никуда. И вот он придумал свою теорию. Но только чего она стоит, если ее автор от восхищения опускается на колени перед гением Сегала? Работы Мойши – даже не костюм Рамзеса. Это то, чего нет и никогда не было, это фантазии, это выдумка. Но она трогает. Мойша пишет своей душой. И душа любого, кто взглянет на полотно, не останется безучастной».

– Вы хотите его убить, но у вас не хватит решимости. Вы все равно убьете, но потом… Зависть вас строго и мучительно накажет. Случится именно то, чего вы больше всего боитесь!

Глаза Малевича были полуприкрыты. В полумраке Авигдор явственно различал белые полоски в прорезях век. Голос Казимира звучал ровно, безо всякого выражения, и это пугало даже больше, чем содержание речи.

Но буквально через минуту интонация изменилась. Откашлявшись, художник с любопытством поинтересовался:

– Я говорил сейчас что-то, да?

Меклер обессиленно кивнул.

– Верьте мне. Когда такое начинается, я ничего не помню. Но, говорят, многое сбывается.

«Не приведи господь, – с ужасом подумал Авигдор и вздрогнул. – Да! Да-да-да. ЗАВИСТЬ. Вот оно, зависть. Даже мысленно я почти не называл этого слова. Это то, что в моей крови, плоти, мыслях. И он – Казимир – он точно такой же. Поэтому он понял меня. И поэтому мне так нравится говорить с ним…»

После той ночной беседы Авигдор и Казимир очень сблизились. Не в силах писать настоящих, хороших картин, Малевич всю неуемную энергию отдавал теории, и ученики ходили за ним толпами, открыв рот.

Можно ли осуждать детей за то, что они интересуются человеком, требующим считать всех профессоров-академиков инвалидами? А его идея созвать экономический совет пятого измерения для ликвидации всех старых искусств! Малевич требует освободить время из рук государства и обратить его в пользу изобретателей. Признать труд пережитком старого мира насилия. Считать солнце костром освещения…

Да, лучше слушать такие теории, чем рисовать натюрморты. Ученики Сегала переходили к Малевичу, а тот блаженствовал, и лишь Авигдор понимал почему.

Он не мог увлечь картинами так, как увлекал Сегал. Но Малевич все равно покорял души, пусть не при помощи холста, но покорял. А хотел бы живописью, конечно. И не мог. В этой западне уже давно мучительно долго бился Авигдор Меклер…

…В темноте работы Казимира Малевича были едва видны.

Чернота ночи, темная палитра. Энергия бессилия и безысходности. Вот что увидел Авигдор в мастерской основателя супрематизма.

Бросив последний взгляд на холст с красным овалом, вспоротым черным крестом, Меклер осторожно закрыл за собой дверь.

Он шел в свою комнату, поглаживал через карман пиджака бумагу и твердо знал, что уснет, уснет быстро и крепко.

Мойше уже стали меньше платить. Все ученики сбежали к Малевичу. По сути, о директора народного художественного училища вытирают ноги. И вот если Сегал сообразит покончить жизнь самоубийством… Может, тогда Авигдор заживет наконец спокойно, без ежесекундной сильной боли, разъедающей душу, как кислота?

На красивом лице Меклера появилась улыбка. Замечтавшись, он прошел мимо собственной комнаты и чуть не вошел в жилье своего заклятого друга…

* * *

Желание срочно уехать из Витебска появилось внезапно. И причин его возникновения Лика Вронская не понимала совершенно.

Да, с одной стороны, события последнего дня вряд ли можно назвать приятными. Каким бы человеком ни был Михаил Дорохов, он мертв. Убийца где-то рядом, заметает следы. Есть от чего заволноваться, но… Именно заволноваться. А откуда все же такая паника? Липкий безотчетный страх? Стремление оказаться за рулем верного «фордика» и помчаться в Москву, прямо теперь, посреди ночи?..

Лика Вронская сидела в холле гостиницы, обессиленная, напуганная. Чего бояться? Николай Жигалевич подвез ее прямо до дверей, проводил к стойке, пошутил насчет наличия ключа к номеру и отсутствия ключика к сердцу. И лишь тогда попрощался.

Ему можно позвонить. Прямо сейчас. Но как объяснить причины этого сковывающего движения ужаса?

«Я скоро умру, – вдруг подумала Лика, машинально наблюдая за тем, как полная крашеная блондинка оформляет регистрационную карточку. – Это совершенно точно. Я скоро умру, и все закончится. И больше ничего не будет: ни книжек, ни редакции, ни любви. Все закончится…»

Она никак не могла отделаться от ощущения, что за ней наблюдают. Но в холле все были заняты своими делами. Менеджер вручил ключи от номера новой гостье, двое мужчин в строгих костюмах негромко переговаривались, официант принес им по бокалу вина. Лика уставилась в огромные черные окна, пытаясь рассмотреть сквозь ночь пронзительно голубые глаза Кирилла Богдановича. Но в сумерках угадывались лишь съежившиеся фигуры случайных прохожих.

Звонок сотового телефона заставил Лику на секунду вздрогнуть. Но, посмотрев на номер абонента, она сразу же улыбнулась.

Маня! Подружка, писательница. Она пишет самые лучшие иронические детективы. И точно так же лихо видоизменила свое роскошное претенциозное имя. Марианна стала Маней. Анжелика превратилась в Лику…

– Лика, ты куда исчезла? Почему до тебя не дозвониться? В Париж вернулась? – затараторила подруга. – А я постриглась! У меня симпатичная такая лысинка!

Лика мгновенно почувствовала себя лучше. Светлая Манина энергетика домчалась до Витебска и если не смыла безотчетный страх полностью, то сделала его менее мучительным.

– Нет, Мань, я не в Париже. И не в Москве. В Витебске. Тут что-то непонятное творится.

– Ну вот, я так и знала, – расстроилась Маня. – Ты мне снилась. Плохой сон. Я видела, что тебя караулит какой-то гоблин. Короче, ты это… не теряй бдительности, хорошо?

Упавшим голосом Лика пообещала:

– Хорошо.

Значит, все точно. Она не ошибается. Что-то должно случиться. Об этом вопит ее интуиция. Об этом же предупреждает Манечка.

Писательство расширяет рамки привычного сознания. Творчество позволяет заглянуть в какой-то параллельный мир. Там есть все. Уже написанные книги, события, которые сбываются, придуманные герои, которых встречаешь в реальной жизни.

И если от собственных плохих предчувствий Лика бы еще смогла отмахнуться, то после Маниного звонка уже не сомневалась: ей суждено стать следующей жертвой. На эмоциональном уровне приговор вынесен. Готовится к осуществлению. Они обе это почувствовали. Надо срочно что-то делать.

Попрощавшись с подругой, Лика прижалась к спинке дивана и закрыла глаза.

На секунду ей вдруг захотелось рассмеяться. У Мани все злые люди – гоблины. И в книгах, и в речи.

Потом она сосредоточилась, пытаясь понять, откуда к ней подкрадется смерть. Неужели все-таки подкрадется? А если прямо сейчас подняться в номер, собрать вещи и уехать?

«Там, – пронеслось в голове, – там, в номере, именно теперь. Я оттуда просто не выйду…»

Из темноты комнаты выпрыгнет смерть. Это Вронская поняла совершенно отчетливо, в номер подниматься нельзя, решительно нельзя, так как там опасность.

Свои дальнейшие действия Лика осознавала плохо. Инстинкт жизни погнал ее к регистрационной стойке, заставил обратиться к портье.

– У меня проблемы. Замок двери заклинило. Я не могу войти в свою комнату. Пожалуйста, помогите мне, – услышала она свой голос.

– Хорошо, – парень улыбнулся. – Я скажу дежурной по этажу.

– Нет! Дежурная по этажу что, слесарь?

Через пять минут Вронская в обществе молодого мужчины стояла у дверей своего номера.

– Странно, замки у нас новые, никаких проблем никогда не возникало.

– Все когда-то бывает в первый раз…

– Но смотрите, – мужчина легко повернул ключ и приоткрыл дверь, – все же в порядке.

Сердце Лики готово было выпрыгнуть из груди.

– Подождите. Не уходите. Посмотрите еще балконную дверь. Проходите же!

– Девушка, да что вы мне голову морочите! У вас там стеклопакеты стоят!

Втолкнув мужчину в номер, Лика щелкнула выключателем и быстро осмотрелась по сторонам.

Из приоткрытой балконной двери тянуло холодом.

– Стойте! Не трогайте здесь ничего! – закричала Лика. – Я ошиблась, с балконом все в порядке, это я сама оставила дверь открытой.

Слесарь промолчал, но выражение его лица лучше всяких слов свидетельствовало: у барышни с головой проблемы.

Дождавшись, пока мужчина уйдет, Лика выбежала в коридор и достала сотовый.

– Коля! У меня в номере кто-то был! Я оставляла открытой только форточку, а теперь еще и балконная дверь распахнута настежь. На ручке могут остаться отпечатки пальцев…

– Иди в холл и жди, – распорядился Жигалевич. – Только что видел, как криминалист уехал на очередной труп. У меня тоже запарка. Но что-нибудь придумаем, не расстраивайся.

Под утро выяснилось: на ручке балконной двери нет ни одного отпечатка. Зато возле гардероба имеется несколько засохших ивовых листьев. Ими завален большой общий балкон, проходящий по всему второму этажу, в том числе и возле окон номера Лики.

– Ты уверена, что не выходила на балкон? – сонным голосом поинтересовался криминалист, потирая покрасневшие глаза. – Потому что шторы хоть и тонкие, но они до пола. А они стали бы преградой для листьев, заброшенных в номер порывом ветра.

– Я не выходила на балкон, – твердо сказала Лика. – Не знаю, кто здесь был. Возможно, Богданович. Скорее всего, он. Но кто бы ни был тот человек, он приходил явно не с добрыми намерениями.

– Ну как же, а вдруг это тайный поклонник? – Жигалевич улыбнулся. – Взаимности от тебя не дождешься. Вот он и решил: если гора не идет к Магомету…

– Хватит! – Лика закрыла чемодан с вещами. – Мой единственный поклонник в этом городе – ты. А в номере был убийца. Знать бы только, что его так напугало? Я сотню раз вспоминала подробности разговора с Богдановичем и все равно не понимаю, что же такого провоцирующего было в моих словах? Впрочем, это все не важно. Мне надо вернуться домой. Иначе…

– Иначе что? – расстроенно спросил Николай.

– Иначе, – Лика чмокнула небритую щеку, – у тебя опять появится работа…

* * *

После джипа сидеть за рулем «Жигулей» Кириллу Богдановичу не нравилось совершенно. Машина ему досталась старая, побитая. А на что еще можно рассчитывать, когда выбираешь автомобиль в спешке? И вот выясняется: истошно визжат тормозные колодки. Не работает левый поворотник. Печка жарит с таким остервенением, что даже без куртки пот градом льется. Но больше всего напрягает, что какой-то «Форд», да еще и с московской девкой за рулем, то и дело исчезает далеко впереди на черной ленте трассы. На «хвост» ему не сядешь, девица заметит. Но даже если бы можно было ехать вплотную, маловероятно, что «Жигули» достойно выдержали бы гонку.

Кирилл вдавил в пол педаль газа, убедился, что голубой бампер с московским номером находится в поле зрения, и вздохнул.

От разлуки с джипом у него щемило сердце. Но выхода не было – пришлось избавляться от машины срочно, отдавая ее за полцены. Перекупщик настолько обалдел от предполагаемой прибыли, что даже согласился повременить с оформлением, забрал автомобиль, который даже не был снят с учета.

Но что было делать? Милиция ищет Кирилла. Приходили в музей, заглядывали в общежитие, возможно, звонили на сотовый. Официального объявления в розыск вроде пока не было. Но если ищут, то тачка – лишняя ниточка. Оборвать ее! Потому что нет у Кирилла планов встречаться с ментами. Перед ним сейчас стоят совершенно другие цели и задачи.

– Картина Марка Шагала должна вернуться в Беларусь, – прошептал Богданович, смахивая со лба слипшиеся влажные волосы. – Я очень много сделал для того, чтобы полотно было обнаружено. И теперь я ни перед чем не остановлюсь. Кто, если не я?

…Творчество великого художника покорило Кирилла мгновенно и оглушительно.

Урок по культуре Беларуси. Весна, сирень дурманит голову, на парту так и сыплются записки от влюбленных одноклассниц. Но все это вдруг утратило прелесть, значение, смысл. Взгляд приклеился к картине в альбоме, который показывает учительница. Репродукция не очень качественная, размыт силуэт парящей в небе черноволосой женщины, нечетко ее лицо. Но все. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Потому что взмываешь, летишь по небу, и теплое море счастья ловит солнечных зайчиков, и от пьянящего восторга кружится голова.

Через месяц Кирилл знал о Шагале все. Но ни подробности биографии художника, ни мемуары Марка Шагала и Беллы Розенфельд, ни изучение каждого штриха на картинах не позволили понять причин появления гения на клочке провинциальной, отведенной для изгоев, которым тогда было еврейство, земли. Это изумляло. Интриговало. Не давало заснуть…

Все изменилось. Закончились ночные прогулки с девочками, песни под гитару, тренажерный зал до умопомрачения. Появились другие приоритеты: химия, физика, алгебра. Ненавистные предметы, по которым раньше выше тройки Кирилл ничего не получал (и те учительницы ставили за красивые глаза и широкие плечи), стали любимыми. Для поступления в Академию искусств нужен хороший аттестат. И все, что помогало посвятить жизнь гениальному художнику, автоматически стало рассматриваться со знаком плюс.

Он шел к своей цели, как танк, сметая все преграды, без жалости отказываясь от многочисленных соблазнов. И при этом изначально понимал: выбранная профессия никогда не позволит ему обеспечить нормальный уровень жизни. Нельзя за зарплату искусствоведа жить, ни в чем себе не отказывая, нельзя помогать родителям, младшей сестренке, готовящейся поступать в столичный вуз.

Кирилл начал подрабатывать, еще не сдав все экзамены на выбранном факультете. Чем он только не занимался! Сторожил по ночам детский садик, подметал улицы, снимался в рекламе. Пытался заработать мелкой коммерцией, закупал для торговых палаток товар на оптовых рынках. Но очень быстро понял: даже мелкое предпринимательство требует массы времени, и от этого страдает учеба.

«Отыщу другой вариант, – решил Богданович. – Который не будет мешать мне становиться профессионалом в любимом деле…»

Этот денежный вариант очень долго не находился. Лишь только когда Кирилл, закончив Академию, переехал в Витебск и устроился на работу, о которой всегда мечтал, – в Дом-музей Марка Шагала, появилась возможность не считать каждую копейку.

– Молодой человек, подождите!

Кирилл едва не отмахнулся от схватившей его за рукав девушки. Либо знакомиться будет, либо приглашать на кастинг в модельное агентство. И к чему это все? Объектов для приятного времяпрепровождения у него более чем достаточно. И визиток агентств – как грязи, только вот платят за рекламу очень мало.

– Я хочу предложить вам работу. Вы подойдете, я уверена!

Первым делом Кирилл поинтересовался:

– Работа высокооплачиваемая?

– Да, – заверила девушка и хихикнула. – И очень приятная! Меня Тамарой зовут.

Он согласился сесть в алую «Мазду» девушки, выехать за город. Там, на небольшой уютной даче, Тамара и познакомила его с Сергеем. Тот не стал ходить вокруг да около. Почесывая лысеющий лоб, прямо сказал:

– Снимаем «клубничку», гонорары для актеров высокие. Если интересует – раздевайтесь. Справку от врача принесите. И не волнуйтесь, наши девочки здоровы.

Кирилл с сомнением осмотрел довольно скромный интерьер. Но цифры гонорара впечатляли. Имело смысл все уточнить.

– Никаких извращений? Ни гомосексуализма, ни педофилии, ни прочей дряни?

Сергей пожал плечами.

– Ну, разве что групповой секс. Все в рамках приличий.

– Мое лицо будет в кадре? – озабоченно поинтересовался Кирилл.

– Да. Еще бы. Такие лица, как у вас, должны быть в кадре! Но продукция уходит в Европу, поэтому шанс, что кассету увидят ваши знакомые, минимален.

Богданович долго сидел в кресле-качалке, смотрел на тлеющие в камине дрова. Какие-то моральные аспекты этой ситуации Кирилла не волновали. Он холост, постоянной девушки нет, так что ни перед кем нет никаких обязательств. Конечно, будет неприятно, если порнушку с его участием увидят знакомые или родители, но это не смертельно. Выкрутится, наврет что-нибудь. Смущали деньги. Очень хорошие деньги. Кирилл не был особым знатоком рынка этой продукции, но подозревал, что предложение превышает спрос. Тем более, если, как говорит Сергей, кассеты идут в Европу, а уж там вообще не знают, что такое дефицит в любой области…

– Давай, соглашайся. Мы устроим такое, – Тамара томно облизнула губы. – Тебе понравится!

«Я еще не трахался перед камерой, – уныло подумал Кирилл. – Но подозреваю, что удовольствие это – ниже среднего. И вообще, у меня никогда не было проблем с тем, чтобы найти девушку. Другая проблема – как бы от них отбиться».

– Вижу, вы сомневаетесь, – Сергей поднялся с дивана, вставил в видеомагнитофон кассету. – Вы можете посмотреть наши фильмы. Я хороший режиссер. И хочу зарабатывать приличные деньги. Правда, – я заметил, как вы скептически разглядывали дачу, – тратить я их предпочитаю за границей. Не надо шокировать обывателей. Чем меньше внимания привлекает наш бизнес, тем лучше. А чужой достаток раздражает. Мне бы очень хотелось, чтобы вы согласились. У вас выигрышная, невероятно выразительная внешность. И вы об этом, кстати, прекрасно осведомлены.

Сергей что-то еще говорил, но Кирилл его уже не слышал. Он, которого всегда смешили порнофильмы, не мог оторвать глаз от экрана! Режиссер ничуть не преувеличивал уровень своего мастерства. Это было кино экстра-класса. Стильное, красивое, и… возбуждающее. Не разбирающийся в подробностях кинопроизводства Кирилл не понимал, как делается эта красота. Но то, что это настоящее искусство, он осознал совершенно четко. Ассоциативная связь с ласкающими друг друга героями возникала мгновенно. Кириллу казалось, что это в его постели находится постанывающая брюнетка, что это его руки исследуют изгибы ее тела…

– Я согласен, – сказал он смущенно. В джинсах вдруг стало горячо и тесно. – Вы действительно профессионал.

Через полтора года он всерьез задумался о покупке квартиры. Но цены на недвижимость, как назло, сошли с ума, и накопленных денег стало не хватать на однокомнатную квартиру в обычной хрущевке. И тогда Кирилл купил себе подержанный джип, решив, что приобретать комнату нет смысла, его устраивает общежитие, из которого всегда можно сбежать к очередной милашке.

…И вот любимый внедорожник пришлось срочно продать перекупщику, отправиться в путь на разбитых «Жигулях».

Но, напряженно вглядываясь в замазанную туманом трассу, Кирилл думал только об одном. Не упустить «Форд». Найти картину Шагала. Вернуть своей стране, разбудившей талант, работу лучшего из своих сыновей. И ради этого можно без малейших колебаний пожертвовать всем…

Появлявшиеся посты российского ГИБДД Кирилл проскакивал без проблем. То, что «Жигули» далеки от идеала, он понял сразу. Но на них были российские транзитные номера, нотариус лишь за солидную купюру согласилась быстро оформить доверенность.

Возможно, он едет в угнанной машине. Не исключено, она в розыске, и преимущества российских «транзитников» очень скоро станут проблемой. Но пока Кирилл мчался в Москву и был совершенно, абсолютно счастлив…

* * *

Надо успокоиться, думала Ирина Львовна. Успокоиться, все осмыслить. Но как можно не волноваться? На брюках Андрея кровь! Все мысли вертятся вокруг этого. Дрожат руки, сжимающие руль. Дрожат ноги на педалях «Лексуса». Машина рычит, как раненый зверь, то срывается с места, то еле едет…

С горем пополам добравшись до дома, Ирина прямо в прихожей бросила пакет, который ей вручили в прачечной. Костя что-то прокричал из своей комнаты, но общаться с сыном Ирина Львовна была не в состоянии.

Она промчалась в ванную, закрыла дверь на защелку, включила воду и опустилась на край джакузи.

Спокойно. Мог ли Андрей случайно испачкать брюки?

Он увлекается футболом, входит в состав парламентской футбольной команды. Иногда после тренировок на ногах мужа появляются ссадины. Но… Уже больше месяца он не тренировался. Так что этот вариант не подходит.

Еще Андрей Петрович играет в теннис. На теннис супруг ездил сравнительно недавно, дней десять назад. Но если бы поранился – обязательно попросил бы йод, зеленку, перекись водорода. Что угодно. Он заботится о своем здоровье, и теперь особенно, так как на носу выборы, и надо быть в форме. Андрей обязательно бы сказал о травме. Все лекарства сто лет находятся в шкафчике на кухне, но муж ни за что не стал бы обрабатывать рану сам. Он просто не отыскал бы ни йода, ни ваты, ни бинта. А если бы обратился к врачу – была бы повязка, ее Ирина заметила бы всенепременно. Несмотря на все модные статьи о вреде совместного сна, они спят в одной постели.

Случайно выпачкался? Но где? Возле дома? Офиса? Госдумы? Исключено. Москва – не самый чистый город, но уж в наличии луж крови в центре города коммунальщиков нельзя обвинить при всем желании.

Тогда….

– Тогда получается, Андрей запачкал брюки кровью Ивана, – прошептала Ирина Львовна. – Да, получается так. Узнал о нашей близости. Пришел выяснять отношения. Забрал мою заколку – случайно обнаружил, хоть косвенная, но улика, которая может указать на нашу семью. Или даже так. Гребень мог действительно передать Иван. Андрей что-то заподозрил, попросил службу безопасности проследить. Все открылось, и…

Она умылась, совершенно не ощущая прикосновения к лицу мокрых ладоней.

Прокричала сквозь шум воды деликатно постучавшему в дверь сыну:

– Костя, со мной все в порядке! В прачечной было душно, голова закружилась, я приму душ!

И снова присела на краешек ванны.

Что делать?

Поговорить с мужем?

Или делать вид, что ни о чем не подозревает? И просто тупо ждать, пока за ним придут?

Даже странно, что милиция так долго не может установить убийцу. Ведь Семирский – публичный человек, его не могли не узнать, когда он появился возле дома Ивана.

– За все надо платить, – всхлипнув, пробормотала Ирина Львовна. – Сколько веревочке ни виться… Это я виновата в том, что все так случилось. Только я и никто другой. И как мы с Костей будем жить, если Андрея посадят? Боже ж ты мой! Ни денег, ни влияния, ничего, кроме позора. Но чем больше я обо всем этом думаю, тем больше убеждаюсь: Андрей запросто мог это сделать. Политика делает людей жесткими и бескомпромиссными. О, только бы он не возвращался из командировки! Как мне себя с ним вести? Самый близкий. И убийца…

* * *

Следователь Владимир Седов отложил результаты экспертизы и с раздражением закурил. Эксперты – не боги, это понятно. Разумеется, они не смогли выявить никаких указывающих на преступника зацепок. Автомобиль Антонины Сергеевой двое суток провел на дне глубокого искусственного озера, и вода уничтожила все следы. Если они там, внутри салона, вообще имелись. Все понятно, все объяснимо. Невозможно сказать лишь одно: что докладывать шефу, который уже рвет и мечет, потому что его самого теребят на самом верху…

– Попробуем рассуждать логически, – сказал следователь и посмотрел на Амнистию, увлеченно раскачивающуюся на посеревшей от пыли и сигаретного дыма шторе. – Убиты три человека: Юрий Петренко, Иван Корендо и Антонина Сергеева. Можно говорить об общих чертах в почерке преступника. Совпадает характер нанесения повреждений потерпевшим. Также объединяющим признаком выступает то, что все эти люди в той или иной степени имели отношение к картине Марка Шагала. Значит, убийца должен был контактировать со всеми своими жертвами. Деловые связи или личные отношения? Если бы точно знать ответ на этот вопрос. Но его нет, и поэтому операм приходится рыть по двум направлениям, а это колоссальный объем работы.

– Чик-чик-чик! – согласилась попугаиха. Она перелетела на клетку, забралась внутрь и стала возмущенно долбить клювом по пустой кормушке.

– Подожди, – выглядывая в окно, пробормотал Седов. – Посиди пока на диете. Видишь, Паша со своим протеже к нам идут.

– Владимир Саныч, дело сдвинулось с мертвой точки! – не здороваясь, провозгласил Петр Васильченко прямо с порога. Паша возмущенно пихнул его в бок, но это не умерило пыл начинающего оперативного сотрудника. – Сенсация, настоящая сенсация!

Володя не удержался от подколки:

– А эта сенсация стоит того, чтобы про нее рассказать в газете? Рубрика «Засада», если не ошибаюсь?

Васильченко замер с открытым ртом, и Седову на мгновение стало неловко. Но лишь на мгновение, потому что информация, которую сообщил оперативник Паша, действительно шокировала.

– Близких друзей у Ивана Никитовича Корендо было немного, – сказал Паша, опускаясь на стул. – Деловые связи огромные, отрабатываем, но пока никаких вопросов вроде не возникает. А вот с друзьями облом. Еще на похоронах мы установили: семья депутата Госдумы и заместителя председателя Либерально-демократической партии вроде бы была единственной, с кем общался антиквар. Но у Ивана Никитовича имелась дача, и я решил: ну а вдруг кто-то из соседей тоже в числе близких друзей? Просто на похороны не пришли. Не смогли, не были в Москве, мало ли что могло случиться. Что оказалось? Нет, никаких друзей. С соседями отношения приятельские, но не более того. Однако вот какая штука. Семирский с супругой действительно часто приезжал на дачу. Но жена депутата, Ирина Львовна, появлялась на даче Корендо и одна! Без мужа! Установлено несколько свидетелей, которые неоднократно видели ее автомобиль, золотистый «Лексус», на участке Корендо. Может, она и домой, в городскую квартиру, к нему наведывалась. Но дом блатной, крутых тачек много, и там на женщину просто не обращали внимания. А на дачах же все друг друга знают! Это только кажется, что остаешься наедине с природой. Какое там, соседи друг друга пасут будь здоров. У кого какая машина, жена, любовница… В общем, прикидываешь, что получается?

– Очередной любовный треугольник, – с грустью вздохнул Седов. – Ох уж мне этот Казанова… И что теперь делать? Вызывать на допрос Семирского? Захочет – придет, не захочет – пошлет куда подальше. У него же статус неприкосновенности.

– Можно, наверное, с женой побеседовать, – неуверенно предположил Паша и поморщился. – Но только очень осторожно. У Семирского ж связи, чуть что не так – по голове могут тебе настучать конкретно. А вообще, я согласен. Мутная это тема. Сейчас выборы. Журналисты пронюхают – хлопот не оберешься. Я уже прям заголовки вижу. Депутат подозревается в убийстве любовника жены!

– Вот так всегда, – пробормотал Васильченко и затеребил густые, но какие-то несимметричные усы. – Одним все – другим ничего. Надо же, какой маньяк проживал у меня на участке. А вот еще был случай…

Володя хотел сказать, что еще одно слово про участок – и он поколотит Петра, но не успел, снял трубку затренькавшего телефона.

– Следователь Олег Губаревич беспокоит, – раздался в трубке звонкий мальчишечий голос. – У нас ситуация такая. Вчера обнаружен труп Михаила Дорохова. Именно этого человека часто видели возле общежития, где проживал Юрий Петренко. После убийства он исчез, разыскные мероприятия положительного результата не дали. Мы опоздали.

Когда в речи коллеги возникла секундная пауза, Седов быстро поинтересовался:

– От чего умер Дорохов?

– Удар тяжелым предметом, раздроблены кости черепа. Орудие убийства на месте происшествия не обнаружено. Один из свидетелей показал, что видел в районе совершения преступления молодого человека, похожего по описанию на соседа Петренко по комнате Кирилла Богдановича. Возможно, парень исчез. Мы пытаемся его найти, но безрезультатно…

– Вронская как? Живая?

– Я думаю, она уже в Москве. Мне рассказали, в ее номер кто-то забрался. Она перепугалась, руки в ноги и домой…

Попросив Олега держать его в курсе событий, Володя уточнил приблизительное время смерти потерпевшего. Он слушал объяснения следователя, делал пометки в блокноте и мысленно прикидывал, кого допросить по поводу алиби. Тело Дорохова обнаружили быстро, временная разбежка минимальна. Это облегчит проведение допросов. Будет меньше путаницы, чем с несчастной Антониной Сергеевой, время смерти которой эксперты установили весьма приблизительно…

«Дорогой Юрий Моисеевич! Значит, все-таки Витебск, для которого Вы много сделали, Вам устроил или устроит в скором времени юбилей, и я к этому моменту не могу не послать Вам эти строки. Я вспоминаю себя мальчиком, когда я подымался на ступеньки Вашей мастерской. С каким трепетом я ждал Вас – Вы должны были решить мою судьбу в присутствии моей покойной матери. И я знаю, скольких еще в Витебске и всей губернии юношей Вы судьбы решали. Ваша именно мастерская первая в городе манила десятки лет. Вы первый в городе. Город не сумеет Вас забыть. Вы воспитали большое поколение еврейских художников. Еврейское общество России должно это знать и будет знать. Я убежден, что Витебск, которому Вы отдали двадцать пять лет жизни, по достоинству рано или поздно увековечит Ваш труд…»

Из письма Марка Шагала Иегуде Пэну в честь 25-летия творческой деятельности.[28]


– Белла, – Мойша вытер выступившую на лбу испарину и облокотился о спинку кровати, – Белла, это был такой странный сон.

– Что? Любовь моя, что случилось? Расскажи мне! Не молчи же ты!

Несмотря на сжимавшие сердце тревожные предчувствия, Мойша слабо улыбнулся. Милая Белла! Жена, душа, муза. Его сердце. Только что темнокудрая головка безмятежно покоилась на подушке. И вот в глазах Беллы уже разгорается огонь тревоги. Или любви, согревающей их обоих все эти годы?

– Я видел белый лист бумаги, – облизнув пересохшие губы, сказал Мойша. – По нему скользило перо. Я писал письмо для моего учителя Иегуды Пэна. И я действительно ведь его отправлял! Помнишь, мы тогда еще были в России. Только обдумывали, как бы удрать от большевиков. И вот я вспомнил, что у Юрия Моисеевича юбилей.

Белла быстро кивнула:

– Конечно, помню. Ты показывал мне это письмо. В нем очень теплые, хорошие и искренние слова. Тебе не в чем себя упрекнуть. Ты сделал для своего учителя все, что мог. И не виноват, что из-за интриг пришлось покинуть училище. Пэну осталась мастерская. Он пользуется авторитетом. В этом и твоя заслуга, любимый. Но к чему это письмо?

Она замолчала, недоуменно пожала худенькими плечами, выступающими из кружевной пены ночной рубашки, потом добавила:

– Действительно, странный сон.

К горлу Мойши подступил комок. Внезапно вспомнилось окончание сна. Белый ангел, расправляя крылья, взмывает в бездонное небо Витебска. Он летит быстро, но все же можно успеть заметить, как тоненькая струйка крови орошает землю.

– Он умер, – растерянно сказал Мойша, и собственные слова заскребли по душе наждачной бумагой. – Он умер. Его больше нет. Это конец.

Белла вздохнула и, как всегда, невольно стала вторить его мыслям:

– Даже если это правда, милый, мы не сможем поехать на похороны. Нас просто не выпустят обратно. Вспомни, с каким трудом удалось выехать. Все. Обратного пути для нас уже нет…

* * *

Утро вечера мудренее. Даже если это утро декабрьского дня, больше похожего на март. Сырое, прохладное, серое до безобразия.

Проспав более двенадцати часов, Лика Вронская бросила взгляд на клубящийся за окнами своей московской квартиры густой туман и отчетливо поняла: она знает, с кем в паре орудует Кирилл Богданович.

Нино Кикнадзе!

А больше просто некому. Никто другой не имел ни малейшего представления о том, что у Лики есть знакомые, причастные к официальному следствию, что она намеревается проводить собственное расследование. Да, когда Седов взял ее с собой в квартиру, где было обнаружено тело Ивана Корендо, и Филипп, и его жена Даша, убитые горем, потрясенные до глубины души, тоже могли увидеть ее среди сотрудников милиции. Увидели, но что дальше? Эксперт, практикантка, понятая, да мало ли по каким причинам человек может присутствовать на месте трагедии. Никаких вопросов супружеская пара ей не задавала, а Седову в тот момент было не до объяснений. Они ведь даже имени ее не знали!

А Нино – совсем другое дело. Привычка рубить правду-матку в лицо сыграла с Ликой дурную шутку. Некрасивой женщине с восточной внешностью стало известно все.

Нино, судя по всему, ненавидела Ивана Корендо. Неудивительно, с учетом того, как он с ней обошелся. Она просто ждала случая, чтобы отомстить, и он представился. Возможно, в какой-то степени свою роль сыграло стечение обстоятельств. Желающая поквитаться за давние обиды женщина знакомится с молодым человеком, который ищет картину Шагала. Эта картина оказывается у Корендо. Скорее всего, по старой дружбе Иван Никитович разоткровенничался. Комплекс вины, давние доверительные отношения. Ничего удивительного, что Нино все узнала. И вот – вуаля, как говорят французы, – используя интерес Кирилла, она добивается желаемого.

Лика спрыгнула с постели и отправилась на кухню. Заливая убойную дозу кофе кипятком, она пробормотала:

– Моя проблема – излишняя доверчивость. Я была потрясена рассказом Нино. Я ей сочувствовала. Но если отбросить эмоции и все проанализировать, то что получается. Искренность? Откровенность? Да ни в коем случае! Она рассказала то, что рано или поздно нарыли бы оперативники. О том, что ей нравился муж покойной подруги, могли запросто вспомнить однокурсники. Или соседи. Да Филипп и Даша тоже со временем сообщили бы следствию эту информацию. Нино наносит упреждающий удар. Она сообщает лишь часть правды. И мастерски переводит стрелки на Дашу. И бедолага Седов терроризирует на допросах Филиппа. Кирилл Богданович убирает в Витебске Михаила Дорохова. Возможно, тот стал случайным свидетелем преступления. Нино и Кирилл явно поддерживали связь. Богдановича насторожили мои вопросы, имени своего я не скрывала, даже визитку, дура набитая, оставила. Он рассказал все это Кикнадзе, и та посоветовала со мной рассчитаться. И все. Витебская милиция разыскивает злодея, но никто даже не предполагает о связи моей смерти с Нино… И именно поэтому она все крутилась у дома Корендо. Какая там несчастная любовь! Правду говорят: преступника тянет на место преступления. Не думаю, что она сама его убила, скорее всего, это сделал Кирилл и смылся обратно в свой музей, чтобы не вызывать никаких подозрений. И тут прихожу я, спрашиваю про картину. Есть от чего разволноваться…

Расправившись с большой кружкой кофе, Лика приняла душ. Потом, поругиваясь, высушила длинные светлые волосы. Ей лично всегда нравились стильные стрижки, но ее бойфренды, и Паша, и Франсуа, категорически возражали против расставания в парикмахерской с длинной густой шевелюрой.

«Если бы мужчина хоть раз расчесал крашенные в платиновый блонд локоны ниже плеч, а потом полчаса проторчал с феном – он рассуждал бы по-другому. Но я предпочитала не ругаться из-за мелочей», – подумала Вронская, затягивая волосы в хвост.

Потом она включила компьютер. И, радуясь тому, что позаботилась об установке на машину эмвэдэшной системы поиска, ввела в окошки имя, отчество, фамилию, номер сотового телефона. Адрес Нино Кикнадзе высветился через секунду, с пометкой, что судимостей объект поиска не имеет.

– Мы это дело исправим, – со злостью процедила Лика, выключая компьютер. – Закатает ее Володька в тюрягу по полной программе.

Она отыскала ключи от «фордика», оделась, взяла рюкзак. И минуту размышляла: звонить ли Седову, с тем чтобы поставить его в известность о предстоящем визите?

Слушать его вопли не хотелось. Интуиция не посылала истошного сигнала SOS. И Лика подумала: «Ну, не убьет же она меня при встрече. А напарничек ее в Витебске. Все будет хорошо…»

Она сравнительно быстро добралась до станции метро «Университет», в районе которой находился дом Нино. И, бросив машину у обочины, подавила минутное искушение подойти к киоску с сигаретами.

Подъезд был оборудован домофоном. Лика набрала номер квартиры и долго слушала дребезжащие пронзительные трели. Через пять минут дверь распахнулась, из подъезда вышла пожилая женщина.

– Простите, вы мне не поможете? Я с Нино Вахтанговной договаривалась о встрече, но она что-то меня не впускает.

Женщина смерила Лику оценивающим взглядом и, видимо, сочла Вронскую не вызывающей подозрений особой.

– На работе она. С утра, как обычно, убежала. Вот, видите, и машины ее возле подъезда нет. Она через день в роддом ходит. А если вы договаривались и Нино не оказалось дома, то срочное, наверное, что-то случилось, вот ее и вызвали.

Лика вздохнула. Телефон врача уже был предусмотрительно внесен в телефонную книгу ее сотового, но звонить Кикнадзе не хотелось. Она просто откажется от встречи, вот и все. А Лике нужно увидеть ее глаза при упоминании имени эффектного музейного плейбоя. Да и вообще, пора уже завязывать с этими трупами и невыясненными моментами. Она должна переговорить с Нино, и если ее подозрения оправдаются, пусть Седов забирает дамочку и оформляет в места не столь отдаленные.

– А вы не подскажете, где именно она работает? Мне знакомая посоветовала к ней обратиться за консультацией. – Лика импровизировала на ходу и судорожно пыталась вспомнить все, что ей известно на тему акушерства и гинекологии. Но ничего путного в голову не приходило. – Мы с мужем хотим ребенка, но что-то все не получается и не получается, уже всех врачей обошли. Говорят, Нино Вахтанговна – очень хороший специалист.

Глаза случайной собеседницы потеплели.

– Ребеночек – это хорошо, – сказала она и очень подробно объяснила, как проехать к месту работы Кикнадзе.

В роддом Лику пускать не хотели. Бабушка-вахтерша мгновенно отложила вязанье и высыпала на Вронскую ворох информации.

– Приемные часы у врачей закончились, рожениц навещать нельзя, у нас карантин, и вообще, чем меньше народу здесь появляется, тем ниже риск занесения инфекции. Так что всего хорошего, девушка!

Лика извлекла из кармана рюкзака просроченное удостоверение и, постаравшись закрыть срок действия запаянной в пластик пресс-карты, заявила:

– Я журналист, мы договаривались о подготовке репортажа. Только вот номер кабинета Кикнадзе из головы вылетел.

– 206! А тапочки есть у вас? – не отставала вахтерша. – Если не взяли, то я вам дам. В обуви нельзя. Здесь вам роддом, а не проходной двор!

– Давайте я куплю у вас бахилы. Сколько они стоят?

– У нас, – в голосе женщины зазвучала гордость, – бахилы не продаются! И слава богу. От инхекции они не спасают!

Невольно поморщившись от неправильного произношения, Лика подумала: «Ну и ретроградное местечко!»

Потом она покорно сбросила в комнате вахтерши ботинки и, стараясь не растянуться в сланцах минимум сорокового размера, зашлепала по лестнице на второй этаж.

Нино Кикнадзде сидела за столом и что-то писала в карточке.

– Вы? Хотя мне почему-то казалось, что мы с вами еще встретимся.

От ее приветливого тона Вронскую передернуло. «Встретимся, блин. На похоронах моих встретимся!» – подумала она и утвердительно кивнула на вопрос о чае.

Полная фигура женщины в белом халате казалась и вовсе необъятной. Нино заварила крепкий чай, достала из ящика стола коробку рахат-лукума.

– Угощайтесь. Нас, медиков, благодарные мамочки балуют…

Отправив за щеку засыпанное сахарной пудрой, омерзительно приторное лакомство, Вронская все прикидывала, как лучше начать разговор. Но в душе кипела обида за пережитый в Витебске кошмар. Хотелось вцепиться мерзкой тетке в волосы!

Тем временем Нино разговорилась.

– Бывают же в жизни совпадения, – сказала она, позвякивая ложечкой в фарфоровой чашке. – Я подрабатываю в медицинском центре. И вы знаете, кто ко мне недавно пришел на вакуум? Даша Гончарова собственной персоной!

«Старые песни о главном, – со злостью подумала Лика. – Как ей только не надоест пудрить мне мозги!»

Но она нашла в себе силы ахнуть и изумиться.

– Да вы что!

– Разумеется, – Нино сделала глоток и звякнула чашкой о блюдце, ее руки заметно дрожали, – я отказалась. Подумать только – убивать ребенка Ивана. В глазах потемнело при одной мысли об этом.

– Знаете, – решилась Вронская, проглотив склизкий сладкий комок. – А я ездила в Витебск, пыталась там что-то разузнать про картину Шагала.

– И что?

– Ничего выяснить не удалось. Правда, меня чуть не убили. В номер гостиницы кто-то забрался. Я подозреваю сотрудника Музея Марка Шагала Кирилла Богдановича. Скажите, вы не знаете этого человека? Может, Иван Никитович вам что-нибудь про парня рассказывал? Слышали его фамилию?

Несмотря на отсутствие в вопросе прямых обвинений, темные глаза Нино сузились.

– Вон! – тихо сказала она. – Вон отсюда! Я к вам со всей душой, а вы тут намекаете непонятно на что.

– Ни на что я не намекаю! – возмутилась Лика. – Вы с Иваном Никитовичем были друзьями. И его убили. Меня удивляет, мягко говоря, ваша реакция. Разве вы не хотите, чтобы убийца оказался за решеткой?!

– Вон, – повторила Нино и, демонстративно отодвинув чашку, снова склонилась над карточкой.

Вронской не оставалось ничего, кроме как закрыть за собой дверь кабинета.

– А где можно будет прочитать статью? – щелкая вязальными спицами, поинтересовалась вахтерша.

Лика зашнуровала ботинки и удивленно посмотрела на женщину.

– Статью? Ах да… Вы знаете, пока не будет никакой статьи. Нино Вахтанговну вызвали на операцию, мы так и не успели толком поговорить.

Вахтерша недовольно поджала тонкие губы и назидательно заметила:

– Только тапочки в следующий раз захватите.

Кивнув, Лика отправилась к припаркованному возле роддома «фордику».

– Будут им, машина, тапочки, – забормотала она, копаясь в рюкзаке в поисках мобильника. – Тапочки будут и небо в клеточку. Уж я костьми лягу, а добьюсь своего. Не нравится мне лапша на ушах, это не мое любимое блюдо!

Наконец золотистый слайдер нашелся. Но набрать номер Седова Вронская не успела. Легок на помине, сам позвонил, и в салоне машины сладким голосом запел Эрос Рамазотти.

– Ты в Москве? Жива-здорова? Дело на сто миллионов! Тебе нужно подъехать…

Лика перебила поток следовательского сознания:

– Подожди! Я должна тебе кое-что рассказать. Я, кажется, поняла, кто убийца.

На том конце провода воцарилась напряженная тишина, и Вронская продолжила:

– Помнишь, я тебе говорила про Нино Кикнадзе? Так вот, она совершенно точно сговорилась с этим витебским хлыщом.

– Богдановичем? Он, кстати, исчез. А доказательства сговора?

– Я сейчас была у Нино. – Лика не без труда выдержала эффектную паузу. – И она меня выгнала при одном упоминании о Кирилле Богдановиче! И еще…

– Давай вечером все обсудим, – предложил Володя Седов. В его голосе явственно зазвучало разочарование. – Ты там особо самодеятельностью не увлекайся, хорошо? А то жалко будет, если и тебе башку проломят. И ты должна мне помочь. Ситуация патовая, сам я официально допрос проводить не могу, боюсь, проблемы возникнут. А информацию проверить надо. У тебя ручка есть?

Лика извлекла из рюкзака блокнот и быстро застрочила. Семирская Ирина Львовна, телефон, адрес…

– Сделано, шеф. Какие будут указания?

– Скажи, что ты интервью сделать хочешь. Про ее жизнь, про мужа. И так как бы невзначай поинтересуйся, что мадам думает по поводу супружеской верности.

– Седов! Я тебя умоляю! Да кто с журналистами откровенничает накануне предвыборной кампании. Хочешь, я тебе прямо сейчас скажу, что мне ответит твоя Ирина Львовна? Что мужа обожает со школьной скамьи. И мечтает жить с ним долго и счастливо и помереть в один день!

– И все-таки съезди, – ворчливо пробурчал следователь и отключился.

В прошлой, курящей жизни Лика бы затянулась сигаретой. Теперь же она отломила кусочек изумительного шоколада с ромом и орехами, с радостью отмечая, что отказ от курения, похоже, даже начинает доставлять удовольствие. Вкусовые ощущения некурящего человека превращают еду в удовольствие. Прожевав шоколад, она защелкала кнопками телефона.

– Простите, я не могу с вами встретиться на этой неделе, – приятным мелодичным голосом сказала жена депутата Семирского, выслушав суть Ликиной просьбы. – Муж сегодня возвращается из Белоруссии, и мы идем на прием в посольство. Завтра у меня уже запланировано интервью. А вот на следующей неделе я с удовольствием с вами пообщаюсь. Большое спасибо, что проявили интерес.

Отбросив телефон, Лика с досадой треснула по рулю.

– Машина! Машина! Что она мне сказала! – завопила Вронская. – Семирский приезжает из Белоруссии!

Она завела двигатель и нажала на газ.

Заляпанная грязью белая «девятка» тихонько отправилась следом за ее машиной, но Вронская не заметила преследования. Как и большинство представительниц прекрасного пола, за рулем Лика куда чаще подводила помадой губы, чем смотрела в зеркала.

* * *

Нехорошо радоваться болезни человека. Оперативник Паша в глубине души был полностью согласен с этим утверждением. И поэтому испытывал легкое чувство стыда. Петя загрипповал, ему дали больничный. Страдает, наверное, весь в соплях и с температурой. А Паша радуется его отсутствию, как ребенок, которого вдруг освободили от обязанности присматривать за младшим братом!

Он втиснулся в битком набитый людьми вагон метро и принялся мысленно оправдываться. «Петя все время рассказывает о том, как обстояли дела у него на участке. Постоянно поминает крепким словечком тех журналисток, которые его разыграли. Но больше всего напрягает, что Васильченко часто вынуждает отрываться от работы, хочет то есть, то пить, то в туалет ему приспичит. А опер – это гончая собака, которая взяла след. Ну и какой тут след, когда под ухом все время гундосят? Честное слово, я начинаю считать, что с моим четырехмесячным Степкой проблем на порядок меньше», – думал Паша, машинально разглядывая стройные бедра сидящей напротив девушки.

Пропесочив как следует своего напарника, Паша принялся перемывать косточки Филиппу Корендо. Тоже, понимаешь, учудил. Приобрел квартиру чуть ли не в пригороде Москвы. Конечно, район, наверное, отличный – лесочек, минимум людей и все такое. Но метро же туда не проведено. Вот теперь выходи на конечной станции и дальше делай что хочешь. Хорошо, если там ходят маршрутки. Или придется голосовать на трассе?..

Маршрутки к элитному жилому комплексу, как выяснилось, ходили. И даже автобусы, оптимистично уверяла табличка на остановке, должны были ездить с интервалом в пятнадцать минут.

Но, проторчав у метро более получаса, Паша окончательно пал духом. Нетипичные для декабря плюс пять, конечно, значительно облегчали процесс ожидания, но принципиально ситуацию не меняли.

Решив наплевать на церемонии и этикет, вместе взятые, Паша достал сотовый и набрал номер Филиппа Корендо. Тот сразу же согласился подъехать к метро.

– Нехило живет наследничек! – присвистнул оперативник, восхищенно разглядывая притормаживающий у обочины темно-зеленый «БМВ» последней модели – уже в «дутом» кузове, с чуть раскосыми фарами. – Если человек может себе позволить такое авто, чего ему еще желать, спрашивается!

– Здравствуйте! Что ж вы сразу не позвонили? Да, транспорт здесь отвратительно ходит, – сказал Филипп, когда Паша опустился на пассажирское сиденье. – Пристегнитесь, пожалуйста. Иначе мы с ума сойдем от писка машины!

– Умная тачка, – Паша нехотя защелкнул ремень. – И движок, чувствуется, мощный. «Бумер» – он и есть «бумер».

– Простите, – мягко перебил его Филипп. – А почему вы решили приехать? Что-то новое выяснилось по папе? До сих пор не осознаю, что его нет. Не понимаю, как так могло получиться…

– Новостей выше крыши, – пробормотал Паша, оценивая стереосистему. В правильной тачке – правильная музыка. Столько динамиков, что кажется, будто на живом концерте присутствуешь. – Только вот легче вам от этого не станет. Еще два трупа, вроде как имеющие отношение к вашему делу. Про смерть Антонины Сергеевой вы уже в курсе. Вам Седов потом звонил, чтобы побеседовать, но жена сказала, что вы в командировке.

Филипп кивнул и тяжело вздохнул.

– Да, пришлось уехать. На Украине товар застрял, таможня притормозила. Неделю там проторчал, и все без толку.

– Подмазать надо было кому следует.

– И это делал. А результата нет. Мне по бизнесу отец часто помогал. У него везде связи, везде знакомые. Папа такие ситуации разруливал за пять минут. Теперь на фирме полнейший бардак.

– А вы на Украину поездом ездили?

– Нет, на машине. А что?

Голос Филиппа мгновенно изменился, и Паша нахмурился. Все свидетели так нервно реагируют на самые нейтральные вопросы. А почему, спрашивается? Он ведь просто делает свою работу…

– То есть 24–26 ноября, а также 29 ноября вы были на Украине? – уточнил оперативник.

– Кажется, да. Точно, да. Я ведь вернулся позавчера, 2 декабря.

– А какой порядок пересечения российско-украинской границы? В паспорте отметки ставят?

– Уже нет. Карточки регистрационные заполняешь и отдаешь таможеннику. Но я не понимаю смысла ваших вопросов! – взорвался Филипп. – Вы что, меня подозреваете в чем-то? Знаете, меня поражают методы работы наших правоохранительных органов. Преступник не пойман до сих пор. Зато со мной и с Дашкой разговоры каждый день разговаривают!

Решив, что любые объяснения на эту тему лишь подольют масла в огонь, Паша молча изучал показавшийся слева от дороги квартал.

Отличные многоэтажки, красивые, кирпичные. Но жить в таком районе без машины не имеет смысла. Дочкам надо в школу, да и Татьяна сто процентов весь декрет дома не высидит, уже заговаривает о няне для Степки. И потом, не с зарплатой опера на такие квартиры губу раскатывать.

«Ничего, нам и в Таниной „двушке“ нормально живется, – подумал Паша. – У меня не жена, а солнышко. Хочется дать ей все самое лучшее. Но что поделаешь, не денежную работу выбрал».

Оперативник уже видел мельком супругу Филиппа, и тогда она ему жутко не понравилась. Холеная, холодная, надменная какая-то.

Но в домашней обстановке Даша производила совсем другое впечатление.

Паша прошел на кухню и улыбнулся. Как все знакомо! Процесс кормления в самом разгаре. Толстощекая малышка размазывает по тарелке кашу и косится на шоколадку, лежащую перед ней для стимулирования аппетита.

– Можно, я буду ребенка кормить? – спросила Даша. – А то Света такая хитрющая! Сейчас шоколад утянет и потом ни ложки не проглотит, как ни упрашивай!

– Кофе будете? – мрачно поинтересовался Филипп.

У него было такое лицо, что Паша отказался. Корендо-младший явно хотел не угостить незваного гостя кофе, а минимум спустить его с лестницы.

– Даша, у меня мало вопросов. Можете ли вы вспомнить, где были 24–26, а также 29 ноября?

Втолкнув в ротик дочери очередную ложку каши, Даша нахмурилась.

– Так, сейчас постараюсь вспомнить. 24-го у меня была коррекция ногтей.

«Плохо откорректировали, – подумал Паша, с опаской разглядывая длиннющие ярко-красные коготки. – Здесь бы садовые ножницы не помешали!»

– 25-го мы сидели со Светланкой дома. У няни там кто-то из родственников приболел, я ее отпустила.

– А 29 ноября?

Даша побледнела и быстро сказала:

– Я ездила по магазинам, подарки к Новому году выбирала.

Слишком быстро, слишком поспешно ответила. Волнуется?..

– Купили что-нибудь? – с деланым равнодушием поинтересовался Паша. – Да, выбрать подарки непросто.

Девушка явно сглотнула подступивший к горлу комок и выпалила:

– Нет, покупок не сделала. Не приглянулось как-то ничего.

– Все понятно, – Паша встал из-за стола. – Спасибо, что ответили на мои вопросы. Я доложу информацию следователю, и если он посчитает нужным что-либо уточнить, то с вами свяжется. Вы уж простите за беспокойство, но такой порядок.

– Я вас подвезу, – Филипп тоже встал.

– Не стоит. У вас возле дома шикарный спортивный магазин. Хочу заглянуть. Жена преподает аэробику и обожает всякие спортивные прибамбасы. Новый год же, действительно, не за горами!

Через полчаса, решив дилемму между тренажером для пресса и степпером в пользу последнего, Паша решительно подошел к парковке. В конце концов, порядок есть порядок. Водители обязаны оказывать помощь сотрудникам милиции. Сейчас он покажет свою «корочку» и без проблем доберется до метро.

Он шел вдоль ряда машин – как назло, водителей за рулем все не обнаруживалось – и думал о подозрительной реакции Даши на вопрос по поводу ее местонахождения 29 ноября, когда в Витебске был убит Михаил Дорохов.

Проводившая в командировку мужа девочка отправилась к любовнику или…

Закончить умозаключение оперативник не успел. Его внимание внезапно привлекла яркая детская курточка, смешная шапка с помпонами.

Залюбовавшись ребенком, Паша вдруг с удивлением понял: да это же Светланка. Рядом с девочкой женщина, не Даша, куда ниже и полнее жены Филиппа Корендо.

«Видимо, няня», – пронеслось у него в голове.

Парочка направилась в парк, и сразу же джип с тонированными стеклами медленно выехал со стоянки. Стекло бесшумно опустилось, оперативник даже успел рассмотреть лицо находящегося за рулем мужчины.

– Типичный зэк, – пробормотал Паша, пристально вглядываясь в номерной знак. – Но почему он наблюдает за Светланкой с таким умилением?! Что-то все-таки нечисто в этой на первый взгляд благополучной семейке…

* * *

Конференция, организованная в Вискулях по поводу 16-й годовщины распада Советского Союза, прошла как в тумане. Андрей Петрович Семирский говорил что-то, приличествующее случаю.

Дескать, поспешили, не сберегли, но кто знал. И потенциал СНГ, структуры, созданной прежде всего для цивилизованного развода между бывшими республиками некогда могучей страны, огромен. Его надо использовать более эффективно, с учетом новых геополитических реалий, укрепляя прежде всего экономические связи.

Словесный мусор. Водка, сало, драники. Ночные прогулки по Беловежской пуще, величественной, чарующей. Невозмутимые зубры, исподлобья поглядывающие через бревна вольера. «Молодость моя, Белоруссия» – до полного срыва голосовых связок.

Андрей Петрович прилежно участвовал во всех официальных и неофициальных мероприятиях, но привычного удовольствия не получал.

Что происходит в Москве? Все ли тихо и спокойно? А вдруг газетчики уже обо всем пронюхали и сейчас в желтой прессе смакуют подробности?

«Вот дурак, Интернетом пользоваться так и не научился, – постоянно ругал себя Семирский. – Здесь полно компьютеров, но как признаться, что я в этой сфере дуб дубом? А что, если журналисты узнают, что я „чайник“? Российские, белорусские – какая разница. Оправдывайся потом!»

Иногда он звонил руководителю пиар-службы Машеньке по совершенно надуманным предлогам. Не спрашивать же было напрямую, что пишут газеты. Он рассчитывал, что если что-то случилось, то Маша скажет, не может не сказать. Однако тон молодой женщины был предельно сухим и деловым. Она отвечала на вопросы Андрея Петровича и вежливо прощалась.

Еще он изводил звонками жену. Ирина Львовна дулась, дулась заслуженно, и от всего этого на душе было муторно, и страх парализовал мысли, погружал в тревожный туман подозрений…

Он не помнил, когда еще рядовое мероприятие оказывалось таким изматывающим. Когда с такой радостью мчался в кортеже в аэропорт. В Белоруссии делегацию Госдумы принимали по высшему разряду, от мигалок здесь никто и не думал отказываться, и машины сопровождения позволили доехать до аэропорта Минск-2 очень быстро.

«Что же самолет летит так медленно?» – думал Семирский, то и дело выглядывая в круглое окошко иллюминатора.

Приближающаяся, сверкающая ночными огнями Москва наполнила его сердце ликованием.

«Надо поменять машину, – думал Андрей Петрович, когда служебное авто на всех парах неслось на Кутузовский проспект. – „Ауди“ недостаточно мощная, после выборов куплю „БМВ“ или „мерс“. И водителя этого заодно рассчитать надо. Плетется, как курица, болван несчастный!»

– Андрей Петрович, завтра за вами к которому часу заехать?

– Потом! – Он с силой хлопнул дверцей и прокричал: – Потом! Я позвоню!

Бледное лицо жены. Ни грамма косметики, дрожащие губы.

«Ира все знает», – пронеслось у него в голове, но он постарался справиться с начинающейся паникой.

– Здравствуй, дорогая! Приехал твой белорус! Ох и поправился же я от местных чарок-шкварок. Созвонись с массажистом, надо вес сгонять срочно! И на тренировку по теннису запиши меня, пожалуйста!

Она вяло кивнула, помогла снять пальто.

– Скажи, а… журналисты не звонили?

В глазах жены заметался страх.

Она схватила его за руку, потащила в спальню, закрыла дверь и зашептала:

– Звонили! Я что-то соврала. Андрей, девушка была такой настойчивой! Мне показалось, она все знает!

Ирина Львовна запнулась, а потом решительно произнесла:

– Андрей… зачем ты убил Ивана? На твоих брюках кровь. Я пошла в химчистку, а там говорят, пятна, не удалить, не удалить…

Ее голос задрожал, из глаз полились слезы.

– Зачем? – повторяла она как в беспамятстве. – Зачем, зачем, господи, ну зачем, зачем, Андрей?..

И вот тогда он с удивлением понял. Рефлекс опытного политика, умеющего в непростых ситуациях отбрасывать эмоции, концентрироваться на главном и искать оптимальный вариант решения, оказывается, срабатывает.

– Костя дома? – холодно поинтересовался он.

Ира затрясла головой.

– Нет! Его нет.

– Я хочу тебе все рассказать…

Жене словно передалась его уверенность и рассудительность.

– Да, – сказала она, выслушав подробности. – Ситуация сложная. Неизвестно, как из нее выпутаться. Непонятно, как нам с тобой жить дальше. Но ты прав. Сейчас выборы, и мы должны сделать все, чтобы ты их выиграл. А все остальное обсудим позднее…

* * *

– Я потерял ее! – с досадой воскликнул Кирилл Богданович и изо всех сил ударил ребром ладони по запыленной приборной панели. – А ведь еще только что проклятый «Форд» находился в пределах видимости! Да, в этом городе точно проще ездить на метро! Никогда бы не подумал, что движение в Москве настолько невыносимо!

Кирилл несколько раз приезжал в Москву. В российских музеях немало работ Шагала. Богданович не мог долго жить без общения с творчеством великого мастера. Видеть подлинники очень быстро стало для Кирилла такой же необходимостью, как общаться с близкими и родными, как двигаться, как дышать. Поэтому приезжал, бродил по залам. Думал о том, что, с одной стороны, политика в области культуры, проводимая в советское время, значительно обеднила фонды республик. Все лучшее переправлялось для экспонирования в Первопрестольную. С другой стороны, хорошо, что работы Шагала есть в Москве. Москва сравнительно недалеко. Большая часть работ мастера находится во Франции и Америке, а туда особо не наездишься. Тем более что многие полотна хранятся в частных коллекциях и выставляются для посетителей очень редко.

Он подозревал, что машин в Москве не просто много, а ужасно, невыносимо много. Но, передвигаясь на метро, Кирилл все-таки не осознавал в полной мере, насколько сложно теперь приходится владельцам автомобилей.

Пробки, многокилометровые, многочасовые, наглухо закрывали центр.

А Лика Вронская на своем «Форде» тем не менее как-то умудрялась лавировать в транспортном потоке. Вот только что Кирилл видел в соседнем ряду голубой, чуть поцарапанный бампер. А теперь его нет!

– Ладно, – проворчал он. – Я уже знаю адрес, и это главное. Ничего не поделаешь, придется возвращаться к ее дому и ждать. Судя по всему, девица настырная, знает много. Надо присмотреться к ней повнимательнее. Она тоже ищет картину. Не надо ей в этом мешать. Девица приведет меня прямо к Шагалу, ну а потом… Цель оправдывает средства. Меня ничто не остановит!

Он опасливо посмотрел на стоящего у обочины сотрудника ГИБДД, а потом с облегчением рассмеялся. Да даже если бы гаишник захотел проверить его документы, как он это сделает, когда «Жигули» застряли в третьем ряду, вокруг авто, подъехать к обочине нереально!

– Сотрудники правоохранительных органов России и Белоруссии обсудили сегодня в Москве перспективы совместного сотрудничества, – поскрипывая и треща, сообщила магнитола.

Кирилл вздрогнул и принялся мысленно себя успокаивать. Фигня, все это фигня. Нет никакого сотрудничества. Никто его в России не ищет, не найдет, не помешает осуществить задуманное…

* * *

– Как наши мамочки? – поинтересовалась Нино Кикнадзе, входя в родовую палату.

Клара Васильевна отошла от кровати постанывающей женщины, подвинула стоящий в проходе аппарат с закисью азота, позволяющий облегчить роженицам течение схваток, и бодро отрапортовала:

– Все первородящие. Раскрытие матки как по книжке, строго сантиметр в час. Потребности в стимуляции нет.

– А как наши детки?

Акушерка сходила к столу, взяла ворох бумаг.

– Вот, можете глянуть. Данные только сняла. Все в порядке. Нино Вахтанговна, а вы сходите пообедайте. Успеете!

– А по «Скорой» никого не доставляли?

Клара Васильевна покачала головой, отчего ее седые волосы слегка колыхнулись. И уважительно добавила:

– Леночка же Никанорова в отделении остается. Не волнуйтесь.

Нино Вахтанговна не стала посвящать акушерку в подробности неудачно выполненного недавно Леночкой извлечения плода при полном ножном предлежании, в ходе которого пострадала голень ребеночка. Ошибки случаются у каждого. Но Кларе Васильевне знать об этом не обязательно. Уверенность и спокойствие персонала передаются роженицам, способствуют благоприятному течению родов. Достаточно того, что после этого инцидента Лена вся извелась. Нино пришлось долго успокаивать ее, нервно выпускающую сигаретный дым в форточку…

Кикнадзе сбросила халат в гардеробе для сотрудников, переоделась, вернула ключ вахтерше и задумалась. Нет, пожалуй, она совершенно не голодна. Но перекусить все равно надо. Обязательно. До конца смены еще много времени, она должна быть полна сил, чтобы достойно встретить появление малюток на свет.

Нино вышла из роддома, и прямо на ступеньках к ней метнулся какой-то мужчина.

– Нино Вахтанговна? Я все знаю! Как вы могли!

«Еще один нервный папаша, – подумала она, стараясь не улыбнуться. – От них проблем в сто раз больше, чем от мамочек. Психуют, скандалят. Впрочем, хорошо. Волнуется – значит, любит, переживает. Даст бог, станет хорошим отцом…»

– Что у вас случилось? То есть у вашей жены? Кесарево сечение проводили? – спокойно поинтересовалась Нино и мягко освободила руку из цепких пальцев взвинченного отца.

– Нет! – от возмущения мужчина задыхался. – Рожала сама. А вы ее всю порезали!

– Что значит порезали?

– Ножницами!

– Успокойтесь, пожалуйста. – Она взяла мужчину под руку и сошла со ступенек. – Давайте не будем стоять на проходе, здесь еще дверь женской консультации, и мы мешаем. Я так поняла, вашей жене проводили эпизиотомию, рассечение промежности. Это совершенно нормально, редко какие роды теперь обходятся без этого. Проводится эпизиотомия при возникновении угрозы разрыва промежности, побледнении кожных покровов и появлении трещин. Вульварное кольцо разрезают, когда промежность достаточно растянута и напряжена. Возрастание числа рассечений обусловлено тем, что все больше рождается крупных деток, увеличилось число первородящих рожениц после тридцати лет, а также рожениц, страдающих экстрагенитальной патологией.

Мужчина побледнел как полотно.

– Успокойтесь, – Нино протянула молодому отцу упаковку с валерьянкой. – Ничего ужасного с вашей женой не произошло. Процесс заживления обычно проходит без осложнений.

Отправив горсть таблеток в рот, мужчина пробормотал извинения и ушел.

– Таня-я! – донеслось до Нино через полминуты. – Как ты?

Она наскоро перекусила у будочки «Крошка-картошка» и вернулась в роддом.

Из кабинета главврача слышались голоса, и Нино невольно замедлила шаг.

– Скажите, пожалуйста, присутствовала ли врач Нино Кикнадзе на рабочем месте 24–26, а также 29 ноября?

– Нет. 24–26 ноября ее точно не было, – сказала Маргарита Витольдовна.

– Почему вы в этом так уверены?

– Она писала заявление с просьбой предоставить ей две недели за свой счет. 29-го она вышла на работу. Кстати, она и сегодня работает. Пригласить ее?

– Да нет, пока не стоит.

– А в связи с чем вы проявляете интерес?

– Я не могу вам это сказать. У меня будет просьба: пожалуйста, не ставьте в известность Нино Вахтанговну о нашем разговоре.

Маргарита Витольдовна обиженно буркнула:

– Как скажете.

Раздался звук приближающихся шагов, и Нино на негнущихся ногах заторопилась прочь. Она зашла за угол, опустилась на подоконник, обхватила себя за плечи трясущимися руками.

Значит, Лика Вронская натравила на нее милицию.

Значит, она должна за это заплатить…

Зачем эти длинные подземные коридоры? Один коридор отгораживается протяжно скрипящей решеткой от другого, и опять, и снова, и так до бесконечности.

Авигдор Меклер плохо понимал, куда его ведет высокий хмурый мужчина в фуражке и кожаном пальто. По большому счету, ему было все равно, куда идти. Куда угодно. Лишь бы только потом вернуться. Выйти. Вдохнуть хоть один глоточек воздуха. Это так обычно, но теперь об этом мечтают многие. Мечтают, не возвращаются… Первой из их семьи забрали тетю Тамару. Давно, в 1921 году. Ее дочерям, Маше и Хае, сообщили: расстреляна по приговору коллегии губчека. Причина обнародованию не подлежит. Глотая слезы, девочки просили выдать тело матери для похорон на еврейском кладбище. Грех ведь, если еврея похоронят не рядом с евреями. Чья-то бездушная рука нацарапала размашистую резолюцию: «В удовлетворении просьбы отказать». Вот так. Правды нет. Жаловаться некуда. Везде они, красные демоны. Меклеров становится все меньше и меньше. Их убивают за антисоветскую деятельность, за участие в сионистском заговоре, за общение с врагами народа.

В Витебске становилось страшнее с каждым днем. Напуганный, Авигдор бежал куда глаза глядят. Москва, Смоленск, провинция. Он много где пытался зацепиться. Преподавал рисование и черчение в обычных школах. Сам почти не писал, не до того, когда по ночам гадаешь с замирающим сердцем: придут к тебе или к соседу? Но спрятаться от кровавого маховика, перемалывающего людские жизни, было невозможно. Даже до самой глухой деревеньки доезжал автомобиль с красными демонами. Какая разница, где арестуют, подумал Авигдор и вернулся домой.

Он приехал в Витебск. И, узнав, что Мойше и Белле удалось выехать сначала в Литву, потом в Германию и, наконец, в Париж, ощутил знакомый приступ удушливой ненависти.

Конечно, уехали. Такие всегда выкрутятся. А он остался здесь, без денег, без связей, рискуя вот-вот быть раздавленным жерновами репрессий.

…– Пришли, – коротко бросил сопровождающий, и Авигдор вздрогнул от его голоса, как от удара плетью. – Следователь ждет.

В узкой прокуренной комнате, куда, неловко переминаясь с ноги на ногу, вошел Меклер, стояли стол и два стула. Кругляш висевшей на потолке лампы оставлял в тени массивный сейф. С него с мерным стуком капала кровь, на крышке что-то белело. Авигдор присмотрелся и вздрогнул. В кровавом месиве виднелись полураскрошенные зубы, наверное, предыдущего допрашиваемого.

– Вы не по политическому делу, – перехватив его взгляд, усмехнулся следователь и провел ладонью по бритой голове. – Разберемся быстро. Итак, в каких отношениях вы состояли с Юрием Михайловичем Пэном, обнаруженным в своем доме на улице Гоголевской с тремя ножевыми ранениями в грудь?

Уверенно. Спокойно. Четко. С небольшой паузой, небольшой. Она нужна для того, чтобы сделать вид: он обдумывает то, что давно уже обдумано.

– Художника Пэна я знал приблизительно с 1905 года. Я взял у него один двухчасовой урок; мне было тогда 10–13 лет. Прекратил заниматься у него вследствие того, что мне не нравилась неряшливость его квартиры.

– Подождите! – забормотал следователь. – Я же записываю!

Авигдор с трудом отлепил взгляд от кровавого пятна на крышке сейфа. И посмотрел на стол. Думал успокоиться, глядя на мерно поскрипывающее перо следователя, но неожиданно отвлекся. У него вдруг получилось прочитать название одного из документов: «Виктор Сергеевич Меклер, характеристика». «Одинокий, ущербный», – старательно разбирал он. В глазах сразу защипало. Кто это, интересно, дает ему такие оценки?

Ущербный. Ущербный! Но почему? За что? Ведь он точно такой же, как Мойша! Только лучше!!! Только – не повезло…

…Ни славы, ни признания, ни любви.

Дышать нельзя, жить нельзя, ничего нельзя. И вытравить из своей крови, из мозга, из плоти эту разъедающую заразу, заставляющую шептать о ненависти, – тоже невозможно.

Десятки, сотни, миллионы раз Авигдор вспоминал, как они вместе были в училище, как ходили к Пэну, как уезжали в Санкт-Петербург и Париж.

Только их лица, являвшиеся прежде почти зеркальным отражением друг друга, с годами стали различаться так же сильно, как черное и белое.

«Я попался в паутину зависти быстро и незаметно, – думал Меклер, разглядывая себя в зеркале. Ранние скорбные морщины становились все четче. – Зависть забирает все, без остатка. В этом плане она страшнее, чем старость».

На какой-то период ему сделалось легче.

Мойша и Белла в Париже, не пишут. Родственников у них почти не осталось, да и боятся они посылать письма тем, кто уцелел, опасаются навлечь беду.

Нет новостей – и чудовище внутри становится почти ручным, засыпает, дремлет. Кажется, оно разучилось мучить, забыло все свои изощренные пытки.

Как гром, как обух, как конец света – статья в случайно попавшемся на глаза журнале об искусстве. Польский журнал, зарубежные художники. И среди них – Мойша.

Мойша, улыбающийся за мольбертом, в окне бежит Сена. Мойша задумчивый, путешествует по Палестине. Мойша довольный – кучерявая Идочка обхватила тонкими ручонками его шею.

«Ненавижу!»

Вдох.

«Почему ты не умер!»

Выдох.

«Как жаль, что я не могу убить тебя», – стучит в висках всегда, постоянно, каждую секунду.

– Вы все равно убьете…

Эти вдруг вспомнившиеся слова Казимира Малевича словно пробудили Авигдора ото сна.

То, что надо сделать, представилось четко, ясно, в мельчайших подробностях.

Это Иегуда Пэн виноват в том, что Меклер так страдает. А кто еще? Он научил Сегала держать кисть в руках. Если бы не его школа – Мойша стал бы грузчиком, как отец. И Авигдор бы жил! Жил, а не мучился, как теперь.

За боль надо мстить.

И Иегуда Пэн за все заплатит.

В том, что придется совершить убийство, Авигдор Меклер не сомневался ни секунды. Появился смысл, появились силы, проснулся интерес к жизни… и смерти…

Вакханальный танец мыслей. Как это сделать? Чтобы быстро и наверняка и чтобы не нашли, разумеется?

То Авигдор хотел пригласить Пэна на этюды и там, в лесу или на берегу реки, убить, быстро и красиво. Потом он пугался возможных свидетелей и склонялся к тому, что лучше все сделать у Пэна дома.

Это было яркое, мучительное состояние. Которое вдруг прошло, когда Авигдор осознал: он в домике у Пэна, сжимает в руках окровавленный нож, тело учителя неподвижно и скованно…

«Что я наделал?!» – мысль номер два.

Первым был скорее неосознаваемый порыв. Тем же окровавленным ножом, оборвавшим жизнь Иегуды Пэна, Меклер вырезал из рамы подаренный Сегалом своему учителю холст. Авигдор знал, что с ним сделает. Загрунтует, а потом напишет потрясающий этюд. И станет выше Мойши. Хотя он ведь и так выше, лучше, талантливее. Это очевидно.

…– Распишитесь вот здесь, и вы свободны. Распишитесь! Слышите меня, товарищ Меклер?!

Потеряв терпение, следователь грохнул кулаком по столу и повторил:

– Распишитесь, и вы свободны.

«Свободен», – счастливо ухнуло сердце. И тут же загрустило.

Свободен – да. Но для чего? Опять ненависть, зависть, мучительная пытка подозрений и опасений.

«Я никогда не был счастлив, – понял Авигдор, – никогда вообще не был счастлив».

А потом он увидел ангела и едва сдержался, чтобы не закричать. Ангел кружился, приближался, отдалялся. Редкие прохожие не обращали на это создание ровным счетом никакого внимания. А Авигдору хотелось взвыть от ужаса. Ангел был зеленым. Целиком и полностью.

– Авигдор, твои ангелы зеленого цвета.

Именно так говорил раньше Мойша…

* * *

Света. Светлана. Отличное имя. И так подходит малышке. От отца у девочки светлые золотистые волосики. А глаза Дашины, большие, бездонные.

Вячеслав Горелов наблюдал за тем, как няня, Алина Сергеевна, гуляет с его дочерью. И в горле застревал комок. И страх скребся, заползал в душу.

…Вячеслав постоянно переживал за девочку. А за себя – нет, не боялся ни секунды. Человек ко всему привыкает. И он привык к тому, что в любой момент день может потухнуть, уничтоженный пулей равнодушно нажимающего на спусковой крючок снайпера. Что может взорваться, вспыхнуть, разлететься на мелкие кусочки джип. И что стальной нож пробьет грудную клетку, метнувшись из толпы торопливых суетящихся прохожих.

У него не жизнь – война. В криминальном мире так всегда. Если не ты, то тебя. Надо рвать врагов на клочки, потому что в противном случае сам сдохнешь, как собака.

Но в этом раскладе есть и много преимуществ. Не надо каждый день ходить на работу, чтобы получать гроши. Не надо ни перед кем прогибаться. Свобода, независимость, деньги. Все это есть, если есть сила воли. А еще только в этом мире можно узнать, что такое дружба. Настоящая мужская дружба, когда знаешь: за тебя пацаны любому горло перегрызут и не будут уточнять, что, да как, да почему. Перегрызут. Главный сказал – и точка.

И главный должен быть один…

Это Вячеслав просек четко.

Наташка, малолетка, сладкая девочка. Она влюбилась в него, как кошка. Конечно, детке нравился его образ жизни. Лучшие кабаки, фирменные шмотки, отдых в любой точке земного шара. Да все, что угодно. Чего только душа пожелает. Она романтизировала бандитскую жизнь, не видела грязи, крови, боли… И все же Вячеслав знал: его малолетка влюблена по уши. Она вцепилась в волосы официантке, решив, что ее мужчина слишком нежно посмотрел на эту девушку. Она устраивала ему допросы. Она – сама еще ребенок – мечтала об их малыше.

И он был бы счастлив. Но непонятки с конкурирующей группировкой становились все серьезнее.

Сначала его, «гореловские», бились с «морозовскими» за рынок. Отбили рынок – те позарились на заправки. И торговый центр, и банк.

Когда отстрелили Корявого, фактически его правую руку, самого близкого пацана, Вячеслав Горелов понял: «морозовские» пойдут до конца, надо срочно прятать Наташку. Он уже послал за ней машину. Уже добазарился со знакомой бабкой в глухой деревне, которая всегда помогала бригаде. Когда его «быки» прирулили к коттеджу, дом пылал, объятый пламенем.

Если бы только его малолеточка погибла там, в пожаре.

Но нет. «Морозовские» затащили ее на свою базу, а потом слали ему такое видео, что у него, человека не слабонервного, кровь стыла в жилах. Эти суки трахали ее всей бригадой, тушили сигареты о нежное тело, отрезали тоненькие пальчики. А потом передали посылку. В окровавленной тряпице была голова. Наташкина голова…

Кусочки его девочки давно покоятся с миром на кладбище. У малолетки лучший памятник. Давно нет в живых никого из «морозовских», мучивших Натку. Только от этого не легче. И не безопаснее. Так что единственное, что можно сделать в этой ситуации, – это просто не подпускать к себе никого. Девчонки целее будут. А для того чтобы потрахаться, есть проститутки.

Его группировка росла, набирала мощь. Наступил тот момент, когда Вячеслав уже перестал понимать, насколько велика сфера его влияния, сколько бабок лежит на счетах, какие тачки и дома находятся в его собственности. Деньги текли рекой, девочки были готовы на все. Сутенер даже рассказывал, что дерутся его подопечные за право провести ночь с самим Горелым, но… Во всем этом не было ни малейшего смысла.

Как-то среди ночи Вячеслав проснулся от сильной сердечной боли. Смерть находилась рядом, он почувствовал ее ледяное дыхание. Но решил не сдаваться. Еле хватило сил сползти с кровати и проглотить какую-то таблетку. Боль ослабила свою хватку, стало получаться думать…

– Мне всего тридцать шесть, – пробормотал Горелов, потирая ноющую грудь. – А здоровье, кажись, ни к черту. Не убьют, так сдохну. И что дальше? Кому все это – бабки, имущество? И дело не только в бабках. От меня ничего не останется. Бригадой станет заправлять другой. А я? Что останется потом именно от меня?..

И вдруг нашелся ответ. Простой и незамысловатый. Неистово, неимоверно Вячеслав захотел одного – ребенка. Своего ребенка, свою кровь и плоть, наследника.

Осуществить это можно было лишь одним способом. Сохранить все в тайне. Никому ни слова. Тогда, даст бог, пронесет, не будет ни видео, ни головы в тряпице, ни памятника на кладбище.

Он стал присматриваться к своим временным подругам и с досадой понял: все подсажены на наркоту. Не кололась лишь пара девок, но те бухали как не в себя.

Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

– Если ты залетишь от клиента, что будешь делать? – спросил он у Кати.

Та пьяно хихикнула:

– Аборт сделаю, нах… мне ублюдок.

А Даша вдруг серьезно на него посмотрела. Если бы Вячеслав не видел, как она уговорила бутылку коньяка, решил бы: девчонка трезва, как стеклышко.

– Рожать буду. Убийство – грех.

От радости и волнения у него в тот вечер ничего не получилось. Он заплатил Даше втрое больше обычного. И отвел себе месяц на здоровый образ жизни. Не курить. Не бухать. Хватит и того, что будущая мама то и дело прикладывается к бутылке.

Зарождение новой жизни он почуял своей звериной интуицией сразу же. И гладил плоский животик пьяной Даши, целовал, шептал:

– Ты потерпи, малыш. Прости меня. Все будет хорошо.

В часы их свиданий он не позволял ей пить. Кормил ее, совал пачки денег, запрещая себе думать о том, что Дашу можно оставить в этом особняке, или спрятать в надежном месте, и ждать ребенка, и быть счастливым.

Через месяц сутенер равнодушно сказал:

– Даша больше не работает. Но есть много свежих телок. Тебе блондинку или брюнетку?

Вячеслав все устроил. Даше помогли открыть собственный бизнес. Мелкий, но дающий достаточно средств для того, чтобы выжить. Более серьезная помощь вызвала бы подозрения…

Даша не знала, что он всю ночь провел у роддома. Что это он прислал ей шикарный букет роз.

Появление именно девочки, а не сына Вячеслава даже обрадовало. Дочка не станет на скользкую дорожку, не повторит судьбу своего отца.

Он приплачивал той, первой няне, которая занималась Светланкой, когда Даша жила одна. Бабам голову запудрить – проще простого. Сказал, что Света похожа на его покойную дочь, – и няня разрешила заглядывать в коляску.

Дашино замужество Горелова не волновало совершенно. Никакой ревности. Он даже обрадовался, что ребенок вырастет в полной семье.

Беспокоило то, что Даша переехала в элитный жилой комплекс, который стоит на отшибе, и Вячеслав в своем джипе там отсвечивает совсем некстати. Да и Алина Сергеевна оказалась менее сговорчивой, чем предыдущая няня, позволяла наблюдать за Светланой лишь издали.

Вячеслав понимал, что рискует. Но отказаться от встреч с дочкой не мог.

…Погуляв с девочкой, няня, как обычно, остановилась у его машины. Засунула в карман конверт с деньгами и быстро сказала:

– Менты от нас не отстают. Сегодня опять приходили. Я уже начинаю думать, не ваших ли рук дело – смерть Ивана Никитовича. Все. Не звоните мне больше. Я боюсь, что вы что-то затеваете!

У Вячеслава так сильно закололо сердце, что он даже не смог ничего возразить. Просто молча смотрел, как Алина Сергеевна уводит его дочь.

«Я этого так не оставлю», – решил он. И достал из кармана куртки сотовый телефон…

* * *

– Я знала! Я так и знала! Все сходится! – закричала Лика Вронская и возбужденно хлопнула себя ладонью по бедру. – Седов! Ну ты слышишь! У Нино Кикнадзе нет алиби на те дни, когда была убита Антонина Сергеева!

Оперативник Паша отхлебнул кофе и добавил:

– И, кстати, в день смерти Ивана Корендо у врачихи был выходной. Вот еще одно слабое звено. Да, кстати, Володь, я звонил хохлам. Алиби Филиппа подтвердили, в базе данных есть информация, все сходится. А вот врачиха – она какая-то скользкая!

Следователь негромко присвистнул.

– Да, но 29 ноября, в тот день, когда в Витебске убили Михаила Дорохова, – Паша блаженно зажмурился, всем своим видом показывая: кофе у Седова – высший класс, – она уже вышла на работу.

– Правильно, – Вронская кивнула. – А к Витебску она непосредственного отношения не имеет. Там ее подельник Кирилл Богданович положил два трупа. И меня чуть не замочил. Пробрался на общий балкон в гостинице. Через форточку умудрился открыть балконную дверь, принялся меня караулить, намереваясь сделать секир-башка. Он не просто красивый мальчик, он еще и очень предусмотрительный. Отпечатков пальцев на ручке двери не оказалось.

На полном лице следователя отразились сомнения, и Лика раздраженно подумала: «Вечно до Володи как до жирафа доходит. Вроде не очень высокий, но тугодум редкостный…»

– В этой версии концы с концами не сходятся. Мы не можем доказать факт сговора Богдановича и Кикнадзе, – сказал Седов и повел шеей. – Амнистия! Ты заколебала клеваться! Веди себя прилично!

Лика с досадой закусила губу. Неужели он не понимает, что они запросто могли сговориться? Объединяющее звено – антиквар. Нино Кикнадзе с ним поддерживала отношения. А Богданович был как-то связан с картиной Марка Шагала. Элементарно, Ватсон. Да даже у Корендо дома Нино могла случайно встретиться с Кириллом. Разговорились, подружились. Стали сообщниками, так как у каждого был свой интерес.

– Меня смущает, – Володя нервно забарабанил пальцами по облезлой, потрескавшейся крышке стола. – Супруга депутата Семирского. Зачем она приезжала к Корендо на дачу? Без мужа! И на интервью она не согласилась. А ведь выборы на носу, каждую возможность засветиться должна использовать.

Вронская пожала плечами. Без мужа на даче Корендо Ирина Львовна делала понятно что. Конечно, можно предположить и вполне безвинное занятие, вроде совместной медитации на какие-нибудь растущие в саду цветики. Но надо быть реалистами. Мужчине и женщине наедине друг с другом есть чем заняться и кроме цветиков, и это намного приятнее и увлекательнее.

– Но вы же понимаете, – продолжила Вронская. – Что это все какая-то архаровщина. Молилась ли ты на ночь, Дездемона! Шекспировские страсти хороши в театре! А не в реальной жизни политика накануне выборов. Андрей Семирский, заподозрив жену в адюльтере, будет соблюдать хорошую мину при плохой игре. Он не стал бы убивать вероломного приятеля. Во всяком случае, перед выборами. А Ирина Львовна со мной не встретилась по такой банальной причине, как нехватка времени. Она ведь не отказалась от интервью. Предложила созвониться позднее. Седов, у таких дамочек дни реально расписаны по часам. Утром они наводят красоту. А вечером демонстрируют ее на всяких посиделках, имеющих значение для мужа. Володя, оставь ты женщину в покое. Нино и Кирилл. Вот ответ на все вопросы!

– Как у тебя все складно, – иронично заметил Паша.

– А то!

– Но я, пожалуй, скорее поддержу Седова. Кирилл Богданович вызывает подозрения. К тому же он исчез, а честному человеку, – оперативник с сожалением отодвинул пустую кружку, – в бега пускаться незачем. – Нино Кикнадзе – тоже тетка не без странностей. Но вот вместе я их представить, хоть убей меня, не могу. И потом… – Паша обвел присутствующих торжествующим взглядом. – Есть еще одна версия!

Лика Вронская спрыгнула с подоконника и нервно заходила по кабинету.

– Так что ты молчишь! – ее зеленые глаза гневно сверкнули. – Я тут с ума схожу, а ты расселся, кофе пьешь!

Оперативник практически не сомневался: у жены Филиппа Корендо Даши есть любовник. Именно поэтому она явно соврала при ответе на вопрос о том, чем занималась 29 ноября. Поэтому возле ее дома кружил джип. Муж уехал, ребенок гуляет с няней, а голубки воркуют.

– Я переписал номер автомобиля. – Паша огорченно вздохнул. – Однако он зарегистрирован на человека, который совершенно не связан с криминалом. А я ведь разглядел рожу того мужика. Сто процентов бандюган, тюряга по нему плачет.

– Н-да… – следователь с досадой поморщился. – Меня начинает тошнить от всей этой Санта-Барбары. Неизвестно, соответствует ли действительности информация о связи Даши Гончаровой и Ивана Корендо. Даша и Филипп на допросах все отрицали. Но если это все-таки правда, то Корендо становится потенциальным объектом для выяснения отношений со вторым любовником невестки. Я окончательно запутался в связях темпераментной семейки.

– Я тоже, – призналась Лика. – Но то, что Иван Корендо был жутким бабником, это правда, сама имела возможность убедиться.

Седов включил компьютер, открыл пару окон.

– Как, ты говоришь, номер машины? Ага, хорошо. И на кого она по базе ГИБДД зарегистрирована? Иван Сергеевич Петров, проживает по адресу: проспект Усиевича…

Внезапно следователь замолчал, потом выругался.

– На самом деле машиной пользуется лидер преступной группировки Вячеслав Горелов. Кличка Горелый, одна судимость, проходит по картотеке как криминальный авторитет, – забормотал Седов. – Какой я все-таки умный, что проверил базу данных по лидерам преступных группировок.

– Ничего себе, – растерянно произнес Паша. – Да уж, такому любовника своей подруги замочить – что два пальца об асфальт. Седов, я тебе скажу, что ты круто попал с этим делом.

Следователь опять заматерился, и его верная Амнистия, с возмущением чирикнув, перепорхнула с плеча Володи на клетку…

* * *

Главврач сдержала свое слово, данное сотруднику милиции. И ничего не сказала Нино Кикнадзе о том, что к ней приходили из милиции, задавали вопросы, открыто интересовались подчиненной.

Но, войдя в ординаторскую, Кикнадзе спиной почувствовала неприязненный изучающий взгляд Маргариты Витольдовны.

Нино с деланым равнодушием инструктировала новую медсестру, рассказывала об особенностях ухода за недоношенными детьми, а в глазах закипали горькие слезы обиды.

Одна красивая женщина украла ее любовь. Вторая нарушила покой. После того, что случилось с Ваней, Нино себя собирала по кусочкам. Его смерть убила ее, но были мамочки, были отчаянно сражающиеся с бесплодием клиентки медицинского центра. Ради них Нино собралась с силами и привыкла, смирилась с разъедающей душу болью. Почти убедила себя в том, что есть долг, есть обязанности, что когда-то была произнесена клятва Гиппократа, а это навсегда, что бы ни случилось. И вот эта девчонка, Лика Вронская, все безжалостно растоптала!

– Нино Вахтанговна, там!

По лицу вбежавшей в ординаторскую акушерки Нино поняла: что-то случилось. Клара Васильевна имеет более пятидесяти лет стажа и просто так паниковать не будет.

Она заспешила в родовую палату, откуда доносились душераздирающие стоны.

Живот у рожающей мамочки был огромный.

– Сейчас, сейчас вам станет легче. – Нино поправила капельницу на фиксаторе, убедилась, что физраствор поступает в трубочку. – Ручкой не дергаем, игла вылетит. Крупный плод или многоплодие у вас?

– Ох, не могу больше! Два! Два мальчика!

– Очень хорошо. Воды отошли, я так понимаю?

– Давно…

– Милочка, так что ж вы в роддом не поехали? – Нино приподняла простыню и закусила губу. У роженицы уже не схватки, потуги, вот-вот родит.

– Отчет хотела закончить! Ой, не могу, в туалет хочу по-большому!!!

– Не хотите, милочка. Это головка ребеночка опускается. Клара Васильевна, каталку сюда!

Обычно мамочки сами доходят до родильного зала. Но здесь – многоплодие, быстрое течение родов. Лучше подстраховаться, думала Нино, торопясь в родильный зал.

Мамочку ей привезли, судя по всему, с высшей степенью клинического идиотизма. При многоплодной беременности осложнений – выше крыши. Такие на сохранении должны лежать, в роддом приезжать заблаговременно. Отчет ей хотелось закончить!

А сейчас Нино делай что хочешь. Ни анамнеза обменной карты, ни данных УЗИ, ничего. Это хорошо, если каждый плод располагается правильно. А если предлежание плаценты или другие показания к кесареву?! Как же она ненавидит такое отношение к здоровью ребенка, к собственному здоровью…

«А мамочка точно бешеная. Тужится хорошо, помогать или давить на матку не требуется», – подумала Нино.

После извлечения первого плода она тщательно перевязала плодный и материнский концы пуповины. Женщину привезли по «Скорой», какая у нее беременность – однояйцевая или разнояйцевая, – неизвестно. А при однояйцевой двойне второй плод может погибнуть от кровопотери через пуповину первого…

Второй ребеночек не кричал, и у Нино душа ушла в пятки.

– Вы же врачи! – заорала роженица. – Сделайте что-нибудь! Мы кредит на квартиру берем, и для семьи с двумя детьми процент ниже!

От прагматизма мамаши ребенок запищал, как обиженный котенок, и только тогда Нино позволила себе расслабиться.

– Два последа, – сказал кто-то у ее уха, и она с удивлением заметила студентов.

Не видела. Торопилась помыться, принять роды, ни на что внимания не обращала. Оказывается, в родзале присутствуют студенты…

Попросив ввести женщине препараты, усиливающие сокращение матки, Нино вышла в коридор, прислонилась спиной к стене.

Радость от появления новой жизни вдруг померкла. И обида снова наполнила сердце.

«Я убью этих девчонок», – неожиданно подумала Нино, пугаясь своих мыслей.

А потом страх исчез, и память услужливо напомнила, что дома, в столе, лежит кинжал с острым, как бритва, лезвием…

* * *

Ощущение, что за ним следят, не оставляло. Не слышало никаких аргументов. Тревожило…

Филипп Корендо затруднялся сказать, когда появилось это чувство, будто бы его постоянно преследует пара внимательных глаз. Но сегодня, после разговора с милиционером, он особенно болезненно вглядывался в зеркало заднего вида.

Юркий шустрый «БМВ» не доставлял привычного удовольствия. Наоборот, Филиппу почему-то казалось, что автомобиль едет очень медленно.

«Надо успокоиться, – сказал он себе. – В моей машине почти трехлитровый двигатель, даже если эти придурки-менты пустили за мной „наружку“, они меня не догонят».

Он нажал на газ и оставил далеко позади всех водителей отечественных автомобилей. Ехавший в соседнем ряду «Мерседес» воспринял это как личное оскорбление и мгновенно вырвался вперед. Филипп не стал его догонять. Наоборот, сбросил скорость и, поглядывая в зеркала, проехал три круга по кольцу. Подозрительных преследователей не обнаружил и, смахнув выступившую на лбу испарину, удовлетворенно пробормотал:

– Все в порядке. Они не такие идиоты, чтобы меня пасти. Просто от этих постоянных допросов у меня едет крыша…

Ему нужно было срочно заехать в офис. Девятнадцать неотвеченных вызовов в окошке сотового телефона явно свидетельствовали о том, что на работе пожар, наводнение, цунами, налоговая проверка и маски-шоу, вместе взятые. Но сил заниматься этими вопросами у Филиппа не было. Он даже слегка обрадовался, когда утром позвонил мент и сказал, что хочет подъехать переговорить. Отвечать на его тупые вопросы, конечно, не возникало никакого желания. Зато эта встреча стала предлогом не появляться в офисе.

Фирма разваливалась, умирала, и как ее реанимировать, Филипп не понимал совершенно.

Он ехал по шоссе, и в груди поднималась волна возмущения.

Это отец виноват в том, что все так случилось. Опекал, помогал, чуть ли не за руку его водил, забыв о том, что сын уже давно не ребенок. Как было сформировать самостоятельные навыки ведения бизнеса, когда чуть только возникает проблема – отец уже на подхвате, с готовым выходом из затруднительной ситуации.

Но больше нет этой палочки-выручалочки.

И вот что сейчас, спрашивается, делать?

* * *

…Сладкий чай с мятой дымится на столе. Припасены и шоколадки. Когда Кирилл Богданович работает над кандидатской, то всегда поглощает шоколад тоннами. Сначала он покупал одну плитку, потом две. А как-то заехал на оптовый рынок и приобрел целый ящик. Теперь не приходится посреди ночи лететь в ночной магазин, чтобы спешно восполнить запас любимого лакомства.

Тему для кандидатской работы Кирилл выбрал давно. Влияние Иегуды Пэна на творчество Марка Шагала. Да, пусть великий художник провел в школе своего витебского учителя всего несколько месяцев. Но именно Иегуда Пэн стал первым, кто шлифовал талант гения. Его роль в становлении Шагала как художника огромна. Марк Захарович и сам это признавал, посвятив в своих мемуарах учителю много добрых душевных слов.

В ту ночь Кириллу особенно не терпелось сесть за кандидатскую. Он отказался от приглашения симпатичной девушки, открытым текстом намекавшей, что родителей дома нет и этим можно воспользоваться. Не мог дождаться времени окончания работы музея. Как сумасшедший, примчался в общежитие. И долго курил, с нетерпением ожидая обещанных документов.

Его руки тряслись. Подумать только! Ему дадут ксерокопии материалов из уголовного дела по убийству Иегуды Пэна! Архивы НКВД рассекречены, но доступ к ним пока ограничен. И вот удалось найти нужного человечка, и сейчас все свершится…

Документы принесли в назначенный срок.

– Кто это был? – поинтересовался Петренко, прихорашиваясь перед свиданием со своей невестой Леночкой.

– Работник архива. Юрка! У меня есть материалы по уголовному делу Пэна! – Кирилла так и распирало от счастья. – Сейчас заварю себе чайку, и за работу!

Петренко вздохнул:

– Завидую. Сам бы остался. Но Ленка ждет. Еще обидится.

– А ты быстренько ее выгуляй и айда сюда, – предложил Кирилл. – Какие бабы, когда у нас столько информации для изучения!

Он не заметил, как Юра исчез за дверью. Провалился в ксерокопированные листы, как в трясину. Было сложно разобрать корявый неровный почерк, многое казалось непонятным, но азарт и любопытство помогали продираться сквозь частокол фраз.

Дойдя до протокола допроса Виктора Сергеевича Меклера, приятеля Марка Шагала, Кирилл вздрогнул. Протер глаза и снова перечитал текст. Нет, не показалось.

«Художника Пэна я знал приблизительно с 1905 года. Я взял у него один двухчасовой урок, мне было тогда 10–13 лет. Прекратил заниматься у него вследствие того, что мне не нравилась неряшливость его квартиры. Но с тех пор я неоднократно посещал его и поддерживал с ним самые наилучшие отношения».[29]


Растерянный, Кирилл встал из-за стола, подошел к книжной полке. Он знал мемуары Марка Шагала «Моя жизнь» наизусть, но все же зашелестел страницами.

Ну да, убеждался Кирилл, вот Марк пишет о том, как они вместе ходили на этюды, вместе посещали школу. Когда Шагал пришел к Пэну, Виктор уже там учился. Не могло быть только одного урока, никак не могло!

– Значит, Меклер солгал, – пробормотал Кирилл, засовывая книгу в потертом переплете обратно на полку. – Солгал! Но почему? Да, его допрашивал следователь НКВД, понятно, какое было время. Но Иегуда Пэн никогда не считался политически неблагонадежным. И даже то, что Марк Шагал сбежал из Советского Союза, на нем никак не отразилось. Среди искусствоведов считается, что Пэна убили из-за денег. Он был зажиточным по тем временам человеком. Родственники Пэна говорили, что из его дома исчезло золото. И предполагалось, что некий грабитель воспользовался тем, что люди посреди ночи распахивают дверь, не интересуясь, кто там, потому что и так знают, кто и зачем приходит под покровом темноты…

Кирилл отправил в рот треть шоколадной плитки, сделал глоток остывшего чая и попытался работать дальше. Но все мысли вертелись вокруг одного.

Почему солгал Виктор Меклер? В чем дело?

Пришел Юра, весь перепачканный малиновой губной помадой, и Кирилл сразу же поделился новостью.

– Меклер всю жизнь завидовал Шагалу. Но с Пэном у него вроде бы не было конфликтов, – заметил Петренко и кивнул на разложенные на столе бумаги. – Ты позволишь? Я возьму ту часть распечаток, которые ты уже просмотрел. Надо же, прямо детектив какой-то получается.

«Детектив, – застучало в висках Кирилла. – Детектив! Труп и… убийца. Не может быть!»

Он забросил диссертацию. Отказался от съемок. Взял в музее отпуск за свой счет и все время посвятил изучению подробностей биографии Меклера.

И чем больше узнавал, тем сильнее вырастала уверенность: зависть отравила жизнь приятеля Марка Шагала. Он был способен на все…

Прямых наследников у Виктора Меклера не осталось. Но, просиживая с утра до вечера в архиве, Кирилл смог разыскать женщину преклонных лет, вроде бы приходившуюся двоюродной племянницей сестре Виктора. Однако, судя по датам, скорее всего, речь шла о полном совпадении имени, отчества и фамилии. Даже с учетом максимального долгожительства цифры все равно не сходились.

– Ты напрасно теряешь время, – сказал Юрий, услышав о планах Виктора ехать на далекий хутор. – Репрессии, война. Никто не уцелел в этих испытаниях. Сколько лет женщине, которую ты отыскал?

– Шестьдесят восемь.

– Вот видишь! Не сходится! Шагал родился в 1887 году, Меклер, скорее всего, был его ровесником. Пусть сестра была младше, а племянница еще младше. Но даже если племянница пережила войну, а не мне тебе рассказывать, что пришлось пережить белорусским евреям, ее уже давно нет в живых!

Кирилл был с ним полностью согласен. И все равно стал собираться в дорогу.

Он не разрешал себе радоваться. Ни на минуту. Да, женщина, Сара Иосифовна Меклер, оказалась с семитскими чертами лица. Отмеченными старостью, но семитскими! В ее речи проскальзывали еврейские словечки.

Но на вопрос о родственнике-художнике она кивнула:

– Были, милок, конечно, были. Холстов много осталось. Этот дом еще моей бабушке Саре принадлежал. Весь чердак ими завален. Я ими печку растапливаю, когда бумага заканчивается!

Говорить у Кирилла не было сил. Это чудо, что у женщины, внучки племянницы Сары Меклер, те же имя и фамилия. Возможно, они выходили замуж за кузенов, так было принято среди евреев, родители Марка Шагала тоже были двоюродными братом и сестрой. Чудо, что уцелел дом, что семья не погибла в застенках гетто. Но самое большое чудо – сохранились работы вечного неудачника, горького завистника…

Он скорее выдохнул, чем сказал:

– Взглянуть бы.

Глаза Сары в лучиках морщин хитро прищурились.

– А зачем?

– Я интересуюсь. Очень нужно.

– А что, может, и продать картины можно?

– Может, и можно, дайте взглянуть. Пожалуйста!

По скрипящей лестнице он поднялся на чердак, расчихался от пыли.

– Тут все маленько пооблезло. Может, их подновить? У меня и краски есть, внук забыл.

Кирилл, улыбнувшись, принялся увлеченно разбирать скрученные в рулон полуистлевшие холсты.

Пейзажи, портреты. Все правильно, безупречная техника. И редкая безжизненность. Мертвые работы, панихида по амбициям, творческая смерть…

– Посмотрите! Вы видите! – закричал он, не в силах справиться с восторгом. – Это же портрет Иегуды Пэна!!!

– Не знаю, какой тут потрет, – равнодушно заметила Сара. – Не видно потрету. Березки вот красивые.

Кирилл сразу узнал кисть Марка Шагала. Да, его работа была загрунтована, а поверх нее, новым слоем, Виктор намалевал свой унылый пейзажик. Но время проявило краски мастера. Контур лица Пэна угадывался четко. Это его глаза, его лоб…

«Скорее всего, это один из вариантов портрета, написанный в Витебске, когда Шагал возглавлял художественное училище. Похожая работа есть в Москве. И вот… вот… невероятно», – думал Кирилл, нежно расправляя холст.

– Э, милок, ты чего плачешь?

Только тогда он понял, что по щекам катятся слезы.

– Я куплю у вас эту картину. Можно?

Волнение мешало говорить, губы едва шевелились. Подумать только! В Беларуси будет работа кисти Шагала, и какая работа! Кирилл смотрел на обезображенный Меклером холст и понимал, что любит каждый штрих мастера, каждую линию…

– А сколько дашь? – поинтересовалась Сара. – Машина-то у тебя, милок, ой какая хорошая.

– Вы… машину мою хотите?

– Да навошта[30] мне в деревне такая машина! Денег давай.

– Сколько?

– Тысячу!

– Всего-то! Пожалуйста, сейчас. – Кирилл полез в карман джинсов за портмоне.

– Долларов тысячу давай.

– Но… у меня нет с собой столько.

– Давай тысячу долларов! Сару еще никогда никто не обманывал. И Сара никогда не продешевит, никогда!

– Хорошо. Конечно. Я привезу вам эти деньги. Но можно я возьму работу? Она и так столько времени хранилась в неподобающих условиях. А если крысы, а если еще что?

– Крыс у меня нет, – заявила Сара. – А картину не дам. Заберешь – и потом ищи тебя. Нет, милок. Давай деньги, вот и весь сказ.

Наверное, на лице Кирилла было написано такое глубокое отчаяние, что женщина добавила:

– Не убивайся ты так. Сто лет никому эта мазня не нужна была. Ты, наверное, колехционер?

Ему очень захотелось стукнуть Сару чем-нибудь тяжелым. Но, решив не уподобляться Раскольникову, Кирилл подумал: «Съезжу за деньгами и сразу же вернусь».

Как назло, нужной суммы на руках не было. Пришлось созваниваться со знакомыми, просить в долг. В конце концов Тамара, его партнерша по эротическим съемкам, согласилась выручить.

Когда через три дня он приехал на хутор, Сара долго не хотела ему открывать дверь. А потом прокричала в форточку:

– Продала я твою картину. Мне полторы тыщи дали. Ты уж извини. У меня внук за деньги учится. Никакого порядка нет. Где это видано – за деньги учиться, а?

– Ужас что творится, – быстро согласился Кирилл. Ему еще казалось, что не все потеряно. – А кому, кому вы продали работу?

– А я знаю? Пришел какой-то парень, в очках. А ты другие, милок, картины забери. Дешево отдам…

– Да пошла ты со своими картинами, бабка, дура! Ты даже не понимаешь, что ты наделала!

На негнущихся ногах Кирилл пошел к машине. Он ехал в Витебск, глотал слезы, матерился. Но подозрений в адрес Петренко у него не было. Тогда еще не было…

… В окошко «Жигулей» настойчиво постучали.

– Эй, с вами все в порядке?

Кирилл разлепил глаза, увидел озабоченное девичье лицо. И оно тут же исчезло. Девушка вприпрыжку понеслась по направлению к скверу, белая собака рвалась с поводка.

– Со мной, – пробормотал Богданович, позевывая, – все не в порядке. Петренко, суку, убить мало за то, что он сделал. Но как же я отрубился, однако.

Он озабоченно посмотрел на обтянутую сеткой стоянку. «Форда» Лики Вронской на нем еще не было, и это обрадовало Кирилла.

– Еще бы помыться, – протянул он мечтательно. – Потом, все потом. Сейчас самое главное – картина. И я найду ее! Чего бы мне это ни стоило…

* * *

– Лисенок…

Даша Гончарова похолодела. Лисенок – это из прошлой жизни. В ней были выкрашенные в огненно-рыжий цвет волосы. Разбитые надежды, диеты, редкие съемки, частые оргии, водка и коньяк. Так ее называли подруги из модельного агентства и… клиенты.

– Лисенок, надо встретиться. Очень тебя прошу.

Она оторвала трубку от уха, посмотрела на экран телефона. Номер звонившего мужчины не определялся.

– Вы кто? – дрожащим голосом спросила Даша. И вышла из детской, словно бы Светланка могла подслушать разговор. Дочь, увлеченная Барби, даже головы не повернула. – Что вам надо? Откуда у вас мой номер телефона?

– Я объясню. Это очень важно.

– Но я… отпустила няню. И мне сейчас дочь надо укладывать.

– Буду ждать. Моя машина на стоянке возле торгового комплекса. Приходи, Лисенок, побаза… в смысле, поговорить надо.

В трубке запиликали гудки, и Даша разозлилась.

«Никуда я не пойду, – решила она, возвратившись к дочери. Глазки у Светы уже были сонные. – Наверное, какой-то придурок из бывших клиентов. Переговорить ему надо. А мне не надо».

– Мама, спой песенку, – сонным голосом потребовала Света, устраиваясь поудобнее под одеялом с симпатичными мишками. – Песенку-у-у!

– Не хнычь! Не могу я петь, у меня горло болит.

– Тогда дай мне шоколадку.

– Нет, доченька, не надо, – мягко сказала Даша. – Ты и так кушаешь много сладкого, у тебя зубки болеть будут.

Светлана не унималась.

– Тогда купишь Кена?

– Хорошо. Я куплю тебе Кена. Завтра. Ты пойдешь с няней гулять, а я сбегаю в магазин. Договорились?

– Сегодня! Хочу сегодня!

Даша нахмурилась. Возле ближайшего магазина стоит тачка с каким-то придурком.

Конечно, Лисенка больше нет, она здорово изменилась. Чуть поправилась, отрастила длинные волосы, которые теперь черные, а не рыжие. Но все равно узнает, как пить дать узнает.

«А вдруг он собирается меня шантажировать? – испугалась она. – Да, похоже, так. Иначе зачем стал бы меня разыскивать. Я уже сто лет не занимаюсь этим делом. Девочек на Тверской навалом. Он хочет денег. Тогда, похоже, лучше сразу все выяснить. Не хватало еще, чтобы Филипп обо всем узнал. Особенно сейчас. Он, конечно, жуткий мудак, убила бы его. Но не надо выпускать ситуацию из-под контроля».

– Хорошо, милая, – пообещала Даша уже посапывающей дочке. – Я куплю тебе Кена.

На стоянке находилось несколько джипов, но Даша безошибочно определила: придурок должен быть там, за тонированными стеклами слишком огромной даже для внедорожника блестящей черной тачки. Автомобиль мигнул фарами, дверца приоткрылась.

Даша настороженно переминалась с ноги на ногу. Ага, дуру нашел. Не будет она в его машину садиться. Вдруг это не шантажист, а маньяк? Даст ей сейчас по башке, увезет куда подальше. А дома Светка, проснется – ни мамы, ни папы…

Дверца распахнулась шире, и Даша поняла: она совершенно не помнит этого плотного бритоголового мужика, нервно скребущего ногтями подбородок.

– Спасибо, что пришла. Дашенька, ты все такая же красивая, нет слов! Ну, запрыгивай быстрее. Здесь есть кафе. Но там нельзя, наверное. Соседи увидят, мужу доложат, базар пойдет.

– Там сквер, чуть дальше. Приходите. Я не помню, как вас зовут.

– Слава. Да не бойся ты!

– Я сейчас уйду, – неуверенно сказала Даша, думая: ну точно шантажист, и про мужа знает. – Я не буду садиться в вашу машину.

– Хорошо, – он выпрыгнул из джипа, захлопнул дверь. – Ты всегда была упрямой. И осторожной. Не вопрос. Сквер так сквер. Я о тебе беспокоюсь, дурочка.

От его ласкового тона страх сразу же разжал тиски. И Даша с удивлением поняла: рядом с ним, огромным, неуклюжим, ей почему-то спокойно. Так бы и шла с этим медведем. В сквер или еще куда…

– Горелый я, – сказал он, смахивая со скамейки сухую листву. – Помнишь такого?

В тумане памяти вдруг возникла волосатая рука, протягивающая бутерброд с черной икрой. И еще, и еще. Она уже давится этой икрой, желудок полон-полнехонек.

– Ешь! Худобина, – приказывает властный голос.

Цепочка на его шее массивная, золотая. На столе, рядом с тарелкой с крупным виноградом, лежит пистолет. Еще, кажется, рыбки, золотые, безмятежные, шевелят плавниками. Или аквариум был у другого клиента? Похоже, у другого, пожилого предпринимателя…

– Да, что-то припоминаю, – сказала Даша. – Но смутно. Сколько лет прошло.

– Какие твои годы, детка. Как жизнь молодая?

– Хорошо у меня все. Ребенка родила, замуж вышла. – Поколебавшись, Даша решила перейти на «ты». Он же ей вовсю «тыкает». – А у тебя как дела? Зачем разыскал?

Вячеслав отвел глаза в сторону.

– На зону пошел, шесть лет отмотал. Сейчас все в шоколаде. А разыскал… Видеть хотел тебя, Дашутка. Запала ты мне в душу. Слушай, а фотографии дочки у тебя есть? Может, на мобилу щелкала?

– А то как же. Смотри, Горелый!

– Ну надо же, какая кукла, – восхищенно присвистнул он. – Такая большая! А это мужик твой рядом с ней? Не похожа она на него.

– Ребенок не от Филиппа, – сказала Даша и с сожалением добавила: – Ладно, мне пора. Светочка одна, а мне еще в магазин надо. Я пойду, Слава.

Он вздохнул и тихо сказал:

– Дашутка, знаешь… Жениться я ведь на тебе хотел. И девчонку тебе такую вот точно заделать. Но замели меня.

Даша рассмеялась:

– Теперь понятно, чего ты меня откармливал. Жену себе хотел поупитаннее.

– Ну, – Горелый быстро кивнул, – ты же совсем тощая была, кожа да кости. Короче, милая, вот у меня какое предложение. Я все про тебя узнал. Нормально ты живешь, и мужик у тебя нормальный. Не буду я вам мешать. Но и ты меня уважь. Я ж про тебя все шесть лет думал. Представлял, как встретимся, как я все тебе расскажу. Так сразу мне тебя из сердца не вытравить. Давай, может, погулять сходим? В зоопарк какой-нибудь? Дочку твою возьмем.

– А мужа? – Даша лукаво улыбнулась. – Дружить так дружить.

– Нет. Обойдемся без мужа. Я серьезно, Даш. Ну что ты смеешься.

– Хорошо. Я согласна. Но чуть позже. У нас сейчас проблемы, свекра убили.

– Знаю.

– Знаешь? Любишь? Тогда помоги…

«Мне нужен как раз такой человек, – подумала Даша. – Он очень кстати объявился. Я буду полной дурой, если не воспользуюсь ситуацией. Пусть он мне лапшу на уши вешает. Жена, любовь. Он меня без презика трахнул, Светка, скорее всего, его ребенок, и похожа, я сейчас понимаю, очень похожа… Вот этим и воспользуемся».

* * *

«Сходи в спортзал», – услужливо напомнил органайзер сотового телефона.

– Как только, так сразу, – пообещала Лика Вронская мобильнику. – У меня сейчас другие способы поддержания формы. Но ты прав: спортом заниматься надо обязательно. Вот выведу на чистую воду Кирилла и Нино – и сразу же на тренировку.

Она болтала с телефоном, разговаривала с «фордиком». И изо всех сил пыталась не поддаваться панике.

Сильный страх выветрил все мысли. Лика зажмурилась и чуть не въехала в бампер притормозившей у светофора машины.

– Дуреха, – пробормотала Вронская вслед удалявшемуся светло-зеленому «Ситроену» с питерскими номерами. – Кто же в Москве пешеходов пропускает!

Все будет хорошо, уверяла себя Лика. Сейчас она поставит машину на стоянку, примчится домой. И, может быть, даже позвонит знакомому спецназовцу Лопате. Тот поворчит, но все равно приедет. Настоящий мужик. Готов прийти на помощь всегда, хотя их неудачный роман закончился, так, по сути, и не начавшись. И у Лопаты жутко болит голова от ее голоса…

– Анжелика, газеточка есть? – поинтересовался охранник на парковке.

Лика покачала головой.

– Я не была сегодня в офисе. Фактически я уволилась. Так что извиняйте, хлопцы, бананов нема.

Обиженно поджав губы, мужчина поднял шлагбаум.

– Неистребима тяга народа к халяве. Я полгода провела во Франции. В Москве до редакции так и не доехала, хотя надо бы или трудовую книжку забрать, или включиться в творческий процесс. Но охранник этот до сих пор ведь свежий номер требует. А киоск в двух шагах от стоянки! – бормотала Лика, паркуя машину на своем месте.

Потом она еще пару минут сидела в салоне, пытаясь унять дрожь.

«Ладно, – решила Вронская. – Надо выходить. Сейчас домой, звоню Лопате и забираюсь в ванну. Должно помочь. Это простуда. Я всего лишь простудилась, вот и все…»

Щелкнув брелком, она осмотрелась по сторонам. Как назло, случайных попутчиков не обнаружилось. Но дорога до дома освещена практически полностью…

«Я так и знала», – пронеслось у нее в голове, когда из кустов вдруг вынырнула тень и рот оказался мгновенно зажат широкой, невыносимо воняющей табаком ладонью.

Сильный удар по голове мгновенно почти полностью выключил звук и свет этого мира. Угасающим сознанием Лика успела отметить, что раскисшая грязь забивается в рот, наполнившийся слюной. Остервенелый лай собаки, чьи-то шаги. И все. Темнота…

– Значит, грипп, говоришь… – не предвещавшим ничего хорошего тоном протянул оперативник Паша.

Петр Васильченко шмыгнул носом, покашлял. Потом, видя скептическое выражение на лицах следователя Владимира Седова и своего коллеги, схватил Пашу за руку, прижал его ладонь ко лбу.

– Тридцать восемь, как с куста. Уже который день. А может, и больше тридцати восьми. К вечеру совсем хреново становится, – жалобно сказал он. – Мужики, вы не подумайте, я и в поликлинику ходил. Мне больничный сразу дали.

– Больничный тебе, Петя, дали, – произнес Седов и сделал шаг вправо, ближе к фонарю. – На меня смотри, глаза не отводи! Не отводи, я сказал! Больничный тебе дали. Дома сказали сидеть. А вот теперь объясни нам с Пашей: какого рожна тебя понесло к дому Лики Вронской?!

Петр сглотнул слюну. Объяснения у него, разумеется, имелись, но озвучивать их было стыдно. Очень, очень стыдно…

– Васильченко, ты допрыгаешься! – предупредил Паша, пристально вглядываясь в лицо Петра. – Видок у тебя тот еще! Виноватый!

– Короче, мужики, такое дело, – замялся Петр. – Понимаете, когда трахать некого – оно совсем хреново.

Не сдержавшись, Седов и Паша дружно захохотали.

– Так, – стонал Паша. – И ты решил трахнуть Вронскую!

– Ой, не могу, – посмеиваясь, Седов вытер выступившие на глазах слезы. – А ты не знаешь, что статья есть за это дело в Уголовном кодексе?

Васильченко замахал руками.

– Мужики, вы чего! Я ж ее видел. Куда к такой подкатываться, кто я и кто она. Нет! Нет, это не то, что вы подумали. Просто я валялся дома с температурой, и в голову поналезло всякого…

…Любая болезнь сына являлась для мамы Петра поводом для начала активных боевых действий. А уж когда дражайший сыночек подхватывал грипп – битва с болезнью велась по всем фронтам. Маман сразу же приехала к нему домой, и в крошечной кухне мгновенно стало совсем тесно от больших и маленьких банок и свертков, пучков трав, склянок с таблетками.

– Вот, Петя, малиновое варенье. А это зверобой, заваривай и горло полощи. Здесь соль, в ванну полпачки, пропотей как следует. Чай из липового цвета чтобы пил, ты слышишь? Кстати, Верочка мне вчера звонила.

Петр оживился. В личной жизни у него уже давно царил полный штиль. Он вспоминал бывшую невесту, часто вспоминал. И говорить о ней куда приятнее, чем о лечебных пытках. Все равно ведь он ничего из маминого списка выполнять не будет. Вот сейчас она уедет – и в мусоропровод отправится большинство снадобий.

– И что Верочка? – скрывая интерес, поинтересовался Петр.

– Обидно ей. Все никак поверить не может. Эх, сынок, из-за глупостей своих такую девушку потерял. А я уже радовалась, думала, какая хорошая невестка у меня будет.

– Мам, ну я же тебе рассказывал. Развели меня, как последнего лоха, на всю страну обгадили. А Верочка как, не говорила, что помириться хочет?

Мама вздохнула.

– Нет, сынок, не говорила. Только мне показалось, она все поверить не может, что ты способен на такое. Молоденькая девочка, жизни не знает, мужчин не знает. Что вас так налево все время тянет, а, сынок?

У Пети была своя версия ответа на этот вопрос, но озвучивать ее он не стал, чтобы не расстраивать маму. Мужик – самец, и он должен оставить после себя как можно больше потомства. Поэтому надо ходить налево, направо, прямо, криво – короче, везде и всюду, где только получится реализовать заложенный природой инстинкт. Только вот знать об этом близким вовсе необязательно. Ссора с Верочкой – это, безусловно, трагедия. Милая, хорошая девочка, всегда под рукой, из койки на кухню бежит котлеты жарить. Сто процентов будет хорошей женой, матерью. Редкий экземпляр, такой трудно отыскать.

Когда маман уехала, Петя ликвидировал последствия учиненного ею целительного беспредела. Больше всего пришлось помучиться со здоровенным пуком зверобоя, который сначала осыпался в прихожей, потом мстительно оставил в пальце занозу и напоследок застрял в мусоропроводе.

Метания то с тряпкой, то с веником, то с вантузом оказали на Петю положительный эффект.

Нет, голова по-прежнему раскалывалась, в горле першило, сопли текли рекой. Но все это стало восприниматься как мелочи. Ведь он придумал, как вернуть Верочку!

Она не верит, что такое могло случиться. Не понимает, не осознает. Значит, надо найти журналиста, который укрепит ее в этой мысли. Навешает лапши, что, типа, принято так у них. Раздувать скандалы на пустом месте. Дискредитировать честных, порядочнейших людей!

«Пусть скажет, – воодушевленно думал Петр, выковыривая из пальца занозу. – Что девчонки ко мне в отделение действительно приходили. А все остальное выдумали! И что возразить я ничего не мог. Так как все-таки мы общались. Но в рамках приличий, все исключительно в рамках приличий!».

Мысленный поиск журналиста, способного успешно справиться с этой миссией, много времени не занял.

Петя, треснув себя по лбу, опрокинул на ковер пузырек с зеленкой. Но за уборку приниматься не стал.

«Потом, все потом, – думал он, натягивая одежду. – Сначала я поговорю с Ликой. Она с Седовым дружит, с Пашей дружит. Значит, сочувствует человек нашему брату. Согласится помочь и мне».

Мысль о том, что Вронской можно позвонить по телефону, была решительно отвергнута. Не телефонный это разговор. Тут надо предстать пред девичьи очи во всей красе. И грипп в связи с этим очень кстати. Пусть видит, что бедный Петр места себе не находит, переживая разрыв с невестой.

Он позвонил корешу, узнал адрес Лики. И решил, не откладывая намеченное в долгий ящик, поехать к ней домой. Время позднее, даже если Вронская отъезжала по делам, то уже обязательно вернулась. И плевать на раскалывающуюся от температуры голову!

Он заметил ее «Форд» в транспортном потоке. Красивая машинка, голубенькая, как игрушка. Но автомобиль миновал квартал жилых домов и, мигнув поворотником, свернул налево. Там в отдалении смутно угадывалась парковка.

– Правильно, – одобрительно пробормотал Васильченко и чихнул. – На стоянке надо машину на ночь оставлять. Тогда и участковому меньше работы: никто магнитолу не стырит, окно не разобьет.

Он шел прямиком к въезду на стоянку, но все никак не мог понять, почему не видна невысокая Ликина фигурка. Подойдя к шлагбауму, поинтересовался у сидящего в будочке охранника:

– Лика Вронская ведь сейчас машину поставила?

– И что? А вам какое дело?

Петр сунул мужику под нос ксиву, и тот почтительно забормотал:

– Да, поставила Анжелика машину. Пропуск забрала. Ушла минут семь назад. Ничего плохого про нее сказать не могу. Всегда поздоровается, как дела, спросит. И оплату вносит заблаговременно.

«Как сквозь землю провалилась», – с досадой подумал Васильченко и направился обратно, по дорожке, ведущей к тротуару вдоль обочины трассы.

Из кустов вдруг донесся остервенелый лай. Потом кто-то застонал, раздались звуки удалявшихся шагов.

Васильченко метнулся к кустам. На земле с разбитым затылком лежала Лика Вронская. Рядом сидела белая собака и громко, угрожающе лаяла.

…– Мужики, – жалобно сказал Васильченко, прислоняясь спиной к дереву: от жара он едва стоял на ногах, – я понимаю, о чем вы сейчас думаете. Я и сам пришел бы к аналогичным выводам. Действительно, подозрительно это все. На моем участке убили Корендо. Потом я работу поменял, получил доступ ко всей информации. Но я клянусь! Ни сном ни духом ничего дурного не замышлял! Все было именно так, как я рассказывал.

– Потом разберемся, – Седов прикурил очередную сигарету. – Ты видел кого-нибудь?

Васильченко развел руками.

– Вы же видите, какое здесь место. Сто метров буквально не освещаются. Всего-то два тусклых фонаря. И кусты эти поганые растут тут, понимаешь. Никого не видел. Тачка вроде какая-то отъезжала. Светлая, кажется, «Жигули». Это все, что я запомнил…

Оперативник Паша озабоченно поинтересовался:

– Лика-то как?

– Да она в сознание пришла, когда врачи приехали. Они ей под нос какую-то дрянь сунули, она и застонала. В крови вся, конечно. Но, думаю, с ней все в порядке. Вронская кричала, чтобы собаку в машину посадили. Что, типа, она ей жизнь спасла. Врачи не хотели. И вот она сидит на земле, в кровище вся, грязная как черт. И орет. Врачи плюнули, ее забрали, псину. Псина гавкала, не давалась. Ну, изловили как-то.

– Та еще сцена, – улыбнулся Седов. – Вронская в своем репертуаре. Слава богу, все обошлось.

Паша отбросил в сторону окурок, машинально проследил за тлеющей точкой на черной земле и вдруг присвистнул.

– Не лапай! – закричал Седов.

Но было уже поздно. Оперативник шелестел страницами записной книжки.

– Давай сюда, – потребовал следователь. – Ого! План мероприятий по проведению международных Шагаловских дней. Книжка выпущена на полиграфическом комбинате в городе Минске. Ну и дела…

– Богданович? – полувопросительно поинтересовался Паша.

Седов кивнул и развел руками:

– Выходит, он…

* * *

Помощь врачей оказалась очень действенной. Еще два часа назад Лика лежала на кровати, и в голове все мутилось. Контуры палаты расплывались в дрожащем мареве. И болела вена, в которую воткнули иглу капельницы.

Но теперь боль практически исчезла, унялась дрожь, которая сотрясала ее в машине «Скорой помощи».

Ее привезли на «Скорой»? Кто вызвал медиков?

«Нет, пожалуй, мне рано радоваться, – наморщив лоб, подумала Лика Вронская. – Вроде как чувствую себя лучше, но я же почти ничего не помню! Полная Санта-Барбара, как сказал бы Володя Седов».

– «Родительский дом, начало начал», – запел сотовый телефон, и Лика не без колебаний ответила на звонок.

Сейчас мама с нее шкуру спустит…

– Лика, ты не волнуйся, собака у нас. Мы с папой ее забрали. А к тебе уже можно? Доченька, как ты?

«Ку-ку, амнезия. Какая собака?» – с беспокойством подумала Лика, но вслух сказала:

– Здесь такая кнопочка рядом с кроватью, вызов медсестры. Я сейчас все узнаю. Перезвони мне чуть позже. И как собака?

– Лужу от страха напустила. Папа уже залез в Интернет, говорит, породистая, голден ретривер. Вырастет – будет как у Путина. Только у него лабрадор. А голдены – они точно такие же, только чуть крупнее и с длинной шерстью. Лик, ты обязательно спроси, когда тебя выпишут. Нам сказали, что через пару дней домой отпустят. Что у тебя легкое сотрясение и плечо рассечено. Врачи перепугались, ты же вся в крови была. Но оказалось, ничего серьезного.

Лика вяло шевельнула руками, и притаившаяся боль сразу взметнулась в районе левого плеча.

– Перезвоню через пять минут. Я уже готовлю отбивные, чтобы ты покушала, – сообщила мама и, явно прикрыв телефон ладонью, стала оправдываться: – Нет, Ваня, не читаю я ей морали! Да, потом все разговоры на эту тему.

Голова снова закружилась, к горлу подступила тошнота.

Откинувшись на подушку, Лика дотянулась до звонка, поморщилась от пронзительного визга.

– Скажите, ко мне уже могут прийти посетители? – спросила она у появившейся медсестры.

– Можно, нельзя… Кого это волнует?! – нервно сказала девушка и поправила капельницу. – Воды налить? Не хотите?.. Там в холле к вам уже целая гвардия пробивается. Так что ждите. Хотя, по-хорошему, вам сейчас снотворное надо бы принять. И отдохнуть как следует. Не до разговоров в таком состоянии. Но они из милиции, кажется.

Когда в палату вошли Володя и Паша, Вронская едва удержалась от крика.

Разрозненные, словно окутанные туманом картинки стали четкими и ясными.

– Я все поняла, – твердо сказала Лика Вронская. – Я совершенно точно знаю, как распутать этот клубок. Кирилл Богданович…

* * *

Нино Кикнадзе медленно шла по улице. Женщина не знала, какое сегодня число, который час, где именно она находится.

От этого бесцельного движения было хорошо, оно успокаивало. Вспышка обжигающей ярости прошла, напоминая о себе лишь расслабленной умиротворенностью.

Горячая кавказская кровь, ничего не поделаешь. На Кавказе все происходит бурно. Любовь, ненависть, злоба. Эмоции захватывают целиком и полностью, вырываются из-под контроля, управлять ими порой становится невозможно.

Горячая кавказская кровь и…

«И болезнь, – подумала Нино. – Себе-то можно признаться. Не надо врать, лукавить, делать вид, что опасности нет. Это случилось с Китино. Это произошло с мамой. Значит, меня тоже может ждать такая участь. Мне кажется, моя любовь к Ивану была чистой, искренней. Но как медик я понимаю: любой психиатр, поговорив со мной, скорее всего, поставил бы какой-нибудь диагноз. Было что-то маниакальное в этих чувствах. Постоянных попытках войти в его жизнь. Слежке…»

…Нино старалась не вспоминать о том, как угасала мама. В какой-то момент в тихой мамочке незаметно словно поселилось два человека. Одна женщина покорно готовила сациви и каждый вечер мыла мужу ноги. А вторая хватала со стены кинжал, выкрикивая:

– Вахтанг! Я убью тебя! Как ты смеешь мне изменять!

У папочки, как и у всех людей, были недостатки. Он с трудом менял свое мнение, не умел признавать ошибки, мог вспылить из-за любой мелочи. Но семья для отца – в этом Нино не сомневалась – всегда была храмом.

Но если бы все ограничилось ревнивыми подозрениями. Потом в квартире, как выяснилось, кишмя кишели черти.

– Это же ад, адский огонь, – бормотала мама, стоя на прожженном паркете. – Вахтанг, что ты наделал! Ты залил их огонь!

Потом она вообще перестала всех узнавать.

Вахтанг показывал жену лучшим специалистам, но они не могли помочь. Причин, по которым разламывается сознание, существует множество. Но точно сказать, что привело к болезни, трудно. И лечить такие состояния сложно, медикаменты и терапия, как правило, нивелируют обострения, но не излечивают больного полностью.

Отец отказался от стационарной госпитализации мамы, на которой настаивали врачи. И медбрат, больше десяти лет проработавший в психиатрической больнице, фактически стал членом семьи.

Казалось бы: душевной болезнью нельзя заразиться. Но врачи-психиатры часто говорят о том, что пациенты после нескольких лет практики начинают оказывать влияние на их сознание. Врач один, пациентов много, и большое количество больных со временем влияет на душевное здоровье медика.

Но у медиков вырабатывается хоть какой-то иммунитет. А Китино не была врачом. Ей хватило одного-единственного визита в Москву. Увидев мамочку, привязанную к постели, она упала в обморок. Когда Китино пришла в себя – ее тоже уже больше не было.

Муж Китино оказался менее великодушным. Промучившись с женой пару месяцев, он отвез ее в больницу. И у Нино щемило сердце. В Тбилиси сложно, нет то света, то тепла. Как там сестра, одна, в больнице?.. Навещают ли ее дальние родственники? Она бы сама помогла. Но не может. Достаток их семьи канул в Лету вместе с Советским Союзом. На зарплату Нино фактически живут три человека. Пенсия отца уходит на лекарства и оплату работы медбрата. Папа подрабатывает, но за копейки, слезы одни.

…«Нет, мне нельзя болеть. Никак нельзя, иначе папочка один не справится. Я всеми силами буду цепляться за жизнь. Противостоять, стараться сохранить ясный ум, – думала Нино. – Только вот эти вспышки. Ничего не помню. Вообще ничего не помню…»

Она машинально опустила руку в карман пальто и вздрогнула. Пальцы коснулись тяжелой рукоятки кинжала, выступающей из кожаного чехольчика.

– Такси, такси! – закричала Нино, увидев проезжающий автомобиль с горящей надписью «Свободно».

Назвав свой адрес, она откинулась на сиденье и закрыла глаза.

Скорее домой. Рассмотреть кинжал, пристально, без свидетелей изучить лезвие. Нет ли на нем… крови…

– Все в порядке! – воскликнула она чуть позднее и рассмеялась. – Да я точно сошла с ума! Напрасные страхи!

Она уселась в кресло, щелкнула пультом телевизора.

– Сегодня в Москве было совершено покушение на журналистку и писательницу Лику Вронскую, – раздалось с экрана. – С черепно-мозговой травмой она доставлена в Пятую клиническую больницу. Представители правоохранительных органов от комментариев по поводу произошедшего отказываются. Но, как стало известно нашему корреспонденту, Лика проводила собственное расследование обстоятельств убийства известного антиквара Ивана Корендо. Версию о мести за профессиональную деятельность также нельзя сбрасывать со счетов.

Нино снова внимательно посмотрела на кинжал. У него массивная рукоятка. Очень, очень массивная…

* * *

Жена принялась его отчитывать прямо с порога.

– Филипп! Ну наконец-то! Я уже извелась вся! – кричала Даша. Ее лицо стало мертвенно-бледным. – Где ты был? Почему отключил мобильник?

Он вяло махнул рукой:

– Работа…

В ответ пошло-поехало. Работа – отговорки. И это не работа, когда нет денег. Если одна командировка заканчивается, начинается другая, и так до бесконечности. А результата все нет.

– А сотовый? – не унималась Даша. – Я полдня пыталась до тебя дозвониться, и все безрезультатно. Почему ты отключил телефон?

Последним местом, где был Филипп, стал массажный ВИП-салон. Ассортимент услуг которого не ограничивался массажем. Но говорить об этом жене не стоило.

– Переговоры, – пробурчал он и прошел в кухню.

Никакой еды на столе не оказалось. В кастрюлях – Филипп заглянул под крышки – тоже ничего не было.

«Понятно, у Дашки смертельная обида, ужин не готовила», – подумал Филипп и распахнул холодильник.

На полочках стояло лишь несколько стаканчиков йогурта, который он терпеть не мог.

Жена не без удовольствия наблюдала за его действиями.

– Не уморишь ты меня голодом, дорогая, и не пытайся, – с деланой веселостью провозгласил Филипп. – Я вижу на полке в шкафчике пакет с крекерами. Давай чаю попьем, а?

Набрав воды, он включил чайник, достал печенье.

– Тебе черный чай или зеленый?

Жена равнодушно махнула рукой:

– Все равно. У тебя нет для меня стрихнина? Я скоро с ума сойду, так чего долго мучиться?

– Я тоже скоро точно стану сумасшедшим! – сказал Филипп и щелкнул пультом. – Представляешь, сегодня показалось, что за мной следят. Я час смотрел в зеркала, все отрывался от преследователей!

Даша хотела что-то сказать, но так и застыла с открытым ртом.

– …как стало известно нашему корреспонденту, Лика проводила собственное расследование обстоятельств убийства известного антиквара Ивана Корендо.

– Ты слышала? – пробормотал Филипп. – Еще один труп, что ли? Это никогда не закончится.

Бледная как полотно жена молчала. В ее глазах застыл страх…

* * *

Ирина Львовна выключила телевизор. Она не стала звонить мужу, спрашивать, что все это значит, почему было совершено покушение на журналистку, обращавшуюся к ней с просьбой об интервью.

Ей и так все было понятно.

Андрей ведь уточнял, кто именно звонил. У него везде свои люди. Узнал, что девица гналась за сенсацией. И решил вопрос радикально.

Это очевидно. Все ясно.

Только один вопрос вертелся у нее в голове. Когда милиция все узнает? До выборов или после? Наверное, лучше до. Поскорее бы случилось все, что должно случиться. Ожидание скандала хуже самого скандала…

Ирина Львовна прошла на кухню, полминуты изучала спиртное в баре. Потом решительно извлекла виски, налила почти полный стакан. И, сев за барную стойку, залпом выпила обжигающую, пахнущую самогоном жидкость.

* * *

В принципе, до недавних пор Кирилл Богданович пребывал в уверенности: он не пропадет даже на Крайнем Севере. Случись какая-нибудь неприятность посреди бескрайних снегов – и милая представительница коренного населения отведет его в юрту, угостит сырой рыбой. И, если погодные условия будут благоприятствовать, даже продемонстрирует ему местную камасутру.

Ага, мечтать не вредно! Уверенности в собственной неотразимости больше не было.

Настойчивые попытки познакомиться поближе со спешащими симпатичными москвичками неожиданно терпели полное фиаско.

– Я занята!

– Извините, мне некогда.

– В метро не знакомлюсь. Вы бы еще на улице подошли, молодой человек!

Стук каблучков, недоуменные взгляды из-под пушистых светлых и темных челочек, снисходительные улыбки. Было от чего впасть в уныние.

«Конечно, я небрит, – подумал Кирилл. Устав от беготни по бесконечным переходам между станциями, он присел на скамейку, вытянул ноги. – Давно не принимал душ. Но елки-палки! Да на меня и при худшем раскладе девчонки пачками вешались. Что за город!»

И вдруг насторожился, как охотник, заметивший дичь.

Ей было лет тридцать пять. Ухоженная брюнетка, симпатичное личико, хорошая фигура. Одета для своего возраста вызывающе: радикальное мини, ботфорты. Но – портфель в руках, очки на курносом носике.

«На проститутку не похожа. Хотя мне и без разницы, у кого перекантоваться. Но у шлюхи, наверное, не дом, а проходной двор. Так что буду искать честную… – рассуждал Кирилл. – Эх, ладно. Была не была!»

Он улыбнулся и вкрадчивым голосом сказал:

– Скажите, у вас есть ручка?

Брюнетка расхохоталась.

– Чтобы записать мой телефон?! Стыдно, ты так молод, а пользуешься такими бородатыми приемами для знакомства. Так кадрили девушек лет пятнадцать назад!

Потом она серьезно и деловито поинтересовалась:

– Сколько за ночь? Сколько ты берешь?

– Я?!

– Ну не я же!

Первая мысль Кирилла оказалась нетипично нелитературной. Потом он почувствовал, что краснеет. Конечно, в его жизни было всякое. Но его никто никогда не покупал! И оттого, что женщина красива, почему-то стало особенно противно. Была бы страшненькая – это еще можно было бы объяснить безысходностью вкупе с нормальными физиологическими желаниями. Но эта стерва очень даже ничего! Получается, ей проще купить парня, а потом выкинуть его, как использованный презерватив. Но так делают мужчины! Это мужское дело – использовать женщин!

– Сколько? Быстрее! – потребовала она, оценивающе разглядывая его с ног до головы. – Ты мне нравишься.

– Пятьдесят долларов, – выдавил Кирилл, почувствовав, что если пауза продлится, то женщина просто уйдет.

– Что так мало?

– Вы мне тоже понравились.

– Ну, это при твоей работе, я так понимаю, необязательно. Меня зовут Кристина. Пошли, хватит уже здесь торчать!

Они проехали пару станций, потом Кристина забежала в павильончик, купила шампанское и торт.

– Красть у меня нечего, – говорила она по дороге к своему дому. – Деньги и драгоценности в банке. В квартире полно тревожных кнопок, так что если ты маньяк, то лучше сразу уходи. Я хочу, чтобы ты это делал в миссионерской позе, потому что у тебя красивое лицо, и я хочу его видеть.

«Лицо ты, конечно, увидишь, – раздраженно думал Кирилл. – А вот на большее не рассчитывай. Я сейчас сдохну от твоей раскомплексованности! Уверен: ничего у меня не получится…»

Войдя в квартиру, Кристина заявила:

– Я принимаю ванну первая!

– Не вопрос.

– Проходи в зал. Пульт от телевизора, кажется, в кресле, – распорядилась она и исчезла.

Телевизор – это было именно то, что Кирилла больше всего интересовало в данный момент.

Он разыскал пульт (оказавшийся, кстати, на белом ковре, рядом с рекламным каталогом мальчиков по вызову) и переключал каналы до тех пор, пока не нашел программу криминальной хроники.

Вначале информация обнадежила. Да, сюжет про Вронскую уже в эфире, но никакого упоминания о возможном подозреваемом нет.

Но потом ведущий вдруг замолчал и через пару секунд сказал:

– Экстренное сообщение. Как мне только что передали, милиция разыскивает гражданина Белоруссии Богдановича Кирилла Евгеньевича, 1982 года рождения. Вы видите его фотографию. К тем, кто обладает информацией о местонахождении этого человека, убедительная просьба позвонить в милицию. Более подробные сведения будут представлены в следующем выпуске программы, которая…

Кирилл выключил телевизор, открыл крышку на пульте и переставил обратным концом одну из батареек.

«Нет, так не пойдет, – подумал он. – Она включит телик кнопкой. Вырву антенну, так надежнее. Если мадам захочет посмотреть новости, то сможет догадаться».

Ожидая Кристину, Кирилл стал осматриваться по сторонам. Деловые журналы, ноутбук, какие-то сводки с кучей цифр…

Потом он вышел в коридор, прокрался к ванной и приоткрыл дверь.

Закинув стройные ножки на край ванны, Кристина в облаке белоснежной мыльной пены безмятежно дремала.

– Сумасшедший город! – пробормотал Кирилл. – Сумасшедшие женщины! Не знаю, кем она работает, но ей пора бросать это дело. Когда здоровый сон важнее, чем хороший секс, это свидетельствует о том, что надо что-то менять в жизни…

Он похлопал себя по карманам джинсов, пытаясь разыскать записную книжку, чтобы пометить номер больницы, куда доставили Лику Вронскую.

Но блокнота не было.

«Неужели я выронил его там? – расстроенно подумал Кирилл. – Скорее всего, да. Вот почему менты так быстро меня просчитали. Или же Вронская меня узнала, хотя там было очень темно…»

Прокурора за глаза подчиненные называли Карпом. Очень уж похож. Сонный, неповоротливый, вялый. Следователь Владимир Седов никогда не мог понять, как шеф умудрился с таким минимумом энергии сделать неплохую для своих лет карьеру. Но сегодня начальника как подменили. Конечно, он и раньше иногда требовал результатов расследования на повышенных тонах. Но теперь просто рвал и метал.

– Нет! Даже думать не смейте! Я запрещаю вам работу в этом направлении! У вас нет никаких улик, никаких доказательств, – кричал Карп, брызгая слюной. – Семирский – это человек, который входит в число наиболее влиятельных представителей политической элиты страны. Он вроде бы даже встречался с самим…

Карп не стал поминать высшее должностное лицо страны всуе. Просто вскинул брови и выразительно потыкал пальцем в направлении потолка.

Володя вздохнул, потом украдкой расправил плечи, сдавленные синим пиджаком. Он редко когда ходил «при параде», надевал форму только на совещания и допросы, проходившие в следственном изоляторе. Там охрана, увидев следовательский китель, не так маниакально изучала документы.

Но Карп всегда негодующе косился на его свитер. И вот, с учетом предстоящего сложного разговора, Седов вырядился, как на праздник. Жена Людмила отгладила белую рубашку, помогла завязать галстук. И все мучения напрасны. Зря он напяливал костюм, вызывающий ассоциации со шкафом, в который его засунули, оставив прорези для рук и ног, и сказали, что это прекрасно…

«Мы еще поборемся», – подумал Володя и, подавив острое желание сорвать с шеи черную удавку, сказал:

– Да, прямых доказательств нет. Но я хочу обратить ваше внимание на то, что покушение на журналистку произошло вскоре после того, как она позвонила жене Андрея Петровича Семирского Ирине Львовне. Утром звонок, вечером разбитый затылок.

Седову ни капли не было стыдно, что он утаивает часть информации и не рассказывает о первом, произошедшем в Витебске инциденте. Хотя тогда Семирский тоже находился в Белоруссии и теоретически мог попросить кого-нибудь из своих помощников или охранников рассчитаться с Вронской. Но тут возникал один вполне закономерный вопрос: за что рассчитываться? Нет, такого шанса Карпу предоставлять ни в коем случае нельзя!

– Это ничего не доказывает! – быстро сказал начальник. – Они публичные люди, привыкли к вниманию прессы.

– Да, но я попросил Вронскую намекнуть, что речь в предполагаемом интервью пойдет о супружеских отношениях, верности, ревности. Я ведь вам уже докладывал: установлены свидетели, которые показали, что Семирская Ирина Львовна часто приезжала на своей машине на дачу Корендо Ивана Никитовича. Без мужа приезжала!

Прокурор запнулся, наморщил лоб. Но аргументы все не находились. Тогда он просто сказал:

– Запрещаю. Вы идете ложной дорогой! А ведь к этому делу проявляется большой интерес. Убийство всколыхнуло общественность. И вместо того чтобы сделать все для поиска преступника, вы занимаетесь всякой ерундой. К тому же…

Карп пододвинул к себе принесенные Седовым бумаги.

– …к тому же, вот, Кирилл Богданович. Его записная книжка, как свидетельствует протокол, была обнаружена на месте происшествия. Вы объявили его в розыск. Работайте по этому направлению и оставьте депутата в покое.

– Есть еще кое-что, что пока не оформлено документально. Я решил вначале посоветоваться с вами. Видите ли, рядом со стоянкой, где Вронская ставит машину, находится спорткомплекс. Между ним и стоянкой располагается сквер.

– И что?

– И ничего! – взорвался Седов. – Опера отсмотрели записи, сделанные видеокамерами спорткомплекса. Угадайте, чья «Ауди» находилась в то же время на парковке перед зданием! Депутат Семирский играл там в теннис.

– Это не преступление! Вронская дала показания по Богдановичу? Дала! Работайте же с ними, Седов!

Володя предпринял последнюю попытку:

– Понимаете, Лику стукнули по голове. Она говорила, что у нее даже было что-то вроде расстройства памяти, но Вронская точно уверена, что…

– Я отдал вам распоряжения. Вы свободны, – визгливым голосом перебил Карп и указал на дверь.

«Да, с таким шефом каши не сваришь», – уныло думал следователь, возвращаясь в свой кабинет.

Там его уже ждали Петр и Паша, причем последний сидел, закрыв шарфом, как хирургической повязкой, рот и нос.

«Боится подцепить грипп и принести заразу домой», – понял Седов.

Из-за импровизированной повязки голос Паши звучал приглушенно.

– Показания Филиппа Корендо, которые он дал тебе утром, полностью подтвердились. В двадцать ноль-ноль, когда произошло покушение на Вронскую, он действительно находился в массажном салоне «Миг блаженства», – оперативник фыркнул. – И, надо полагать, блаженствовал. В этом заведении такой учет, комар носа не подточит. В компьютере зафиксировано, что в девятнадцать тридцать он сделал заказ на двухчасовой общий массаж. Видел я тех массажисток! Не при бедном Пете, страдающем без секса, вдаваться в подробности!

Васильченко покраснел и грустно уставился на свои ботинки.

– А ты не уточнял, Филипп раньше бывал в этом салоне? – спросил Седов.

Паша кивнул. И пояснил:

– Крашеная краля за стойкой с компом проверяла, редко, но он захаживал. Я бы еще с девицей поговорил. Массажисткой, Анной. Но у нее выходной, мобилу отрубила. Только завтра на связь выйдет. Краля сказала, что у нее семья, муж, ребенок. Которые не в курсе ее занятия. Но я переговорил там с одной… массажисткой… Аня ей рассказывала – Васильченко, закрой уши! – что Филипп превзошел себя, и ей даже понравилось, что бывает очень редко!

Седов почувствовал, что немного успокаивается. Паша кого хочешь из-под земли достанет! Вместе они обязательно завершат работу. И плевать на Карпа с его указаниями. Надо уметь брать на себя ответственность. Он к этому готов.

– А что Даша? – спросил следователь и, стараясь не улыбаться, посмотрел на разрумянившегося Васильченко. Никто его с температурой работать не заставлял, сам вызывался. Так что пусть теперь отчитывается. – Она на самом деле провела вечер дома?

Петр бодро отрапортовал:

– Так точно, дома. Соседка к ней заходила в двадцать минут восьмого. Даша была дома, подозрительно себя не вела. Правда, соседка просто умирала от любопытства, с каким это мужчиной Даша прогуливалась по парку. Но прямого вопроса она задать не решилась, а сама Даша разговор на эту тему не завела. Мужчина высокий, бритоголовый, уехал на черном большом джипе с тонированными стеклами, номер соседка не запомнила.

– Мы уже выяснили все про эту машину и ее владельца, – пояснил Паша. – Лидер преступной группировки. Любовник Дашин, кажется. А с депутатом Семирским все тип-топ. У него персональный тренер, но там корты находятся в помещении, отгороженном от коридора прозрачным стеклом. Масса людей видела, как депутат тренировался. Водитель его ждал в холле.

– Ну, вряд ли Семирский сам собирался грохнуть Лику, – предположил Петр и закашлялся.

– Интересно, Семирский курит? – задумчиво произнес Седов. – Лика говорила, что от того человека, который ей рот зажал ладонью, разило сигаретами. Но большинство политиков сегодня ведут здоровый образ жизни. Нино Кикнадзе, скорее всего, не курит. Вронская с ней общалась, но с сигаретой ее никогда не видела.

Петя скептически нахмурился.

– Да не будет женщина женщину по башке бить.

– Это смотря какая женщина! – возразил Паша и хитро прищурился. – Спорим, что твоя невеста с удовольствием заехала бы тебе по затылку чугунной чушкой? И была бы права, Казанова ты наш! А у Кикнадзе, кстати, и алиби нет. Она ведь тебе, Володя, сказала, что прогуливалась по улицам, где именно – не помнит.

– Ах да, – спохватился Седов. – Васильченко, ты подъезжал осматривать те «Жигули», которые обнаружили возле станции метро?

– Салон чистый, как специально все убрали. Номера транзитные, с учета машину снимал житель Смоленской области.

«Ладно, потом разберемся, – подумал Седов, вытаскивая из пачки сигарету. – У Лики Вронской появилось очень логичное объяснение произошедшего. Но у всех алиби! Почти у всех. Что же это получается? Придется сидеть сложа руки и ждать появления следующей жертвы?»

* * *

«Ну ее на фиг, – думал Кирилл Богданович, энергично вышагивая по грязной улице с блюдцами луж. – Чем у такой нимфоманки тусоваться, лучше к ментам попасть!»

«Нас не догонят!» – тонкими голосками звенели «татушки» в его душе. Сама группа Кирилла раздражала, но в данный момент припев песенки казался ему близким и очень оптимистичным.

Прошлую ночь он практически не сомкнул глаз. Кристина, подремав в ванной, пробудилась и устроила такое… Парень сто раз успел пожалеть о своем сочувствии. Лучше бы она спала, чем так отрывалась. Любой порнографический фильм в сравнении с ее фантазиями отдыхал на сто процентов.

Когда за окном стало светлеть, Кирилл рассчитывал, что если женщина не уснет, то, по крайней мере, отправится на работу.

С деланой заботой он поинтересовался:

– Кристин, ты не опоздаешь? Половина девятого как-никак.

– Я занимаюсь финансовой аналитикой. Отчеты высылаю по почте, деньги мне перечисляют на карточку. В офисе появляюсь очень редко, – «обрадовала» она.

И закрыла его рот поцелуем.

От любовных экзерсисов у Кирилла распухли губы, ныли мышцы.

«Хоть бы у нее презервативы закончились», – мечтал он.

Кристина, видимо, оказалась предусмотрительной и запасливой женщиной. Улучив момент между страстными объятиями, Кирилл бросил взгляд в приоткрытый ящик тумбочки у кровати и вздрогнул: он был весь наполнен разноцветными пакетиками.

И тогда Богданович принял радикальное решение. Надо сматываться. Еще пара часов секса, и его можно смело транспортировать на кладбище. Но туда ему совершенно не хочется!

Если бы в тот момент, когда Кристина отправилась в душ, рядом с Кириллом находился кто-нибудь с секундомером – он, несомненно, мог бы зафиксировать абсолютный рекорд по скорости запаковывания изможденного тела в одежду.

Кристина что-то весело напевала под шум воды, а Кирилл уже несся сломя голову по ступенькам вниз. У него даже не хватило терпения дождаться, пока приедет вызванный лифт! Еще два квартала он нервно оглядывался по сторонам, опасаясь не столько милиции, сколько разъяренной, требующей секса Кристины.

– Не спяшайся, акуратна… Што ж ты робiш, хрэн табе у вочы! – Этот белорусский говор было невозможно не узнать.

Кирилл замедлил шаг и принялся с любопытством разглядывать мужиков, вытаскивающих из микроавтобуса какие-то ящики.

«Земляки, судя по всему, строители, в Москве их сейчас полным-полно. Такие обычно вкалывают и выпивают, а телевизор не смотрят», – пронеслось у него в голове.

Он приблизился к мужикам и на «роднай мове» сказал:

– Прывiтанне!

Его расчет оправдался: белорусские гастарбайтеры от радости встречи с соотечественником сделали все, что от них требовалось. Рассказали, возле какой станции метро он находится. Объяснили, как проехать к больнице – по счастливому стечению обстоятельств, у одного из рабочих именно в том районе проживала родственница. И даже предложили подождать до часов приема в той квартире, отделкой которой занимались.

Прожевав очень правильный, толстый и ароматный шматок сала, Кирилл прислонился к еще не оклеенной обоями стене пустой комнаты и, вяло покачав головой на вопрос о водке, провалился в сон.

Картина Марка Шагала возвращена в Беларусь. Отреставрирована. На торжественной церемонии ее передачи в Национальный художественный музей Кирилл не может удержать слез.

– Братка, прасыпайся! Табе у бальнiцу трэба!

Ему не хотелось отпускать чудесный сон, но рука, настойчиво трясущая за плечо, разбила фантазию вдребезги.

Попрощавшись с мужиками, Кирилл вышел на улицу и направился к метро.

Но двигающиеся навстречу люди в милицейской форме заставили его с преувеличенной заинтересованностью уставиться на витрину киоска.

– В метро нельзя, там милиция, – пробормотал Кирилл, вспомнив, что на каждой станции видел стражей порядка. – После терактов там понатыкали камер. И даже если меня не задержат на входе, то до больницы я просто не доеду.

Он проверил содержимое портмоне и вышел к обочине, чтобы остановить машину.

– Вас к какому корпусу подвезти? – уточнил водитель, когда Кирилл устроился на сиденье.

– Нет, прямо к больнице подъезжать не стоит.

– Почему? – мужчина кивнул на окно. – Погода-то мерзкая. Ни за что не скажешь, что декабрь.

– Мне цветы купить надо, – соврал Кирилл.

– Понял, – бодро откликнулся водитель. – Если не ошибаюсь, есть там цветочный. Правда, минут десять потом до больницы придется идти.

«Ничего, к ментам я всегда успею, мне торопиться некуда», – уныло подумал Кирилл.

Он понимал, что рискует. Скорее всего, весь персонал больницы, от врачей до уборщиц, уже полюбовались на листовку с его физиономией и получили четкие инструкции, как действовать.

Кирилл все понимал, но одновременно не сомневался: он должен довести начатое дело до конца. Чего бы это ни стоило. Слишком многое для его страны поставлено на кон…

Зайдя в павильончик с вывеской «Цветы», Кирилл пару минут изучал изысканные букеты.

– Красивым парням скидка, – продавец, молодая чуть полная девушка, сама зацвела, как майская роза. – Вы на свидание собираетесь?

Он кивнул и, подумав, выбрал длинную ветку нежно-розовой орхидеи.

«Может, человек с цветами менее подозрителен», – думал он, направляясь к больнице, и сердце ускоряло свой ритм, а ноги предательски дрожали.

Из-под коротенькой курточки виднеется белый халат. Девушка покупает булочки. Оборачивается и, поймав его изучающий взгляд, кокетливо улыбается.

– Простите. Наверное, вы в больнице работаете. Моя невеста у вас, Лика Вронская. Я только отделение не запомнил. Когда такое случается, обычно ничего не соображаешь.

– В нашем отделении ваша невеста. В восьмой палате, – девушка вздохнула и, пристально глядя Кириллу в глаза, заметила: – Повезло ей с женихом.

Он протянул букет:

– Это вам. Возьмите, пожалуйста.

– А как же невеста?

– У нее есть я…

* * *

К большому удивлению Лики Вронской, на дух не переносившей больницы, ее первый день пребывания на больничной койке особо негативных эмоций не вызвал. Может, потому, что к ней все время приходили гости.

С утра пораньше прибежала мама. Нотаций не читала, зато привезла кучу всяких вкусностей – жареного мяса, шоколада, сладких мандаринов, сразу же наполнивших палату запахом, с детства ассоциировавшимся с Новым годом.

– У собаки на ошейнике был выцарапан телефон. Я предложила папе не звонить. Ты захотела оставить пса у себя, и ладно. Не надо доводить собаку до такого состояния, чтобы она смывалась от хозяина, – безапелляционным тоном заявила мама, деловито наводя порядок на тумбочке. – Ну ты Лика, конечно, даешь. Даже в больнице бардак развела! Но ты же знаешь нашего папу. Он честный! Взял и позвонил.

– Это правильно, – Лика одобрительно кивнула. – Мам, да я не соображала ничего. Я с врачами говорила в тот вечер на полном автопилоте! Конечно, если у собаки нашелся хозяин, ее надо вернуть.

– Папа позвонил, к телефону подошла девушка. Она сказала, что собаку зовут Снап и что ему полгода.

– Всего? – ахнула Лика. – Насколько я помню, он же здоровый!

– Тем не менее. Всего полгода. Это довольно крупная порода. Собаку купили по просьбе ее брата. Он ею давно не занимается. С ней редко гуляют, поэтому она дикая и трусливая. Лает от страха на всех без исключения. Папа рассказал той девушке, что Снапик тебя спас.

«Уже Снапик», – улыбнувшись, отметила Лика.

– И девушка сказала, что пес в тот вечер вырвался и убежал. А ей стало лень за ним гоняться. Собака ей не нравилась, и она решила – убежал, и хорошо, одной проблемой меньше.

– Да это садизм какой-то, – забеспокоилась Вронская. – Что, было сложно отдать животное в хорошие руки? Дворняжек забирают, а этот еще и породистый.

– С ним никто не справлялся. Завтра она нам привезет документы. Родословную, еще паспорт какой-то, кажется. Но ничего, у нас получится, – мама решительными шагами принялась мерить палату. – Мы с ним подружимся. Сводим к кинологу. Животное, которое тебе помогло, не должно болтаться неизвестно где! Он милый пес. Только глупый. На поводке его водить невозможно. Он лает на машины, а потом бросается вперед, прямо под колеса. Вот, смотри!

Лика ахнула. На маминых ладонях краснели едва подсохшие глубокие царапины.

– Это поводок так кожу раздирает. Но ничего, справимся! – заверила мама и уже совсем другим, обеспокоенным тоном поинтересовалась:

– Ты здесь в безопасности? Я звонила вчера Володе Седову. Он мне ничего не сказал, но его виноватый голос говорил сам за себя.

Лика закатила глаза к потолку:

– Мамуль, ну конечно, что тут со мной может случиться.

После того как было произнесено коронное «ты кушай побольше, совсем худая и зеленая стала», мама ушла.

Вронская собиралась засесть за принесенный мамой ноутбук и написать статью для «Ведомостей» по поводу расследования дела об убийстве Ивана Корендо вообще и последних событиях, произошедших с ней лично, в частности.

Но смогла набрать буквально один абзац.

На пороге палаты появилась подруга, и Лика, отложив компьютер, восхищенно присвистнула:

– Маня! Елки-палки, ты и правда совсем лысенькая! Красотень!

– Мне тоже очень нравится, – Маня машинально провела рукой по черному ежику. – Фен теперь не нужен, волосы высыхают за пару минут. Как твое здоровье?

– Врачи говорят, завтра-послезавтра буду дома, – Лика хитро прищурилась. – И я этому рада, потому что здесь лежат такие гоблины! Я хотела новости посмотреть, а меня как шуганули. Сериал, видите ли, идет, и это святое. Гоблины, однозначно.

Маня не заметила подколки, нахмурилась.

– Лика, ты только не пугайся, но….

От такого начала у Вронской мурашки поползли по спине.

– Не пугайся. Мне опять снился поганый сон.

– Дорогая, тебя зовут не Вера, отчество не Павловна!

– Тебе бы все шутить! А твоя фамилия не Чернышевский! Короче, Лика, я видела во сне, что ты умерла. Мне снились твои похороны. Прикинь, кладбище, все рыдают. Нет! – возмущенно воскликнула Маня. – Не смей вспоминать сцену с плакальщицей из моей книжки! Это когда книжку пишешь, можно стебаться. В похоронах подружки, поверь мне, нет совершенно ничего смешного! Я проснулась на мокрой от слез подушке!

Если бы о подобном рассказал кто угодно, кроме подруги, Лика Вронская умерла бы от страха. Но при личном общении с Маней губы сами собой растягивались в улыбку. Подруга была создана для того, чтобы писать иронические детективы. Ее собственные жесты и реплики полностью вписывались в каноны любимого жанра.

– Ты все веселишься, – расстроенно пробормотала Маня. – А я переживаю.

– Все будет хорошо, – заверила Лика. – Я влезла в одно расследование, но сейчас уже предполагаю, что примерно во всем разобралась.

– Расскажи!

– Чуть позже, – и Лика кивнула на компьютер. – Мне надо закончить статью. Я тебе все расскажу чуть позже, хорошо?

– Хорошо. Но ты все равно будь осторожна.

– Ага. Кругом же гоблины!

Когда подруга ушла, Лика погрузилась в работу. Ее охватило радостное возбуждение, статья писалась легко, на одном дыхании.

«Это будет бомба», – подумала Лика.

Она вычитала текст, подключилась через сотовый телефон к Интернету, отправила файл в редакцию.

Дверь палаты снова отворилась.

– Пришло время умирать…

* * *

– Сергей, это какая-то ошибка! Наверное, кто-то из журналистов что-то перепутал. Лика мне рассказывала: такое в их работе случается. Я видела ее днем! Она была жива и здорова, ее выписывать собирались! Сергей, или это ты ошибся? – Маня с надеждой посмотрела на ведущего автомобиль мужа. – Как это так, убили?..

На лбу Сергея обозначилась морщинка, он закусил губу.

– Малыш, я не ошибся. В том плане, что уверен: информация об убийстве Лики действительно передавалась. Я с работы возвращался, радио включил. Как услышал – чуть в бампер ехавшей впереди тачки не врезался. Но, может, и правда корреспондент напутал. Было покушение, а он что-то недопонял.

«Сейчас приедем, а она будет веселая. Скажет, что коллеги – гоблины. И что мы скоро пойдем в кафе, где я закажу свой любимый латте, а она капучино, – думала Маня, смахивая то и дело набегающие слезинки. – И сон мой – чепуха. Она так уверенно об этом говорила, что я и сама поверила».

Их «Жигули» притормозили у больницы, и сердце Мани оборвалось.

Ничего больше не будет. Ни шуток, ни сплетен, ни спора до хрипоты о том, как лучше описывать того или иного персонажа.

Ничего.

Представшая ее глазам картина словно сошла со страниц Ликиных романов.

Несколько машин озаряют ночь синими всполохами проблесковых маячков. На широких ступеньках люди – курят, переговариваются. Их лица Маня никогда не видела. Но ей знакомы вон те русые волосы и полные щеки – Володя Седов. Раскосые глаза, седина, подчеркнутая неторопливость в движениях. Эксперт. Фамилия вылетела из головы, но она татарская. Лика описывает несколько экспертов, но этот – самый колоритный. Оперативник Паша, и правда высокий и очень симпатичный.

– Сергей!

Маня вцепилась в руку мужа, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание.

Из дверей двое мужчин выносят завернутое в черный целлофан тело. Распахивается дверь какой-то машины, чуть продолговатой, без боковых стекол. И тело опускают на пол автомобиля.

– Ее убили, Сергей, – прошептала Маня. – Это не ошибка…

«Охотники за Шагалом

Недавнее убийство антиквара Ивана Корендо позволило представителям правоохранительных органов заговорить о банде изощренных преступников, которые охотятся за полотном известного художника Марка Шагала. Однако, как показало расследование, смерть Корендо была не первым звеном в этой кровавой цепи. Перед тем как рассчитаться с Иваном Никитовичем, преступники наследили и в Белоруссии. В Витебске, на родине великого художника, было обнаружено тело сотрудника Музея Марка Шагала искусствоведа Юрия Петренко. Предположительно именно Петренко продал Корендо интересующее бандитов полотно. Однако Иван Никитович оказался не единственным претендентом на обладание шедевром. Как выяснила следственная группа, первоначально приобрести работу пыталась Антонина Сергеева. Женщине слишком дорого обошелся ее интерес. Возможно, у нее были какие-то подозрения по поводу того, кто причастен к кровавой вакханалии. Однако выяснить подробности уже невозможно. Сергеева убита, так же жестоко и цинично, как и предыдущие жертвы.

Преступники действуют очень осмотрительно. Они безжалостно расправляются со свидетелями.

Собирая материал для публикации, корреспондент «Ведомостей» посещала Витебск, и как раз во время этой командировки сотрудники правоохранительных органов Белоруссии установили личность возможного свидетеля, Михаила Дорохова, который мог дать показания по поводу убийства Юрия Петренко. Но милиция и следователи опоздали. Еще один труп. Снова оборванная убийцами жизнь. Опять следственный тупик.

Я пишу эти строки, находясь в больнице. Вчера вечером по дороге домой на меня было совершено нападение, и лишь счастливое стечение обстоятельств позволило не пополнить список жертв охотников за Шагалом.

Но нет худа без добра. Этот инцидент позволил получить сведения, которые представляют интерес для следствия.

Уже подготовлено продолжение этой статьи, где расставлены все точки над i. Преступники по ряду причин обладали поистине неограниченными возможностями, однако в ближайшее время им предстоит ответить за содеянное по всей строгости закона.

Продолжение читайте в следующем номере «Ведомостей».

Лика Вронская».

Маня отложила газету и всхлипнула. Нет сил смотреть на фотографию подруги в черной рамке. На снимке Лика беззаботно улыбается. Читая статью, невольно слышишь ее голос.

Но голоса уже нет. Больше вообще ничего нет.

– Манечка, ты видела? – Сергей кивнул на номер «Ведомостей». – Сегодня же похороны. Как-то быстро, да?

Маня смахнула слезы и снова посмотрела на страницу. Муж прав. И им надо поторапливаться, похороны состоятся всего через два часа. Гражданской панихиды не будет. Как написано в размещенном под статьей некрологе, тело Вронской похоронят в закрытом гробу.

Муж принес пузырек с валерьянкой, стакан воды. И осторожно заметил:

– Поехали скорее. Мы можем не попасть на кладбище. Лика журналистка, писательница. Я думаю, очень многие захотят проводить ее в последний путь. Поехали, потому что там, судя по всему, соберется масса народа.

Сергей оказался прав: стоянка возле кладбища была битком набита автомобилями, вдоль обочины тоже впритык выстроилась очередь машин. Им пришлось оставить свои «Жигули» чуть ли не за километр от входа.

– Ты не замерзнешь? – поинтересовался Сергей, скептически оглядывая коротенькое черное пальтишко жены. – Сыро, ветер…

– Сереж, я не чувствую ничего. Все равно.

Незнакомые люди. Бледные лица. У некоторых в руках венки. «Дорогой коллеге». «Талантливой писательнице». «Любимой доченьке»…

Муж, как крейсер, проложил ей дорогу в толпе.

Возле установленного на возвышении гроба священник читал молитву.

В реальность происходящего было невозможно поверить. Маня оглядывалась по сторонам, как затравленный волчонок. Она то теряла надежду, то вновь ждала, что дурной сон закончится.

– Сегодня мы провожаем в последний путь нашего лучшего журналиста, – голос редактора «Ведомостей» звучал настолько тихо, что Маня с трудом разбирала слова. – Лика была очень смелым и принципиальным человеком. Она заплатила своей жизнью за то, чтобы преступники оказались в тюрьме. Мы никогда тебя не забудем, наша дорогая девочка!

«Мне же это снилось, – подумала Маня с ужасом. – Да, все было именно так. Это же кладбище, точно такие же слова. Мне следовало быть настойчивее, убедить Лику, что опасность велика. В ее смерти есть и моя вина…»

Муж с кем-то переговаривался, и Маня повернула голову.

Паша, оперативник. Вчера вечером он с ними беседовал, спрашивал, говорила ли Вронская что-либо о расследовании. В его глазах Мане почудилось разочарование, когда она сказала, что разговор на эту тему закончился, фактически так и не начавшись.

– Лицо у нее сильно изуродовано, – объяснял Паша Сергею. – Родственники отказались открывать гроб на кладбище. Мама Лики сказала, что дочь была красивой. Пусть ее и запомнят такой.

– Вы их нашли? – с ненавистью спросила писательница. – Или вы только хоронить людей умеете?

Паша покачал головой.

– Она не успела переговорить со следователем. Володя к ней собирался подъехать. Но не успел. Позвонили, сказали, что уже мертва. И еще начальник этот ее, кретин, уперся. Статью ее отдавать не хочет, говорит…

Но что именно сказал Андрей Иванович Красноперов, Паша объяснить не успел.

Шум, негодующие возгласы, звуки ударов.

– Ах ты, сукин сын! Да не дам я тебе статью, урод! Вчера еще сказал! – кричал редактор.

– Мань, он бьет следователя, – доложил Сергей. – Кажется, сильно бьет.

– Я не пойду тебе навстречу! Мне наплевать, что ты не можешь получить ордер на обыск редакции, а о совести не тебе говорить! Читай завтра газету, все узнаешь. Девчонку убили из-за тебя! Поэтому помогать тебе – извини-подвинься, ты понял?!

Следователь захрипел, и это еще больше разозлило редактора.

– Сегодня мы верстаемся, завтра утром газета в типографии, к обеду в продаже. Там все! Имена, фамилии, доказательства! Но хрен ты это все получишь!

С горем пополам дерущихся растащили.

Через полчаса на кладбище появился желтый холмик земли. С прислоненной к кресту фотографии безмятежно улыбалась Лика Вронская…

* * *

Руководитель пиар-службы Либерально-демократической партии Маша возвращалась с похорон Лики Вронской. Настроение у нее было ниже плинтуса. С журналисткой ее связывало лишь формальное шапочное знакомство. Пару раз она приглашала Лику на проводимые с участием лидеров партии мероприятия. Ее электронный адрес был в числе тех, по которым Маша осуществляла рассылку пресс-релизов. Отношения рабочие, исключительно профессиональные. Но Лике Вронской не было и тридцати. Смерть, да еще и насильственная, в таком молодом возрасте, не может не оставить горького осадка.

…Но куда в большей степени Машу волновала фактически заваленная Андреем Петровичем Семирским предвыборная кампания. Нервы у политика стали ни к черту. Он отказался от такой перспективной встречи с главными редакторами ведущих изданий. А ведь Маше стоило приложить немало усилий для того, чтобы получить согласие элиты печатных СМИ участвовать в подобном мероприятии. Но она старалась, понимая: плюсы Семирского не в прямом общении с электоратом. То есть с представителями трудовых коллективов тоже надо встречаться, без этого никуда. Но между работягами и Андреем Петровичем всегда будет дистанция. Он не является своим для этой аудитории, так как никогда не работал на заводе. Сын партийного функционера, он еще в институте стал делать успешную карьеру по комсомольской линии. Но журналисты его обожают. Семирский один из топовых ньюсмейкеров, его речь полна хлестких выражений, которые так и просятся в заголовки. И очень важно максимально использовать этот потенциал кандидата. Доверие народа к печатному слову велико, те очки, которые Семирский недоберет при личном общении с народом, он обязательно получит при благоприятных отзывах прессы.

И вот уже была достигнута договоренность по поводу проведения мероприятия в пресс-центре одного из ведущих информагентств. Заказан банкет в находящемся возле офиса агентства шикарном ресторане с русской кухней.

Но когда вечером Маша зашла в кабинет Андрея Петровича, чтобы показать ему вопросы, вероятность которых наиболее велика, а также предполагаемые варианты ответов с заранее разработанными эффектными фразами, Семирский встретил ее совершенно остекленевшим взглядом.

Маша быстро осмотрела его стол, тумбочки с многочисленными телефонами. Опять таблетки, повсюду… Названия успокоительных препаратов, которые поглощал шеф, повергли ее в ужас. Очень сильные. Он еще минимум день будет напоминать движущегося по инерции робота.

Встречу пришлось переносить, врать про внезапно подкосившую Андрея Петровича болезнь…

Следующим утром политик выглядел посвежее, и Маша даже начала прикидывать, что мероприятие с редакторами можно будет втиснуть в график на конец недели. Но после звонка секретаря Семирского стало понятно: буря продолжается.

– Что… это? – с белым лицом закричал Андрей Петрович, едва Маша появилась на пороге его кабинета. – Что все это значит?

На зрение Маша не жаловалась. Еще с порога заметила: шеф потрясает информационным дайджестом, который она с утра пораньше всегда готовила для руководителей партии. Они живут в условиях постоянного цейтнота, на чтение всей прессы нет времени, но в курсе всех основных событий быть необходимо. Никогда ведь не знаешь, из какого коридора административного здания появится журналист с диктофоном или видеокамерой. И получится очень некрасиво, если выяснится, что руководство Либерально-демократической партии не может прокомментировать то или иное событие, так как просто ничего о нем не знает. Для недопущения таких ситуаций в любой мало-мальски серьезной конторе, имеющей отношение к политике, составляется дайджест прессы и наиболее значимых сообщений информагентств. В их партии работала еще и группа аналитиков, выпускавшая бюллетени с прогнозом предстоящего развития событий в сфере внешней и внутренней политики, экономики, банковского сектора. Такие материалы помогали повысить компетентность лидеров в узкоспециализированных темах.

– Что все это значит? – снова закричал Андрей Петрович.

– Это статья из экстренного выпуска «Ведомостей», – спокойно пояснила Маша. – Убийство журналистки – очень значимое событие, вас могут попросить его прокомментировать. Поэтому, кстати, еженедельник «Ведомости» и вышел внепланово, большим, чем обычно, тиражом. И анонсируется еще один срочный выпуск. Да, произошла трагедия. Но и на ней пытаются заработать. Кстати, хорошо бы вам сходить на похороны. Там наверняка будет телевидение. К тому же вы знали Ивана Никитовича Корендо, расследованием обстоятельств смерти которого занималась погибшая журналистка. Нам был бы обеспечен прайм-тайм, но я опасаюсь за ваше состояние.

– На похороны сходишь ты, – едва слышно сказал Андрей Петрович. – Это не обсуждается.

Маша оставила при себе замечания о целесообразности ее присутствия на кладбище. Все, что угодно, лишь бы этот горе-политик взял себя в руки. Планы летят в тартарары, надо попытаться хоть как-то его успокоить.

…«Я сходила на похороны. Я доведу до конца эту кампанию, – думала Маша, возвращаясь в офис. – Но потом меня здесь ничто не удержит. Впереди президентские выборы. Высокую зарплату я получу в любом предвыборном штабе. Такого детского сада, как у либерал-патриотов, мне больше не надо!»

Она вошла в кабинет Семирского и чуть не задохнулась от дыма.

– Андрей Петрович, – невольно вырвалось у нее. – Вы же не курите!

– Как прошли похороны? – нервно поинтересовался Семирский и снова щелкнул зажигалкой.

Маша пододвинула стул прямо под кондиционер, поближе к потоку прохладного вкусного воздуха, и обстоятельно рассказала о том, кто присутствовал на кладбище, какие речи произносились. Упомянула про драку, про то, что редактор не хочет отдавать следователю последнюю Ликину статью и настаивает на ее публикации.

– Нам надо узнать, о чем идет речь в статье, – распорядился Семирский.

«Нет проблем, – мысленно прикинула Маша. – Если мне ничего не скажет Катя, которая спит с замом Красноперова, то я все узнаю непосредственно в типографии, где печатается издание. Мы там размещаем заказы на всю нашу рекламную продукцию, и уж начальник типографии костьми ляжет, а сделает все, что нам требуется. Мы на полиграфии не экономим, самые выгодные клиенты».

– Но сначала, – Андрей Петрович сглотнул поступивший к горлу комок, – я хочу вам все рассказать. Я вам доверяю. Конечно, надо было поставить вас в известность раньше. Но я не рассчитывал, что ситуация выйдет из-под контроля…

Маша слушала откровения начальника и сходила с ума от ужаса.

Все пропало. Завтра от репутации Семирского и партии ничего не останется. Кампания провалена. Об этих обстоятельствах обязательно следовало предупредить службу безопасности партии, ребята бы придумали, как упредить удар. А сейчас – все, слишком поздно…

– Андрей Петрович, – твердо сказала Маша. – С учетом изложенной вами информации сейчас самое главное – не дергаться. Вы не должны проявлять интереса к этой теме, это вызовет подозрения. Я понимаю, очень сложно просто сидеть и ждать завтрашнего номера «Ведомостей». Но, поверьте, если я хоть что-то понимаю… В общем, не надо нам пытаться узнать, что именно будет опубликовано в последней статье Лики Вронской.

– Мои поручения не обсуждаются!

Маша пожала плечами и подумала: «Хорошо, как скажете. Но выполнять это идиотское распоряжение будет мой подчиненный. Вы – уже политический труп. А в моих планах – жить дальше, и жить очень хорошо…»

* * *

Корректор еженедельника «Ведомости» Саша сидела в кафе за второй чашкой чая. И думала о том, что в последнее время ей просто хронически не везет.

Это была ее последняя неделя сотрудничества с газетой. Она нашла себе более выгодное место стиль-редактора развлекательного журнала. Выходящего – какое счастье! – всего раз в месяц. Объем работы меньше. Должность и зарплата больше. Зачем продолжать надрываться в «Ведомостях», верстающихся фактически всю ночь накануне выхода? Пить литрами кофе, возвращаться домой в пять утра, а потом сразу же приниматься за уборку. Ее кот, пушистый толстый Феликс, не понимает ночных бдений хозяйки. И гадит в ночь со среды на четверг исключительно мимо лотка.

И вот найдено новое место работы. Как белый человек, Саша будет заканчивать работу в шесть вечера. Приступать надо на следующей неделе, а в течение этой надо было подъехать в редакцию журнала и выслушать подробные объяснения по поводу специфики работы предыдущего стиль-редактора.

Но с этими спецвыпусками куда отъедешь!

А Андрей Иванович уперся: несмотря на нарушение графика, «Ведомости» должны выходить прежним объемом, на 32 полосах. Выгребаются все редакционные запасы, не спят журналисты, про верстку и корректуру и говорить нечего. Все приезжают домой лишь для того, чтобы принять душ и переодеться. А потом снова отправляются в офис и работают не покладая рук. Есть ведь существенная разница: одну газету за неделю клепать или целых три!

Сочувствия к Лике Вронской в связи с этой ситуацией у многих сотрудников редакции нет совершенно. То есть Саша-то, конечно, всплакнула, вычитывая некролог. А вот девочки из отдела светской хроники в курилке возмущались. Говорили: от Лики всегда были одни неприятности. Себе на уме, резкая, категоричная, на особом счету у начальника. И даже помереть по-человечески не могла, влезла в какое-то расследование.

И вот сейчас… Саша оглядела кафе. За столиком слева парламентский корреспондент мрачно накачивается коньяком. Дамочки из отдела «Общество» налегают на пирожные. У всех на одежде бейджики с именем-фамилией-должностью.

Да сроду никто в этом кафе не питался, в здании редакции есть собственное. Но оно находится за пропускной зоной. И сотрудники милиции настояли на том, чтобы коллектив расселся по ближайшим к редакции точкам общепита. С дурацкими бейджами, которые они отродясь не носили.

Милиция явно думает, что преступники дебилы и клюнут на эту уловку.

Маскарад маскарадом, но номер сегодня все равно сдавать надо. А полгазеты еще не сверстано! Но с Андреем Ивановичем не поспоришь. Сказал и в детективов играть, и газету делать. Начальник всегда прав…

«Я просто не доживу до следующей недели, – огорченно подумала Саша и заказала еще одну чашку чая. – Хорошо хоть, что милиционеров в кафе много. Если вдруг преступники будут такими дураками, что сюда сунутся, задержание пройдет быстро. Скорее бы… Мне ж газету вычитывать…»

Какое-то напряжение повисло в воздухе. Саша стала быстро оглядываться по сторонам. Снуют официанты, негромко играет музыка, смех, звон бокалов.

Но лица коллег вытянулись.

– Девушка, у вас свободно?

Сидевшая спиной к входу в кафе Саша подняла глаза и вздрогнула.

Фотография этого парня была в числе тех, которые показывали сотрудники милиции.

«Мне точно не везет», – подумала Саша и криво улыбнулась ставшими вдруг резиновыми губами:

– Пожалуйста.

Парень, надо отдать ему должное, в жизни был еще более красив, чем на фото.

– А вы работаете в «Ведомостях»? Это та самая газета, в которой работала погибшая журналистка?

Он явно торопился, решил не тратить время на долгие церемонии, а сразу перейти к сути вопроса.

«Жаль, что он убийца», – вдруг подумала Саша.

Дальнейшие события разворачивались, как в крутом боевике. К ее собеседнику вдруг подскочили двое мужчин, уложили его лицом на пол, щелкнули наручниками.

Через минуту в кафе уже ничто не напоминало о произошедшем инциденте. Теплились свечи на столиках, играла музыка, в центре зала кружилась в танце пара…

* * *

Доклад оперативников не стал сенсационным. Как и предполагал следователь Владимир Седов, Нино Кикнадзе никакого беспокойства в связи с опубликованием статьи в «Ведомостях» не проявила. Занятые на наружном наблюдении сотрудники отчитались: вечер Нино Кикнадзе провела дома, никуда не выходила, гости к ней также не приходили.

«Она непричастна к убийствам, – подумал Седов, разминая сигарету. – Поскольку Лика дала новые показания, меняющие роль в этом деле Кирилла Богдановича, женщину можно вычеркивать из числа подозреваемых. К тому же возможность сговора Кикнадзе и Богдановича изначально представлялась мне маловероятной. А вот роль Андрея Семирского…»

Окончание мысли оборвала пронзительная трель телефона.

– Задержан Богданович Кирилл Евгеньевич, – доложил руководитель спецподразделения. – Мы отвезли его в отделение. Думаю, на допрос его уже ваши доставят.

– Спасибо.

Володя повесил трубку и встал. Не надо Богдановича сюда приводить. На полноценный допрос у него сейчас просто нет сил. Документы можно оформить потом. А в чем суть дела, он выяснит и в отделении.

Напряжение последних дней, неимоверное количество выкуренных сигарет и выпитого кофе колотили по вискам хрустальными молоточками.

Голова буквально звенела. Поэтому вышедший из прокуратуры следователь не сразу понял, что спрашивает эффектная блондинка с серьезными серыми глазами.

– Мне нужен Владимир Седов, который занимается расследованием дела об убийстве Ивана Корендо, – терпеливо повторила блондинка.

– А зачем? – морщась от головной боли, поинтересовался Володя.

– Я собираюсь дать ему показания.

– Давайте.

– Сначала покажите мне ваши документы. Информация конфиденциальная, и я хочу быть уверена, что разговариваю действительно с Владимиром Седовым.

– Проходите, – следователь, вдохнув свежий воздух полной грудью, распахнул дверь. – Документы в кабинете. Надо же, девушка, какая вы бдительная.

– Работа у меня такая.

Она внимательно изучила удостоверение, сверяя фотографию с оригиналом, а потом сказала:

– Меня зовут Маша. Я возглавляю пиар-службу Либерально-демократической партии. К сожалению, один из наших лидеров очень долго скрывал подробности своей биографии. Дело в том, что отцом сына Андрея Петровича Семирского Кости на самом деле был не кто иной, как Иван Корендо. Выборы – это всегда очень большое напряжение для политиков. Нервы не выдерживают, из колеи может выбить любая мелочь. Андрей Петрович никогда не отличался особо устойчивой психикой. Незадолго до убийства антиквара мы обсуждали макет предвыборной листовки. И мое совершенно невинное замечание по поводу того, что Костины черты не имеют ничего общего с внешностью ни Андрея Петровича, ни его супруги Ирины Львовны, спровоцировали какие-то параноидальные предположения. Семирский решил, что сходство Кости с настоящим отцом бросается в глаза. А Корендо ведь тоже публичный человек. И вот Андрей Петрович решил, что конкуренты без труда обо всем догадаются, спровоцируют Корендо на откровения, и тогда скандала не избежать. Потом он вспомнил, что в последнее время Иван не отвечал на его звонки. Мысль о том, что человек может быть элементарно занят, просто не приходила ему в голову. Андрей Петрович не сомневался: приятель уже участвует в заговоре. Как говорится, кругом враги. Он решил поехать домой к Корендо и все выяснить…

Володя скептически ухмыльнулся. Умненькая помощница у политика, ничего не скажешь. Быстро просчитала, что устроена засада. И вот пришла сюда вешать ему лапшу на уши. Но не на такого напала.

– Милая барышня, у меня нет времени слушать весь этот бред. Жильцы дома Корендо были допрошены-передопрошены. По их показаниям, в подъезд незадолго до предположительного времени смерти Корендо заходили мужчина и женщина. Личность женщины мы установили. Но неужели вы думаете, что я поверю, что Семирский смог зайти в подъезд инкогнито? Поэтому не надо утруждать себя дальнейшими фантазиями. Я уже знаю, что вы мне сейчас скажете. Что Корендо на момент визита вашего начальника был еще жив. Или уже мертв. Не надо ля-ля. Вы очень милая умная девушка, но я хочу вас предупредить об уголовной ответственности за дачу ложных показаний и введение органов следствия в заблуждение!

– Выслушайте меня, – спокойно сказала Маша. – Андрей Петрович в своей то ли паранойе, то ли шизофрении сохранил способность к некоторому здравомыслию. Кстати, Корендо был действительно мертв, когда в его квартиру вошел Семирский. Но мой шеф пытался изменить свою внешность, конечно же, не потому, что ожидал наткнуться на труп. Он боялся, что узнают о визите к отцу Кости! И хотя их дружба ни для кого не являлась секретом, Семирский не сомневался, что приятель его предал, готовится провокация. Поэтому теоретически вполне невинная встреча с другом приобретает совершенно другой смысл, может вызвать негативную реакцию! Он шел к Ивану Никитовичу и опасался, что вокруг его дома уже дежурят папарацци от конкурирующих партий! Но все-таки у него была надежда, что ему удастся предотвратить скандал в зародыше, что дело еще не зашло настолько далеко. Он хотел поговорить с Корендо, дать ему денег, согласиться на любые требования. Если бы он только посоветовался со мной! Я бы объяснила ему, что даже если правда о сыне выплывет наружу – из этой истории можно извлечь много плюсов. Народ любит мелодрамы. А сколько у нас бесплодных пар, которые пытаются решить проблему пополнения семейства. На всем этом можно было набрать очки! Но у Андрея Петровича собственная логика. Понимаете, наверное, у каждого есть та часть прошлого, которая представляется темной, мучительной. Никто не хочет показывать скелеты из шкафа! Мне приходилось выкручиваться и не из таких ситуаций с нашими лидерами. Но Семирский просто не мог заставить себя рассказать все это мне, службе безопасности партии.

– Почему же его не опознали? Он посетил пластического хирурга? – саркастически поинтересовался Седов.

– В этом не было необходимости, – Маша пожала плечами. – В собственности партии есть квартиры. Они нужны по многим причинам. Некоторые наши гости не любят останавливаться в отелях. Иногда, – она запнулась, явно выбирая выражения, – есть необходимость организовать неофициальное времяпровождение. Понимаете, политики тоже люди, тоже мужчины. У нас есть, скажем так… персонал для таких мероприятий. Повара, официанты… Не только повара… Одной из таких квартир пользовался Семирский. Как правило, в его случае это было совершенно безвинное времяпровождение. Накачиваясь пивом, он смотрел «Евроспорт». В квартире, видимо, находилась какая-то его не деловая одежда… Он попросил водителя отвезти его на квартиру и сказал, что перезвонит, когда понадобится машина. Там он переоделся, вызвал такси. Почему его не опознали соседи Корендо? Ну а вы узнали бы человека, которого всегда видели в костюме от французских модельеров, – в джинсах и какой-нибудь бейсболке? Да ни за что в жизни! Вы поймите – любой эфир, каждый комментарий, не говоря уже о съемке для официальных фотографий, – все это труд целой команды специалистов. Накладывается грим, делается прическа, свет выставляется для того, чтобы показать политика в наиболее выгодном ракурсе. Когда ничего этого нет – внешность меняется кардинально.

– Даже мужская? – недоверчиво поинтересовался следователь.

Маша устало кивнула:

– Даже мужская. Тем более Семирский невысокого роста. При его видеосъемке камеры выставляются таким образом, чтобы скрыть этот недостаток. Рослый вальяжный щеголь на самом деле является маленьким толстеньким неврастеником… К тому же в целях конспирации он отправился к приятелю без очков. Дверь в квартиру не открывали. Но Андрею Петровичу показалось, что в квартире кто-то переговаривается. Конечно же, обсуждаются подробности краха его политической карьеры! Разозлившись, он потянул вниз ручку, понял, что дверь не заперта. В прихожей было темно, он вошел, споткнулся о тело, упал… Андрей Петрович решил, что Ивана убили конкуренты. И не смылся он в ту же секунду лишь по одной причине – он запачкал кровью одежду. Пошел в ванную отмываться. На полочке увидел заколку своей жены, положил в карман, решив, что Ирина Львовна забыла ее на даче Корендо, а тот захватил ее с собой, чтобы при случае передать. У меня, правда, другая версия на этот счет. Жены политиков часто сходят с ума от безделья. Так вот, он вымыл лицо и руки. Протер краны, ручки, все. Как Андрея Петровича не остановил первый же патруль – я, честно говоря, понятия не имею. Видимо, он все-таки был весь перепачкан кровью. Потому что потом, когда он отошел от дома Корендо и поймал машину, а затем вернулся в служебную квартиру, он запачкал кровью деловой костюм! Чего вы хотите от человека с таким плохим зрением! И жена, сдававшая одежду в химчистку, обо всем догадалась… Вот такая история. Семирский – трус, паникер. Но не убийца. Он не убивал Корендо. И к смерти журналистки тоже непричастен.

– Но он играл в теннис рядом с местом, где произошло покушение на Лику…

– В этот спорткомплекс Андрей Петрович ходит очень давно. Место для занятий спортом не самое престижное, но, как говорится, сила привычки. Это без проблем можно проверить по документам.

– Но ревность… Мы установили свидетелей, которые видели, как жена Семирского приезжала на дачу Корендо. Приезжала одна, без мужа!

Маша достала из сумочки блокнот и что-то быстро в нем застрочила.

– Очень хорошо, что вы сказали. Нам придется принимать меры, придумывать убедительные объяснения. Это просто чудо, что я к вам зашла! Ревность… Господи, как вам объяснить… Семирский ни минуты не думал, скажем, о возможной травме для сына. Он заботился исключительно о собственном имидже, о своем реноме. Политики мыслят совершенно другими категориями. Узнав об измене жены, он приложил бы все усилия не для устранения любовника, а для того, чтобы с ним договориться! Но, кстати, на сей счет Андрей Петрович пребывает в полнейшем неведении. Правду говорят, что муж в такой ситуации всегда все узнает последним. – Маша посмотрела по сторонам и, заметив чайник, жалобно попросила: – Можно чаю? У меня горло заболело от объяснений!

Володя кивнул, достал из тумбочки чашки, щелкнул кнопкой на чайнике.

– Еще на кладбище мне показалось подозрительной эта драка, – призналась Маша, неодобрительно поглядывая на лежащий на подоконнике человеческий череп. – А когда я вернулась в офис, загрузила с правового портала Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы и поняла: подстава. По закону редактор не имел права не предоставлять вам сведения. У меня еще была надежда, что шеф не попадется в расставленную ловушку. Но он настаивал, требовал выяснить, о чем пойдет речь в статье. Какое-то время я обдумывала, а не послать ли мне к начальнику типографии подчиненного. Не хотелось, чтобы мое имя фигурировало в скандале. Но потом поняла, что дальнейшее утаивание информации лишь обострит ситуацию. И сейчас я понимаю, что вам придется проводить проверку, допрашивать Андрея Петровича. Он еще не в курсе моего визита. Представляю, сколько будет воплей! Но рассказать вам правду – это был единственный способ хоть как-то попытаться минимизировать последствия. Я вас очень прошу. Умоляю. Никаких журналистов, никакой прессы. Хорошо?

Ответить Седов не успел. В коридоре раздался шум, открылась дверь, и оперативник Паша за ухо затащил в кабинет Васильченко.

– А теперь, Петюня, расскажи дяде Седову, зачем ты караулил возле типографии курьера с дисками, на которых были записаны полоски «Ведомостей»? Ой, прости, – увидев посетительницу, Паша отпустил постанывающего Васильченко. – Ты не один…

– Маша, вам придется меня подождать в коридоре. У меня еще масса вопросов.

– Да, конечно. Только можно я чай возьму?

Осторожно захватив горячую чашку, она скрылась за дверью.

Седов с изумлением воззрился на незадачливого опера. Его в связи с минимальным опытом работы было решено не привлекать к операции, и вот выясняется такое…

– Я помочь хотел, – забормотал Петр, потирая пылающее ухо. – Сюжет был, что подрались, и все такое. Вот, помочь решил следствию. Только к курьеру подошел, навалились, мордой в грязь уложили. Я кричал, что оперативный сотрудник. Мне по печени двинули и посоветовали молчать. Конечно, замолчишь в такой ситуации! Когда в печень тыкают!

Володя с Пашей переглянулись и дружно захохотали.

– Вот о таких непредвиденных последствиях говорил Карп, когда возражал против проведения операции, – стонал Паша. – В числе задержанных – наш бравый Петюня.

После упоминания о шефе веселость Седова испарилась. Он покачал головой и сказал:

– Да нет, Карпу было только одно важно – чтобы от Семирского отстали. Поимка Богдановича в качестве мотивировки его вполне устроила. Ему только чтоб под депутата не копать. Но вот сотрудница его приходила. Говорит: был он в квартире Корендо, о труп споткнулся.

– Дела… – протянул Паша. – Карп голову с тебя снимет. Богданович же вроде непричастен. Тогда получается, Семирский – наша главная дичь.

– Наша главная дичь, – Седов обеспокоенно посмотрел на часы, – должна пойматься. Но что-то все не ловится и не ловится. И если не словится, то Семирский получится крайним в этой ситуации… Ладно, Паш. Поразвлекай тут барышню, а я пойду Богдановича допрошу.

– А я? – робко проскулил Васильченко.

– А на твоем месте, – Седов сладко зажмурился, – я бы поехал баиньки. Удовольствие неземное. Да и мешать будешь меньше.

– Я помочь хотел!

– Благими намерениями, Петя, вымощена дорога…

– К прокурору? – раздраженно перебил Васильченко. – Знаю!

Седов вздохнул:

– Конечно, к прокурору… Мало того что непутевый и сексуально озабоченный, ты еще и темнота необразованная!

Дурака нашли! Думали, он поведется на провокацию. Пойдет в редакцию «Ведомостей». И попадется прямо в расставленную ментами ловушку. Впрочем, чего ожидать от людей в форме? Их самих обвели вокруг пальца. Да, Лика Вронская все рассчитала ловко. Целый спектакль разыграла со своими похоронами. Интересно, как же она сумела обдурить милиционеров, сделать так, чтобы они поверили в версию о ее смерти? Договорилась, что ли, с санитарами в больнице, чтобы те выдали труп какой-нибудь скончавшейся бомжихи или сироты-наркоманки за ее тело…

Филипп Корендо отшвырнул в кусты окурок и сразу же закурил новую сигарету.

Пусть менты сидят в засаде у редакции. Наивные придурки, они рассчитывают поймать убийцу.

Намного интереснее другая засада, организованная Ликой Вронской. Сквозь ветки виднеется освещенное окошко. Девица пару раз забиралась на подоконник, пристально вглядывалась в темноту. Потом она заказала пиццу, притормозил у подъезда автомобиль доставки, из которого выскочил паренек в бейсболке.

Вспыхнуло соседнее окно, Вронская ужинала и снова и снова пыталась что-то рассмотреть в ночи.

Лика ждет. Ждет именно его, Филиппа. И она ничего не сказала милиции. Иначе за ним бы пришли сразу же. А он сидит здесь, в кустах, дожидается, пока погаснет свет в ее квартире.

Вронская мечтала лично поймать преступника. Но этого не произойдет. Когда она заснет, Филипп натянет до глаз черную шапочку, быстро откроет дверь отмычкой и рассчитается с девицей за все. Он планировал сделать это раньше. Но два раза Вронской везло. Теперь его очередь быть везунчиком.

Ее надо убить. И тогда никто ничего не узнает. И тогда Филипп сможет жить. Какое же это счастье! Жить, а не завидовать отцу, задыхаясь от ненависти и понимая, что он подсознательно перенимает его манеры, привычки. Идет его путем, вместо того чтобы искать собственный. Но найти свою дорогу невозможно, когда тебя душат любовью, заботой, советами. А на самом деле – эгоизмом. Самовлюбленностью.

Властность, жажда подчинения, полного и беспрекословного повиновения. Только это на самом деле движет родителями, которые всегда знают, что лучше для собственных детей. Но никогда не спрашивают их мнения по этому поводу. Им такое и в голову не приходит!

…Сколько Филипп себя помнил, отец никогда не оставлял ему ни единого шанса принять самостоятельное решение. В детстве его это устраивало. Он очень радовался тому, что отчим, не родной папа, – а так о нем заботится. Но даже тогда забота больше напоминала террор.

– Филипп, смотри, кого я тебе принес!

Голос отца звенит от гордости. Филипп радостно взвизгивает. У него день рождения, он просил подарить котенка, и вот у папы за пазухой кто-то шевелится.

– Я подумал, зачем тебе кот! Собака – это намного лучше! Ты будешь с ней гулять, это пойдет на пользу твоему здоровью! – говорит отец и удивленно вглядывается в его глаза. – Почему ты плачешь? Ты только посмотри, это же настоящий бультерьер!

Щенок маленький, беленький. С противной крысиной мордой. Едва оказавшись на полу, он делает лужу, брезгливо ее переступает, тоненько тявкает и бросается на Филиппа.

– Спасибо, папа, – растерянно бормочет он, возненавидевший щенка с первого взгляда. Как тяжело скрыть разочарование… – Но за котиком проще ухаживать, и кошки не кусаются.

– Ерунда. Щенок быстро вырастет. Ты займешься его дрессировкой. Он станет отличным другом!

Никакой дружбы, разумеется, не вышло. Мерзкий пес загадил квартиру, погрыз портфель. Филипп боялся его до одури. Ежедневные прогулки стали сущей пыткой, так как уже месяца в четыре Буля пытался сожрать каждого встречного и никакие объяснения и увещевания не помогали.

Если отца и, как ни странно, мамину подругу Нино гнусная псина еще хоть как-то слушалась, то Филипп стал для нее врагом номер один. Он не мог открыть холодильник, когда папы не было дома, не мог зайти в туалет. Буля, охраняя свою территорию, угрожающе рычал, его маленькие глазки наливались кровью. Как-то Филипп просто не выдержал. Подозвал пса, стал гладить одной рукой, а другой потихоньку занес над мощным затылком кастет. Наивный, кого он думал перехитрить! Буля увернулся от удара и вцепился ему в ногу, повис, как пиявка, не стряхнуть, не освободиться. Заорав от боли, окровавленный Филипп выскочил в коридор, столкнулся с соседом, тот сбегал за ножом… На бедре до сих пор шрам, в душе – ненависть и панический страх перед любой собакой.

Филипп хотел заниматься плаванием – отец отдал его на бокс. Вместо бодрящей прохлады воды – сломанный нос, вечно разбитые губы, ссадины.

Он собирался поступать в ГИТИС, отец настоял на нархозе. Ни любимой литературы, ни дрожи от предстоящей встречи с публикой, ни дурманящей атмосферы театра. Экономика, математика, цифры, расчеты.

С Игорем дружить нельзя, у него «хвосты» по зачетам и экзаменам. Вася, отличник, – вот настоящий друг. Встречаться с Леной – ни в коем случае, она же провинциалка, на московскую жилплощадь зарится. Только Таня – девочка из хорошей семьи состоятельных москвичей.

Все всегда было под контролем. Знакомства, личная жизнь. Потом и бизнес, ненавистный Филиппу. Но так хотел папа…

Он женился на Даше Гончаровой исключительно из чувства протеста. Но в загсе вдруг понял, что выбрал девушку, напоминающую маму. Идеал отца. И даже к Дашиной дочери он относится так же, как папа относился к нему. С патологическим вниманием. Нежность к Светланке разъедает сердце, хочется защитить ее от всех проблем, уберечь, сделать счастливой. Но при этом его совершенно не волнует, чего хочет сама Света, что думает Даша.

Он вел себя, как отец, и не мог отделаться от ощущения, что проживает чужую жизнь. В которой все, начиная от многочисленных любовниц и заканчивая трогательной заботой о дочери, не имеет к нему ровным счетом никакого отношения. Это была чужая жизнь, и в ней было невыносимо тяжело. Потому что жить по папиным правилам, не будучи таким, как он, невозможно.

Филипп другой! У него другой характер, интересы, желания. Да все – другое. Но есть вот эта чужая жизнь. Которая вросла в него настолько, что порой кажется собственной.

И единственный, кто в этом виноват, – отец!

Все началось со вполне логичного желания подложить дорогому папаше свинью.

– Юрий, деньги у меня собраны. Я уже купил билет в Витебск, забронировал номер. Встретимся в гостинице «Витьба», – говорил отец в прихожей.

Филипп уже хотел нажать на кнопку звонка, однако, заинтригованный, замер и обратился в слух.

– Но если полотно окажется фальшивкой, то с коллекционером, собирающим работы Шагала, вы будете разбираться сами. Предупреждаю: мало вам тогда не покажется!

Он совершенно напрасно подслушивал. Это был единственный случай, когда Иван Никитович рассказал сыну все. Обычно он никогда не посвящал Филиппа в подробности своих дел, но тогда его переполняла радость.

– Сынок, я куплю полотно Марка Шагала! Нутром чую: это подлинник, сенсация! И уже есть покупатель, он готов выложить триста тысяч долларов! У меня будет двести процентов прибыли!

«Не будет», – пообещал себе тогда Филипп.

И тусклые серые дни сразу же наполнились смыслом. Украсть картину, чтобы насолить папе, надменному, красивому, всегда выигрывающему. Это было единственным, чего он хотел на тот момент.

Филипп появился в Витебске на несколько дней раньше, чем отец. Приехал на машине, заранее страхуясь от возможных проблем с милицией. Проезд в Белоруссию свободный, никакой таможни, но при покупке билета в базе железнодорожных касс фиксируются имена пассажиров.

Установить, где живет Юрий Петренко, не составило труда, Филипп просто проследил за ним, когда тот возвращался из музея. Невзрачный рыжеволосый мужчина провел в комнате не более часа. А потом отправился на свидание с девушкой. Угостил ее мороженым, сводил в кино, после сеанса провожал домой, на окраину Витебска.

«Вечером я без проблем проникну в общагу, – решил Филипп. – Судя по всему, это его обычный распорядок, он уже два дня придерживается этого графика. А с папой искусствовед встречается только послезавтра…»

Однако, видимо, отец созвонился с Юрием и перенес встречу на день раньше.

Филипп терпеливо дождался, пока Петренко вернется с работы, примет душ, перекусит. Когда мужчина ушел, он еще выжидал пару часов, дожидаясь, пока с дорожки перед общежитием исчезнут случайные прохожие. Потом забрался через открытое окно в его комнату, рассчитывая найти если не полотно, то хотя бы какие-нибудь записи, подсказывающие, где спрятана картина. Но буквально сразу же на подоконник шлепнулся портфель, кто-то проник внутрь.

Растерянность, паника. Это было все, что запомнил Филипп. Стальной кастет, который он всегда носил с собой на случай, если шпана в темной подворотне попросит закурить, опустился на череп человека мгновенно, неосознанно.

«Это Петренко», – понял Филипп, приходя в себя.

И в нем сразу же словно загрузилась программа на самосохранение. Он в перчатках, отпечатков пальцев не останется. Никто не видел, как он забрался в комнату. Надо уходить, уходить быстро. Но как же быть с полотном?

Филипп растерянно огляделся по сторонам, потом схватил портфель.

Он оказался битком набит деньгами. Это означало одно: сделка состоялась…

Выглянул в окно: никого. Но в ночной тишине явственно раздаются голоса приближающейся компании. Придется поторопиться.

Перемахнув через подоконник, Филипп вздрогнул.

– Ты совсем спятил, у студентов красть. Я-то тебя не заложу, сам только с зоны пришел. Но если менты тебя раскусят… – раздалось из-за чахлых деревьев. – На зоне п… как хреново!

Молодые звонкие голоса звучали все отчетливее, и Филиппа охватила паника. В целях конспирации он оставил машину очень далеко от общежития, и сейчас из его головы выветрилось все: и где находится автомобиль, и в какую сторону надо двигаться. Казалось, фонарей слишком много, ну просто возмутительно много, они превращают ночь в яркий день.

– Мужик, давай сюда.

Филипп почувствовал, как крепкая рука тянет его за рукав. Он влетел в кусты и едва устоял на ногах, звякнула какая-то сумка внушительных размеров.

Когда заливающаяся хохотом компания прошла мимо, Филипп вытер вспотевший лоб и уставился на своего спасителя. Небритый, плохо одетый, отвратительно пахнущий. Пальцы машинально нащупали кастет.

– Не боись, – шепотом сказал бомж, – я тебя не сдам. Надеюсь, тот парень, он не того? Оклемается, дело молодое. И как, много поднял-то у студентов?

Филипп инстинктивно прижал к себе портфель, и мужчина улыбнулся, мелькнули золотые коронки.

– Что ж ты такой пуганый. Михе чужого не надо, вор вора всегда уважит. Но ты смотри, поосторожнее. Заметут в тюрягу, небо покажется с овчинку.

Он уже готов был к тому, что придется убить и этого случайного свидетеля. Но по дорожке вдоль общежития все время кто-то прохаживался.

– Пойду я. А ты затихарись, дождись, пока все угомонятся. И тогда драпай себе спокойно! – приветливо сказал бомж и, звякнув сумкой, пошел прочь. Потом он остановился и прокричал: – Адрес мой запомни! Мало ли что, перекантоваться где понадобится!

Филипп тупо смотрел в спину удалявшегося мужчины. Потом махнул рукой. Через полдня он будет в Москве, и все это покажется дурным сном, и милиция ни за что его не найдет.

Если бы он только знал, насколько сильно ошибается…

Вернувшись из Витебска, Филипп улучил момент, когда Даши, Светланы и няни не будет дома. И спрятал портфель, в котором находилось сто тысяч долларов, в потайной сейф.

Его поразило, насколько спокойно он перенес случившееся. Никаких угрызений совести, особого страха тоже не было. Филипп поймал себя на мысли, что ему хочется… похвастаться. Отец всегда говорил, что он рохля. Интересно, что бы сказал папа, узнав о том, что сын пусть и случайно, но все же убил человека и совершенно об этом не сожалеет?..

Шальные деньги жгли руки. Как ими распорядиться, Филипп придумал сразу же. Дела на фирме идут ни шатко ни валко. Надо просто закрыть этот бизнес. Ликвидировать фирму. И заняться тем, что ему ближе, чем ненавистные торговые сделки. Получать актерское образование поздно. Любимая профессия прочно перекочевала в разряд неосуществленных планов. Но что мешает организовать собственную продюсерскую компанию? Снимать фильмы, организовывать прокат. Кино сейчас на подъеме!

Однако первые же приблизительные вычисления показали: рассчитаться с долгами и погасить задолженность по зарплате с имеющейся в распоряжении суммой еще получится. А вот стартовать с новым проектом – нет.

Но призрак свободы, любимое дело и независимость от отца, они манили, заставляли искать варианты, думать, предполагать, планировать.

– Как твоя суперприбыль? Тебя можно поздравить? – небрежно поинтересовался Филипп у папы.

Иван Никитович пожал плечами.

– Пока никак. Клиент на меня не выходит, я не могу до него дозвониться. Думаю уже только о том, как бы не влететь на сто «штук». Полотно все еще у меня, если он через пару дней не объявится, арендую ячейку в банке. Конечно, квартира на сигнализации, но в таких ситуациях невольно возникают опасения. Разумеется, я все равно продам Шагала. Может, не так дорого, не за такую высокую цену, но продам. И все же чертовски обидно! Я думал провернуть это дело быстрее, у меня нюх на прибыль. Интуиция иногда подводит…

Украсть картину более чем реально, понял Филипп. Ключи от папиной квартиры у него были всегда. Остается самая малость. Улучить момент, когда отца не будет дома. И обеспечить себе алиби. Вряд ли папа обратится в милицию по поводу пропажи. Но у него-то как пить дать поинтересуется. Все должно быть обставлено безукоризненно.

Возможно, у Филиппа еще был шанс остановиться. Но…

«Уважаемый г-н Корендо! К сожалению, г-н Алиев не сможет прибыть на переговоры по семейным обстоятельствам. Авиабилет аннулируется. О времени встречи будет сообщено дополнительно. Приносим свои извинения за нарушение предыдущих договоренностей».

Удалить это письмо из ящика – проще простого. Электронные письма иногда теряются. Он скажет в офисе, что отправился в аэропорт встречать делового партнера. А сам в это время поедет к отцу и выкрадет картину. Ключи от его квартиры есть, но надо раздобыть комплект отмычек, повредить замок. Пусть папа пребывает в уверенности: квартиру обчистили воры. А Филипп в это время встречал в аэропорту руководителя предприятия из Азербайджана, все искал его в потоке выходящих в зал прилета пассажиров.

Обеденное время. Отец сейчас расправляется с суши в японском ресторанчике и, конечно же, оглядывается по сторонам, выбирая объект для флирта.

Филипп успокаивал себя скорее для проформы. Счастье и радость кружили голову. Уже скоро он организует продюсерскую компанию…

Потом радость потухла.

Холсты, холсты, холсты. Работа Марка Шагала все не отыскивается среди многочисленных картин, сложенных в специальном встроенном шкафу. Шедевра нет, это совершенно точно. Когда у отца такая профессия, невольно начинаешь разбираться в искусстве. Филипп ни секунды не сомневался, что узнает особенности манеры великого художника мгновенно, и вот…

«Папа арендовал ячейку. Я опоздал, все планы рушатся», – решил Филипп и принялся наводить порядок, устраняя следы своего пребывания в квартире.

И так увлекся, что даже не услышал, как отворилась дверь.

– Что все это значит?

Ледяной голос, холодный взгляд. Они свидетельствуют: отец обо всем догадался, все понял, выкрутиться не удастся.

Но Филипп все же пытался.

– Мне просто стало любопытно. Великий художник. Папа, хоть одним глазком. Я хотел посмотреть. Решил не отвлекать тебя.

– И поэтому ты надел перчатки! Жалкое ничтожество! Я дал тебе все, я всю жизнь работал для того, чтобы ты ни в чем не нуждался! И вот как ты меня отблагодарил! – закричал Иван Никитович. Его лицо исказилось от ярости. – Ты просто неудачник! Слизняк, тряпка! Ты угробил перспективную фирму. И даже твоя жена спит со мной, потому что ты и в постели ни на что не годен! Все, я вызываю милицию!

Ему не стоило говорить про Дашу. Отворачиваться, доставать сотовый телефон, уходить в гостиную.

Он всегда считал сына рохлей. Ему и в голову не приходило, что Филипп способен бороться.

Тяжелая мраморная статуэтка впечаталась в затылок отца. Хруст костей, кровь. И сразу же в дверь позвонили.

Филипп заметался по комнате. Что делать? Кто за дверью? Неужели к отцу кто-то должен был прийти? Очередная девка? Или это соседи услышали грохот падающего тела и решили выяснить, все ли в порядке?

Он хотел броситься за диван, широкая спинка которого образовывала пусть ненадежное, но все же укрытие. Но в коридоре уже звучали чьи-то шаги, и Филипп, задыхаясь, скрылся за шторой, ненадежной, полупрозрачной.

– Иван Никитович, вы дома?

«Антонина Сергеева, – в панике подумал Филипп, увидев входящую женщину. – Сто лет ее в этом доме не было, и вот приперлась!»

– Иван Никитович, вам плохо?! Кровь? Кровь…

Антонина опустилась на колени, стала искать пульс.

Потом осмотрелась по сторонам, заметила окровавленную статуэтку.

– Боже, убили! – воскликнула она и, глядя прямо на Филиппа, стала пятиться к выходу.

«Она меня не видит, – успокаивал он себя. – Возможно, заметила фигуру, понимает, что за занавеской человек. Но не узнает меня. Да нет же, она вообще ничего не видит! Вот, достала платочек из сумочки, протирает ручку двери. Если бы у нее возникли хоть малейшие опасения, что в квартире еще кто-то есть, – разве стала бы она думать о том, что надо стереть отпечатки пальцев!»

Возиться с замком, имитируя взлом, больше не было ни времени, ни желания.

– Пусть менты думают, что отец сам открыл двери убийце, – бормотал Филипп, пробираясь на чердак. – Я уйду точно так же, как появился. Пройду по крыше, выберусь через чердак самого дальнего подъезда. Там проходной подъезд. Чердачные замки во всем доме одинаковые. Уже никто не помнит, что жильцам на всякий случай раздавали ключи, я сам лишь недавно обратил внимание на брелок, понял, что это ключ явно не от почтового ящика…

Осмысливать произошедшее не получалось. Гонка в аэропорт. Он как раз успел к прилету самолета, выяснял, спрашивал про партнера, который и не думал вылетать из Баку.

По дороге в Москву позвонила Даша и со слезами в голосе сказала:

– Папу убили, приезжай к нему домой.

Показания, объяснения, похоронные хлопоты. Все это не оставляло для размышлений времени. Пойти туда, сделать это, поехать, привезти…

Лишь только после похорон его затерзал страх. А что, если Сергеева вспомнит? Она была в шоковом состоянии, а вот сейчас прошло время, она пришла в себя, и… вспомнит, сопоставит, догадается?

И еще волной накрывало раздражение. Без отца фирма окончательно затрещала по швам. Все-таки он был очень талантливым человеком, если мог вот так, походя и без видимых усилий, решать все проблемы. В плане бизнеса отца не хватало, это факт.

Жена выводила его из себя всем, любым жестом, словом, взглядом. Но Филипп старался держать себя в руках. Светлана не виновата в том, что ее мать – такая сука…

Если бы можно было вернуться назад. Если бы он только знал, что бывает такой страх. Что любой прохожий, равнодушно глядящий перед собой, заставляет сердце сжиматься от ужаса: подозревает. Что каждое авто воспринимается как ментовская машина, преследующая по пятам. Что крик, угрозы, необоснованные упреки всем и каждому вырываются из горла раньше, чем Филипп успевает мысленно сказать себе: «Не нервничай, успокойся, иначе ты себя выдашь…»

Менты очень быстро узнали о том, что Иван Никитович приобрел полотно Марка Шагала. Несмотря на то что Филипп об этом не сказал ни слова. А остальные не могли ничего пояснить, так как ничего не знали.

Но, как назло, прямо в тот же момент, когда в папиной квартире было не протолкнуться от сотрудников милиции, отцу на сотовый позвонил потенциальный покупатель. Впрочем, услышав не папин голос, он положил трубку. А еще в блокноте отца, как проболтался потом следователь Седов, имелась запись о встрече с Петренко.

Алиби на время смерти витебского искусствоведа у Филиппа не было. Но прошло довольно много времени, никаких вопросов по Витебску ему не задавали, и это успокаивало Филиппа.

А вот Антонина Сергеева беспокоила все больше и больше. Он стал за ней следить. Когда домой к женщине пришел толстяк со стальными глазками, который вымотал ему в прокуратуре все нервы, Филипп понял: пора действовать. Сергеева вот-вот расколется.

Похоже, женщина тоже была в панике. Уже на следующий день Филипп чуть не упустил ее. Автомобиль Сергеевой покидал Москву.

Он преследовал ее «Жигули» и думал о том, что, скорее всего, давняя приятельница отца ни о чем не подозревает, причины ее страха в другом. Возможно, она была как-то связана с покупателем картины Марка Шагала, и тот сейчас предъявляет ей претензии. Вот чем обусловлено ее бегство.

«Надо с ней поговорить, выяснить все подробности сделки. Покупателя менты так и не нашли. Возможно, Сергеева может вывести на него. Я просто сдам его милиции, и с меня будут взятки гладки», – рассуждал Филипп, притормаживая вслед за Сергеевой у заправки.

Женщина залила бензин, потом отъехала на стоянку, прошла в кафе. Он терпеливо дожидался ее на стоянке. Лишние свидетели ни к чему.

– Филипп, горе-то какое, сочувствую…

Она поверила его сбивчивым объяснениям, дескать, случайно проезжал рядом. Побледнела, когда он спросил:

– А когда вы в последний раз видели папу?

И в тот момент отчаянно засигналил бензовоз, их автомобили мешали развернуться громоздкой машине.

Антонина Ивановна решительно выдохнула:

– Давайте отъедем пару километров от заправки и остановимся. Мне надо с вами поговорить…

Что она собиралась сказать? Какую информацию сообщить? Этого Филипп так и не узнал.

Потому что, когда он вышел из своей машины и направился к прикуривавшей Сергеевой, женщина вдруг замерла. Сигарета с золотым фильтром выскользнула из ее пальцев, дрожащими руками она потянулась за новой.

Филипп проследил за направлением ее взгляда, и в голове молнией сверкнула догадка. Ботинки! О, черт! Она не видела его, но заметила обувь! Все же заметила!!! Светло-коричневая кожа с запоминающимся тисненым узором. Второй такой пары в Москве не сыщешь, он купил эти ботинки в Италии, в магазинчике, торгующем эксклюзивной обувью…

Будний день, трасса не оживленная.

Филипп убил ее прямо возле дороги, проломил череп быстрым резким движением руки, сжимающей кастет. И оттащил в лес. Потом отогнал с дороги «БМВ», чтобы авто не мозолило глаза. И сел за руль «Жигулей» Сергеевой.

Если он ничего не путает, в этом районе должно быть большое озеро, расположенное в глухом уединенном месте. Когда-то их семья любила приезжать сюда. Но сейчас зима. Мокро, сыро. Ни туристов, ни рыбаков. Только глухой лес и глубокое озеро. Никто ни о чем не догадается…

Филипп избавился от автомобиля, потом долго добирался до своей машины. Страх и отвращение, стучащие зубы, останавливающееся сердце. Хотелось ни о чем не думать. Вернуться домой, растянуться на постели, закрыть голову подушкой. И чтобы пришло утро, и чтобы все произошедшее оказалось дурным сном. Какой он идиот! Спокойная, размеренная жизнь, пусть и в тисках отцовского гнета, все же намного лучше этого кошмара. Но когда каждый божий день загоняют в угол, водят на коротком поводке, то нервы не выдерживают и самые нелепые, непредсказуемые поступки совершаются словно сами собой. Филипп переступил черту. Он за гранью нормальной жизни. Там плохо, страшно, противно. И хочется домой. Но возвращаться – это Филипп понимал совершенно отчетливо, – возвращаться нельзя. Следователя, этого толстяка с проницательным взглядом, обмануть очень сложно. Он проверяет каждый шаг, в этом Филипп убедился. Приезжали на фирму, разговаривали с секретаршей, с бухгалтером. Надо обеспечить себе алиби, срочно, потому что иначе…

Как только появилась сотовая связь, Филиппу снова позвонили с Украины. Груз все еще на таможне, надо срочно что-то делать, покупатели грозят отказаться от товара, а украинское представительство выступало как посредник, вложило собственные деньги.

Филипп заверил, что сделает все возможное для спасения украинской «дочки». И бодрым шагом припустил к машине.

«На Украину я не поеду, – думал он, ежась от сырости в своей стильной кожаной, но очень тонкой курточке. – Буду звонить. Только бы Рыжий работал, только бы мне повезло…»

Знакомый таможенник все сделал в лучшем виде. В базе данных въезд был датирован 23 ноября, днем ранее убийства Сергеевой. Выезд Рыжий пообещал отметить аж 1 декабря и восхищенно присвистнул:

– Ну у тебя и здоровье, это ж надо так загудеть! Хорошая телка?

– Хорошая, – буркнул Филипп.

С Рыжим, большим ценителем женской красоты, он познакомился год назад. Тому приглянулись подобранные на трассе Филиппом проститутки, и он с радостью согласился «одолжить» девчонок и забрать их на обратной дороге. В Киеве было запланировано много встреч, не до развлечений с девочками…

Подобные фокусы значительно облегчали жизнь. Даша не отличалась особой ревностью, но Филипп на всякий пожарный всегда страховался. Не хватало еще, чтобы ребенок страдал из-за их скандалов, вызванных вполне естественным для каждого мужчины желанием максимально разнообразить свою жизнь!

Он планировал добраться наконец до дома. Выспаться в своей постели, а не на продавленных койках придорожных мотелей. Но до Москвы добраться не получилось.

– Да, мужик, ты и зашился. Корешей московских пришлось напрягать, чтобы тебя разыскать. Миха тебе помог. И ты Миху уважь, отстегни, сколько не жалко…

Не узнать белорусский акцент невозможно. Тот самый бомж! Блин, блин, блин!!!

– Мне пора. Тут на почте уже очередь…

– Как тебя найти? – устало поинтересовался Филипп. – Конечно, я готов с тобой поделиться деньгами. Сколько ты хочешь?

Мозг уже привычно анализировал. Витебский алкаш звонит с почты, значит, ни сотового, ни домашнего телефона нет, это уменьшает риск засветиться. В таможенной базе данных его выезд будет отмечен аж 1 декабря, значит, теоретически он все еще на Украине. Другая страна. Следователь довольствуется телефонным звонком. Ну не поедет же Седов в Киев, чтобы проверять все подробности.

…Филипп отшвырнул очередной окурок и с досадой посмотрел на окно. Вронская и не думает ложиться! Может, пойти к ней, не дожидаясь, пока она уснет? Нет, надо ждать. Даже если она откроет дверь, то может закричать. Это все испортит.

Свет вдруг погас. Но не только в окне, все дома в округе погрузились в темень. И двор, и крыльцо перед аптекой, освещавшееся прежде красно-фиолетовой вывеской. И в ту же секунду Филипп почувствовал: чьи-то стальные пальцы сжимают горло. Перед глазами замелькали горящие точки. Темнота вдруг озарилась зеленым свечением. Зеленый ангел стремительно взмыл в черное небо. Воздуха уже не хватает, подумал Филипп, не хватает, не хва…

* * *

– Короче, Седов, не знаю, как тебе сказать. Но вот такие дела. Мертвый он.

– Филипп Корендо? Как же так?!

Руководитель спецподразделения, откашлявшись, тихо сказал:

– Так. Свет вырубили во дворе. И во всех близлежащих домах тоже. А у нас же основная группа в подъезде размещалась. Во дворе тоже были ребята. Но – темнота, хоть глаз выколи. Пока пацаны сообразили, что к чему, пока к нему метнулись. А он уже мертвый. Шею ему свернули.

– Вы спецназ или кто, на хрен?!

– А ты сам виноват, мудила! Взяли бы его во дворе, тепленького! Нет же, заладил: надо хотя бы факт проникновения в жилище, улик нет, доказательств нет! Вот сейчас у тебя, Володя, все есть. И улики, и доказательства.

– Извини. С группами у домов Кикнадзе и Семирского связывался? К Семирскому хоть успели добраться после того, как появилась новая информация?

– Да. Успели. Дома и Кикнадзе, и депутат. И технари доложились: никаких подозрительных разговоров по телефону. Все, ничем помочь не могу.

– А ребята, которые были возле дома Вронской! Неужели ничего не видели?

– В том-то и дело, Седов. Ни фига. Свет погас. Они метнулись – мертвяк. Убийца как сквозь землю провалился…

* * *

Вячеслав Горелов добрался до своего джипа. Удовлетворенно потер руки. Они все еще хранили тепло обрывающейся жизни. Но ни жалости, ни сожаления Горелый не испытывал. Так и надо этому мудаку. Светочка вырастет в уверенности: произошла жуткая трагедия. Убили деда, убили отца. Но ее сердечко никогда не зайдется от боли. Его девочка никогда не узнает, что тот, кого она считала папой, сам замарал руки кровью отца. И не только отца…

Вначале Дашутку терзали лишь смутные подозрения. Филипп изменился, стал нервным, все время разговаривает на повышенных тонах. Но она все его оправдывала: отца убили, тут у кого хочешь сдадут нервы. На фирме проблемы, что тоже не способствует нормальному расположению духа. Но потом ей на глаза попались бумаги, из которых стало понятно: Филипп задумывает начать новый бизнес. Откуда деньги? Распоряжаться наследством до завершения расследования нельзя, про это сказал следователь. И все же Филипп что-то планирует.

Про потайной сейф в шкафу она знала давно. Пыталась открыть, но подобрать пароль не получалось. Обнаруженные бумаги дали ей новые варианты возможных комбинаций. Шифр оказался простым. Слово «кино», набранное цифрами, которые соответствуют буквам, составляющим слово, в алфавите. Сейф был битком набит деньгами.

– Слава, я боюсь, – сказала Даша во время их встречи в парке. – Мне кажется, муж что-то замышляет. А вдруг он причастен к смерти отца? Вдруг он задумает убить меня?

Даша оказалась права. Уже в тот же день пацаны, присматривающие за Филиппом, доложили Горелому: объект наблюдения чуть не разбил башку какой-то девке. И лишь только неизвестно откуда взявшаяся собака помешала ему осуществить задуманное. Потом муж Даши отправился в массажный салон. Прошедший за ним следом пацан даже смог подслушать, как тот уговаривает шлюху составить ему алиби.

Дальнейшее развитие событий озадачило Горелого. В прессе появилась информация о том, что девка убита. Но Филипп в тот вечер сидел дома, как паинька!

Похоже, он тоже ничего не понимал. На следующее утро покружил вокруг больницы, купил газеты. Потом поехал к какому-то дому, заглядывал в окна, даже прошел в подъезд.

И вечером Филипп отправился по тому же адресу.

Он сидел в кустах, курил, поглядывал на окна.

Наблюдение доложило: похоже, менты мутят какую-то комбинацию. Во дворе уже несколько часов тихарятся какие-то хмыри. И из микроавтобуса с рекламой пиццы, подъехавшего к подъезду, кроме безобидного на вид курьера, вышли несколько человек в черных комбинезонах, которые зашли не в подъезд, а, прячась за мусорными ящиками, проскользнули в боковую дверь, оказавшуюся открытой.

Горелый опасался, что его пацанов обнаружат. Конечно, они профи, их тренировал ветеран спецназа ФСБ. Но и менты не лыком шиты. К тому же они вот-вот могли начать операцию, Филипп пялился в окна уже больше часа явно неспроста.

И тогда пацаны подсказали, как и вопрос решить, и перед ментами не засветиться. В темноте – не засветишься. Надо просто вырубить свет. Будочка с электрощитом находилась за домом девицы, ментов поблизости не наблюдалось. Вырубить – и быстро расправиться с ублюдком.

Пацаны сработали четко. Вячеслав даже не ожидал, что ему удастся так легко оторваться. Впрочем, погони как таковой не было. Менты сбежались к телу, а Вячеслав под покровом спасительной темноты ускользнул быстро, как кошка.

Горелый завел двигатель, достал сотовый телефон. И через минуту довольно улыбнулся. Прикрывавшие его пацаны тоже скрылись. Все прошло без сучка без задоринки.

«Это нужно было сделать для дочери, – подумал Вячеслав, осторожно трогаясь с места. – Конечно, со мной на зоне сидел хмырь, который прирезал жену. А его ребенка забрали родители. Бабушка и дедушка убийцы растили внучку, которая все знала о своем отце. Она даже писала ему письма. Но – нет. С моим ребенком этого не случится. Хватит того, что у меня постоянные проблемы с законом. Пусть деточка ни о чем не подозревает…»

– Ай! Не дерись! Манечка! Ну Маня-я!

– Буду! – Маня, старательно прицелившись, метнула в Лику очередную подушку. – Буду! А ты бы как реагировала на известие о моей преждевременной кончине?! Гоблинша!

– Маня, – Лика пригнула голову и с удовлетворением отметила: подушка шлепнулась в спинку дивана. – Я не могла тебе позвонить, у меня Седов мобилу отобрал. Чтобы трупик случайно на звонок не ответил. А операцию начали реализовывать на день раньше! Я была уверена, что мы с тобой еще увидимся. А тут – бац, Володя приходит с замечательным известием: «Пришел твой последний час». Но я же тебе письмо написала! По электронной почте! Я тебя люблю! Я про тебя подумала!

– Чем ты думала! Чем думала? – Маня осмотрелась по сторонам. Подушек поблизости больше не было, и она схватила журнал. – Ты бы в ящик полезла при таком известии? Задача номер один, когда подругу убивают! Срочно проверить электронную почту!

– Ты могла бы и сама понять! Это из твоей книжки я позаимствовала идею о фальшивых похоронах, – воскликнула Вронская, потирая ушибленный висок. – Впрочем, еще немного – и похороны будут настоящими.

Глаза подруги негодующе засверкали.

– Я плакала, Сережка весь извелся. Эх ты… Ни стыда, ни совести!

– Прости, – смущенно пробормотала Лика. – Правда, прости, пожалуйста. Ты – тот человек, кого я меньше всего хотела расстроить. Ты, мама, отец… Родители были в курсе всей этой истории. И редактор «Ведомостей», ему по плану так полагалось. Все остальные для чистоты эксперимента пребывали в неведении. И ты знаешь, что я поняла, просматривая сделанное папой видео? Помирать надо тихо и в кругу семьи. Коллеги мои на похоронах шушукались, болтали. Парламентский корреспондент даже коленку какой-то девицы поглаживал. Никакого почтения к смерти, честное слово.

– Я бы тебя на месте твоих коллег убила! То есть, – Маня вновь стала осматривать комнату, – я тебя и так убью, разумеется.

Лика покачала головой.

– Не верю. Ты любопытная.

Вздохнув, Маня примирительным тоном заметила:

– Пошли на кухню. Выпьем кофейку, и ты мне все расскажешь. Имею право!

– Имеешь, разумеется, – Лика облегченно вздохнула. Слава богу, Маня больше не дерется и не кричит. – Итак, после того, как меня шандарахнули по голове…

…Какое-то время ей казалось: память словно вытерли ластиком. Лика не помнила, как приезжали врачи, как она требовала забрать собаку. Но буквально через пару часов какие-то отдельные картинки стали складываться в мозаику. Которая пусть и не объясняла произошедшее полностью, но, по крайней мере, позволяла прояснить хоть некоторые детали.

Склонившееся над ней лицо Кирилла Богдановича изумительно красиво. Беспокойством наполнены большие голубые глаза. От мыслей и так обрывки. А когда рядом такие губы…

– С вами все в порядке? Как здесь вызывают «Скорую»? У вас есть мобильный? Я от своего был вынужден избавиться.

Он нажимает кнопки сотового, не обращая никакого внимания на заливающуюся лаем белую псину.

Раздается зычный голос:

– Что здесь происходит? Лика?! Ты где? Всем стоять! Милиция!!!

– Вам помогут! До встречи!

Кирилл бесшумно исчезает…

В больнице Лика доказывала:

– Володя! Паша! Да у Богдановича были все возможности меня добить! Но он «Скорую» все порывался вызвать. Возможно, он меня действительно подкарауливал. Но не для того, чтобы на тот свет отправить.

– А кто тебе тогда чуть череп не проломил? – саркастически поинтересовался Седов.

– Не знаю! Но думаю, что этот человек панически боялся собак. А Кирилл не боялся, присел рядом на корточки, спрашивал, как я себя чувствую.

Однако, если не Богданович, тогда кто?..

– Семирский, – не терпящим возражения тоном заявил следователь. – Может, не сам лично, но по его указанию.

– Подожди ты со своим депутатом, – отмахнулась Лика. – Я подозревала Кирилла, думала, что он в сговоре с Нино. Но как возникли эти подозрения? После поездки в Витебск. Я думала, что его насторожил мой визит в музей. Но если Богданович не виноват, то… Понимаете, я вспомнила! В Витебске, после обнаружения тела Дорохова, я толкала представителям местных правоохранительных органов пламенную речь. По поводу семьи Корендо. Рассказала про Дашу. И…

Следователь и оперативник переглянулись.

– Не может быть, у него алиби, – заявил Паша.

На лице Седова появилось недоуменное выражение.

– Филипп? Но зачем?

Лика пожала плечами:

– Понятия не имею. Проблема в том, что возле этого дела закрутился целый клубок интересов. У вас все время кто-то путается под ногами. Нино, Семирский, Богданович. Но пасьянс с их участием все равно не складывается, слишком много противоречий. А если представить, что убийца Филипп, – нестыковок на порядок меньше.

– Да он про картину не знал ничего! И у него с отцом были прекрасные отношения, – забурчал Паша. – Вечно ты, Вронская, ерунду говоришь. А уж после того, как тебе по голове дали, несешь полную ахинею.

– Если в твоей семье тишь да благодать, ты просто счастливчик. Но не всем так везет. Знаете, ребята, у меня появилась идея…

Часа два они критиковали ее план. Говорили о том, что имитация похорон – это сложно технически. И по-человечески как-то уж совсем за рамками приличий.

– Откуда такая уверенность, что все условные не-убийцы ломанутся в редакцию «Ведомостей», а убийца придет с тобой расправляться? Почему ты не сомневаешься, что Филипп, узнав о твоей смерти, просто не возрадуется и не успокоится?

– Он решит, что это провокация. Я ведь говорила о том, что хочу сама раскрыть преступление. И Филипп обязательно будет думать, что милиция не поставлена в известность.

– Бред! – в сердцах бросил Седов. – Все махинации с телом – это плод воображения романистов. Ты же знаешь – вскрытие проводится. Да сейчас, даже если труп обезображен, установить личность человека проще простого, возможности экспертов практически безграничны. И что, он поверит, будто бы ты инсценировала собственную смерть?

– Филипп не работает в милиции и не пишет детективных романов. И та настойчивость, с которой он пытается меня убить, говорит только об одном – я попала в точку. Я высказывала лишь одну из версий. И сама даже не акцентировала на этом внимание. Но это оказался именно тот пасьянс, который сошелся. Филипп просто думает, что мне все известно. И пытается заставить меня замолчать.

– Карп никогда не согласится на проведение такой операции, – уверенно сказал Седов. – Авантюра чистейшей воды.

Паша выразительно вскинул брови.

– Не поминай имени Семирского всуе, и Карп сделает все, что тебе нужно. Хотя мне тоже кажется – логики в этом плане нет совершенно. А что, если Филипп также попытается проникнуть в редакцию?

– Не попытается. В статье речь пойдет об убийцах. Во множественном числе. А он действовал в одиночку!

Оперативник не сдавался:

– Хорошо, задействованы две бригады сотрудников спецподразделения. Но та, что возле твоего дома, напрасно прокукует всю ночь. Твои дальнейшие действия, мадам труп?

– Скорее всего, нервы преступника на пределе. По большому счету, в моей смерти не было логики. Но та настойчивость, с которой действовал Филипп – я на 99 процентов уверена, что речь идет о Филиппе, именно о нем, – свидетельствует о том, что он уже себя не контролирует.

…– Не знаю, как, – Лика отодвинула пустую чашку, – но я их, Маня, уболтала. И вот тогда мне стало реально очень страшно. Я боялась, что ничего не выйдет.

– Ты сумасшедшая!

– Наверное. Андрей Красноперов вначале ничего не знал. Потом ему объяснили, что надо делать. Я сидела дома, смотрела сюжеты о собственной смерти и больше всего боялась, что Филипп не клюнет на наживку.

Маня скептически улыбнулась.

– Ты бы еще в гроб улеглась.

– Нет, это нарушило бы планы. В гробу вроде просто камни были. Он должен был быть закрытым. Принципиальный момент. И еще пришлось имитировать вынос моего якобы фальшивого трупика из больницы. Опасались – вдруг Филипп наблюдает издалека за палатой. Все было организовано по-честному.

– Ну, и чего ты добилась? – воскликнула Маня. – Филиппа ведь убили, я прочитала газеты.

Лика развела руками:

– Извиняйте. Вот здесь я уже совершенно ни при чем. Как показало развитие событий, Филипп пришел. С кастетом, отмычками. Не просто так он у меня во дворе прогуливался. А если сотрудники спецподразделения оказались не на высоте – это их проблемы.

– А если убийц все же было несколько? Филиппа убили! Лика, и ты тоже точно своей смертью не умрешь! – подруга нахмурилась. – И потом, в твоей статье говорилось об убийстве еще одной женщины. Антонины Сергеевой, если не ошибаюсь.

– Тоже Филипп. Седов выяснил: эта женщина была на месте происшествия. Скорее всего, она столкнулась с Корендо-младшим. Тот выждал время, подготовил себе алиби, а потом просто убрал опасного свидетеля. Возможно, Антонина Сергеева его подозревала. Однако в милицию обращаться не стала, опасалась, что ее саму посадят за решетку.

– Но Филипп мертв, – в голосе Мани зазвучали истеричные нотки. – В твоих расчетах ошибка! А что, если тебе и сейчас угрожает опасность? Вот подождет преступник, пока все более-менее успокоится. Потом как даст тебе по голове! Лучше бы ты книжки писала!

Вронская вздохнула.

– У Володи есть объяснения произошедшего. Но, как обычно, никаких доказательств. Он подозревает, что в дело вмешалась жена Филиппа Даша. Вроде бы у нее есть любовник, криминальный авторитет. Но вряд ли Седов завершит расследование этого дела.

– Почему?

– Уволиться хочет. Говорит, что действовал непрофессионально. Что Корендо надо было задерживать, едва он только нарисовался у меня под окном. А Володя распорядился выжидать, хотел Филиппа с поличным взять, чтобы меньше возиться с доказательной базой. Мань, если он уйдет, не знаю, что я буду делать. Умру со стыда. Ты права: тормозной жидкости в моем организме не хватает. Дай сигарету!

– Не дам, ты курить бросила! А мозгов у тебя нет-таки, да, – Маня щелкнула зажигалкой и, выпуская дым, задумчиво посмотрела на Вронскую. – Не волнуйся. Все уладится. Ты чудом выкрутилась из этой ситуации. И обязательно придумаешь, как помочь Володе. Я в это верю. С твоей-то энергией…

Лика огорченно вздохнула. Судьба следователя ее очень волновала. Да, затеянная ею авантюра отчасти позволила прояснить ситуацию: Филипп Корендо собирался совершить преступление. Его алиби уже рассыпаются, как карточные домики. Но завершить расследование невозможно. Корендо-младший мертв, его убийца не установлен. Причастен ли к убийству любовник Даши? Имел ли место сговор или же криминальный авторитет действовал по собственной инициативе? Ответов на эти вопросы нет, перспективы того, что преступник окажется на скамье подсудимых, более чем туманны.

Седов решил уволиться сам. Но при таком раскладе его запросто могут выгнать с работы. Хороший подарок к Новому году, ничего не скажешь.

– Я попытаюсь верить, что все будет хорошо. Изо всех сил! – Лика отбросила спадающие на глаза волосы и улыбнулась. – Мысль материальна. Правду мы выяснили, и это главное. Все остальное – частности. Очень часто правда менее важна с точки зрения общественных оценок и критериев, чем эти самые мелкие детали. Но в конечном итоге жизнь всегда каждому воздает по заслугам. Все расставляет по своим местам…

* * *

– Какие проблемы? – недовольно поинтересовался Володя Седов.

Появление Кирилла Богдановича оторвало его от размышлений на предмет того, оставить ли человеческий череп, доставшийся от предшественника, в кабинете или же отправить его в коробку с вещами, которые он заберет с собой из прокуратуры.

– Проблем нет, – растерянно сказал парень, присаживаясь на краешек стула. – Все в порядке, я могу возвращаться в Витебск.

– Так и возвращайтесь, – посоветовал Седов.

– Вот только картина…

«Картина, корзина, картонка. И маленькая собачонка», – подумал Володя.

Ему хотелось кого-нибудь поколотить. Вмазать водки. Узнать, подписано ли его заявление об уходе и кому из коллег передавать находящиеся в производстве дела. Поорать. Или, по крайней мере, не обсуждать с этим хлыщом подробности дела, из-за которого приходится расставаться с любимой работой.

– Картина Марка Шагала. Понимаете, Беларусь – родина великого художника. И в наших музеях нет ни одного живописного полотна. Это трагедия для нашего народа.

– Сочувствую, – безо всякого сочувствия сказал Седов. – Но чем я могу вам помочь? В квартире Корендо полотно не найдено. Обыск в квартире Филиппа позволил обнаружить крупную сумму денег, но не картину. Возможно, Филипп успел ее продать. Или спрятать. Но его сейчас ведь уже не спросишь!

– Пожалуйста. Я вас очень прошу. Умоляю. Вы даже не представляете, как это важно для нашей страны. Ради бога, помогите мне, – Кирилл вскочил со стула и опустился на колени. – Помогите мне найти эту картину. Зачем она семье Корендо? Из-за этой картины пролилось столько крови! И в деньгах вдова вряд ли нуждается. А если и нуждается… Это национальное достояние Беларуси! Картина должна вернуться в нашу страну!

Седов рывком поднял Кирилла с пола, затрещал воротник его куртки.

– Слышь, патриот, ты русский язык понимаешь? Я тебе говорю, обыски прошли, не обнаружено ничего. Может, вдова картину припрятала, – раздраженно заговорил следователь. – Мне этот ваш Шагал поперек горла. К тому же я здесь уже фактически не работаю!

– Понимаете, то полотно было особенным! Поверх работы Шагала нарисовали еще одну картину, пейзаж. Не имеющие отношения к искусству люди могли не разобраться.

– Только не бухайся на колени. Не надо мне этой Санта-Барбары, – предупредил Седов и открыл сейф. – Сейчас специально для тебя я покажу опись картин, обнаруженных у Корендо-старшего. У Филиппа дома вообще картин не было. Читай и убирайся!

Он прочитал документы, но не убрался. Через два часа нервы Седова не выдержали. Он взял ключи от квартиры Ивана Корендо и сказал:

– Поехали на место происшествия. А потом ты уберешься в свой Витебск и перестанешь мне компостировать мозги. Поверь, этим и без тебя есть кому заниматься!

А еще через час Кирилл закричал как сумасшедший:

– Это она! Смотрите, это работа кисти самого Марка Шагала!

Полотно находилось на мольберте. Поверх него Иван Корендо натянул холст, на котором уже смутно угадывался контур церкви. Филипп рассказывал: отец изредка любил рисовать.

– Да, Ивану Никитовичу не откажешь в сообразительности, – пробормотал Седов. – Мольберт у окна, на виду. Так и нужно прятать ценности.

– Вы… Вы позволите мне забрать картину? Я клянусь – полотно будет передано в музей не сразу. Я выжду время. Никто ничего не заподозрит…

В голове Седова мгновенно промелькнули статьи УК и УПК, которые он уже нарушил. И нарушит, если отдаст облезлый пейзажик парню с умоляющими глазами.

«Статьей больше, статьей меньше – мне уже без разницы, – решил следователь. – Должен же хоть кто-то получить подарок в канун Нового года…»

– Не увижу картину в музее – из-под земли достану! – пообещал Седов.

Губы Богдановича задрожали. Он хотел что-то произнести. И не мог…

– Снап, сейчас в зуб получишь! – сквозь сон простонала Лика Вронская. – Собака, уймись, пожалуйста!

Она подскочила на кровати и, едва разлепив глаза, наткнулась на укоризненный взгляд псины. Снап лежал, положив крупную морду на лапы. Его любимая игрушка, обгрызенный оранжевый мячик, покоилась по соседству. Пес, имевший обыкновение будить хозяйку, принося в пасти обслюнявленное сокровище и опуская его на подушку, на сей раз вел себя прилично.

«Это сотовый меня разбудил, – поняла Вронская, разыскивая в складках одеяла заливающийся аппарат. – Кажется, Манина мелодия звучит…»

Она поглядела на экран. С него, действительно, безмятежно улыбалась подруга.

– Ну чего тебе неймется? – заворчала Лика. – Ты на часы смотрела? Перегрелась, что ли, в Италии? Как там с погодой? Поди, весна уже?

– Нормально все с погодой, – затараторила Маня. – Ты сейчас стоишь? Тогда сядь, потому что после того, что я скажу, ты упадешь!

– Я лежу, – Лика с трудом удержалась от смеха. – Что случилось? Какие гоблины мешают тебе спокойно ходить по магазинам?

– Лик, гоблин всего один! Но какой!!! Ты сейчас умрешь, – Маня выдержала эффектную паузу, а потом продолжила: – Вышли мы вчера с Сережей первый раз по магазинам пройтись. Он же по делам в Рим поехал, у него пару дней одни переговоры за другими. А мне неймется. Я хочу новых тряпочек, у меня же фотосессия, организованная издательством, скоро!

Вронская не без сожаления вздохнула. Какая все-таки Маня правильная девушка! У нее есть силы и желание перемерить сто джинсов, чтобы в конечном итоге найти те, которые будут смотреться на фигуре идеально. Маня не ленится, не покупает первые попавшиеся шмотки, в отличие от некоторых…

– И вот я вижу – в бутике девушка вроде какая-то знакомая, – не умолкала подруга. – Думала, может, приятельница, обрадовалась, по магазинам ходить вместе веселее. Подхожу – какая приятельница! Даша, жена Филиппа! Собственной персоной. С дочкой и каким-то гоблином! Я ее сразу узнала, она же на твоих похоронах была! Прикол как звучит – на твоих похоронах!

– Быстро утешилась вдовушка, ничего не скажешь, – пробормотала Лика. От новостей сон как рукой сняло. – А что за мужик с ней был? Слушай, у тебя комп с собой? Криминального авторитета, предполагаемого Дашиного любовника Вячеслава Горелова, в розыск же объявляли. Давай я сейчас попрошу ребят его фото на ящик тебе переслать?

– Напрасная трата времени, – безапелляционно заявила Маня. – Я Сережку в отель отправила. Он и не сопротивлялся, кстати. Наоборот, обрадовался возможности в номере перед теликом поваляться. Короче, я мужа сплавила и за парочкой проследила. Ребята уже домик прикупили очень скромный, правда. Я с их соседями переговорила, типа, что за русские, вроде на моих друзей похожи. Выяснилось, что Дашин гоблин представлялся соседям редкой фамилией Иванов. А еще… Только ты не ругайся, ладно?

Сердце Вронской сжали нехорошие предчувствия.

– Манечка, что ты натворила?

– Ничего особенного, – замялась подруга, – Просто я слегка пошпионила. Забралась под балкон, сижу. Они, наверное, девочку спать уложили и на балкон потрепаться вышли. Теплынь, закат… Короче, я так поняла, Лика, что гоблин пластическую операцию себе сделал. Потому что Даша говорила, что все еще к его лицу привыкнуть не может. Спрашивала, не болят ли швы. И я вспомнила – точно, на гоблине шляпа была чуть ли не женская, лицо закрывала полностью. Наверное, с прооперированной рожей нельзя на солнце быть. А в Риме уже жарит вовсю. И еще Даша говорила, что боится. А гоблин ее успокаивал. Сказал, что со старыми делами покончено, что новая жизнь у них начинается. А потом… Короче, застукали меня под балконом. Бабка, паразитка, с какой-то псиной мелкой шла, та затявкала, ко мне бросилась. Забора-то никакого нет возле дома! Делать нечего, я из своего укрытия вылезла. Вижу – Даша с гоблином, естественно, на меня в упор смотрят!

– Маня! – ахнула Лика. – Где Сережа? Господи, ну почему ты все время впутываешься во всякие истории?!

Подруга тяжело вздохнула:

– Спит Сережа. Со мной все в порядке. Я только колено разодрала, когда из-под балкона выбиралась. А вот Даша с гоблином свалили. Я с горя пошла в бар неподалеку, думала выпить водки с колой. Мне еще заказ не принесли, как вижу – за ними такси приехало, чувак сам чемоданы тащил, даже водителя не стал просить о помощи. Загрузились они в такси – Даша, детеныш и гоблин – и были таковы!

– Срочно разбуди Сергея. Вам тоже надо поменять гостиницу, – твердо сказала Лика. – А еще лучше – вернуться в Москву. Судя по всему, с Дашей действительно Горелов. А у него разговор короткий!

Маня всхлипнула:

– Что, все так плохо? А ты не сердишься?

– Нет. Буди Сергея, не теряй времени. Я думаю, что все равно Горелова бы вряд ли поймали. Пока наша милиция связалась бы с итальянскими властями, пока те бы раскочегарились… Давай буди Сережу. Целую тебя!

Отбросив телефон, Лика задумалась. Если с Дашей действительно Горелов, будет ли он предпринимать какие-то действия против Мани? Маловероятно. Она находится в Италии с мужем. Горелый – с Дашей и ребенком. Криминальные разборки привлекут внимание, а оно ему надо? Он ведет себя как человек, который скорее хочет спрятаться. И интуиция тоже молчит, не посылает тревожных сигналов…

«Все будет хорошо, – подумала Лика, вставая с кровати. – Спать расхотелось. Выпью кофе и пойду со Снапом на прогулку».

Как верный страж, пес проводил Лику на кухню. Выпросил крекер, потом растянулся под столом. Завидев поводок в руках хозяйки, демонстративно потянулся и закрыл глаза.

Вронская покачала головой. Ну и псина ей досталась – капризная, вредная.

– Ладно, спасителей не обсуждают, – вздохнула она и включила компьютер.

В электронном ящике оказалось одно непрочитанное письмо, из издательства.

Сердце забилось сильнее. Последний роман, написанный по мотивам недавних событий, одобрен или…

– Все в порядке, – прошептала Лика, пробежав текст коротенького письма. – Редактор просит уточнить, что произошло с Нино. Отличный повод встретиться и извиниться. Со своими подозрениями в ее адрес я здорово перегнула палку, вела себя по-хамски. Пора делать работу над ошибками!

* * *

Вещей оказалось немного: чемодан и небольшая спортивная сумка. Закончив сборы, Нино Кикнадзе слабо улыбнулась. Завтра в ее жизни уже все будет по-другому. Как именно – пока сказать сложно. Но совершенно точно ясно: новая страна, новая работа и новые люди приглушат боль, сжигавшую душу последние месяцы.

Она подошла к тумбочке, на которой стояли фотографии. Иван и Филипп. Тот, кого она любила. И тот, кого считала своим сыном. Жертва и убийца.

– Не верю, – прошептала Нино, доставая снимки из рамочек. – Я до сих пор не могу в это поверить. Филипп, мальчик, как же я просмотрела, не углядела…

Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Нино посмотрела на наручные часы, потом прижала их к уху, уловила едва различимое тиканье. Не остановились, до прихода соседа, обещавшего отвезти в аэропорт, еще полтора часа.

– Нино Вахтанговна, откройте, пожалуйста! Это Лика Вронская! Я знаю, что вы дома, мне бабушки у подъезда сказали!

Нино обессиленно прислонилась к стене. Зачем пришла эта девочка? Неужели не понимает, что один ее вид вызывает воспоминания о том, что так долго и старательно вычищалось из памяти?

Да, Нино ошиблась. Она подозревала в причастности к смерти Ивана Дашу, детоубийцу, беспринципную распущенную девицу. Потом боялась, что вспышки неконтролируемой ярости заставили ее саму совершить непоправимое. Все-таки и мама и сестричка страдают психическими расстройствами. Но все оказалось иначе. Филипп, Филипп… Почему? Правду говорят, чужая душа – потемки.

– Нино Вахтанговна, я ненадолго! Мне рассказали, что вы уезжаете из Москвы, что едете по линии ООН работать за границу!

Нино вздохнула. И откуда соседки все узнали? Она ведь и не откровенничала с ними о неожиданном приглашении, об астрономической, по меркам российских врачей, зарплате.

– Нино Вахтанговна! Я хочу перед вами извиниться!

Руки неожиданно сами потянулись к замку. Новую жизнь все равно нельзя начать без прошлого. Надо это пережить. Научиться принимать пусть не спокойно, но без боли и паники, думала Нино, открывая дверь…

Мойша Сегал – настоящее имя художника Марка Шагала.

Отца художника звали Хацкель Мордухай. Позднее в биографиях его имя стали указывать как Захар.

Еврейские религиозные праздники.

Позднее приятель Марка Шагала Авигдор Шмеркович Меклер подписывался Виктором Сергеевичем Меклером.

«Я успела отвыкнуть от родного города? Странно, но мне кажется, что Париж из окошка самолета выглядит более изящным и не таким громадным».

«Дорогой, я обожаю французскую кухню! Буду поглощать сыр „Каприз богов“, гусиную печенку и луковый суп!»

«У тебя ужасная профессия! Она сделала тебя слишком сильной. Ты не умеешь считаться с другими. И на самом деле ты не хочешь ни с кем делить свою жизнь. Ты лидер, а лидеру никто не нужен. Ему требуется лишь идти вперед. Но если человек идет один – он чаще всего уйдет дальше, чем когда путешествует вдвоем…»

У тебя все в порядке?

Не слышу тебя! Все в порядке?

Да, все хорошо.

Я встречалась с друзьями, поужинала у родителей. В общем, замечательно провожу время.

Я очень хорошо тебя слышу. У тебя новый телефон?

Да, я купила последнюю модель. Я решила бросить курить и вместе с последней пачкой выбросила мобильный. Хорошо, что номер удалось восстановить.

Я люблю тебя.

Яичный хлеб, специально выпекаемый к Шаббату.

Запеканка из картофеля, лука, фасоли и мяса.

Досл. перевод: «Победа меня осенит».

Оперный театр в Париже.

«Я вернусь».

Из стихотворения Блэза Сандрара «Марк Шагал» в переводе М. Кудинова.

Родные и знакомые называли Беллу Розенфельд Башей.

Свадебный навес, сооружаемый из ткани и украшенный цветами.

Татуировка.

Документ цитируется по книге «Витебск: классика и авангард. История Витебского художественного училища в документах Государственного архива Витебской области(1918–1923)».

После свадьбы с Беллой Розенфельд Марк Шагал хотел вернуться в Париж, однако его не выпустили. Тогда он уезжает в Петербург, где встречает Октябрьскую революцию. Творческая интеллигенция выдвинула его наряду с Мейерхольдом и Маяковским на должность одного из руководителей Министерства искусств. Однако, следуя совету Беллы, Шагал отказался.

Цитируется по книге: «Витебск: классика и авангард…».

Руководитель живописно-рисовальной мастерской Витебского народного художественного училища.

Цитируется по книге: «Витебск: классика и авангард…».

Цитируется по книге: «Малевич. Классический авангард». – Минск, издательский центр «Экономпресс», 2005 г.

Зачем (белорус.).

Популярное
  • Хроники Клифтонов 03. Тайна за семью печатями. Арчер.
  • Хроники Клифтонов 02. Лишь время покажет. Арчер.
  • Хроники Клифтонов 01. Лишь время покажет. Арчер.
  • Русские женщины (47 рассказов о женщинах)
  • Русские дети. 48 рассказов о детях
  • Антология зарубежного детектива-2. Компиляция. Книги 1-10
  • Книга зеркал - Эуджен Овидиу Чировици
  • Последний самурай - Хелен Девитт
  • Под солнцем тропиков. День Ромэна - Виктор Гончаров
  • Доктор Лерн, полубог - Морис Ренар
  • Как бы волшебная сказка - Грэм Джойс
  • Механики. Часть 86.
  • Тринадцать трубок. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца - Илья Эренбург
  • Майя - Ричард Адамс
  • Антология зарубежного детектива. Компиляция. Книги 1-9
  • Переквалификация - Фредерик Пол
  • Шалава - Дмитрий Щербаков
  • Стерва - Дмитрий Щербаков
  • Русский терминатор - Дмитрий Щербаков
  • Отравленная Роза - Дмитрий Щербаков
  • Нимфоманка - Дмитрий Щербаков
  • Беспощадная страсть - Дмитрий Щербаков
  • Вся жизнь перед глазами - Светлана Алешина
  • Все началось с нее (сборник) - Светлана Алешина
  • Вот это номер! - Светлана Алешина
  • Вниз тормашками - Светлана Алешина
  • Туман - ЧеширКо
  • Блондин – личность темная (сборник) - Светлана Алешина
  • Тяготы клининга 4. Финальная инвентаризация
  • Блеск презренного металла - Светлана Алешина
  • Без шума и пыли (сборник) - Светлана Алешина
  • Бег впереди паровоза - Светлана Алешина
  • Африканские страсти (сборник) - Светлана Алешина
  • Алиби с гулькин нос - Светлана Алешина
  • Акула пера (сборник) - Светлана Алешина
  • А я леплю горбатого - Светлана Алешина
  • Моя семья и другие звери - Джеральд Даррелл
  • Необычайные рассказы - Морис Ренар
  • Тяготы клининга 3. Профессиональная доставка
  • Остров Рапа-Нуи - Пьер Лоти
  • Таинственное приключение на Искии - Джон Филмор Шерри
  • Заговор Мурман-Памир - Перелешин Борис
  • Бородуля - Аркадий Такисяк
  • Рука бога Му-га-ша - Заяицкий Сергей
  • Наследие 2 - Сергей Тармашев
  • Душевный разговор
  • Наследие - Сергей Тармашев
  • Тьма. Конец Тьмы - Сергей Тармашев
  • Хищник - Гэри Дженнингс
  • Тьма. Закат Тьмы - Сергей Тармашев
  • Тяготы клининга 2. Гарантийный ремонт
  • Тяготы клининга - Александр Райн
  • Тьма. Сияние тьмы - Сергей Тармашев
  • Механики. часть 85.
  • Тьма. Рассвет Тьмы - Сергей Тармашев
  • Виктор Гюго - Отверженные
  • Роберт Гэлбрейт - Шелкопряд
  • Роберт Гэлбрейт - Смертельная белизна
  • Роберт Гэлбрейт - На службе зла
  • Роберт Гэлбрейт - Зов кукушки
  • Уинстон Грэм - Росс Полдарк
  • Уинстон Грэм - Демельза
  • Филиппа Грегори - Еще одна из рода Болейн
  • Г. Берсенев - Погибшая страна
  • Уиллис Д. Эмерсон - Дымный Бог или Путешествие во внутренний мир
  • Рене Трот де Баржи - В стране минувшего
  • Пауль Шлиман - Как я нашел Атлантиду
  • Роберт Кроми - Бросок в пространство
  • Бухта страха: Забытая палеонтологическая фантастика.
  • Герберт Асбери - ДЬЯВОЛ ФЕЙ-ЛИНЯ
  • Александр Иванов - СТЕРЕОСКОП
  • А. СЫТИН — Желтый Мрак
  • Рэй Каммингс - Человек на метеоре
  • Антоний Оссендовский - Бриг «Ужас»
  • Александр Чернов - Я-Джек Потрошитель?
  • Александрова Наталья - Это был не сон
  • Александрова Наталья - Соколиная охота
  • Механики. часть 84.
  • Александрова Наталья - Розы для киллера
  • Александрова Наталья - Любовница тени
  • Александрова Наталья - Красная роза печали
  • Патрик Зюскинд - Парфюмер. История одного убийцы
  • Ян-Филипп Зендкер - Сердце, живущее в согласии
  • Ян-Филипп Зендкер - ИСКУССТВО СЛЫШАТЬ СТУК СЕРДЦА
  • БАРАК ОБАМА - Дерзость надежды
  • Дэвид Николс - Один день
  • Владимир Набоков - ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ РАССКАЗОВ
  • Анри Шарьер - Ва-банк
  • Анри Шарьер - Мотылек
  • Элиф Шафак - Честь
  • Эрик-Эмманюэль Шмитт - Оскар и Розовая Дама
  • Флора Рита Шрайбер - Сивилла
  • David Ebershoff - The 19th Wife - 19-я жена
  • Мастер куннилингуса
  • Дэвид Эберсхоф - Пасадена
  • Брет Истон Эллис - Американский психопат
  • Илья Эренбург - Тринадцать трубок. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца
  • Дэвид Гранн - Затерянный город Z
  • Алекс Гарленд - Пляж
  • Я - это другое дело - Пол Фредерик