Лого

Юлия Алейникова - Клад последних Романовых

Юлия Алейникова
Клад последних Романовых


14.01.2018.

Промысел Божий не ограждает нас от искушений. Мы все должны познавать искушения. Слаба и ненадежна жизнь, в которой их нет. Но, позволяя нам подвергнуться искушению, Бог не желает, чтобы мы совершили грех. Искушение — это не грех. Когда Бог попускает нам подвергнуться искушениям, это означает, что мы должны их преодолеть и сделаться сильнее.

Из дневника Императрицы Александры Федоровны

Евгений Степанович очень спешил. Весна наступала на Тобольск, таяли снега, начиналась распутица, лед на реке становился хрупок и ломок, промедление могло погубить все дело. И он решился. В одиночку, взяв взаймы у Константина Ивановича Печекоса сани, в ночь пустился в путь по реке. Он никогда не был в заброшенном ските, слышал о нем лишь от игуменьи, жил в нем несколько лет назад отшельник, святой человек, но помер, и с тех пор дорожка стала зарастать, забываться, а при новой власти о святом отшельнике и вовсе никто не вспомнит. А вот Евгению Степановичу, гвардии полковнику Кобылинскому, Божье заступление ох как было нужно, на него и уповал, нахлестывая коней, сперва по реке, а потом свернув у приметного утеса на берег, по лесу, по снежной целине. Хорошо хоть и в лесу снег просел после оттепелей, а по ночному морозцу схватился в крепкий наст, даже лошадиные копыта не проваливались и следа от саней почти не было видно.

Спешил Евгений Степанович исполнить свой замысел и вернуться в Тобольск, пока солдатский комитет его не хватился, — объясняйся потом, еще, не дай бог, в Уралсовет донесут, тогда и вовсе плохо будет. Не ему, нет. Ему бояться этих хамов нечего, а вот у Государя с государыней и царевен могут быть неприятности. Теперь всяк, кому не лень, на беззащитных узниках выместить злобу свою и обиду на жизнь норовит. Если его вдруг из Губернаторского дома уберут, совсем им, бедным, тяжко станет, а потому надо спешить.

И Евгений Степанович в очередной раз хлестнул кобылу, покрепче прижав к себе бесценный саквояж. В нем покоилась бережно завернутая в вату, папиросную бумагу и холстину Малая корона Ее Величества императрицы Александры Федоровны, та самая, в которой ее венчали на царство. Сверкающее имперским великолепием произведение ювелирного искусства, созданное талантливым ювелиром Карлом Ганом. Но не бриллианты были дороги опальной императрице, а память. Память о счастливейшей поре ее жизни. О величии России, ее супруга, об утраченных мечтах, о жизни, которая никогда уже не вернется.

Корону надо было спрятать особенно тщательно, так, чтобы ничья рука не коснулась ее до срока. А старый скит? Вряд ли его будут искать безбожники. Им он ни к чему.

7 июня 2018 г. Санкт-Петербург

Ну и ну. — Денис Рюмин с одобрением оглядел просторный восьмиугольный холл квартиры. — Умели хозяева в жизни устроиться, — цокнул он одобрительно языком. — Ну, и где у нас трупы?

— Там. В комнате, — мрачновато ответил районный опер, прибывший на место раньше коллег из Следственного комитета. — Супруги Пановы. Сергей Борисович и Арина Николаевна. Ему пятьдесят четыре, ей пятьдесят один. Жили богато, но на первый взгляд добро на месте.

В просторной, сумрачной из-за зашторенных окон комнате, на расстеленном полиэтилене лежали два тела. Мужчина и женщина с перекошенными от ужаса и боли лицами. Рты заклеены скотчем. На шеях уродливые раны.

— Им что, головы отрубили? — подходя поближе, спросил Денис Рюмин.

— Вроде того. Женщину, похоже, насиловали, — кивнув на задранный подол, заметил оперативник.

— Похоже. Сейчас криминалисты подойдут, и начнем осмотр места происшествия. О! Кажется, и начальство прибыло, — подняв палец вверх и прислушавшись, заметил Денис.

В комнату в сопровождении дежурного криминалиста Марты Львовны Галаховой вошел майор Авдеев, за ними влетел в комнату чуть запыхавшийся Никита Грязнов.

— Так, — оглядев внимательно комнату, заключил майор.

— Так, — не менее значительно проговорила Марта Львовна. — Ну, что ж, приступим.

— Докладывайте, капитан, — обратился майор к плохо выбритому и хронически мрачному коллеге из районного отделения.

— А что докладывать? Все налицо, — махнул он рукой. — Тела нашла домработница. Пришла уборку производить, у нее свои ключи. Имущество у хозяев было застраховано, а сам покойный работал исполнительным директором страховой компании «Российское общество страхования». Так что кражи не боялись.

— Ясно. Домработница на месте?

— На кухне сидит.

— Хорошо. Еще что? — наблюдая за работой Марты Львовны, спросил Станислав Дмитриевич.

— Все. Дальше я доложил начальству, оно узнало имена и должности покойных, и теперь это славное дельце не моя головная боль, а ваша, — все тем же маловыразительным тоном сообщил опер.

— Благодарствую, — с насмешливым поклоном ответил Станислав Дмитриевич. — В таком случае можете быть свободны. Рюмин, Грязнов, приступайте к розыску свидетелей. Я побеседую с домработницей. Марта Львовна?

— Иди, иди. Закончу осмотр, тогда и поговорим, — не отрываясь от дела, буркнула криминалист. Марта Львовна была дама суровая, малоэмоциональная, хоть и выглядела как оперная примадонна. Высокая, статная, с пышной шапкой черных как смоль волос, они смотрелись на ней как шлем мотоциклиста, волос к волосу, блестящие и пышно взбитые. С крупными, яркими, правильными чертами лица, громким четким голосом. Одевалась она всегда броско и дорого, обожала драгоценности, ее руки постоянно были унизаны крупными перстнями, мелкие побрякушки на ней бы просто потерялись, а в ушах болтались старинные серьги с крупными камнями.

Поговаривали, что вся эта бриллиантово-изумрудная роскошь досталась Марте Львовне в наследство от бабушки, завгастрономом, которая, пережив не один десяток ревизий, умудрилась благополучно доработать до пенсии, сохранив в неприкосновенности все нажитое непосильным трудом. Но возможно, это были лишь злые сплетни, распускаемые завистницами.

Но кем бы ни были предки Марты Львовны, сама она была высококлассным специалистом, и в управлении ее уважали.

Войдя в просторную, обставленную белоснежной резной мебелью кухню, Станислав Дмитриевич с трудом подавил вздох. Квартира покойных супругов Пановых воплощала собой его представления об идеальном доме, увы, недостижимые. Светлая, просторная, обставленная в классическом стиле, с сохраненной исторической лепниной, с отреставрированными деревянными рамами и бронзовой старинной фурнитурой вместо уродливых, безликих, хотя и вполне функциональных стеклопакетов. С наборным паркетом, старинными многорожковыми люстрами.

Станислав Дмитриевич еще раз тихонько вздохнул и обратил свой взор на сидящую возле стола женщину.

— Добрый день, майор Авдеев, Следственный комитет, — представился он.

— Ирина Григорьевна. Домработница. Помогала Арине Николаевне по хозяйству, — произнесла женщина.

Домработнице было около пятидесяти. Плотная, аккуратно, но скромно одетая, с гладко зачесанными назад волосами, в красивых кожаных тапочках с задниками и мягкой резиновой подошвой. Образцово-показательная прислуга.

— Как давно вы работает у Пановых? — присаживаясь напротив женщины, спросил майор.

— Давно. Около трех лет.

— И что можете сказать о ваших бывших нанимателях?

— А что сказать? Хорошие люди, — теребя чистенький носовой платочек, рассказывала Ирина Григорьевна. — Никогда не обманывали, зарплату не задерживали, вежливые, с праздниками поздравляли. Все четко, как один раз требования объяснили при знакомстве, так все и спрашивали. А в других семьях, бывает, наймут прислугу убирать три раза в неделю, постирать и погладить, а потом начинается — «собаку выгуляй, обед приготовь, в аптеку сходи, тебе же не трудно», — противным голосом передразнила Ирина Григорьевна.

— Значит, хозяева вам нравились?

— Да. Хорошие были люди, культурные, вежливые. К тому же ни детей, ни собак, в доме всегда чистота, вещи не разбрасывали, белье грязное в корзину складывали, посуду за собой горой в раковине не оставляли. Арина Николаевна всегда за порядком следила. Если меня не было день-другой, так могла и сама убрать.

— Ясно. Значит, жили супруги одни? — уточнил Станислав Дмитриевич.

— Одни. Точнее, с ними последние три года еще мать Арины Николаевны проживала, очень пожилая дама, но в своем уме. Но она недавно умерла. С сердцем плохо стало, так ее в больницу положили, там и умерла. Недели две, наверное, будет.

— Интересно. А еще родственники у хозяев есть?

— Да. Сын. Но он живет отдельно, и дочка, та вообще замуж вышла и с мужем куда-то на Восток уехала. Чуть не в Эмираты. Он у нее какой-то большой специалист. Только вот не помню, в какой области. На работу его пригласили.

— А муж русский? — уточнил Станислав Дмитриевич.

— Русский. Они туда временно уехали, по контракту, — пояснила Ирина Григорьевна.

— Телефоны сына и дочери хозяев у вас имеются?

— Только сына. Хозяева на всякий случай оставляли.

— Будьте любезны, — доставая ручку, попросил Станислав Дмитриевич, и домработница послушно продиктовала номер. — А теперь расскажите мне о сегодняшнем дне.

— Да что ж тут рассказывать? Я уже все рассказала вашему сотруднику, — тяжело вздохнув, проговорила Ирина Григорьевна. — Пришла сюда, как всегда к десяти. Сергей Борисович в это время уже на работе всегда был, а Арина Николаевна меня встречала, объясняла, что сделать надо, и тоже уходила.

— Панова работала?

— Да. А вам не сказали? Она выпускающим редактором работала на телевидении, готовила передачи о культурном наследии, или как-то так. У хозяев в доме очень часто бывали знаменитости всякие, художники, писатели, артисты. Да не какие-нибудь поп-звездуны, а настоящие, — с восторгом заметила Ирина Григорьевна. — И знаете, такие приятные люди, никто не зазнается, все вежливые, обходительные. У меня столько фотографий с ними есть! Знакомые сперва не верили, думали — фотошоп!

— Ясно. Итак, вернемся к сегодняшнему утру. Вы пришли как всегда в десять?

— Да. Открыла своим ключом, Арина Николаевна не любила, когда ее отвлекали. У нее по утрам бывали рабочие звонки, или она просто собиралась. В общем, она сама ко мне на кухню заходила. Но бывало, что она и раньше уходила, не дождавшись меня. Тогда оставляла записку с инструкциями.

— А какие могли быть инструкции? — уточнил Станислав Дмитриевич.

— Например, приготовить ужин или распоряжения, что именно приготовить. Сдать вещи в химчистку. Или шубы проветрить, набойки на туфлях поменять. Да мало ли что? Сейчас и не вспомнишь.

— Ясно. Дальше.

— Дальше я пришла, переобулась и пошла на кухню. Поставила чайник, проверила продукты в холодильнике, разгрузила посудомойку. Арина Николаевна все не приходила. Записки тоже не было. Тогда я пошла в гостиную, думаю, пошумлю чуть-чуть, шторы в квартире раздвину, может, выйдет? Ну, а там… сами видели.

— А почему вы решили, что в гостиной надо раздвинуть шторы? Дверь в комнату была открыта?

— Нет. Просто хозяева вечером всегда шторы задвигают, улица-то узкая, кому хочется, чтобы посторонние к тебе в окна заглядывали? Это у нас на Искровском проспекте двор огромный, до чужих окон ого-го. Можно окна и не зашторивать, все равно никто не увидит. Ну вот. Они вечером зашторивали, а я утром приходила и раздвигала.

— Это они так велели или вам так было удобно?

— Они. Но и мне убирать при дневном свете веселее.

— Значит, пока вы не обнаружили тела, ничего подозрительного не замечали? — уточнил Станислав Дмитриевич.

— Нет. Ничего.

— А может, в последнее время вы замечали некую нервозность у хозяев, или, возможно, они чего-то боялись, были расстроены, обсуждали какие-то проблемы, или вообще появилось что-то необычное в их поведении?

— Да нет. Все как обычно. Конечно, Арина Николаевна была расстроена смертью матери, она хоть и пожилая была, но еще крепкая, я думала, годков пять еще протянет, а она возьми и помри. Я и поминки накрывала, кутью варила. На похоронах были только свои, так что помянули тихо, по-семейному. А больше ничего такого не было. Все как обычно.

— Хорошо. Тогда у меня просьба, пройдитесь по квартире и посмотрите, не пропало ли что-нибудь из вещей. И кстати, у супругов наверняка был сейф, не знаете, где он?

— Был. В ванной за зеркальным шкафчиком. Но кода я не знаю. И где ключи хранятся, тоже, — поспешила заверить Ирина Григорьевна.

— Итак? — завершив вместе с домработницей обход квартиры, спросил майор. — Все на месте?

— Нет. В гостиной пропала статуэтка. Небольшая такая, бронзовая, на мраморной подставке. И в спальне в шкатулке пусто.

— А что там обычно было?

— Те украшения, которые Арина Николаевна каждый день надевала. Дорогие, точнее, очень дорогие, она в сейф прятала и только по праздникам или на приемы надевала.

— Можете описать, что было в шкатулке? — уточнил майор.

— Наверное. Надо только посмотреть, что на хозяйке сейчас из украшений. — Тут лицо ее сморщилось, и она плаксиво попросила: — Только можно я туда не пойду, страшно очень.

— Мы прикроем тела, оставим только руки и уши вам покажем, — пообещал майор.

— Значит, пропали сережки с черным жемчугом и бриллиантами, два кольца с бриллиантами, одно такое длинное вытянутое, как капля, а другое витое с мелкими камешками. Браслет золотой, браслет витой из золота с синими камешками, сапфирами, наверное, и часы тоже с мелкими бриллиантиками вокруг циферблата. Две пары сережек, одни такие простенькие, как палочки с крупными бриллиантами, другие побольше, с подвесками и изумрудами. Вроде все. Часы Арина Николаевна в шкафу на специальной полочке хранила, так они вроде все на месте, вот кроме этих, что пропали. И часы Сергея Борисовича тоже на месте. Вообще, из его вещей ничего не исчезло.

— Значит, громоздкого ничего не взяли, — оглядевшись вокруг, заключил майор.

А прихватить в квартире было что. Не считая дорогой аппаратуры, здесь имелись картины, мелкая пластика, каминные часы, явно старинные и очень дорогие, письменный прибор в кабинете хозяина, выполненный из яшмы, китайские вазы и прочее декоративное убранство. А еще хозяйские шубы и уже упомянутые часы, которые преступники искать, как видно, поленились.

Отсюда вывод — целью преступников было не банальное ограбление. А что?

— Хорошо, — оборачиваясь к домработнице, проговорил майор. — Спасибо за помощь. Пока вы можете быть свободны. Если вспомните что-то важное, звоните. Вот моя визитка.

— То есть я вообще могу домой ехать? — неуверенно спросила Ирина Григорьевна.

— Да. Разумеется, — кивнул Станислав Дмитриевич.

— А убрать?

— Ах, да. Ну что ж, приедете завтра и уберете, если, конечно, наследник не будет возражать.

— Кто?

— Сын Пановых.

— Станислав Дмитриевич? — окликнула майора из гостиной Марта Львовна. — Я закончила.

— Иду. Кто-нибудь, проводите Ирину Григорьевну! — крикнул он в холл разговаривавшим там оперативникам.

— Ну, что скажете, эксперт-криминалист? — входя в комнату, спросил Станислав Дмитриевич.

— Значит, так. Убийство произошло никак не раньше полуночи, но и не позже трех ночи. Точнее скажу после вскрытия. На входных дверях следов взлома нет, значит, либо открыли сами хозяева, либо преступник имел ключи. На телах имеются множественные повреждения, поэтому на данный момент сложно сказать, каким именно образом преступник смог обездвижить своих жертв. Но предполагаю, что в бессознательное состояние обоих супругов привел удар по голове тяжелым предметом. После чего преступник, или преступники, сколько тут орудовало народу, пока не ясно, отпечатки какие нашла, все собрала, — пояснила Марта Львовна, — расстелил полиэтилен, очевидно, принесенный с собой, и приступил к допросу. Допрос велся с пристрастием, досталось обоим супругам, женщина подвергалась сексуальному насилию. И как мне кажется, хозяин квартиры перед смертью что-то важное преступникам все же сообщил, после чего оба были убиты.

— Почему вы считаете, что он проболтался?

— Скотч на лице покойного был оторван с одной стороны.

— Не заметил, — признался майор.

— Потому что смотрели издали, — назидательно произнесла Марта Львовна. — Женщина перед смертью определенно была изнасилована. Сомневаюсь, что у преступников были с собой презервативы, надеюсь взять генетический материал, — азартно пообещала криминалист.

— А что можете сказать об орудии убийства?

— Я бы сказала, что удар был нанесен острым тяжелым предметом. Чем-то вроде топора. Точнее во всех подробностях обещаю сообщить завтра, — пообещала Марта Львовна, снимая перчатки. — Я закончила, фотограф тоже, тела можно выносить. Пресса-то еще не пронюхала? — спросила она чуть тише, наклонившись к майору.

— Пока нет, — проговорил Станислав Дмитриевич.

— Пока, — эхом повторила Марта Львовна.

— Ну, что, господа оперативники, нашли свидетелей? — разместившись в роскошной кухне Пановых, проводил короткое совещание майор Авдеев.

— Пока нет. Дома почти никого нет. Рабочий день. А кто дома, тот ничего не видел, — сообщил Денис Рюмин.

— Дворники, старушки во дворе, собачники, автомобилисты? — задал наводящие вопросы майор.

— Двор колодец, лавочек в нем нет, и старушек соответственно тоже. Собак во дворе по той же причине не выгуливают, так же как и на улице, там нет ни одного кустика. Дворника не нашли, автомобилисты не попадались, кто уже на работу уехал, а кто еще из дома не выходил, — с некоторой долей ехидства сообщил Денис. Совсем их майор за зеленых сопляков держит.

— Напротив дома, наискосок, магазин «Двадцать четыре часа», там были?

«Блин!» — ругнулся Денис Рюмин, в присутствии майора он даже мысленно не позволял себе крепких выражений, «блин» был максимально допустимым. А в магазине они с Никитой не были. Уел их таки майор.

— Поздно вечером или ночью ничего подозрительного в доме напротив или поблизости не заметили? — показав служебное удостоверение, лениво глядя мимо молодящейся, но весьма потрепанной продавщицы, поинтересовался Денис.

— Не моя смена была, — так же лениво, не особо интересуясь старшим лейтенантом, ответила продавщица. — Я только в девять заступила.

— А ночью кто работал?

— Нинка.

— Телефон Нинки давай? — Годы совместной работы с майором Авдеевым, конечно, наложили определенный отпечаток на Дениса Рюмина, но стоило ему выйти из зоны видимости майора, как юношеские привычки и сложившаяся к двадцати шести годам натура брали свое.

Пока Денис тыкал пальцами в экран телефона, занося в память Нинкин номер, в магазинчик ввалилась весьма колоритная личность, помятая, неряшливая, заросшая щетиной, в общем-то, типичная для определенных социальных слоев. Нетипичными были руки индивида.

— Слышь, красавица, опохмелиться дай. Трубы с утра горят, мочи нет. Пивка, вон того, покрепче, — тыкая пальцем в приглянувшийся объект, попросил страдалец хриплым, нетвердым голосом. — Скок с меня?

— Мужик, а мужик, а в чем это у тебя руки перемазаны? — оставляя в покое мобильник, спросил Денис Рюмин.

— А фиг его знает. Проснулся весь грязный, как свинья. Мужики, сволочи, сами по домам разошлись, а меня на улице кинули. Проснулся возле лавки в кустах. Грязный, как чушка, топор еще какой-то валяется. Едва не поранился, когда вставал. Ну, че, пиво-то давай, — обернулся он к продавщице, внимательно прислушивавшейся к их беседе.

— Дайте ему пиво, — велел Рюмин. — Рассчитался? А теперь пойдем со мной.

— Куда это?

— Там объяснят куда.

«Вот ведь везучий у них майор! Что ни выстрел, точно в яблочко», — с досадой размышлял Денис, сопровождая маргинала к служебной машине. За топором он послал Никиту Грязнова.

— Итак, представьтесь, пожалуйста, — попросил майор, когда уже опохмелившегося по милости Дениса Рюмина гражданина ввели в кабинет.

— Чего? А, в смысле зовут как? Фофанов Виктор Егорович.

— Чем занимаетесь, Виктор Егорович? Где работаете?

— Сократили меня, ничем теперь не занимаюсь, — обиженно сообщил тот.

— Откуда же вас сократили?

— Из супермаркета. Грузчиком я там работал. А они, сволочи, таджиков набрали, те не пьют, видите ли.

— А на что же вы изволите выпивать? — доброжелательно расспрашивал майор, не спеша перейти к делу.

— На что? У жены беру, она работает.

— И что же, так легко вам выдает деньги на выпивку? — недоверчиво уточнил Станислав Дмитриевич.

— Какое там! У нее допросишься. Таскаю, а то когда и вломлю, чтоб знала, с кем разговаривает.

— Бьете, значит? Нехорошо, — укоризненно заметил майор.

— Так вы меня из-за этого, что ли, прихватили? — сообразил Виктор Егорович. — Ха! Так тут еще разобраться надо, кто кого больше лупит. Я, между прочим, тоже личность, а меня она давеча сковородой огрела, хорошо не горячая была, а только-только нагреваться стала, а то бы еще и ожог был, а так вот только шишка! — запуская руки в жидкую, давно не стриженную шевелюру с целью отыскать доказательства побоев, воскликнул господин Фофанов.

— А в чем это у вас руки испачканы, Виктор Егорович? — поинтересовался майор.

— Руки? А пес его знает. Меня, вон, ваш уже спрашивал, — кивая в сторону Дениса Рюмина, поделился Виктор Егорович. — С меня ваша тетка уже грязи наскребла в склянку, скоро расскажет в чем.

— Ну, хорошо. А что за топор возле вас лежал, когда вы проснулись?

— А пес его знает. Помойка рядом, может, не донес кто. Народ ленивый, два шага до бачка не сделать. Вот и швыряют что попало куда ни попадя. Хорошо, что по голове не попали.

— А что вы делали сегодня ночью с одиннадцати до двух?

— Пил с мужиками. Ночи теплые, у Михалыча как раз аванс был. Погуляли. А че случилось-то, начальник? Я сперва думал из-за жены, из-за Верки, а сейчас гляжу, нет.

— Сегодня ночью в доме пятнадцать тем самым топором, который оперативные работники обнаружили рядом с вами в кустах, были убиты супруги Пановы.

— Кто убит? Топором? Убийство мне шьете? — постепенно осознавал происходящее Виктор Егорович. — Да ты че, начальник? Да я ни в жизнь! Да ты у мужиков спроси, я же с ними!.. Да я знать их не знаю, этих, как их… не знаю, короче, и все! — Тут он случайно кинул взгляд на свои руки и с ужасом уставился на них.

— Вот что, гражданин Фофанов, на основании имеющихся у нас улик я вынужден задержать вас до прояснения обстоятельств дела. Грязнов, уведите задержанного.

— Обстоятельств? Каких еще обстоятельств? Вы че беззаконие творите? — вопил задержанный Фофанов, когда Никита чуть не силой тащил его из кабинета.

— Станислав Дмитриевич, а почему только до выяснения? — поинтересовался исполненный дурных предчувствий Денис Рюмин. — Тут же и так все ясно, вот топор, вот трупы.

— Я понимаю, старший лейтенант Рюмин, ваше горячее желание поскорее закрыть дело и отчитаться перед начальством, но все же вынужден вам напомнить, что наша с вами задача не бодрые рапорты строчить и галочки в отчетах ставить, а раскрывать преступления. Сбор улик и доказательств, поиск мотивов и задержание виновных — вот наша задача.

— Так вот они улики, доказательства, мотивы и виновный! — радостно воскликнул Денис Рюмин, все еще надеющийся на счастливый исход дела.

— Да? И как вы себе это представляете? Каким образом задержанный Фофанов проник в квартиру Пановых?

— Позвонил в дверь, наплел чего-нибудь, они и открыли, — пожал плечами Денис.

— Господа Пановы, услышав в полночь звонок в дверь, заглянули в глазок и, увидев на лестнице явившегося к ним со светским визитом господина Фофанова Виктора Егоровича, гостеприимно распахнули ему дверь? — без всякой насмешки спросил Станислав Дмитриевич, заставляя Дениса краснеть. — Что же должен был им, по вашему выражению, наплести Фофанов, чтобы ему открыли?

— Простите, не подумал, — буркнул Денис, но тут же оживился: — Он не звонил, он утром ключи стырил у кого-нибудь из супругов и сам открыл двери!

— Допустим. Почему он сделал это в двенадцать часов ночи, когда хозяева были дома? Почему было не сделать это днем, когда они на работе? Сам он не работает, целый день свободен, мог спокойно проследить, когда дома никого не будет, и нанести визит с минимальными рисками.

— Ну, пьяный был, не подумал. Взял да и приперся.

— А зачем?

— Как зачем? С целью ограбления. Может, ему на бутылку не хватало. Мог заодно и кого-нибудь из дружков прихватить.

— И полиэтилен?

— Ну да.

— Чтобы в него завернуть награбленное?

— Именно! — обрадовался Денис понятливости майора.

— Дело в том, Рюмин, что целью убийцы было вовсе не ограбление.

— А что?

— Пока не знаю. Но именно это нам и предстоит выяснить. А ограбление было так, либо для отвода глаз, либо заодно уж, как говорится. Чего добру зря пропадать? Но в этом случае можно будет предположить, что действовали наемные лица, и возможно, с криминальным прошлым. Не устояли против легкой наживы, — размышлял вслух майор Авдеев.

— Станислав Дмитриевич, — заходя в кабинет, с порога заговорил Никита Грязнов. — Вот, взгляните, что при обыске обнаружили в кармане брюк Фофанова. Похоже на бриллианты. — И Никита протянул майору витое кольцо, усыпанное мелкими сверкающими камешками.

— Похоже на одно из колец, описанных домработницей Севрюгиной. Никита, пригласите ее на опознание, пусть осмотрит кольцо, а заодно предъявим ей Виктора Егоровича.

— А вдруг это все же он? — не желал сдаваться Денис. — Его вполне могли нанять. Мутный субъект, денег нет, выпить хочется, вот и подрядился.

— На что? Пытать Пановых? Перерубить им шеи топором?

— А может, у него скрытые садистские наклонности!

— Наклонности у него исключительно алкоголические, — не согласился с ним Станислав Дмитриевич. — Фофанов обычный алкоголик, мелкий хулиган, бузотер и к тому же трус. Неужели вы не поняли, что он даже собственной жены боится, которая, судя по всему, регулярно лупит его сковородой за то, что он таскает у нее деньги?

— Тогда откуда у него кольцо?

— Оттуда же, откуда и топор. Кто-то не поленился прогуляться до соседнего двора и подкинуть спящему в кустах алкоголику орудие убийства и кольцо жертвы, в надежде, что какой-нибудь нерадивый оперативник предпочтет быстро закрыть дело, не вникая в детали преступления, свалив все на опустившегося алкоголика. — Сказано это было без какого-либо упрека, но Денису стало стыдно за собственное горячее желание свернуть дело по-быстрому.

— Какие наши дальнейшие действия? — преданно заглядывая в лицо майору, бодро спросил Никита Грязнов, демонстрируя полную солидарность с начальством, отчего на лице Дениса Рюмина появилась кривая презрительная усмешка.

— Будем думать. Кстати, вы связались с сыном Панова?

— Да. Он уже едет к нам, — отрапортовал Никита.

7 июня 2018 г. Санкт-Петербург

Случившееся не укладывалось у Максима в голове. Родители умерли, убиты. Он вышел из следственного комитета в каком-то онемелом состоянии, едва передвигая ноги, пытаясь понять, как могло случиться, что его родители, с которыми он вчера разговаривал по телефону, обсуждал планы на выходные, шутил и даже спорил, такие живые, успешные, полные сил и планов, такие молодые, могли быть мертвы? Они были совсем не старые, а выглядели так еще моложе, и Максиму, как в детстве, все еще казалось, что они будут с ним вечно. И не потому, что он от них зависел, нуждался в их помощи, нет. Максим был самостоятелен, успешен и независим. Впрочем, в этом была их заслуга. Они его так воспитали, дали ему образование и помогли устроиться на его первое место работы. Дальше уж он двинулся сам.

Максим вышел на улицу и остановился, не зная, куда идти. На работу? В ресторан напиться? Позвонить кому-то из друзей, родственников? Единственным человеком, кому он мог бы позвонить в создавшейся ситуации, кто понял бы его и разделил всю боль без остатка, была бабушка. Но она умерла две недели назад.

Воспоминания о бабушке окончательно добили Максима, он вдруг сообразил, что теперь он остался совсем один. Сестра не в счет. Они никогда не были особо близки, а с тех пор как Машка вышла замуж и нарожала детей, она и вовсе отдалилась от них, растворилась в своем Валерике и отпрысках. Оставалась жена. Хорошо хоть у него есть Анюта. Немного взбалмошная, чуточку самовлюбленная, но родная и любимая.

Больше не раздумывая ни минуты, он сел в машину и поехал домой. Он так спешил, проскакивал на мигающие сигналы светофора, подрезал, прыгал из ряда в ряд, занимая себя опасной ездой, чтобы не лезли в голову тоска, боль и страх, что домчался до дома в рекордно короткие сроки.

Хорошо, что Анюта дома. Она теперь вся его семья. Только к ней он мог пойти со своим горем. Она его поддержка, его тыл.

— Аня? — войдя в квартиру, окликнул Максим, и голос его сорвался. Сказать вслух о том, что произошло с родителями, было еще тяжелее, чем об этом молчать. Он вдруг испугался, что не сможет сдержаться и заревет. Как девчонка. А потому он просто молча прошел в комнату. У них с Аней была просторная трехкомнатная квартира в новом элитном доме с видом на Малую Невку, с огромным открытым пространством кухни, столовой, гостиной и панорамным окном во всю стену. Он и родителям предлагал выбраться из старого фонда, переехать в новый современный дом, с охраной, консьержем, видеонаблюдением. Но им категорически не хотелось переезжать. Они любили свою квартиру с просторным восьмиугольным холлом, старинной лепниной, наборным паркетом. Новодел их не привлекал. Так же как и бабушку. А вот послушались бы его, может, были бы живы, с горечью подумал Максим.

Ани в гостиной не было. Неужели на фитнес уехала? Надо было все же позвонить, с запоздалым сожалением подумал он, идя в спальню. И вот тут Максим услышал. И замер в коридоре, борясь с желанием убежать, а потом уверить себя, что ничего не было, просто работал телевизор. Но это был не телевизор. Охала и стонала, повизгивая, именно Аня. Уж ее привычки и интонации он знал хорошо.

Максим сцепил зубы и бешеным ударом кулака распахнул дверь спальни.

Увиденное было хоть и ожидаемо, но от этого не менее отвратительно. Анька, распластавшись на кровати, стонала, вцепившись когтями в мускулистого, коротко стриженного кобеля, наверняка тренера из фитнеса, а может, и нет, сиськи ее тряслись в такт его энергичным, напористым движениям. Шумного вторжения Максима никто из них не заметил, слишком уж увлечены были.

— А-А! Давай! Давай! — зарычала Анька, выгибаясь под своим жеребцом.

Если бы не смерть родителей, Максим повел бы себя иначе. Возможно, досмотрел бы хладнокровно весь акт до конца и лишь потом объявил о своем присутствии. А затем, с возможной изощренностью унизив похотливую тварь, выставил бы ее из дома вместе со стриженым уродом, покидав в чемодан вещички и даже не повысив при этом голоса. Возможно. Но сегодня у него сдали нервы.

Он схватил подвернувшуюся ему под руку вазу, стоявшую на комоде возле двери, тяжелую и дорогую, и что было силы запустил в паскуду.

Таких слов Максим прежде никогда не употреблял, даже мысленно, но сегодня… Анька заорала от испуга, кобель едва не слетел с кровати.

— Блин! — воскликнул заметивший Максима любовничек и, соскочив с развалившейся на кровати Аньки, похватав свои пожитки, метнулся прямо на Максима. От такой прыти и, что уж скрывать, от внушительных габаритов прелюбодея Максим как-то растерялся и дорогу перекрывать ему не стал. Да, впрочем, он Максиму был и не нужен, мордобой его не вдохновлял и в планы его не входил. Не этот мужик его предал, а похотливая, сытая, холеная, блудливая тварь, лежавшая сейчас на их общей кровати. На супружеском, как пишут в книгах, ложе.

Дальнейшее Максим помнил смутно, что и как он делал, и уж вовсе не помнил, что орал в припадке гнева. Кажется, он подскочил к кровати, схватил перепуганную и от этого еще более наглую жену за волосы и голую потащил из комнаты. Анька визжала. Пинала его ногами, что-то кричала. Кажется, что-то оскорбительное. Угрожала. Требовала. Но он молча ее тащил, изредка обзывая какими-то гадкими словами. Так они добрались до прихожей. Затем, крепко держа жену за длинные густые волосы, которые она так холила и которыми так гордилась, распахнул входную дверь и вытолкнул ее на лестницу.

Она стучала кулаками и пятками в дверь, рвалась обратно, грозила устроить скандал, чтобы все соседи увидели. Но Максиму сегодня было наплевать и на соседей, и на скандал. Он схватил что-то с вешалки, рывком распахнул дверь, бросил Аньке в лицо и захлопнул снова. Все. Жены у него тоже больше нет.

Какое-то время Анька еще продолжала колотить в дверь ногами, звонить, орать, но Максим ее уже не слушал. Он достал из бара бутылку коньяка и, не тратя время даром, принялся глушить его прямо из горла. В первый раз в своей жизни. Так безобразно, в одиночку, до полной отключки.

Утро встретило Максима не радостно. Первое, что он ощутил в момент пробуждения, была дикая головная боль. Он застонал, попытался перевернуться и свалился на пол. Откуда? А пес его знает. Во рту было сухо и мерзко, спину ломило, ноги затекли.

Он смутно осознавал, кто он, но это было все, что он осознавал, в остальном его бесценное «Я» окружал полнейший вакуум.

Максим попытался сосредоточиться и получил новый заряд головной боли, в дополнение к беспрестанному сверлящему мозг гулу. Осознав наличие гула, Максим неожиданно понял, что это не просто гул, это вообще не гул. Это звук его мобильника. Это он разбудил Максима и теперь продолжает трезвонить, причиняя ему невыносимую боль.

«Да что б тебя!» — подумал Максим с новой, не свойственной ему прежде развязностью. Первым его порывом было нащупать источник раздражения и вышвырнуть его куда подальше. Но потом что-то разумное, трезвое шевельнулось в нем, и он решил ответить. С трудом нащупав мобильник, он поднес его к уху и еле проскрипел пересохшими губами вялое «алло».

— Максим Сергеевич, добрый день. Это Ирина Григорьевна.

— Кто? — Максим изо всех сил пытался собраться с мыслями.

— Ирина Григорьевна, домработница ваших родителей.

— А… — И тут Максим вспомнил все. Все, что толкнуло его к бутылке, все, что он так страстно пытался вчера забыть. Гибель родителей, предательство Ани. — Я слушаю.

— Максим Сергеевич, вы простите меня, что звоню вам в такое время, — робко проговорила Ирина Григорьевна, — но я подумала, может, вам помощь нужна? Поминки устроить или прибраться? У Арины Николаевны я сегодня все помыла, мне полиция разрешила, я подумала, может, вам что нужно?

— Да, — медленно проговорил Максим, обдумывая предложение. — Да. Ирина Григорьевна, вы можете приехать ко мне сейчас?

— Да, конечно. Диктуйте адрес.

— Вызовите такси, я оплачу, так будет быстрее, — посоветовал женщине Максим, продиктовав адрес. Ему было необходимо поговорить с кем-нибудь о случившемся. С кем-то, кто его поймет. Например, с домработницей.

Он положил трубку и взглянул на дисплей. Три раза звонила секретарша, потом зам, затем сам генеральный, блин… Еще было с десяток звонков с незнакомого номера, а еще звонки от тещи — не меньше двадцати, начиная со вчерашнего вечера. Ясно. Анька добралась до своих. Перезванивать ей он не стал, а пошел в ванную, чтобы быстро, насколько это позволяло его самочувствие, привести себя в порядок. В одном Ирина Григорьевна была абсолютно права. Он должен организовать похороны. И вызвать из Эмиратов сестру.

Стоя под душем, Максим с тяжелым сердцем думал о том, что надо бы позвонить на работу, объяснить, почему его сегодня нет. Вчера, уходя из офиса, он еще ничего толком не знал, предупредил только, что на работу, скорее всего, не вернется, у родителей неприятности. А сегодня утром было назначено совещание по открытию нового филиала. «Наверное, надо взять отпуск на несколько дней. Только кому бы лучше позвонить?» — подставив лицо под прохладную струю, размышлял Максим. Мысль о том, что придется обсуждать с кем-то чужим случившееся, его ужасала. Наверное, лучше звякнуть секретарше. С ней можно не церемониться, коротко изложить ситуацию, а уж она передаст руководству.

Так он и сделал. Включив кофемашину, Максим набрал Дашин номер.

— Добрый день, Максим Сергеевич. Где вы? Вас с самого утра Никольский ищет.

— Здравствуйте, Даша. Сегодня меня не будет, и скорее всего не будет дня три. Вчера у меня погибли родители…

— Какой ужас! — воскликнула Даша, но тут же спохватилась, Максим не приветствовал на работе лишних эмоций. — Извините, Максим Сергеевич, примите мои соболезнования.

— Спасибо. И предупредите, пожалуйста, Никольского и Лушина, я позвоню им, как только смогу.

— Конечно, Максим Сергеевич, я все сделаю.

Вот так.

А потом пришла Ирина Григорьевна. В темном костюме, собранная, с полными сочувствия глазами.

— Добрый день. Проходите, пожалуйста, — пригласил ее в комнату Максим. — Садитесь. Ирина Григорьевна, в Следственном комитете мне сказали, это вы нашли родителей. Расскажите, что там было, вчера я как-то не сообразил расспросить полицию.

— Ну, конечно, такой шок, — согласилась женщина. — Только зачем вам все эти подробности? Лучше такого не знать, — скорбно покачала она головой.

Но Максим уже собрался и теперь точно знал, как ему быть, что делать и чего он хочет. Хочет правды и чтобы поймали преступников, и он со своей стороны был намерен проследить, чтобы следствие шло как положено, и разумеется, помочь по мере сил.

— Ирина Григорьевна, я должен знать всю правду, и лучше услышать ее от вас, знакомого человека, чем в Следственном комитете. Так что не стоит меня щадить, расскажите все, как было. — Голос Максима звучал твердо.

И Ирина Григорьевна его послушалась, но вот услышанное от нее заставило Максима усомниться в том, что ему надо было знать эти подробности.

— А топор почти сразу нашли, возле помойки, рядом с каким-то бомжом. Я как раз вернулась в квартиру, рассказать полиции о том, что Павел Сергея Борисовича по утрам в офис возит. Шофер его. Сразу забыла об этом сказать. И слышала, как молодой полицейский начальнику про топор рассказывал.

— Они мне ничего не сказали.

— Так, наверное, разглашать не хотят до конца следствия, — успокоила его Ирина Григорьевна.

— Или хотят по-тихому на этого бомжа все спихнуть, — резко возразил ей Максим.

— А вы думаете, это не он? — с сомнением спросила домработница.

— Конечно, нет. Вчера меня настойчиво расспрашивали о том, не было ли у родителей врагов, не угрожал ли им кто-нибудь. Когда я ответил, что нет, стали расспрашивать, какие в нашей семье имеются семейные реликвии или особые ценности. Я тогда не понял, к чему они клонят. Теперь ясно. Раз родителей пытали, значит, речь идет не о простом ограблении.

— Ну, Сергей Борисович был человек известный, вряд ли они так просто дело закроют, — робко предположила Ирина Григорьевна.

— Вряд ли, — кивнул Максим. — Если только это не был заказ и на них никто не надавит.

— Так это же ограбление. Я сама с майором квартиру осматривала. Пропали почти все драгоценности Арины Николаевны.

— Пропала лишь часть побрякушек, и то не самая ценная, — возразил Максим. — Никто еще толком ничего не знает, что это было и кто это сделал. Ладно, что сейчас гадать. Ирина Григорьевна, вы сказали, что привели квартиру родителей в порядок?

— Да.

— Хорошо. Я собираюсь вызвать сестру, а ее квартира сейчас сдана в аренду, очевидно, им придется остановиться у родителей. И возможно, мне понадобится ваша помощь с похоронами, я пока не очень хорошо представляю, что от меня потребуется.

— Да вы не волнуйтесь. Сейчас похоронные бюро хорошо работают, не то что раньше, — поспешила успокоить его домработница. — Все подскажут, объяснят и с документами помогут. За деньги, конечно. И с кладбищем. Вы на каком хоронить будете, на Смоленском, рядом с Аглаей Игоревной?

— Да, наверное. — Максима от таких простодушных вопросов опять начало потряхивать, и снова появилось желание выпить.

— Ну, тогда надо будет взять с собой в похоронное бюро свидетельство о том, что место вам принадлежит, — корочка такая, там и место указано, — а потом на кладбище съездить обо всем договориться. А еще отпевание заранее заказать. Вы ведь в храме отпевать будете?

— Да. Наверное.

— Да вы не переживайте. Я вам помогу. Если хотите, вместе можем поехать, — по-матерински участливо предложила Ирина Григорьевна.

— Да нет. Спасибо, — очнулся Максим. — Я справлюсь. А если что, позвоню, посоветуюсь. Вы извините, что я вас сюда вызвал, но с утра я что-то…

— Все в порядке, и не надо извиняться, — остановила его Ирина Григорьевна. — Может, вам по дому помощь нужна? — спросила она, оглядывая не слишком опрятную гостиную.

— Нет-нет. У нас есть женщина. Она приходит два раза в неделю прибираться. — «У нас», поймал себя на слове Максим.

Нет, теперь не у нас, а у меня. Больше никаких «нас» нет и быть не может. А Анькины шмотки надо будет упаковать и отправить к теще с курьером. И чем раньше, тем лучше. И кстати, женщину эту, что убираться приходит, Максим совсем не знает, так, видел пару раз мельком. Ее Анька нанимала, а у Максима даже номера ее телефона нет. Так что придется дождаться ее ближайшего визита и уволить, оставлять в квартире Анькиных шпионов он не собирается.

Ирина Григорьевна ушла, а Максим снова уселся на диван, собираясь с силами, прежде чем позвонить сестре. А еще лучше ее мужу, Валерию. Уж пусть он сам как-то подготовит Машку и мягко, осторожно ей все преподнесет.

А потом, наверное, нужно будет связаться со Следственным комитетом. Побеседовать с этим, как его? Ему же давали вчера визитку, — припомнил Максим и пошел в спальню искать вчерашний пиджак. Оказалось, «этого как его» звали Авдеев Станислав Дмитриевич, и был он майором. Ну вот. С ним и следовало побеседовать.

— Добрый день, Максим Сергеевич. Проходите.

Майор Максиму не понравился сразу. Вежливый, речь культурная, в модном костюмчике, лицо холеное, как у чинуши из мэрии. Такой руки марать не станет, костюмчик лишний раз не помнет. А состряпает красивое дельце, свалит все аккуратненько на бомжа, отчитается перед начальством, премию еще наверняка получит и с женой на море, отдыхать.

— Слушаю вас, — участливо проговорил майор.

— Вчера, когда мы с вами беседовали, я был слишком потрясен случившимся, а потому не задал ни единого вопроса о ходе следствия, да и вообще, честно говоря, плохо соображал.

— Разумеется, — понимающе кивнул майор, чем вызвал еще большее отвращение у Максима. Сволочь двуличная, еще сочувствие изображает!

— Так вот, — не выдавая чувств, продолжил Максим. — Мне стало известно, что вчера вы обнаружили на месте преступления орудие убийства.

— Пока не получены данные экспертизы, я бы не был столь категоричен, но предполагаю, что так оно и есть.

— Значит, у вас уже есть подозреваемый? — стараясь держать себя в руках и не выдать голосом кипящее внутри раздражение, поинтересовался Максим.

— Подозреваемый — да. Но у меня нет уверенности, что этот человек имеет отношение к смерти ваших родителей, — осторожно ответил Станислав Дмитриевич. Он вообще был осторожен в выражениях и знал цену словам. — Я вчера уже спрашивал вас, но возможно, от полученного шока вы не смогли как следует обдумать мои вопросы, а потому я спрошу еще раз. Максим Сергеевич, не было ли у ваших родителей неприятностей, возможно, им кто-то угрожал? Или вдруг возникали скверные предчувствия, или в последнее время вы не замечали в поведении ваших родителей ничего необычного? Может, какая-то нервозность, неожиданно поменявшиеся планы? Вдруг наметилась какая-то срочная поездка или всплыл какой-то давний знакомый, — предлагал варианты майор.

— Нет. Ничего такого не было.

— О семейных реликвиях и ценностях я уже спрашивал, не так ли?

— Так. И ничего такого у нас нет. Все семейные реликвии, какие уцелели после революции, были проданы в дни блокады.

— До революции ваша семья занимала в обществе видное положение?

— Да. Моя прапрабабка была фрейлиной, а прапрадед министром двора, — чуть раздраженно проговорил Максим, но вовремя спохватился. — Простите. Нервы на пределе, любая ерунда из себя выводит. — Нельзя давать волю эмоциям. Нельзя. Человек, не умеющий владеть собой, ничего и никогда не добьется в жизни. Эмоции помешают ему здраво мыслить, объективно оценивать ситуацию, реагировать. Одним словом, всегда и везде надо принимать решения умом, а не сердцем. Вот он один раз в жизни послушался этого самого сердца и в конечном итоге получил. Анька сразу не понравилась родителям, и мама просила его хорошенько обдумать свой выбор, не спешить со свадьбой. Но он, ослепленный «страстью» молодой идиот, не послушался, и вот результат. Стало так больно и горько, так тяжело от навалившихся на него несчастий, что Максим не удержался и, проявив презренную слабость, тяжело вздохнул, потер лицо ладонью, словно стараясь стереть навалившуюся тоску.

Станиславу Дмитриевичу парня было жалко. Впрочем, какой он парень? Мужчина. Чуть младше, чем он сам. И, тем не менее, в одночасье потерять обоих родителей — это тяжелый удар для любого. Еще вчера успешная, благополучная семья перестала существовать. А ведь у Панова даже детей нет, если бы были, он бы не чувствовал себя так одиноко. Хорошо хоть женат. Майор с сочувствием взглянул на бледного, с глубокими синими тенями на лице человека. Панов поймал его взгляд и тут же постарался взять себя в руки. Молодец. Сильный парень, не рохля, не размазня. Не пропадет, с уважением и симпатией заключил майор.

Собраться Максиму помог полный мнимого сочувствия взгляд майора. Ему стало стыдно за то, что не сдержался и показал этому двуличному, продажному менту свою слабость. Ну уж нет! Сопли распускать он будет дома, а сейчас надо хоть что-то выяснить. Но майор его опередил:

— Возможно, у вашего отца были неприятности на работе, финансовые проблемы? Конфликт с компаньонами?

— Ни о чем таком мне не известно. Но если это поможет следствию, я попытаюсь выяснить.

— Поможет. Только будьте осторожны. Постарайтесь сделать это ненавязчиво, между прочим. Мы со своей стороны эту версию тоже проверим, — пообещал майор. У него не было оснований подозревать младшего Панова в убийстве родителей, а потому он счел возможным проявить определенную откровенность в разговоре.

— Значит, вы считаете, что тот, кто издевался над родителями перед смертью, пытался выбить из них какую-то важную информацию?

— Возможно.

Следственный комитет Максим покидал с твердой уверенностью, что добросовестного расследования не будет. Он не доверял таким сладкоголосым деятелям, как этот лощеный майор с замашками модного адвоката.

Март 1918 г. Тобольск

Легкая невесомая вьюга с еле слышным шелестом и свистом проносилась вдоль высокого дощатого забора «Дома свободы». Притихший, укрытый потемневшим, колючим от недавних оттепелей снегом Тобольск жался к теплым печам, кутался в шали и тулупы, ждал настоящей весны, мечтал встряхнуться, выбраться из тесных домов на зеленый простор, на жаркое солнышко. Уже поселилась в сердцах обывателей тихая необъяснимая радость, какая прокрадывается по весне даже в самые очерствелые сердца, бередит, беспокоит, томит смутными ожиданиями. И лишь обитатели «Дома свободы», бывшего Губернаторского дома, были мучимы совсем другими предчувствиями, подавлены и растеряны.

Приходилось расставаться с преданными, давно знакомыми людьми, беспокоиться за их судьбу и за свою. И за судьбу России. Позорный Брестский мир потряс императора, ужаснул императрицу и все их окружение. Темный ужас, хаос захватил Россию, и не было у них средств спасти ее. А тут еще солдатские комитеты. Солдаты охраны, начитавшись революционной литературы, совершенно переменились к своим пленникам, демонстрировали невозможные грубость и хамство. Глухая, удушливая злоба окружала царственных пленников, клубилась внутри дощатого забора, наполняла печалью глаза и тяжестью души.

Но было Прощеное воскресенье, и была служба, и храм, полный нежного пения, и чудесный запах свечей и ладана, и наполнялись сердца любовью и светом, легче становилась ноша и светлее лица.

Только эта радость и осталась семье с тех пор, как пришло из Петрограда известие о разгоне Временного правительства и приходе к власти большевиков. О, как круто повернулась действительность с приходом этого известия, как бурно выплеснулась на семью бывшего самодержца ненависть, нет, не народная, — жители Тобольска жалели изгнанников, посылали им гостинцы, крестились в тех редких случаях, когда видели их идущими в храм, вставали на колени, плакали. Солдатский комитет, вот кто был настоящим гонителем. Солдаты охраны, едва услышав о смене власти в столице, с ужасающей, никем не ограничиваемой ненавистью обратились к семье, стремясь унизить, притеснить, каждой малостью задеть утратившего власть, беззащитного перед ними бывшего Российского самодержца, его высокомерную супругу и их детей, раздражающе вежливых, простых в обращении, кротких, светлых и, видимо, оттого еще более ненавистных.

О как рьяно они взялись за установление «равенства» в «Доме свободы», потребовав, чтобы Николай Второй снял погоны, а получив решительный отказ, постановили перевести все семейство на солдатский паек. И пришлось подчиниться. Поскольку по решению комиссара Карелина из казны теперь оплачивались только солдатский паек, отопление дома и электричество. Остальное царственные пленники оплачивали из личных капиталов, но и тут имелось ограничение: в месяц тратить не более шестисот рублей. И пришлось расстаться с преданными, ставшими почти родными людьми, последовавшими за семьей в ссылку. Уволить большую часть прислуги. И не потому горевали, что не могли обойтись без этих людей, а потому, что обрекали их и их семьи на нищету и голод. Где им, дворцовым слугам, найти заработок в новом пролетарском Тобольске? А в феврале, не зная, как еще притеснить, чем задеть кротких и смиренных узников, взяли солдаты охраны да и разломали ледяную горку, которую дети вместе со своим учителем Пьером Жильяром и его величеством посреди двора построили. И еще тоскливее, еще скучнее стали дни, из развлечений за высоким забором только и остались, что колка и распилка дров.

А тут еще новая напасть. Из Омска прибыл отряд солдат с комиссаром Дуцманом с требованием передать им царственных пленников, чтобы препроводить их в Омск для суда и казни. Да, отовсюду теперь доносились крики и вопли с требованием казнить Кровавого царя Николашку. И обидно это было и ранило до слез, ибо не кровавым он был, а смиренным и кротким, и людей своих любил и страну. И жизнь за нее готов был отдать, а его кровавым называют, казни его требуют за преступления. Неужто же он таким плохим царем был, таким уж негодным?

— Смилуйся над нами, Господи!

Из дневников Пьера Жильяра

(4 марта 1918 года)

«Сегодня воскресенье на Масленице. Все в полном веселье. Под нашими окнами проезжают туда и обратно сани. Звон колокольцев, бубенчиков, звуки гармоник, песни… Дети грустно смотрят на всех этих веселящихся людей. С некоторого времени они начинают скучать, и их тяготит заключение. Они ходят кругом двора, окруженного высоким сплошным забором. С тех пор как их гора разрушена, их единственное развлечение — пилить и рубить дрова.

Наглость солдат превосходит все, что можно вообразить; ушедших заменили молодыми, у которых самые гнусные замашки.

Их Величества, несмотря на жгучую тревогу, растущую со дня на день, сохраняют надежду, что среди верных им людей найдутся несколько человек, которые попытаются их освободить. Мы неоднократно настаивали перед Государем, чтобы держаться наготове на случай всяких возможностей. Он ставит два условия, которые сильно осложняют дело: он не допускает ни того, чтобы семья была разлучена, ни того, чтобы мы покинули территорию Российской империи. Государыня говорила мне однажды по этому поводу: «Я ни за что на свете не хочу покидать России, так как мне кажется, что если бы нам пришлось уехать за границу, это значило бы порвать последнюю нить, связывающую нас с прошлым; мне кажется, что это прошлое погибло бы безвозвратно».

Тревожно, тревожно было в бывшем Губернаторском доме.

— Евгений Степанович, — тихим голосом обратился к полковнику Кобылинскому Николай II, отводя командира отряда особого назначения, несшего охрану пленников, к окну кабинета, — у меня к вам просьба, и не пустячная.

За окном уже стемнело, небольшой костер возле караульных отбрасывал на вытоптанный снег двора и на дощатый забор трепещущие красные отсветы, свежий, по-весеннему влажный ветер качал ветви деревьев. Николай Александрович, осунувшийся, потемневший от навалившихся на семью невзгод, как завороженный смотрел сквозь стекло на трепещущее пламя.

Начальник царской охраны вытянулся по стойке смирно, хотя уже не было на нем погон, солдатский комитет постановил их снять, и формы на нем тоже не было, и командиром он числился постольку-поскольку, с трудом удерживая в повиновении разболтавшихся, разнузданных караульных, и только ради пленных не покидал свой пост, из последних сил стараясь защитить их от хамского произвола. А ведь когда-то, еще совсем недавно, солдаты эти были отборным лейб-гвардии полком, преданным государю Императору. Но вот приехал из Петрограда в сентябре семнадцатого года комиссар Панкратов. Занялся с солдатами грамотой и прочими хорошими предметами, а между делом освещал разные политические вопросы. И так хорошо у него дело пошло, что вместо того, чтобы стать социал-революционерами, как их учитель, солдаты прямиком обратились в большевистскую веру. И возненавидели семью бывшего самодержца лютой ненавистью, желая немедленно установить на земле всеобщие равенство и справедливость, и воплощали свои желания в безобразных хамских выходках.

— Я всегда к вашим услугам, Ваше Величество.

— Евгений Степанович, я хочу просить вас взять на хранение часть драгоценностей, которые нам позволили увезти с собой из Царского. Хранить их в этом доме становится все опаснее и ненадежнее. — Голос императора звучал как всегда тихо и ласково, и глаза смотрели на полковника с глубокой бездонной печалью. — Участь наша становится все более неопределенной с каждым днем, а потому я прошу вас об этом одолжении. Если с нами что-то случится, передайте шкатулку и наши с Алексеем шпаги и кинжалы Марии Федоровне или кому-то из семьи, кому будет возможно.

— Ваше Величество…

— Нет-нет, Евгений Степанович, мы очень хорошо все обдумали с Аликс, так будет надежнее. Ну, а если Господь смилуется над нами и пошлет нам избавление, вы всегда сможете вернуть нам шкатулку. — Тень улыбки, с которой Николай II произнес последнюю фразу, не оставила у полковника сомнений, что по крайней мере в собственное избавление Государь давно уже не верит. — Вы сможете выполнить нашу просьбу?

— Я делаю все возможное, Ваше Величество.

— В числе прочего я передаю вам Малую корону Ее Величества, сохраните ее, Евгений Степанович, очень вас прошу. Она более чем все прочие сокровища дорога нам с Аликс. Ею она короновалась на царство. — При этих словах на глаза опального Императора навернулись слезы.

— Обещаю сделать все, что в моих силах, — твердо, по-военному ответил полковник.

Николай с глубокой благодарностью взглянул в осунувшееся лицо полковника, окинул взглядом поседевшие за последний год виски, седую полоску усов и, обняв его, от переполнявшей сердце теплоты и благодарности расцеловал его трижды, по христианскому обычаю, словно уже прощаясь.

Шкатулка была не велика по размеру, но изрядно тяжела, и к тому же еще к ней прилагались завернутые в мешковину шпаги и упакованная в вату и папиросную бумагу корона. Как пронести это мимо караула? Было поздно, все солдаты охраны, кроме постовых у ворот, уже спали. Кто сегодня в карауле? Если эти крикуны из комитета, дело плохо, могут и досмотреть. Но, на счастье полковника Кобылинского и Их Императорских Величеств, в карауле в эту ночь стояли Сорокин с Демидовым, ребята добродушные, верные сердцем данной царю присяге и в глубине души сочувствовавшие пленникам, хотя и они не стали бы в открытую вставать на их защиту. Времена пошли нынче такие, что за лишнее словцо могли и к стенке поставить по законам большевистского правительства. А кому умирать охота?

Евгений Степанович оделся, застегнул пальто, поправил шапку и, прихватив чемодан с саквояжем, вышел на завьюженный двор. К ночи опять похолодало, и растаявшие днем на весеннем жарком солнышке проталины прихватило ледком. Полковник не спеша двигался по посыпанной опилками дорожке к воротам, где ежились в шинелях караульные.

Завидев начальство, они вытянулись по стойке смирно, хотя и с ленцой, честь отдавать не стали. Да и не положено одетому теперь в гражданское платье полковнику под козырек брать.

— Ну, что, все спокойно? — строго взглянув в глаза часовым, поинтересовался для порядку Евгений Степанович.

— Так точно, — гнусаво ответил Сорокин, который третий день ходил простуженный с сильным насморком.

— Шли бы вы, Сорокин, в караулку отлеживаться. Пусть сегодня вместо вас Мишутин подежурит.

— Ага. Пойдет он, как же, — хрипло ответил Сорокин и смачно высморкался в снег, отчего полковник испытал приступ отвращения и едва сдержался, чтобы не прикрикнуть на караульного и не назначить лишний наряд. Но все же сдержался, не прикрикнул, потому как не то сейчас время, а даже совсем наоборот, пожелал Сорокину скорейшего выздоровления и беспрепятственно покинул территорию «Дома свободы».

Нести чемодан к себе, в дом Корнилова, где полковник квартировал вместе с охраной, было неразумно и опасно. Куда же его девать среди ночи? Их надо куда-то пристроить хотя бы на время.

Клавдия Михайловна! Она не квартирует с остальной свитой, потому что не так давно прибыла в Тобольск с письмами для их Величеств. И Евгений Степанович, круто развернувшись, направился на квартиру госпожи Битнер, которая в последние дни присоединилась к их маленькому кружку и согласилась по просьбе императрицы, в память о своем прежнем занятии учить царевен и наследника русскому языку, литературе и математике. До революции Клавдия Михайловна руководила женской Мариинской гимназией в Царском Селе.

Думая о Клавдии Михайловне, Евгений Степанович оживился, настроение его исправилось, и даже необходимость побеспокоить ее в столь поздний час его не смутила.

Добравшись до дома госпожи Битнер, к счастью, она квартировала на первом этаже, полковник взобрался на хрупкий, по-весеннему ненадежный сугроб и тихонько постучал в окно.

Тонкие белые занавески качнулись, и в окне показалось встревоженное лицо Клавдии Михайловны. Увидев полковника, она побледнела, молча кивнула в сторону ворот.

— Что стряслось? Что-то с наследником, с семьей? — Ее голос взволнованно дрожал, а на милом нежном лице застыло выражение испуга.

— Нет-нет. Вернемся скорее в дом, пока меня никто не увидел, — поправляя на Клавдии Михайловне сползший с плеч пуховый платок, попросил полковник.

Клавдия Михайловна, строгая, собранная, словно бы и не ложилась до его прихода, стояла возле стола с замершим от дурных предчувствий лицом и ждала объяснений.

— Простите меня ради бога за столь поздний визит, — ставя на стол саквояж и снимая шляпу, проговорил Евгений Степанович, — но дело не терпело промедлений. Вот здесь драгоценности императорской семьи, здесь оружие Государя и наследника. Мне только что их вручили, и я, признаться, побоялся нести их к себе на квартиру. Учитывая настроения в рядах солдат охраны, я могу быть в любой момент смещен, арестован, а комнаты мои обысканы.

— Конечно, конечно, я все понимаю, — поторопилась успокоить его Клавдия Михайловна.

Полковник плохо видел ее лицо в бледном, неверном сиянии луны, льющемся из наполовину зашторенных окон, но свет он сам просил не зажигать.

— Вы можете все оставить у меня. Вот только куда бы их спрятать? Хозяйка приходит убирать комнаты и может проявить любопытство.

Почти до рассвета искали они подходящее место и не придумали ничего лучше, чем спрятать сверток с оружием под матрас, а шкатулку в сундук и запереть его. Саквояж полковник оставить так и не решился, после настойчивой просьбы императора во что бы то ни стало сберечь корону он не рискнул бы расстаться с нею и на миг.

— Авось пронесет, — перекрестилась Клавдия Михайловна. — Хозяева люди порядочные, может, и обойдется, — устало вздохнула она, провожая Евгения Степановича.

А он, выйдя на ночную улицу, дошел до угла и остановился в раздумье. Он не имел никакого представления, как быть дальше. Ничего не оставалось, кроме как идти к себе. Но пока шел, он придумал, что ему делать с короной, теперь нужно было дождаться утра, а пока что он спрячет ее под половицы, авось Господь милосердный не попустит завтра бунта среди охраны и он благополучно осуществит свой план.

На следующий день, проверив караулы и выставив на дежурство самых надежных людей, он, не сказав никому ни слова, исчез и вернулся лишь спустя сутки.

А вскоре докатилась до Тобольска большевистская власть. Застучали копыта за высоким дощатым забором, заскрипели сани. Замелькали кумачи. И оживилась тихая тобольская жизнь. Вслед за первым отрядом из Омска прибыл отряд, посланный большевистским правительством Екатеринбурга, и тоже с требованием выдать им царскую семью. Екатеринбургский отряд был меньше, хоть и горластее, а потому был изгнан из Губернаторского дома вон.

И пошла в Тобольске новая жизнь. Разогнали в городе местную земскую и городскую управы, переизбрали Совет, и полетели из Омска и Екатеринбурга наперегонки телеграммы председателю ВЦИК Свердлову с требованием перевести царскую семью из Тобольска, чтобы не сбежали по весне.

Неспокойно было в Губернаторском доме, хоть и не знали его обитатели ни о телеграммах, ни о сжимавшемся вокруг них кольце, но чувствовали угрозу.

А потому выносили из дома доверенные люди царские драгоценности, те, что невозможно было бы утаить от новой власти. Вынес чемодан с бриллиантами дворецкий Чемодуров, укрыла часть сокровищ игуменья женского Иоанновского монастыря, спрятал в храме бесценное оружие семьи Романовых и царские драгоценности священник отец Алексей Васильев. Так что когда в апреле месяце появился в «Доме свободы» комиссар Яковлев, дабы этапировать царственных узников в Москву на суд, а фактически в Екатеринбург на расправу, основная часть семейных ценностей уже была передана надежным людям, и после расстрела царской семьи лишь малая толика досталась их палачам.

7 июня 2018 г. Санкт-Петербург

Полина Сурмилина сидела над большой картонной коробкой и разбирала дар, поднесенный их районной библиотеке родственниками недавно почившей Аглаи Игоревны Болотниковой. Отчего покойная распорядилась подарить книги именно их библиотеке, было не ясно, в числе читателей она никогда не значилась. Но заведующая библиотекой Антонина Ивановна сочла неприличным отказываться от подношения, в конце концов, если что-то не пригодится на абонементе, девочки могут забрать это домой.

— Ох, и не знаю, зачем нам новые поступления? — рассуждала она, проводив родственников усопшей. — Читателей с каждым годом все меньше, все электронные книги читают. Того и гляди закроют нашу библиотеку, а нас всех сократят. Ладно, Полина, разберите, пожалуйста, коробки, составьте опись, а там посмотрим, что делать.

И вот Полина, сидя за книжными стеллажами в дальнем углу библиотеки, разбирала подарки. Полное собрание сочинений Толстого, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Чехова в практически идеальном состоянии. И издание хорошее на белой качественной бумаге. В прежние годы самые востребованные авторы. Школьники с пятого по десятый класс осаждали прежде библиотеки, а теперь? Кому они нужны? Но Полина обожала книги, а потому бережно составляла их в стопочки на столе, не забывая вносить в список выходные данные и количество томов.

В следующей коробке обнаружились сочинения зарубежных классиков. Их Полина также занесла в опись. А вот в третьей коробке оказались поистине бесценные книги. Полина даже ахнула.

Перед ней лежал роскошный том. «Царствующий Дом Романовых». У Полины даже дыхание прервалось от восторга. Книга напечатана в год празднования трехсотлетия Дома Романовых и повествует об истории его царствования. Полина нежно провела ладонью по тисненому корешку и раскрыла книгу. Особый стиль печати, специальный, старинный русский шрифт, заказные иллюстрации, выполненные в Париже! Обложка художника Шистера. Отпечатано в Скоропечатне А. Левенсона в Санкт-Петербурге. Особый шик и изыск изданию придавали стилизованные зарисовки, заставки и концовки, выполненные Николаем Самошкиным. Восторг!

Полина просидела над книгой не меньше часа, пока Антонина Ивановна не позвала всех пить чай. Пришлось отложить бесценный фолиант и отправляться в подсобку. Ничего, теперь эти книги достояние библиотеки, и Полина сможет читать их хоть каждый день. Благо посетителей по нынешним временам у них кот наплакал. Если бы не школьные экскурсии и уроки литературы, проводимые к юбилеям различных авторов в библиотеке, они бы вообще зачахли.

После чая Полина с трепещущим сердцем продолжила разбор коробки.

А это что, французский? Так, так. Полина прекрасно знала язык, а потому без проблем перевела название книги: «Как воспламенить в мужчине любовь. Советы искушенной». Гм. У нее руки зачесались от нетерпения. Ей, как старой деве, ну, может и не совсем деве, но уж точно засидевшейся в девках неудачнице, подобные советы были бы кстати. Особенно от искушенной француженки, даже если она и жила лет двести назад. Времена, как известно, меняются, а люди нет. Выходных данных на титульном листе не было, так же как и на авантитуле. Ни года выпуска, ни названия издательства. Полина была заинтригована. Может, книга рукописная? Полина бережно перевернула страницу. Нет, пожалуй, все-таки печать. Хотя шрифт очень необычный. Возможно, какое-то редкое дорогое издание, может даже заказное. Полина не была букинистом или антикваром, она просто любила книги и работала в библиотеке, потому что не смогла найти лучшего места по окончании университета. Кстати говоря, окончила она вовсе не библиотечный или архивный, а исторический факультет. Но такова уж была ее неказистая судьба, что работать ей пришлось не в НИИ или музее, а в районной библиотеке.

Впрочем, что Бога гневить, ей здесь очень нравилось. Уютно, спокойно, всегда есть что почитать, нервы в порядке, ответственности никакой, хлопот тоже. Вот еще бы зарплата побольше… Здесь Полина еще раз вздохнула. Но вспомнила о книге и почувствовала незнакомый волнительный холодок, пробежавший по спине.

Удивительная книга, таинственная и необыкно-венная!

— Полина, как у тебя дела, много осталось? — раздался из-за стеллажей чуть рокочущий голос Антонины Ивановны. — Есть что-нибудь интересное?

И Полина, сама не зная, зачем и почему, захлопнув книгу, сунула ее себе под попу.

— Да, вот в этой коробке очень интересные старые книги, а вот здесь классика. Состояние идеальное, — не вставая с места, показывала Полина. Но Антонина Ивановна не расположена была вникать в содержимое коробок.

— Очень хорошо, — кивнула она, мельком взглянув на аккуратные стопочки. — Полина, у нас завтра запланирован урок с шестиклассниками из семьсот восемьдесят второй школы, я сама собиралась проводить, а сейчас вспомнила, что у меня номерок к врачу. Вы сможете меня подменить?

— Ну, разумеется. А что за тема? — обрадовалась Полина. Обычно она ненавидела эти уроки. Распинаться перед сопляками, которые зевают тебе в лицо или исподтишка сидят в своих гаджетах, удовольствие небольшое, но чувство стыда за сокрытое казенное имущество требовало хоть как-то загладить сей неприглядный поступок.

— Чехов, я вам оставлю примерный план урока, — обрадовалась Антонина Ивановна. — Ну, ладно, не буду мешать. Заканчивайте. — И ее плотная, грузная фигура скрылась за стеллажами.

Полина торопливо вынула из-под себя фолиант и поспешила в подсобку, служившую сотрудникам и гардеробом и буфетом одновременно, и спрятала заветный том в сумку. «Я возьму ее только на время», — утешала себя Полина, терзаемая неумолимым бичом всех интеллигентных людей — совестью.

— Полюнь, что так рано? — раздался из комнаты мамин голос, едва Полина преступила порог квартиры. — Ты что, забыла в магазин зайти?

Забыла. Конечно, забыла, опуская на тумбочку в прихожей сумку, вздохнула Полина.

— Доча, у нас же ни молока, ни хлеба.

— Прости, мама, сейчас сбегаю, — стараясь скрыть досаду, ответила Полина. — Только книжку выну, взяла на работе почитать.

Такое случалось часто, и маму подобное заявление насторожить не должно. В любом случае она не сможет ее прочесть, разве что тисненое название, да и то, учитывая витиеватость шрифта, вряд ли. Мама у Полины ослепла. Глаукома, что б ее! Слава богу, мама успела доработать до пенсии, прежде чем полностью потеряла зрение, иначе им бы пришлось еще сложнее в материальном плане. Полинина мизерная зарплата позволяла разве что с голоду не умереть, не более. Так что мамина пенсия, а на пенсию она ушла в должности завлабораторией, была им очень кстати.

Иногда Полина задумывалась: а как бы им жилось, не потеряй мама зрение? Может, тогда Полина смогла бы выйти замуж, создать семью, потому что мама, которая от всей души хотела дочери счастья и мечтала о внуках, не цеплялась бы за нее так отчаянно, хотя и бессознательно. Не боялась бы остаться одна. Не была бы так зависима и беспомощна. Полина вздохнула и отогнала бесполезные, глупые, несправедливые мысли. В ее неустроенности виновата лишь она сама. Глупая, пугливая, закомплексованная идиотка. Ведь предлагала же ей Алиса Семенова перейти на работу преподавателем в Академию тыла и транспорта. Уговаривала!

— Полина, да ты что! О чем тут думать? У нас девяносто процентов мужиков на десять процентов баб. Хочешь препода выбирай, хочешь слушателя. Это же офицеры! Они Академию заканчивают, у них перспектива! Генеральшей станешь. Да у нас все замуж выходят, и кривые, и косые, и тупые. Всех разбирают, уж можешь мне поверить.

Но Полина испугалась девяноста процентов мужчин в военной форме, кирзовых сапогах, с большими перспективами и осталась сидеть в районной библиотеке с Антониной Ивановной и Инной Яковлевной. Без перспектив, без денег, зато в тишине и покое. И без мужчин. Потому как в их библиотеку мужчины моложе шестидесяти не заглядывали, а другой возможности познакомиться у нее не было, потому что из-за мамы она посещала лишь продуктовые магазины и аптеки.

До заветной книги Полина добралась лишь перед сном.

Она закрыла дверь в комнату, включила настольную лампу, достала из ящика стола большущий русско-французский словарь, уселась за свой старенький письменный стол и — здесь ее сердце пропустило от волнения один удар — открыла книгу.

Прежде чем вчитываться в заковыристый текст, Полине захотелось просмотреть названия глав и рассмотреть многочисленные, яркие, проложенные папиросной бумагой иллюстрации.

Иллюстрации были странные. Не в смысле исполнения или сюжета, а в смысле воздействия на нее.

Например, на первой картинке была изображена соблазнительно изогнувшаяся женщина с пышными белокурыми волосами, в алом, напоминающем греческие туники одеянии. Она как вспышка пламени выделялась на темном фоне. Полина присмотрелась — то ли это был лес, то ли сад, но определенно что-то растительное за спиной женщины угадывалось. Ничего пошлого или откровенного в картинке не было. Женщина даже не была обнажена. Но Полина вдруг ощутила, как по коже пробежали мурашки, а от пристального взгляда нарисованной красотки она покраснела, настолько бесстыдным и откровенным он был.

Полина поспешила перевернуть страницу. Но на прочтении заглавия сосредоточиться не удалось, и она перелистнула следующую страницу в поисках иллюстраций. Теперь та же блондинка стояла к ней спиной, не то на краю башни, не то на краю обрыва, и искоса через плечо смотрела Полине прямо в глаза с чарующей, но какой-то порочной улыбкой, словно манила в полет.

Полина почувствовала, что ее губы приоткрываются в такой же зовущей улыбке, наливаются страстью, становятся пухлее. Ресницы томно опустились на глаза, а вся она словно налилась невидимой силой. Боже, просто мистика! — усмехнулась самой себе Полина. Но и усмешка эта была исполнена неги и томности.

Полина листала книгу и чувствовала, как наливается неведомой ей искусительной силой, даже грудь ее округлилась, увеличилась, соски налились и стали выпирать из бюстгальтера. Да что же это такое? Полина не выдержала, вскочила со стула и подбежала к зеркалу. На нее смотрело ее обычное отражение. Русые волосы, подстриженные каре, зеленые глаза, ресницы, нос, рот, шея. Все как всегда. Пожалуй, только румянец на щеках не обычный, а какой-то горячечный.

— Вот ведь дурочка, — усмехнулась Полина. — Нафантазировала, напридумывала.

Она вернулась за стол и прочла следующее: «Улыбайся легко, губ не размыкая, и улыбка твоя должна нести тайну, а глаза страсть. На кавалера смотри издали, коротко, словно стрелу пускаешь. Обожги взглядом. Пообещай. Обмани. Когда подойдет и заговорит, в глаза прямо не смотри, лишь искоса из-под ресниц, бросай кроткие взгляды. Кротость притягивает, откровенность отпугивает. Тайна — главное оружие женщины».

— Экая невидаль! — фыркнула Полина. — Только где ее взять, тайну, когда ты сплошная проза? — заправляя за ухо жиденький прямой локон, проворчала она.

«Ходи плавно, ступай шагами мелкими, скользящими, плавно изгибай стан и покачивай бедрами. Не выставляй напоказ свои прелести, лишь дразни, обещай многое, имея малое».

— Вот это про меня, — взглянув на свой скромный бюст, заметила Полина.

«Назначая свидание, будь осторожна, репутация женщины хрупка, как хрустальная чаша, и так же безвозвратна». Чушь. «Свидание должно достаться кавалеру лишь после долгих ухаживаний, мук неизвестности, ревности и преодоления препятствий, лишь тогда оно принесет сладость обоим и станет достойной наградой». Гм.

Полина протянула руку, чтобы перевернуть страницу, но она не переворачивалась. Попробовала подцепить ноготком. Опять не вышло. Может, на книгу что-то пролили и страницы слиплись? Но передний обрез был в идеальном состоянии, позолота свежа, и на ней не виднелось ни единого пятнышка. Полина внимательно осмотрела книгу. Склеилось никак не меньше десяти страниц. Возможно, их склеили намеренно? В книге скрывается чья-то любовная тайна? Полина почувствовала, как любопытство мелкими мурашками пробегает по коже.

Недолго думая, она взяла тоненький нож для разрезания бумаги и как можно аккуратнее разделила страницы. Первая, вторая, третья, четвертая, и лишь между пятой и шестой страницами она обнаружила небольшой плоский конверт из плотной бумаги, пожелтевший, с темными пятнами, но без каких-либо пометок. Ни адресата, ни отправителя на конверте указано не было. Конверт был заклеен, но ничего нащупать в нем Полине не удалось. А может, там нет никакого письма, а, к примеру, насыпан ядовитый порошок? — вдруг испугалась Полина. А может, приворотное зелье, учитывая тематику книги? Впрочем, яд в тематику тоже укладывался.

Она еще раз внимательно осмотрела конверт. Определить, насколько он стар, не получалось. Полина не имела ни малейшего представления, как выглядит, например, пергамент или бумага шестнадцатого века. Посидев еще немного, она решила, что все это глупости и плод ее воспаленной фантазии. Часы показывали второй час ночи, а потому голова, очевидно, работала уже с проворотами. На всякий случай Полина осторожно понюхала конверт, тихонько потрясла, прислушиваясь, и, ничего не услышав, смело взялась за нож для разрезания бумаги. Осторожно вскрыла конверт, и на стол выскользнул тоненький сложенный пополам листик рисовой бумаги, исписанный бисерным почерком с изящными завитушками. Обращения на письме не было.

«Ну, слава богу, не отрава», — выдохнула с облегчением Полина, взглянув в глаза коварно усмехающейся блондинке. На развернутой перед Полиной иллюстрации она, облаченная в черный плащ, шла среди могил по ночному кладбищу. Очевидно, эта картинка и навела Полину на мысль о ядах и приворотных зельях.

«Белладонна, собранная в полнолуние на кладбище, истолченная кость почившей юной девы, капля крови младенца…»

Дальше Полина читать не стала, точно, рецепт приворотного зелья. Гадость какая! Она отодвинула подальше книгу с коварной обольстительницей и взяла в руки листок, выпавший из конверта.

Французский? Нет, не только. По-французски был написан лишь первый абзац. Затем следовали немецкий и английский. Последний абзац был написан, судя по всему, на латыни. Полина владела французским и английским, средневековую латынь они изучали на первом и втором курсах. Разумеется, она уже все забыла, но со словарем перевести сумеет.

Что же это такое? От листочка веяло старинной тайной.

— Поля, ты что, еще не спишь? — раздался из-за двери обеспокоенный голос мамы. — Ты что, плохо себя чувствуешь? Заперлась… Поля?

— Извини, мам. Это я так, случайно, — поднимаясь со стула, поспешила успокоить ее Полина. — Книжку с работы интересную принесла, вот и зачиталась.

— Поль, тебе же завтра на работу, не выспишься, — попеняла ей мама. — Ложись уже, завтра дочитаешь.

Пришлось подчиниться. Мама все равно не отстанет. Переодевшись в ночную рубашку, Полина аккуратно сложила в конверт листочек, конверт положила в книгу, на цыпочках, неслышно ступая по ковру, подошла к книжному шкафу и засунула книгу на самый верх. Мама хоть и ослепла, но, тем не менее, проявляла удивительные бдительность, ловкость и смекалку в деле присмотра за Полиной.

Может, потому Полина до сих пор и не замужем? Лучше бы мама, чем за ней следить, училась самостоятельно ходить по городу, в магазины и аптеки. И не потому, что Полине это сложно, а потому, что, изображая из себя беспомощную жертву обстоятельств, она все крепче и крепче привязывала к себе дочь, сужая не только свой мир, но и мир Полины до четырех стен их скромной двухкомнатной квартиры. Полина всхлипнула в подушку от жалости к себе, но испугавшись, что мама услышит, подавила в себе и слезы и жалость. Даже этого она себе не могла позволить! Начав жалеть Полину, мама бы в конце концов плавно перешла на жалость к себе, и Полине пришлось бы до утра уверять маму, что она ей не в тягость, что она ее очень любит, никогда не бросит, что они всегда будут вместе, и прочее в том же духе. А потом мама счастливая пойдет спать, а Полина с больной головой на работу. Лучше уж и не начинать.

— Ну вы подумайте, какие книги редкие! Дорогущие, наверное, — рассуждала за послеобеденным чаем в библиотеке Инна Яковлевна. — Даже удивительно, что они не в букинистический отнесли, а нам подарили. Могли бы неплохие деньги выручить.

— А может, им эти копейки не нужны, — пожала плечами Антонина Ивановна. — Видели, на какой они машине приехали? — Полина согласно кивнула. Дарители приезжали на новеньком белом внедорожнике «Мерседес». — Для таких людей хлопот от этого предприятия больше, чем выгоды.

— Ну, не знаю, — с сомнением проговорила Инна Яковлевна. — К тому же у нас их и читать-то некому. Кому нужны книги на французском или немецком?

— Ну почему же. Сейчас многие языки знают и свободно читают в подлиннике, — заметила Полина.

— Да, но к нам такие читатели не заглядывают, — густо намазывая «свердловскую» булочку маслом, заметила Инна Яковлевна. Ни она, ни Антонина Ивановна за фигурой не следили. Им обеим было уже за пятьдесят, обе были замужем, имели взрослых детей, а Антонина Ивановна так и внуков. Полина тоже за диетой не следила. Не потому, что не боялась потолстеть, а потому, что уже махнула на себя рукой. Кому есть дело до ее фигуры? Никому.

Хотя сегодня утром, когда она спускалась в лифте, произошло что-то странное.

На четвертом этаже в лифт вошел сосед. Полина его знала, он с семьей уже года четыре как въехал в их дом. Соседу было около сорока, он был подтянут и довольно хорош собой, жена у него тоже была женщина ухоженная и, можно сказать, красивая. До сих пор он никогда с Полиной не здоровался, обращая на нее внимания не больше, чем на пустое место. Но сегодня, войдя в лифт, уставился так, словно увидел впервые, даже поздоровался, и пока ехали до первого этажа, глаз с Полины не спускал.

Полина с непривычки вся вспотела от смущения, покрылась румянцем по самые ресницы и боялась глаза поднять, чтобы не встретиться взглядом с соседом. Так, взглянула пару раз коротко, проверить, все еще таращится или уже перестал, и снова в пол. А сосед мало того что поздоровался, так еще и, выходя из лифта, пропустил ее вперед, и дверь парадной придержал. Ничего себе!

Полина на улицу выбралась ни жива ни мертва от смущения. И что соседу от нее понадобилось? Отойдя подальше от подъезда, она внимательно себя осмотрела. Нет ли пятна на плаще, или, может, одна туфля у нее красная, а вторая желтая? Впрочем, это уж было полной ерундой. У Полины были единственные туфли, и те черные. Даже лицо осмотрела, вдруг за завтраком кашей перемазалась. Нет, и тут все в порядке. Обычная физиономия, скучная, невыразительная, только очень уж румяная… и взгляд какой-то странный.

Полина присмотрелась к себе. Да нет, показалось. Начиталась на ночь всякой ерунды, вот и мерещится, что в глазах у нее, как у той блондинки, чертовщинка какая-то появилась. Полина убрала зеркальце в сумочку и, едва заметно покачивая бедрами, отправилась в родимую библиотеку.

— Полина, вы же у нас владеете языками, составьте на эти книги карточки, надо распределить их по жанрам в каталоге. А на абонемент, думаю, их выставлять не стоит, — вывела ее из задумчивости Антонина Ивановна. — Лучше заказать стеклянные витрины и туда их, от пыли и читателей подальше.

— Так у нас есть витрины, зачем еще? — отрываясь от сдобы, напомнила Инна Яковлевна.

— Инна Яковлевна, это экспозиционные витрины. В них мы все время обновляем экспозицию. Готовим тематические подборки к праздникам и датам.

— Ах, да. Ну, ладно, пойду довязывать зятю носок на абонементе, — сообщила, поднимаясь, Инна Яковлевна. — Вдруг кто из посетителей зайдет, так я быстренько в ящик уберу, — пообещала она Антонине Ивановне.

А Полина снова вернулась к коробкам с книгами.

Кроме уже осмотренных ею «Советов искушенной» и «Царствующего дома Романовых» в коробке обнаружились Jeremias Gotthel «Die schwarze Spinne» на немецком, 1757 года издания, «Sir Galahad» Alfred Tennyson на английском, Бодлер на французском и Луций Анней Сенека на латыни.

Антонина Ивановна напрасно волновалась. Книг на иностранных языках оказалось вовсе не так много. По сути, всего четыре, а остальные были вполне посильны среднестатистическому читателю даже их скромной библиотеки.

Едва закончив разбор последней коробки, Полина вдруг ощутила невыносимую тоску по дому. А точнее, тягу домой, и не просто домой, а к хранящейся дома тайне, которую ей предстояло раскрыть.

8 июня 2018 г. Санкт-Петербург

— Итак, господа сыщики, — обращаясь к своим молодым коллегами, проговорил майор Авдеев, — на наше с вами счастье, пресса до сих пор не пронюхала про убийство супругов Пановых, но думаю, радоваться нам осталось недолго. А потому предлагаю, не тратя время даром, приступить к активным розыскным действиям.

Денис Рюмин и Никита Грязнов согласно кивнули.

Утро среды выдалось пасмурным, прохладным, совсем не летним, впрочем, как и все утра июня. А потому лейтенанты не были сильно огорчены перспективой очередного рабочего аврала.

— Итак, как следует из отчета, представленного Мартой Львовной, отпечатков преступников в квартире обнаружено не было. Но удалось извлечь генетический материал из тела изнасилованной Арины Пановой, и он… — тут майор сделал едва заметную паузу, — не совпал с образцами, полученными у задержанного Фофанова.

— А может, это его дружок постарался, — не сдержался Денис Рюмин.

— Эту вероятность мы сегодня же и проверим. В комитет вызваны все собутыльники Виктора Егоровича. Думаю, такое решение вопроса должно вас удовлетворить, Денис, — с едва уловимой насмешкой взглянул на подчиненного майор. Тонкость натуры была основной чертой майора, которая напрягала его сослуживцев, оной не отличавшихся. Коллегам Станислава Дмитриевича часто мерещилась насмешка там, где ее не было, и они регулярно не улавливали скрытой в его словах иронии там, где она была. Особенно туго приходилось Денису с Никитой, поскольку именно они чаще всего работали с майором. По какой причине он их так выделял среди прочих сотрудников, не известно было даже самим старшим лейтенантам, но в душе такое предпочтение Станислава Дмитриевича им очень льстило, потому что именно он считался лучшим сыщиком города, и именно ему доставались самые интересные, самые громкие дела. А значит, и продвижение по служебной лестнице под крылом такого начальства могло быть самым быстрым. А к характеру и манерам майора оба лейтенанта давно приспособились и даже перестали трепетать перед ним, а так, лишь побаивались и очень уважали.

— Что у нас с водителем Панова, — майор заглянул в свои записи, — Павлом Барышниковым?

— Я вчера с ним встречался, — наклонился к столу Денис. — Крепкий такой парнишка, двадцать семь лет, служил в армии, имеет среднее профессиональное образование, колледж какой-то окончил, в страховой компании работает четвертый год. Панова возит меньше года, раньше возил его зама, но когда прежний водитель Панова уволился, Барышникова вроде как повысили.

— С этим ясно. А где господин Барышников был вчера утром? Он приезжал за Пановым?

— Нет. Вчера он не приезжал. Как раз накануне к нему бывший сослуживец приехал в гости из Мурманска. Так что Павел еще с вечера отпросился у Панова, взял сутки за свой счет, чтобы с сослуживцем погужбанить. Это он так выразился, — поторопился оправдаться Денис.

— И Панов его отпустил?

— Да. Барышников сказал, что Панов сам хорошо водил машину и, если у Барышникова случались какие-то обстоятельства, без проблем его отпускал.

— Эту информацию нужно проверить в фирме, хотя бы у секретарши Панова. И желательно в их транспортном отделе. Мало ли что этот Барышников наговорить может, — заметил майор. — Ну а что у него с алиби на ночь убийства?

— Так пили они, он и дружок его армейский. Я его видел. Лицо и запах соответствующие.

— Лицо и запах, старший лейтенант Рюмин, к делу не пришьешь, нужны свидетели и доказательства. Задача ясна?

— Так точно.

— Вот и хорошо. Барышникова проверьте самым тщательным образом. В случае с водителем мотивов может быть несколько: месть, заказ, ограбление. Он много времени проводил с Пановым, мог случайно что-то услышать и сделать определенные выводы. К тому же водитель — человек, хорошо знакомый супругам, позвони он им в дверь под благовидным предлогом, его бы впустили, — продолжал размышлять майор. — Опять же, сослуживец Барышникова может быть соучастником убийства. По мнению экспертов, преступников было двое. Вот что, Денис, работайте с Барышниковым осторожно, не вспугните. На прямой контакт старайтесь не выходить, а я его на завтра вызову, посмотрю, что он за человек, заодно возьму подписку о невыезде.

— А мне что делать? — вытянул шею Никита Грязнов.

— Ищите свидетелей и выясните, с кем близко общались супруги Пановы, и главное, кто часто бывал у них дома. Я займусь рабочим окружением покойных, — решил Станислав Дмитриевич. — Ну что, добры молодцы, по коням?

День прошел в хлопотах. Полиция выдала разрешение на погребение, и Максим был вынужден весь день заниматься похоронами. Все это время он старался думать о том, чем занимается, отстраненно, как о работе. Заполнить бумаги, выбрать гробы, венки, цветы, заказать службу. Зарезервировать зал, заказать меню для поминок. Известить знакомых, родственников, коллег отца и матери. Тут ему на помощь пришли тетя Лена, мамина подруга, и Юрий Петрович, старинный друг отца. Они взяли на себя оповещение общественности, и Максим был избавлен от многочисленных объяснений и соболезнований. Они поступали лишь в виде СМС. От генерального тоже, с предложением взять недельку за счет отпуска. Максим с благодарностью согласился.

А еще безостановочно трезвонили теща, тесть и Анька. Последняя бомбила его эсэмэсками. Но Максим хранил упорное молчание. Надо будет позвонить Ирине Григорьевне и попросить ее об одолжении, собрать Анькины вещи и отвезти их по адресу. И чем скорее, тем лучше, а то задолбит звонками. Женушка Максима отличалась завидным упорством и настырностью.

Звонила сестра, вся зареванная, с дрожащим от слез голосом, вот тут Максим дал слабину и сам едва не разревелся, пришлось парковать машину и радоваться, что стекла затонированы и никто его не видит. После разговора с Машей и подробного обсуждения обрушившегося на них несчастья, а заодно обстоятельств смерти родителей, снова захотелось напиться. Счастье, что еще дел было по горло, надо было торопиться на кладбище и в храм.

Вечером Максим добрался до дома голодный, измотанный и, войдя в свою просторную пустую квартиру, вновь ощутил острый приступ тоски и боли. Но скучать ему пришлось недолго.

Сперва приехала Ирина Григорьевна, а затем нагрянули бывшие родственники. Тесть, теща и Анька. Только тут он вспомнил, что у них имеется запасной комплект ключей. Надо же такого дурака свалять! Но горевать по этому поводу было уже поздно.

— А! Дома зятек! — напустилась на него прямо с порога теща Нина Романовна. — Отдыхаешь? Мерзавец! Думаешь, раз деньги есть, можешь как угодно над женой издеваться, что за нее некому заступиться? Это же надо, абсолютно голой из дома выгнать, без копейки денег! Сволочь ты настоящая! А мы к нему как к родному относились, я, как последняя дура, всем рассказывала, как Ане с мужем повезло. Какой он добрый, да умный, да заботливый. Хорош заботливый! Ну, ничего! Ты теперь не перед нами, ты теперь перед судом и полицией отвечать будешь! Аня, а ты не стой, как побитая собака! Это и твой дом, половина квартиры тебе по закону принадлежит, и все, что здесь имеется. И вообще, мы теперь с тобой поживем, чтобы он не мнил себя барином.

За спиной тещи стоял угрюмый тесть, молча кивая при каждом слове супруги. Анька стояла за спиной родителей и смотрела на Максима с наглым насмешливым вызовом, из чего он сделал вывод, что правды о вчерашнем происшествии она родителям не сказала.

Он сегодня дико устал, был измотан морально и физически, и разборки с бывшими родственниками были ему сейчас совершенно не нужны. Но как от них избавиться? Никак.

— Что ж, половина квартиры, разумеется, по закону принадлежит вашей дочери. Так же как и половина долга по ипотеке, которую я ежемесячно выплачиваю за квартиру, — недрогнувшим голосом сообщил Максим.

— Какой еще такой ипотеки? Ты же говорил, что купил квартиру, что она в собственности? — выдвинулся вперед тесть.

— В собственности, пока я исправно выплачиваю ипотеку, — согласился Максим.

— Ну, вот и выплачивай, а Ане достанется выплаченная половина, как пострадавшей стороне, к тому же ипотека на тебя оформлена, — нашлась теща, и Анька ей одобрительно кивнула.

— Разумеется, — согласно кивнул Максим. — Но думаю, что суд, выслушав показания любовника вашей дочери, с которым я вчера застукал ее в постели и, кстати сказать, успел заснять на телефон, — тут Максим несколько приврал, ничего он в припадке бешенства на телефон не снял, а зря, — решит вопрос иначе, и выплаченная половина достанется мне.

— Чего? Ты что придумываешь? Тебе как не стыдно! — припустила с новой силой теща. — Ах ты мерзавец бессовестный!

— Да как же это вам не стыдно? — раздался у них из-за спины чей-то тихий укоризненный голос.

Максим уже и забыл, что Ирина Григорьевна в соседней комнате собирает Анины вещи. Ей он, конечно, ничего не объяснял, просто просил помочь. И вот теперь Ирина Григорьевна ангелом-спасителем появилась в гостиной.

— У человека такое горе, родители умерли, он целый день похоронами занимался, а вы? Как только не совестно? Что удивляться, что дочь у вас выросла такой… не буду называть, чтобы самой не позориться.

Тихие укоризненные слова Ирины Григорьевны произвели впечатление. Теща удивленно заткнулась. А тесть, нахмурив лоб, озадаченно поинтересовался:

— У кого родители умерли? Аглаю Игоревну уже две недели как похоронили.

— Вы даже этого не знаете? — взглянув на Аньку, спросила Ирина Григорьевна. — Да, вот это жена! У Максима Сергеевич вчера родители погибли, он целый день похоронами сегодня занимался, а вы?

— Не понял. Как погибли? Когда? Ты почему нам не сказала? — обернулся тесть Дмитрий Алексеевич к дочери.

— Не сказала, потому что не знала, — огрызнулась Анька, но тут же спохватилась: — Видимо, для него такие мелочи значения не имеют, раз он жене не счел нужным сказать.

— Когда же они погибли? — не повелся тесть.

— Вчера утром их обнаружили в квартире убитыми, — коротко ответила Ирина Григорьевна, взглянув на Максима. — А не сказал Максим Сергеевич ничего, потому что, как я понимаю, придя домой в неурочное время, в надежде на поддержку близкого человека, нашел вашу куклу в постели с чужим мужиком. А то, что он ее из квартиры вышвырнул, так правильно сделал, надо было еще врезать разок.

Максим был Ирине Григорьевне благодарен, сам он эту тему обсуждать не хотел, а скандал ему был противен, но и как отделаться от Аньки с родителями достойно, он тоже не представлял.

— Та-ак, — протянул тесть. Надо отдать должное, Дмитрий Алексеевич был мужиком честным, порядочным, добродушным и с принципами. Услышанное ему явно не понравилось. — Вырастила вертихвостку, — обернулся он к жене. — А с тобой мы дома поговорим, — пообещал он Аньке. — Опозорила семью, а потом еще и дураками выставила? А ты, Максим, прости нас, прими соболезнования. Никаких судов и дележки квартиры не будет.

— Дима!

— Пап, ты вообще, что ли?

— А ну цыц, курицы! Я вам посужусь, — прошипел он жене и дочери. — Прости, Максим, я бы очень хотел с родителями твоими проститься. Хорошие были люди, но теперь совестно даже на кладбище появляться. — И он повернулся к двери.

— Вот я тут вещички собрала, — выкатывая в гостиную два огромных чемодана и сумку, сообщила Ирина Григорьевна. — Здесь конечно не все, шубы, сапоги и прочее не поместилось, но я обязательно в ближайшее время привезу.

— Спасибо вам, но никакой спешки нет, — поблагодарил ее, едва сдерживаясь, Дмитрий Алексеевич, было видно, что ему не терпится побеседовать с женой и дочерью. — А ну вон отсюда, и чтобы больше не смели человека беспокоить, и ключи сдайте от чужой квартиры, — прошипел он им, толкая в спины. Анька хотела было что-то возразить, но встретившись с отцом взглядом, прикусила язык.

— Спасибо, Ирина Григорьевна, — от души поблагодарил Максим, едва за Анькой с родителями закрылась дверь.

— Да что вы, Максим Сергеевич! — полным сочувствия голосом ответила Ирина Григорьевна. — Если бы я раньше знала, что тут у вас творится, я бы еще не так их встретила, а точнее, проводила. У меня у самой дочь, но все равно скажу, до чего же девки наглые и распутные пошли! Тьфу! А вы не расстраивайтесь. Беда она всегда как катализатор, всех на чистую воду выводит, и плохих и хороших. А вы молодой, красивый, найдете себе другую, получше и покрасивее.

Максим согласно кивнул. Конечно, найдет. Не из-за Аньки он так расстроился, а из-за предательства. Именно в тот единственный в жизни момент, когда ему понадобилась ее помощь, поддержка… А, да что там говорить! Плюнуть и забыть. Права домработница.

— А что, если нам попить чайку? — прервала его задумчивость Ирина Григорьевна. — Я булочек сегодня утром напекла с корицей, ваших любимых. Пойдем?

— Давайте, — с удовольствием согласился Максим. Уж лучше чаю выпить, чем коньяком наливаться в одиночестве, с горечью рассудил он.

— Знаете, — помешивая ложечкой сахар, осторожно заметила Ирина Григорьевна, — я уже многое пережила в жизни, и хорошего, и плохого, и хочу вам сказать, Максим Сергеевич, что жизнь очень милосердна. И она всегда дарит людям утешение, так или иначе, но оно приходит. Вы, конечно, никогда не забудете родителей и будете скучать по ним, но со временем боль станет не такой острой, а затем перерастет в светлую грусть. А что касается вашей личной жизни, то возможно, ваша жена оказала вам большую услугу. Пока нет детей, расстаться всегда легче. Я уверена, очень скоро все у вас наладится. Вот увидите. У хороших людей всегда все налаживается. Как в сказке. — И она улыбнулась. — Правда-правда. И бабушка ваша в это верила. Она была очень сильной женщиной. Столько интересного про себя рассказывала! Мы ведь часто с ней вместе дома оставались, когда ваши родители на работу уходили. И она частенько предлагала мне чайку попить, а за чаем о себе рассказывала. Удивительная женщина.

— Да, бабушка была удивительной, — согласно вздохнул Максим. Если бы она была жива, ему было бы легче. Она бы его поддержала.

— Да. А завещание ее мы с Ариной Николаевной исполнили. Все книги собрали, и они с Сергеем Борисовичем их отвезли в библиотеку.

— Книги? — удивился Максим. — Какие книги? И куда их мама с папой отвозили?

— Вы не знали? — удивилась Ирина Григорьевна. — Аглая Игоревна завещала часть своих книг, классиков в основном, передать в дар районной библиотеке на Васильевском острове.

— Классиков? В библиотеку? Зачем? И в какую? Она же, насколько я знаю, никогда в библиотеки не ходила, у нее своих книг было много.

— Я тоже, честно говоря, очень удивилась. Да и библиотека на Васильевском острове. Она там и не жила никогда. Да и среди книг, признаться, несколько было очень старых, наверняка дорогих. Я еще удивилась, что Арина Николаевна так легко согласилась их подарить.

— Ну, это как раз понятно. Раз бабушка так хотела… — пожал плечами Максим, а потом добавил: — Спасибо вам. Вы очень меня поддержали. Пока Маша не приехала, мне, собственно, даже и поговорить не с кем о случившемся.

— А друзья как же?

Максим вздохнул.

— Нет. Это не совсем то. — Он покачал головой. — Я не могу никому о случившемся рассказывать. Просто не могу.

Ирина Григорьевна ушла. А Максим снова остался один в пустой квартире. И снова ему стало пронзительно одиноко, а в голову полезли тоскливые горестные мысли, и опять ему захотелось напиться. Перед глазами то и дело вставало жуткое видение — мама и папа с перерубленными шеями. Мама, такая утонченная, ироничная! Сколько себя помнил Максим, она всегда, несмотря на внешнюю строгость, любила посмеяться, и смех у нее был звонкий, девчоночий. Какими веселыми бывали их семейные посиделки! И папа в мамином присутствии всегда отбрасывал свою деловую суровость, становился мягче, проще, моложе. И хотя родители всегда много работали и не нянькались с ним, а может, наоборот, поэтому он очень ценил их общество. А теперь они мертвы, и выясняется, что какой-то маньяк пытал их, а потом убил топором. Не выстрелом, а варварски, дико, топором. Максим вдруг представил, как над ним медленно заносится топор, как опускается лезвие и он понимает, что сейчас настанет конец, мучительный, болезненный, неотвратимый. Он и сам не заметил, как оказался возле бара, а рука его уже тянулась к текиле, коньяк закончился еще вчера.

— Нет. Так можно в алкоголика превратиться, — сказал сам себе Максим. — Сейчас еще десять вечера, надо продержаться хотя бы до двенадцати, а там уже и баиньки. А завтра купить снотворное в аптеке. Наверняка оно мне пригодится. И кстати, — останавливаясь перед зеркалом в спальне, добавил он, — надо перестать разговаривать с самим собой.

Он устроился в гостиной перед телевизором, отыскал какой-то фильм и попытался всмотреться в него.

Как все вдруг рассыпалось в их благополучной безоблачной жизни? Словно сглазил кто. И бабушка перед смертью все о каких-то напастях говорила. Ну, с бабушкой вообще все ясно, она сама себя залечила. Легла зачем-то в больницу, хотя самочувствие было хорошее, и еще и приговаривала, что не хочет, чтобы у них неприятности из-за нее случились. Завещание какое-то оставила, распоряжения особые.

И тут Максим впервые задумался об обстоятельствах бабушкиной смерти. Когда она умерла, он был занят на работе, в больнице ее не навещал, так, позванивал, поболтать минутки три, задать дежурный вопрос о самочувствии, не особо вслушиваясь в ответы. Он не ожидал, что бабушки внезапно не станет. А когда она умерла, был очень удивлен, расстроен такой скоропостижной кончиной, но все же не настолько, чтобы слишком много думать о случившемся. Бабушка была старенькой, все бабушки рано или поздно умирают. Вот мама — та да. Очень переживала, плакала и все время говорила, что этого не должно было случиться, что надо провести расследование, наверняка ее неправильно лечили, сделали не тот укол. Папа ее утешал, но по части расследования не поддерживал, и уж тем более таким планам противился персонал больницы. Старушка умерла, и делу конец.

А теперь выясняется, что бабуля какие-то книги библиотеке завещала. Да еще и на Васильевском острове. Почему там? Бабушка всю жизнь прожила в центре города. Родители жили на Петроградской стороне, он тоже. Странно это все. Да и еще, судя по рассказам Ирины Григорьевны, бабушка подарила среди прочего какие-то ценные старинные книги.

У нее была богатая библиотека, и некоторые книги принадлежали семье еще с начала девятнадцатого века, а может, и раньше. Зачем же она завещала их какой-то районной библиотеке? Как странно.

А ведь этот противный холеный майор спрашивал Максима о странностях.

И, пожалуй, бабушкина смерть и ее завещание можно было отнести к этим самым странностям. Если бы бабушка пребывала в старческом маразме или была склонна к эксцентричным поступкам, тогда бы это завещание удивления не вызвало. Но бабушка до самой смерти пребывала в здравом уме и твердой памяти и склонностью к причудам не отличалась. А следовательно, в ее поступке был смысл. Какой?

Максим убрал звук у телевизора и попытался припомнить подробности своих последних разговоров с бабушкой и маминых комментариев случившегося.

Почему он прежде был так равнодушен к собственной семье? Вот все, что ему говорила Анька, он всегда выслушивал внимательно, какую бы ерунду она ему ни рассказывала. Чего бы ни просила, к просьбам жены он всегда был неизменно внимателен. А когда бабушка просила его заехать к ней в больницу, потому что у нее плохие предчувствия, он почему-то отмахнулся, сказав, что она себя накручивает и что они еще на ее свадьбе погуляют. Погуляли.

А ведь действительно, бабушка все время намекала, что из больницы ей не выйти. Максим отмахивался, считая эти разговоры обычным желанием пожилого человека привлечь к себе побольше внимания. Но ведь бабушка никогда не изводила их пустыми капризами и вообще не была склонна к излишней сентиментальности. Бабушка Аглая Игоревна была человеком суровым и сдержанным, она пережила блокаду, сталинские репрессии и перестройку, и область предчувствий, интуиции, предположений и сомнений ей была чужда.

Максим все больше начинал тревожиться.

«Наверное, я просто себя накручиваю, но все же с бабушкиной смертью что-то было не так. Нет, эксгумировать тело я, разумеется, не буду, но хоть поговорить с врачами я обязан», — решил он. И хорошо бы расспросить Ирину Григорьевну, что мама думала о смерти бабушки. Разумеется, она не стала бы обсуждать подобные проблемы с прислугой, но вдруг Ирина Григорьевна что-нибудь да слышала?..

Апрель 1918 г. Тобольск

— Константин Иванович, вы понимаете, какому риску вы подвергаете себя, принимая на хранение этот сверток? Я, разумеется, даю вам слово офицера, что о вашем участии в этом деле не узнает ни одна живая душа, и все же я обязан вас предупредить.

Полковник Кобылинский пытливо всмотрелся в лицо своего собеседника. С Константином Ивановичем Печекосом он был знаком с самого прибытия в Тобольск, и Константин Иванович и его брат Александр Иванович неоднократно помогали царственным изгнанникам чем могли, посылали продукты, книги, поддерживали их свиту. И вот теперь, после отъезда Их Величеств в Екатеринбург, именно к нему обратился Евгений Степанович с просьбой укрыть часть ценностей царской семьи, оставлять их у Клавдии Михайловны дольше он не желал. Держать их у себя было опасно, слишком уж близок он был к узникам, слишком раздражал комиссаров и солдат Отряда Особого назначения. Приходилось искать надежных людей, передавать на хранение до тех пор, пока не кончится эта большевистская вакханалия.

— Не беспокойтесь, Евгений Степанович, мы завтра же со своим пароходом вывезем их в Омск, — успокоил полковника известный на всю Сибирь пароходовладелец, купец и честнейший человек с безупречной репутацией Константин Иванович Печекос. — Место, где все будет укрыто, я сообщу вам, как договаривались, пришлю с сообщением надежного человека.

Константин Иванович без всяких усилий поднял тяжелый чемодан и, пожав на прощание полковнику руку, отбыл.

Это дело сделано, за эту часть ценностей можно было не волноваться. Да и игуменья скорее умрет, нежели выдаст. Отец Алексей был не так надежен, слишком уж очевидна его связь с семьей, надо будет подыскать подходящее место для сокрытия доверенных ему ценностей, озабоченно размышлял Евгений Степанович, меряя шагами комнату.

— Извините, Евгений Степанович, ушел ваш гость? — заглянула в комнату Клавдия Михайловна.

— Ах, простите меня ради бога. Задумался, — улыбнулся хозяйке полковник. — Да. Все в порядке. Хотя бы часть груза мне удалось снять с ваших хрупких плеч.

— Не беспокойтесь, я рада быть полезной Их Величествам, особенно теперь, в суровую годину испытаний. А еще этот несуразный переезд свиты из дома Корнилова, — накрывая на стол, вздыхала Клавдия Михайловна. — Сегодня целый день переносили вещи, расставляли мебель. Теснота ужасная. Как они, бедные, там теперь поместятся? Настенька Гендрикова была вынуждена уволить свою горничную. Да и какие теперь горничные, места едва хватает, чтобы свиту разместить. Евгений Степанович, как вы думаете, для чего это понадобилось собрать всех в одном доме? Прежде хотя бы фрейлинам и князю Долгорукому разрешалось свободно выходить в город и посещать Губернаторский дом, а теперь и их под арест посадили. За что? Почему?

— Не знаю, — мрачно покачал головой полковник Кобылинский. — Это решение комиссара Яковлева. Мне теперь никто ничего не объясняет, и знаю я не больше вашего, Клавдия Михайловна.

— Но ведь большевики не собираются… Ведь семье не грозит… — Клавдия Михайловна несколько раз начинала и никак не могла закончить своего вопроса.

— Нет-нет, что вы, — поспешил заверить ее полковник. — Ничего подобного. Просто это еще одна попытка унизить, оскорбить. Проявление их классовой нетерпимости.

Трудно было сказать, успокоили его слова Клавдию Михайловну или нет, поверила она им? Сам Евгений Степанович не верил.

13 (26) апреля 1918 г. Тобольск

Предрассветная тьма окутывала возки, на которые в спешке, кое-как грузили багаж. Княжны с бледными, встревоженными лицами наблюдали за погрузкой, императрица, собранная, осунувшаяся, давала последние наставления Татьяне. Доктор Боткин, напоследок осмотрев захворавшего наследника, простился с ним и, прихватив саквояж, поспешил вниз по лестнице.

Бывшего самодержца, Александру Федоровну и Великую Княжну Марию увозили в Москву. Ольга, Татьяна, Анастасия с доктором Деревенько оставались до выздоровления Алексея, у которого после случайного падения и вследствие гемофилии отказали ноги.

Все было погружено, отъезжающие полностью одеты, теперь последние слова и объятия, и пора в путь.

— Прощайте, Евгений Степанович, — обняв полковника, проговорил Николай дрожащим от волнения голосом. — Берегите наследника и девочек. Я очень рассчитываю на вас. — И добавил едва слышным шепотом: — Не забудьте моего поручения. Если с нами что-то случится, передайте все любому из членов семьи.

Ответить толком Евгений Степанович не успел, вошел комиссар Яковлев, и он лишь кивнул Государю.

Исчез за воротами последний возок, в доме наступила печальная тишина.

— Петр Андреевич, — подошел к гувернеру наследника полковник, — мне нужно с вами переговорить, дело крайне важное.

Пьер Жильяр, Петр Андреевич, как называли его в семье, был преданным Государю человеком. И вместе с полковником, дворецким Чемодуровым и писарем Его Величества Кирпичниковым помогал выносить из дома ценности, составлял описи, искал доверенных людей. Теперь, после отъезда Государя и свиты, из посвященных они остались вдвоем.

— Слушаю вас, Евгений Степанович, — подошел к нему Жильяр, привычно поправляя пышные усы.

— Государь с государыней отбыли и вряд ли вернутся. Как только наследник выздоровеет, увезут и его. Что дальше ожидает семью, остается только гадать, да и наша с вами судьба весьма туманна.

— К чему вы клоните, Евгений Степанович?

— Сейчас о местах хранения сокровищ известно ограниченному кругу лиц. Сами хранители знают лишь о порученной им части сокровищ. Вся картина полностью известна вам, мне и Государю, — очень обстоятельно объяснял свою мысль Евгений Степанович. — Учитывая зыбкость нашего положения, не будет ли надежнее доверить тайну сокровищ лицу, полностью преданному Императорской семье и долгу и не подвергающемуся опасности. А возможно, и нескольким лицам. Кругу посвященных. Возможно, разделить между ними сведения о хранении царских сокровищ. И лучше, если лица эти будут находиться как можно дальше от Тобольска. Что вы об этом думаете?

— Что ж, в этом есть смысл. Как вы справедливо заметили, наше с вами будущее крайне зыбко, нельзя поставить порученное нам дело в зависимость от нашей жизни или смерти. Давайте найдем хранителя тайны. Человека, которому мы сможем доверять. Человека, преданного Их Величествам. У вас есть такой на примете? — вскинул взгляд на полковника Жильяр.

— До Февральской революции и назначения в марте семнадцатого года комендантом Александровского дворца и до высылки из Царского Села Августейшей Фамилии я был простым боевым офицером, поэтому малознаком с окружением Их Величеств. Так что я полностью полагаюсь на ваш выбор и ваше мнение.

— В таком случае я должен подумать. К тому же надо решить, как передать доверенному лицу сведения. Мне это представляется делом рискованным, — задумчиво проговорил Жильяр.

— Согласен. Но тянуть с этим вопросом не стоит.

Они пожали друг другу руки, словно заключив договор, и полковник, кивнув на прощание Жильяру, поспешил покинуть комнаты семьи.

Но ничего они предпринять не успели. Самочувствие Алексея Николаевича улучшилось, и его вместе с сестрами решили переправить в Екатеринбург. С ними отправился и Жильяр. Отряд Особого назначения был расформирован за ненадобностью, часть солдат отправили сопровождать Великих Княжон и наследника в Екатеринбург, остальных передали в распоряжение Совета. Полковник Кобылинский был освобожден от занимаемой должности, в Екатеринбург его не взяли.

Все, что успели они сделать с Петром Андреевичем Жильяром, это составить список возможных доверенных лиц в Петрограде, которым можно было доверить тайну царских сокровищ. Но тайну того, где он укрыл Малую корону Ее Величества, Евгений Степанович никому доверить не решался, даже Клавдии Михайловне, с которой вскорости обвенчался.

О случившейся в Екатеринбурге трагедии Евгений Степанович и Клавдия Михайловна узнали только после занятия Тобольска частями Колчака и начала следствия по делу об убийстве царской семьи.

Тогда же довелось им встретиться и с Пьером Жильяром, который чудом избежал расстрела в Екатеринбурге. Его по прибытии в город отделили от Великих Княжон, и ему, как и няне Александре Теглевой, и баронессе Буксгевден, и учителю английского языка мистеру Гиббсу, пришлось уехать в Тюмень. Но и это не спасло бы их от неминуемой расправы, если бы не наступление белых частей. Выжил и дворецкий Чемодуров, забытый комиссарами в тюремной больнице, сбежал по дороге на расстрел и чудом выжил камердинер Государя Волков.

Разыгравшаяся в Ипатьевском доме трагедия произвела ужасное впечатление на всех тех, кто волей судьбы уцелел, не попал в жернова революции. И теперь, встретившись в Омске, они с горечью и грустью вспоминали павших жертвами красного террора фрейлину Анастасию Гендрикову, камер-лектрису Шнейдер, генерала-адъютанта Татищева, князя Василия Долгорукого, которые до последней минуты оставались верными своему Государю. Всех их без суда и следствия расстреляли глухой ночью, выведя за город на ассенизационные поля. Расстреляли в упор и сбросили в ямы. Расстреляли и как предателей революции матросов с яхты «Штандарт» Ивана Седнева и Климентия Нагорнова, до последнего верно служивших своему Государю.

— Евгений Степанович, а что же теперь делать нам с вами? — дождавшись удобной минуты и отведя в сторону полковника Кобылинского, спросил Жильяр. — Как быть с порученным делом?

— Государь еще в Тобольске распорядился в случае несчастья с семьей передать все ценности Ее Величеству вдовствующей императрице Марии Федоровне или любому члену семьи Романовых, кому это будет возможно, — едва слышно ответил Евгений Степанович.

— Но боюсь, даже с приходом к власти Верховного главнокомандующего мы не сможем этого выполнить. Проезд через всю Россию на юг с таким грузом немыслим, — в ужасе покачал головой Петр Андреевич.

— Согласен. Я думаю, в данный момент нет никакой необходимости рисковать ценностями. Пусть они хранятся, когда сложится подходящая ситуация, мы их переправим адресатам. А кстати, каковы ваши дальнейшие планы, Петр Андреевич?

— Пока что останемся в Омске, подождем, когда смута завершится. А далее постараемся вернуться в Петербург. Госпожа Теглева и мистер Гиббс придерживаются тех же планов.

— Что ж, я тоже полагаю остаться на Урале. А следовательно, срочной надобности что-либо предпринимать по нашему делу нет.

Прошло еще несколько тревожных лет, и вот уже покатилась назад белая волна, теснимая красным половодьем. Назад к берегам Тихого океана, к границам России, она слабела, таяла, испарялась. И вместе с этой волной покидали Россию люди, не видевшие себя в новой жизни, не понимавшие и боявшиеся ее. Покинул Россию мистер Гиббс, отправился в долгий путь Пьер Жильяр, прихватив с собой Александру Теглеву и следователя по особо важным делам Соколова с семьей, того самого, что вел дело об убийстве царской семьи. Долгим кружным путем отправились они в Швейцарию через Харбин и Америку.

А вот полковник Кобылинский остался. Дорого ему обошлось нежелание расстаться с Родиной. Пришлось ему посидеть в концлагерях, даже рождения сына своего не увидел. Пришлось Клавдии Михайловне одной, без него выживать. Но Бог милостив. Не хватало в Красной Армии грамотных кадров, и призвали его в числе прочих офицеров царской армии, кто согласился с новой властью сотрудничать, в армию. Но не в действующую армию, поскольку здоровье Евгения Степановича после старой контузии, ранений и лагерей сильно пошатнулось, а в канцелярию, делопроизводителем. Что ж, и на том спасибо. Кусок хлеба хоть какой, а обеспечен. У семьи крыша над головой. А вскоре его за усердную работу даже повысили до старшего делопроизводителя, и даже до казначея Пятой армии, правда, долго его в армии терпеть не стали, и уже в тысяча девятьсот двадцать первом году отправили в отставку с такими же, как он, бывшими офицерами-белогвардейцами. Отправили на жительство в маленький уездный городишко на Волге, в Рыбинск, поставили на учет в ГПУ. И потекла новая жизнь. Тихая, провинциальная. Подрастал сын Иннокентий. Евгений Степанович устроился на работу статистиком в губернское статистическое бюро. Клавдия Михайловна преподавала иностранные языки на рабфаке, давала частные уроки.

Надежды на возрождение монархии и прежней жизни безвозвратно умерли. О царской семье, расстрелянной в подвале Ипатьевского дома, вслух никогда не вспоминали, и временами казалось, что и вовсе ничего этого с ними не было.

Жили как скромные советские служащие, ходили на работу, на первомайские демонстрации, в кино, читали книги, слушали политинформацию. Не высовывались. А в двадцать шестом году Евгения Степановича сняли с учета в ГПУ.

И все было бы хорошо, но тяготила Евгения Степановича мысль о невыполненном поручении. Хранились на Урале доверенные ему сокровища царской семьи. Не передал он их по назначению. Не сумел. Потому как всех попавших на Урал Романовых большевики зверски истребили, а переправить ценности сперва на юг, а потом за границу уцелевшим членам семьи Евгений Степанович не смог. Так и лежат они в тайниках и схронах, и что с ними будет, если он — главный хранитель — умрет, или ГПУ вдруг начнет охоту за бывшими офицерами царской армии? И вспоминались полковнику их с Пьером Жильяром планы передать тайну на хранение доверенным людям и список, ими составленный, который полковник наизусть выучил, потому как хранить подобные бумаги при новом строе было смерти подобно. Не дай бог найдут, тут же обвинят в контрреволюционной деятельности или шпионом объявят, и все, к стенке.

И вот с такими тяжелыми мыслями жил и работал статистик Кобылинский до самого двадцать шестого года, а едва сняли его с учета в ГПУ, засобирался в Ленинград.

У Клавдии Михайловны, когда она узнала о его планах, только глаза расширились от испуга и руки задрожали, но отговаривать мужа она не стала и вопросов лишних задавать тоже. Только в дорогу помогла собраться.

А задача перед Евгением Степановичем стояла непростая. Ведь в списке Жильяра помимо имен и фамилий были указаны еще и адреса доверенных лиц, разумеется, дореволюционные. Живы ли эти люди? Где теперь их отыскать? А может, самый вопрос об их судьбе будет грозить ему арестом и расстрелом? Всю дорогу до Ленинграда размышлял полковник, как ему лучше за поиски взяться, и ничего толкового не выдумал.

7 июня 2018 г. Санкт-Петербург

На этот раз Полина не спешила домой. Она выполнила все мамины поручения. Зашла в аптеку, съездила к метро за черешней, потому что там дешевле, зашла в «Мясную лавку» за говядиной, потому что там мясо всегда свежее и пахнет натуральным мясом, не то что в гипермаркетах, потом в «Магнит» за сыром, там была акция, и только после отправилась домой.

— Полина, что так долго? Я уже волноваться начала, — попеняла ей мама, забирая покупки. — Иди скорее ужинать, картошка в одеяле, наверное, совсем остыла.

Полина не стала напоминать маме, что именно она надавала ей кучу заданий и что Полина просто физически не могла бы прийти домой раньше.

— Ну, что у вас на работе нового? — спросила за ужином мама.

— Ничего. Все как всегда, — пожала плечами Полина.

— Ты ничего мне никогда не рассказываешь, — тут же обиделась мама. — Я сижу сутками, одна в четырех стенах, мне даже поговорить не с кем, а ты приходишь домой — и «ничего».

Полина закатила глаза. Благо мама ее видеть не могла. Подобные сцены случались раз в неделю и проходили по одинаковому сценарию. Мама скучала и время от времени неосознанно, Полина, во всяком случае, надеялась, что неосознанно, пыталась разнообразить свою скучную жизнь полными драматизма и надрыва скандалами. Начинались они всегда примерно одинаково. Первое время Полина принимала происходящее близко к сердцу, потом привыкла и уже не расстраивалась по пустякам, хотя происходящее ее порядком утомило.

— Мама, у нас был обычный рабочий день. Читателей почти не было, только три пенсионерки, брали любовные романы в мягких обложках, два школьника приходили за программными произведениями, им не хватило в школьной библиотеке. Вот и все. Два раза пили чай. Антонина Ивановна ходила в обед за покупками, потом ходила Инна Яковлевна. Ах, да. Инна Яковлевна довязала правый носок, приступила к левому.

— Прости меня, Полина. Я знаю, я тебя извела своими разговорами, тебе со мной скучно. Но ты могла бы встретиться с подругами, сходить в театр, в кино. Ты молодая, зрячая, весь мир у твоих ног. Я тебя ни в чем не ограничиваю. — На этом месте мама привычно всхлипнула. — Я так всем надоела!

— Не говори ерунды, — одернула ее Полина. — Тебя все любят, у тебя куча подруг, они постоянно тебя навещают, приглашают в гости.

— Ну да. Раз в месяц навещают. А куда я могу поехать? Да и зачем я им? Со мной столько хлопот. То тарелку мимо стола поставлю, то вилку уроню. И тебе приходится со мной ездить. А тебе ведь это неинтересно. Тебе хочется общаться со сверстниками.

— Не говори ерунды. Мне это не сложно, — стараясь держать себе в руках, возразила Полина. — И только позавчера к тебе заезжала тетя Люда.

— Ну да. Заскочила на полчасика.

— Но ведь заскочила. У тебя есть телефон. Ты можешь выходить на улицу, сидеть в парке, тебя учили. Ты можешь ездить в общество слепых, у них часто бывают лекции, концерты, много интересных занятий.

— Сама? Одна? — Теперь в голосе мамы отчетливо слышались слезы. — Свалиться под поезд в метро? Или попасть под машину? Ты же не возишь меня туда, а я бы хотела. Мне так одиноко! — И мама заплакала.

— Мам, я бы с радостью тебя возила, но я работаю. Мы же не можем жить на одну пенсию.

— Я даже в театр теперь не могу пойти.

— Можешь, и я тебя сто раз звала и даже билеты брала.

— Но тебе же с подружками интересней. Что я буду тебе вечер портить, — не сдавалась мама.

— Мам, ну почему портить? Я же спектакль иду в театр смотреть. С тобой он мне так же интересен, как и с подругами. К тому же у них мужья есть, чтобы в театры ходить.

— Ну вот, видишь, это из-за меня ты замуж не можешь выйти. Я всем мешаю. Я никому не нужна.

Полина смотрела на мать и боролась с желанием всыпать ей как следует, как капризному, избалованному ребенку. Да, она, Полина, действительно во многом из-за матери не может устроить свою жизнь. Почти не видится с подругами, никуда не ходит, потому что мама очень капризничает и всего боится. Боится ходить в театры и на концерты, боится оставаться одна дома. Уговаривает Полину встретиться с подругами, но стоит назначить встречу, как маме в этот день вдруг становится плохо, и Полине приходится встречу отменить, ведь мама сама даже неотложку вызвать не способна, хотя спокойно может набрать номер телефона любой из подруг. А если к Полине заходит в гости Ксюша или Настя, она не дает им спокойно пообщаться, занимая бесконечной беседой о своих проблемах и болячках. Так девчонки в последнее время стараются заходить к ней на работу. Ну и кто во всем этом виноват?

Даже мамины подруги стали от нее уставать. Пока они еще терпят ее причуды, но надолго их, вероятно, не хватит, и тогда Полинина жизнь превратится в ад.

— Что ты молчишь? Я права, да? Права?

— Нет, конечно, — твердо заверила Полина и принялась утешать маму как маленькую. Все-таки что ни говори, а это ее мама. Она ее вырастила, воспитала, можно сказать, одна. Да. Можно сказать, потому что папы почти никогда с ними не было.

Полина долго не вспоминала отца. Наверное, до тех пор, пока мама не ослепла. Это было эгоистично и несправедливо. Ведь папа был хорошим и очень ее любил, и не его вина, что сперва мама, а потом и Полина его предали, разлюбили и… выгнали. Да, Полина до сих пор помнит, как в один прекрасный день папа, вернувшись с гастролей, — он был музыкантом в небольшом малоизвестном оркестре, — нашел у входной двери чемодан с вещами, которые мама заранее собрала и выставила за дверь.

— Все, с меня хватит, — категорично заявила она. — Это не жизнь, и это не семья. Можешь отправляться к своим любовницам.

— К каким? — с укоризной спросил отец.

— К любым. Которых у тебя в каждом городе страны по три штуки, — безапелляционно заявила мама и захлопнула дверь.

Полине тогда было тринадцать, а маме тридцать шесть, и возможно, она надеялась, что еще достаточно молода, чтобы устроить свою жизнь, создать такую семью, какая ей виделась в мечтах. Увы, мамины мечты не оправдались, и хотя она никогда эту тему с Полиной не обсуждала, сама Полина часто задавала себе вопрос, не жалеет ли мама о том, что сделала?

Сама Полина о разводе родителей не жалела. Во всяком случае, до последнего времени. Молодость эгоистична. Ее больше волновали собственные проблемы и собственная будущая счастливая жизнь, в которой она ни в коем случае не повторит ошибки родителей. Она и не повторила. Наделала своих. И счастливой жизни у нее тоже не сложилось. Она была безнадежной, сдавшейся неудачницей. Еще худшей, чем ее родители. Эта мысль, так незаметно прокравшаяся в Полинину голову, хоть и была не нова, но как-то вдруг очень четко и ясно оформившись, неожиданно заставила Полину испытать такую тоску и боль, что вместо того чтобы утешать маму, она вдруг сама разревелась навзрыд и вся в слезах убежала к себе. И даже заперлась на задвижку, чего обычно никогда не делала. Сквозь надрывный рев она слышала, как мама что-то говорит из-за двери, умоляет ее открыть, грозится вызвать полицию или «Скорую», но Полине было все равно. Напряжение, разочарование и горечь последних лет вдруг выплеснулись из нее единым бурным потоком. Успокоилась она часа через два. Мама к тому времени махнула на нее рукой и ушла к себе. Наверняка надулась. Ну и пусть, зло решила Полина. Наплевать. Это прозвучало непривычно зло и жестоко. Но такой уж сегодня у Полины выдался день. Високосный. Она полежала немного, глядя в потолок.

Ощущение было такое, словно ее переехал поезд. Полная выпотрошенность, физическая и эмоциональная. Это все недосып, сообразила Полина. Надо поспать, и все будет в порядке, решила она, но сон как назло не шел. Она вертелась с боку на бок, пока не заметила на шкафу старинный фолиант, засунутый туда накануне ночью.

Надо отвлечься, подумала Полина, доставая со шкафа книгу, и тотчас же вспомнила о загадочном конверте. Здорово, вот она и отвлечется от собственных горестей!

Лучше всего Полина владела французским, его она учила в гимназии с первого класса, потом в университете. Английский знала хуже. Немецкий не знала вовсе. Ну что ж. Начнем с французского.

Charles Baudelaire «Les Fleurs du mal» Paris 1868; 8; 5, 12, 13. 13;1. 14;4.

И что это значило? Просто книга Бодлера и любимые стихи автора? Скорее всего.

Вот, кстати, и Теннисон — «Sir Galahad» и еще в память о чем-то, «In Memoriam A. H. H., CVI». А следом снова какие-то цифры. И стоило такую муру заклеивать в конверт и прятать в книге?

Полина не была большой любительницей поэзии Теннисона да и Бодлера когда-то читала, но желания перечитать их вновь у нее не возникло. Лучше уж она почитает записки «искушенной» блондинки. Она засунула записку между страниц и, открыв книгу наугад, погрузилась в чтение.

«…выпарить кошачью мочу, — советовала книга, Полина усмехнулась, — добавить настойку чистотела, свежих сливок, мед, соловьиный помет, — еще лучше, — лунной росы, все перетереть и нанести сие снадобье на лицо. Проделывать не реже пяти раз в месяц, следя за луной, и вечная молодость станет залогом вашей красоты».

«Сомневаюсь», — подумала Полина. Настроение ее улучшилось. Она прочла еще парочку столь же экзотических рецептов, пока они ей не наскучили, затем перелистала еще несколько страниц, пока не дошла до советов по обольщению любовника на первом свидании. Тут Полине пришлось зардеться после первых же строчек.

«…облачение выбери легкое, как дымка тумана поутру, но не показывай ему своих прелестей, тонкие изгибы и округлости твои должны манить, зажигать, а не кормить досыта, разожги воображение, действительность скучна, мечты вдохновляют. Прикасайся легко, нежно, грудь твоя после касания нальется желанием, сосцы станут острыми, устремившись к нему навстречу. Помоги ему скинуть одежду, ускользай, лаская, касайся его смело, но глаза твои должным быть стыдливы и кротки, а взгляды коротки и смущены…»

Ничего слишком уж откровенного в книге не было, да и картинка, на которой облаченная в легкую алую кисею блондинка прижималась к статному любовнику, тоже была весьма скромна. В той же рекламе духов или мыла по телевизору увидишь больше, но отчего-то прочитанные строки рождали в Полине неведомые ей прежде чувства и мысли. Признаться откровенно, весьма похотливые.

— Тьфу, какая гадость! — отбросив в сторону книгу, воскликнула Полина, устыдившись самой себя. — Веду себя как пятнадцатилетняя дурочка.

Она вскочила с кровати, встряхнулась и отправилась на кухню мыть посуду. А в голове ее все вертелись картинки того, что вытворяет сейчас со своим любовником «искушенная блондинка». Да ничего она не вытворяет, одернула себя Полина. Она давно уже умерла. Разложилась в своей могиле, и даже прах ее истлел!

— Полина! Как хорошо, что вы пришли! — кинулась ей навстречу Антонина Ивановна. — Нас обокрали! Я уже полицию вызвала. И Инны Яковлевны как назло нет.

— А что украли? Книги с абонемента? Приходил кто-то прямо с утра? — пыталась сообразить, что именно могли у них украсть, Полина.

— Да нет. Что вы. Взломали замки, отключили сигнализацию! Я на работу пришла, дверь в библиотеку чуть прикрыта, на абонементе все вверх дном перевернуто, и в хранилище, и в моем кабинете, чашки наши разбили, блюдца!.. — В голосе Антонины Ивановны слышались истерические нотки. — Даже мой сейф вскрыли!

Вот уж тут глаза у Полины от удивления на лоб полезли.

— А что ж вы там хранили? У нас разве деньги в библиотеке есть?

— Да что вы, какие деньги? — перестав всхлипывать, уставилась на нее Антонина Ивановна. — Печать там моя, ну, документы, должностная инструкция, устав, положения и так далее, туфли мои лаковые, — краснея, добавила она, — ну вот, в общем-то, и все.

— И что украли?

— Из сейфа ничего, но в кабинете все перевернуто, все шкафы выпотрошены, бумаги разбросаны, в подсобке тоже. Я даже не понимаю, что пропало? — плаксиво пожаловалась Антонина Ивановна. — И Инны Яковлевны нет! Полина, может, вы посмотрите?

— Ну конечно. Я сейчас же обойду всю библиотеку, — пообещала Полина и, бросив в подсобке сумку, сняв плащ — июнь в этом году выдался на редкость сырой и холодный, — приступила к тщательному осмотру библиотеки. Но понять, что могло пропасть, окинув взглядом горы сброшенных с полок книг, было совершенно невозможно. Нужно все разобрать, свериться с каталогом… В общем, работы не на один день. Она хотела было начать расставлять книги по местам, но потом спохватилась, что полиция наверняка пожелает все осмотреть и снять отпечатки, и не стала ничего трогать. Витрины с экспозицией, посвященной очередной памятной дате, разбиты не были, в хранилище, где Антонина Ивановна держала наиболее ценные и востребованные по прежним временам книги, типа американских детективов и иллюстрированных изданий, и прочего дефицита, все было перевернуто, так же как и на абонементе.

Что же искали эти горе-грабители в библиотеке? Деньги? Смешно. Книги! Книги, подаренные их библиотеке! «Царствующий дом Романовых»! Вот она, настоящая ценность! Полина заметалась по библиотеке.

— Антонина Ивановна! Книги пропали, подаренные старушкой, забыла фамилию! — спешила к заведующей Полина. — «Царствующий дом Романовых» пропал! И остального тоже не нашла!

— Ох, Полина, напугали, — увидев ее, выдохнула побледневшая было Антонина Ивановна. — Не волнуйтесь, не кричите. Все в порядке. Не пропали. «Царствующий дом» я вчера почитать домой взяла, — чуть краснея, объяснила Антонина Ивановна. — Не удержалась. Да и мужу хотелось показать. Современные издания Инна Яковлевна по моей просьбе на абонемент выставила, а прочие старые книги я вчера в сейф убрать не смогла, места не было, надо было полки разбирать, а я торопилась, вот и сунула их на полку к старым журналам, да так удачно, что воришки их, очевидно, и не заметили, — радуясь как ребенок, сообщила Антонина Ивановна. — Это, конечно, плохо, и так с ценными изданиями обращаться нельзя, но я очень торопилась, — ведя Полину к стеллажам, объясняла заведующая, — места там мало, ну я и распихала их кое-как на нижних полках. Сверху их и вовсе не видно! Оказалось, к счастью, — прослезилась Антонина Ивановна.

Полина с облегчением выдохнула. Главные ценности библиотеки уцелели. Ну, тогда вообще непонятно, зачем вор к ним залез. Разве что это был не вор, а просто хулиган.

Так же посчитали и прибывшие вскорости полицейские. Равнодушно осмотрев учиненный в библиотеке разгром, они вяло покивали головами, неохотно составили протокол и разрешили звонить, если пропажи все-таки обнаружатся.

— Поразительное равнодушие! — проводив полицейских, заметила Инна Яковлевна. — В застойные времена порча государственной собственности считалось тяжелым преступлением. А разгром библиотеки имел бы еще и политическую окраску! — горячилась она.

Инна Яковлевна всегда голосовала за коммунистов и очень не одобряла новые постперестроечные порядки, постоянно ностальгируя по старым добрым временам, когда ребенка было не страшно одного в школу отпустить и медицинское обслуживание было для всех бесплатным и качественным.

Библиотеку пришлось закрыть, объявив три санитарных дня подряд, и доложить руководству о случившемся.

Как стало ясно вечером в пятницу, ничего из библиотеки не пропало. И скорее всего полиция была права. По мере заполнения полок и проверки картотеки Антонина Ивановна, Инна Яковлевна и Полина с облегчением поняли, что их драгоценные книги целы и даже не очень пострадали. Они пили чай, разбирали завалы, обсуждали цены, современное образование и медицину, рутина жизни снова потянула Полину на самое дно прозябания.

— Станислав Дмитриевич, да этот Фофанов что хочешь подпишет, особенно если ему пузырь водки перед носом поставить, — горячился Денис Рюмин. За окном на город опускались дождливые сумерки, все нормальные люди уже сидели перед телевизором, лопали котлеты с макаронами, и только два старших лейтенанта, изнуренные беготней по городу, и их доблестный начальник сидели за рабочим столом, скрипя отупевшими к концу рабочего дня мозгами. — Ну чего ради мы как проклятые с утра до поздней ночи носом город роем? Ведь ни одной стоящей версии нет!

— Ради правды, — сухо ответил майор Авдеев и посмотрел на Дениса холодным пристальным взглядом. — От вас, Денис, я подобного заявления не ожидал.

В этой короткой фразе прозвучало столько искреннего глубочайшего разочарования, что Денис Рюмин покраснел до самых корней волос, ощутил себя наипрезреннейшим среди всех оперов их славного города, недостойным просто находиться в стенах Следственного комитета, не то что служить в них.

— Простите, Станислав Дмитриевич, — выдавил из себя полный сожаления и раскаяния лейтенант. — Это я от усталости, не всерьез. Честное слово.

Майор посмотрел на лейтенанта долгим изучающим взглядом и, лишь убедившись в искренности сказанного, подвел черту:

— Хорошо. Теперь по делу. Что у нас есть?

— Ничего, — еле слышно буркнул Денис. Майор может сколько угодно испепелять его взглядом, а факт остается фактом.

— Неужели вы, господа оперативники, за два дня работы не разыскали ни одного свидетеля? — скептически глядя на своих подчиненных, уточнил майор.

— Нет, — сокрушенно покачал головой Никита Грязнов.

— Соседи Павла Барышникова полночи стучали по батарее, чтобы они с дружком орать перестали. Те то ругались, то песни горланили, а соседям с утра на работу.

— А что же они не поднялись к дебоширам и не призвали их к порядку или в крайнем случае не вызвали полицию? — здраво поинтересовался майор.

— Подняться боялись. Этажом ниже две женщины живут, мать и дочь, они с пьяными бугаями связываться не захотели. А насчет полиции я не спросил, — краснея, признался Денис.

— А вам не пришло в голову, Денис, что орать могли не дебоширы, а телевизор или DVD, и что вопли эти были заранее записаны на воспроизводящее устройство?

— Нет, — честно ответил Денис и покраснел еще гуще. Сопляк он, а не опер. Так проколоться!

— Значит, алиби Барышникова по-прежнему остается под вопросом, — сухо заключил майор.

Дело об убийстве супругов Пановых неожиданно повисло на отделе мертвым грузом. Такое в практике майора Авдеева случилось впервые. Ни одного свидетеля. Ни одного подозреваемого. Ну, разве что Барышников, и то под большим вопросом. И ни одной толковой версии.

Впрочем, он сам виноват. Последние сутки он по милости начальства должен был разбираться с Супониным, который, уходя в отпуск, решил хвост нераскрытых дел, по которым еще палец о палец не ударил, свалить на коллег. Майор такой хитроумной предприимчивости не одобрял, а потому жестко поставил вопрос перед начальством: или Супонин доводит дела до конца, или майор Авдеев подает в отставку. Коллеги его молча поддержали, выдвигать подобные ультиматумы начальству имел смелость только майор Авдеев. А что ему терять? Если отставку и подпишут, так его любая адвокатская контора города с распростертыми объятиями возьмет и еще и в ножки поклонится.

Так что выбор для начальства был очевиден, но времени на выяснение отношений заняло немало. А теперь вот выясняется, что пока майор воспитывал капитана Супонина, доблестные лейтенанты почти что завалили дело Пановых.

— Так. — Майор снова раскрыл материалы дела. — Как убийцы попали в квартиру, выяснили?

— Нет. Эксперты говорят, следов взлома не обнаружено. Посторонних отпечатков пальцев на дверях тоже нет.

— Вижу. Сегодня я снова беседовал с Максимом Пановым. С его слов выходит, что в последнее время никаких неприятностей в семье не было. Значит, стоит проработать версии заказного убийства. Заодно выясните, какими проектами в последнее время, скажем, в течение полугода, занималась на телевидении Арина Панова. Не было ли у нее конфликтов с кем-то из героев передач. Телевидением займется Грязнов. А вам, Денис, я поручаю разработку окружения Панова. Барышников по-прежнему за вами. Далее. Надо выяснить вот какой момент. У кого кроме хозяев были комплекты ключей от квартиры Пановых. Я сомневаюсь, чтобы супруги были так легкомысленны, что впустили в квартиру собственных убийц.

— Почему? Может, это были их знакомые? — пожал плечами Денис Рюмин.

— Разумеется, мы будем рассматривать все варианты, но мне что-то плохо верится, что кто-либо из знакомых Пановых способен сперва пытать, затем изнасиловать хозяйку дома и зарубить обоих супругов топором. Если бы их убили простым выстрелом, другое дело. Но топор? Нет. Эта версия мне кажется маловероятной, — покачал головой майор. — Также я сомневаюсь, чтобы супруги сами впустили в квартиру убийц. Опять-таки исходя из предположения, что они не были с ними знакомы. Согласитесь, они не похожи на легкомысленных идиотов, которые на ночь глядя открывают двери малознакомым людям. А потому проверьте, у кого имеются ключи от квартиры Пановых. У домработницы они определенно есть. А заодно выясните, не терял ли кто из них свой комплект ключей в последнее время. Это касается и самих убитых.

— Ясно, — делая пометки в блокноте, кивнул Никита Грязнов.

И откуда только у майора берутся все эти идеи? Ведь еще двадцать минут назад, пока они с Денисом его ждали, они сидели и рассуждали о том, что следствие зашло в тупик. Никаких версий нет. Из подозреваемых — один алкаш. И нет ни ниточек, ни зацепок. И вот появляется майор, три минуты слушает их жалкое, полное безнадежной тоски мычание и закидывает их вполне здравыми, перспективными с точки зрения следствия заданиями. Только успевай поворачиваться. И ведь что удивительно: и майор, и Никита, и Денис Рюмин изучали одни и те же материалы по делу, но при этом у них с Рюминым полный мозговой паралич, а у майора куча идей. В чем секрет? В том, что они дураки, а он умный? Обидно как-то. Наверное, все дело в опыте, утешил себя Никита.

Когда лейтенанты были отправлены на задания, Станислав Дмитриевич смог наконец-то по-настоящему приступить к обдумыванию дела.

Что было в этом деле самым удивительным? Способ и орудие убийства. Топор. Для сельской местности такой выбор был бы естественным. Топор имеется в каждом дворе. Но вот в городе… Неизвестно, откуда он взялся, и нести его неудобно, большой. Заметный. Нет, конечно, купить его и в городе не проблема, но вот зачем? Специально для убийства? Убийца хорошо владеет топором? То, что к убийству готовились, было абсолютно ясно. Полиэтилен, скотч, все принесли с собой, знали, что пригодится. Почему «принесли»? Никаких свидетельств того, что убийц было несколько, сыщики не обнаружили, но по косвенным признакам Станислав Дмитриевич понял, что их было не меньше двух.

Итак. Убийцы принесли с собой полиэтилен и топор. Значит, у них с собой была большая сумка, и их было как минимум двое. И этих двоих никто в подъезде и во дворе не видел, почему?

А может, они пришли заранее, часа за два, и прятались на чердаке? А в квартиру вошли у хозяев на плечах? Возможно, но маловероятно. Точнее, маловероятен такой способ проникновения в квартиру. А вот чердак надо осмотреть. К тому же проверить, не явились ли они в подъезд через чердак.

Мысль майору понравилась, и он сделал для себя пометку.

Далее. Кто и зачем убил Пановых? Это заказ? Непохоже. Пановых достаточно было просто застрелить. В лихие девяностые, возможно, кто-то и попытался бы с помощью паяльника выбить из состоятельного семейства тайну, где они хранят накопления. Но ныне, когда все нормальные люди хранят сбережения в банках, а особо состоятельные и сообразительные в заграничных банках, подобные «наезды» бессмысленны. И хакера нанять для выяснения номеров счетов гораздо полезнее, чем отморозка с топором.

Значит, это самодеятельность. Кто-то не очень далекий, продвинутый и утонченный охотится за материальными ценностями, скажем так, за «сокровищем», которое не хранится на банковском счете.

Интересно. Когда Максим Панов сказал майору о том, что в их семье нет ценностей, что все они были проедены в блокаду, майор ему поверил. А возможно, чтобы Максим Панов не знал о семейных тайнах, о сокровище?

Маловероятно. Но теоретически возможно. А что, если владение этим «сокровищем» связано с какой-то постыдной для семьи историей? В этом случае Пановы-старшие могли до поры до времени и не посвящать сына в суть вопроса. Они были еще молоды, полны сил и умирать не собирались.

Н-да. А убийцы ребята наглые и по-своему неглупые. Топорик подкинуть спящему в кустах алкашу сообразили, не побоялись. И топорик, кстати говоря, не из новых. Старый топорик, сообразил Станислав Дмитриевич. Его не в магазине покупали. А следовательно, можно предположить, что как минимум один из убийц проживает за городом! Пока момент не существенный, но в дальнейшем этот факт при вычислении убийцы может стать решающим.

Станислав Дмитриевич с удовольствием крутанулся в кресле и, отметив, что на улице снова полил мелкий, тоскливый дождик, коими их так баловало нынешнее лето, вернулся к своим размышлениям.

— Итак. А что итак? — подстегнул мыслительный процесс майор, и мысль зашевелилась.

Максим Панов говорил, что его прапрабабка была фрейлиной. Надо бы покопаться в родословной семейства Пановых, возможно, у них имеются обиженные родственники, которые, в отличие от Максима, о сокровище знают и очень в нем нуждаются. И в стремлении добыть его готовы на крайние меры. Версия была несколько притянута за уши, но вполне жизнеспособна.

Итак. Подведем итоги. Первая версия. Заказ. Кому-то помешал Сергей Борисович Панов. Убийство обставили мудрено, чтобы сбить следствие со следа. Слабовато, но проверить стоит. Далее, месть какого-то психа Арине Пановой. Задела его чувства или честь в своей передаче. Это вероятнее, учитывая способ убийства. Третья версия: сокровище. Исключительно высосанная из пальца, но наиболее логично ложащаяся в картину преступления. Четвертая версия, также ничем не подтвержденная: месть любовника или любовницы, опять-таки человека психически нездорового. И пятая — водитель Павел Барышников, тут возможны и месть, и заказ, и ограбление, и сокровище. Пока что, пожалуй, все.

Есть с чем к начальству на доклад пойти, криво усмехнулся Станислав Дмитриевич. Но и только.

9 июня 2018 г. Санкт-Петербург

С самого утра Максим отправился в больницу. К счастью, он обладал хорошей памятью и помнил, в какой больнице и в каком отделении лежала бабушка. Дальнейшее было делом техники.

Больница была приличной. Одной из лучших в городе, ремонт, состояние палат и прочие бытовые мелочи соответствовали современным требованиям. Оставалось выяснить, как обстоят дела с персоналом.

На посту не было ни души. Максим, который, надев бахилы, беспрепятственно проник в нужное отделение, огляделся и взглянул на часы. Начало одиннадцатого. Очевидно, идет обход, а медсестры выполняют назначения врача. Он прошелся взад-вперед по отделению и, никого не обнаружив, снова вернулся на пост. Очевидно, его предположение было ошибочным и никакого обхода нет.

Он отыскал глазами сестринскую и решительным шагом направился туда.

— Добрый день, — оглядев закусывающих возле круглого стола девиц, поздоровался Максим. Вид его располагал к беседе. Дорогой костюм, приятная наружность и уверенное выражение лица производили на противоположный пол неизменно приятное впечатление. Впрочем, красавцем Максима назвать было сложно. Хоть роста он был и высокого, но сложением худощав, волосы жидковаты, нос длинноват, глаза… так себе глаза. Маловыразительные. Но кто обращает внимание на подобные мелочи, если при встрече с мужчиной в нос ударяет запах успешности и денег. И хотя Максиму было еще далеко до статуса отца и его доходов, и уж конечно ему не светило стать олигархом, на фоне сотрудников городской больницы он выглядел принцем на белом коне. Точнее, на «Мерседесе». А потому его не выгнали и не посоветовали строгим голосом закрыть дверь с той стороны. А почти вежливо спросили:

— Что вы хотели?

— Я бы хотел поговорить с лечащим врачом. Моя бабушка лежала в вашем отделении недели две назад.

— Как фамилия? — не слишком вежливо поинтересовалась самая старшая из присутствующих в сестринской дам. Полная, с высветленными волосами, в голубом рабочем костюме.

— Болотникова. Аглая Игоревна, — охотно сообщил Максим.

— Да нет. Врача как фамилия?

— А, простите, не помню. Этим вопросом занималась мама, — это слово далось Максиму с трудом, а на глазах его едва не выступили слезы. — Но сейчас ее нет. А мне очень важно получить консультацию. Я не возражаю против платной.

Такая покладистость сподвигла даму оторваться от стула.

— Даже не знаю, чем вам помочь, — вздыхала она, направляясь на пост. — Когда, говорите, ее выписали?

— Ее не выписали. Она умерла. Здесь, в отделении, — неохотно пояснил Максим, чувствуя, что эта информация не прибавит медсестре энтузиазма.

— Умерла? — тут же нахмурилась она. — Тогда чего же вы хотите?

— Уж поверьте, не скандала, — успокоил ее Максим. — Мне просто нужно уточнить у врача кое-какие детали, и все. — Он опустил руку в карман и извлек оттуда заранее приготовленную бумажку. Бумажка была ярко-оранжевой, приятно похрустывала, и медсестра не устояла.

Пять тысяч исчезли в ее кармане, а в распоряжении Максима оказались фамилия, имя и отчество лечащего врача.

Разумеется, можно было бы поехать домой, разыскать бабушкину выписку из больницы, медицинское заключение о причинах смерти, выяснить таким образом фамилию врача и официальную версию бабушкиной смерти, но заставить себя отправиться в квартиру родителей Максим не смог, а потому пришлось идти более извилистым и дорогим путем.

— Да, я помню вашу бабушку, — сразу же обрадовал Максима лечащий врач, еще довольно молодой, но какой-то оплывший, неряшливый и загнанный на вид. С помятым лицом и кислым его выражением. — Она лежала у нас около недели. Не знаю, зачем ее вообще к нам доставили. Состояние ее было вполне приличное, мы даже никакой особой терапии не назначали. Так, витамины, общеподдерживающие препараты, ничего особенного.

— Отчего же тогда она умерла?

— Знаете, иногда бывает, что пожилые люди, вырванные из привычной среды, испытывают на новом месте стресс. Например, проснулся ночью, не может понять спросонья, где он. Полученный стресс может резко ухудшить состояние, вплоть до инфаркта или инсульта. Очевидно, с вашей бабушкой произошло что-то подобное.

— А что показало вскрытие?

— Вскрытие? — переминаясь с ноги на ногу, вяло переспросил эскулап, засовывая короткопалые ладони в карманы несвежего халата. — Вскрытия, скорее всего, не было. Ваша бабушка была очень пожилой женщиной, скончалась в больнице, все и так было понятно.

— Вы не волнуйтесь, я не собираюсь устраивать скандал или судиться с больницей, просто я хочу разобраться для себя. Что же все-таки произошло?

— А мне бояться нечего. Она умерла ночью, дежурил другой врач. К нему и обращайтесь, — беззаботно пожал плечами доктор.

«Ах, вот почему ты так спокоен и разговорчив! — наконец-то осознал Максим. — С тебя спросу, значит, никакого. Мило», — разглядывая молодого пофигиста от медицины, размышлял он. Но внешне свои чувства он никак не проявил.

— Значит, вы не в курсе, что именно произошло с бабушкой?

— Нет.

— А как фамилия вашего коллеги, дежурившего в ту ночь?

Врач задумчиво пошевелил чернявые кудлатые волосы на макушке, но так и не вспомнил, даже очередная пятерка не помогла. Но зато он вспомнил медсестру, дежурившую в ту ночь, и она, на счастье, оказалась сегодня на дежурстве.

— Слушаю вас, — кокетливо улыбаясь и потряхивая собранными в задорный хвостик волосами, проговорила медсестричка Оля.

Огорчать это милое, легкомысленное создание было жаль, но выхода у Максима не было.

— Олечка, я по одному очень важному и не совсем приятному вопросу, — приступил он к делу. — У меня умерла бабушка, это случилось в вашей больнице, тридцатого мая и как раз в ваше дежурство. Мне бы очень хотелось узнать подробности. — И помедлив секунду, добавил: — Если бы я знал, что мне придется беседовать со столь очаровательной девушкой, я бы захватил цветы.

Олечке вступление понравилось. Она чуть разрумянилась и спросила:

— А как фамилия вашей бабушки?

— Болотникова, Аглая Игоревна. Она лежала в отдельной палате. Приятная такая, с голубоватыми волосами, очень интеллигентная старушка.

Тут лицо девушки заметно помрачнело, она как-то сразу замкнулась, было видно, что бабушку она вспомнила и что воспоминание это настроения ей не улучшило.

— Простите, я не помню такую.

Но Максим не был расположен глотать всю чушь, которую наверняка попытаются ему втереть сотрудники больницы, и уж тем более Олечка.

— А я уверен, что помните, — беря девушку за локоть и заглядывая ей в глаза инквизиторским взглядом, проговорил Максим. При необходимости он мог быть очень жесток. Даже с такими вот Олечками.

— Вы что? Отпустите меня! — Олечка попыталась вырваться и стала озираться по сторонам в поисках поддержки.

К счастью, Максим успел выманить ее из отделения на лестницу, а тут не было ни души. Все: и персонал, и больные, и родственники — предпочитали пользоваться лифтами.

— Увы. Улизнуть не выйдет, помощи ждать неоткуда, — плотоядно улыбаясь, заключил Максим. — Кричать не советую. А теперь шутки в сторону. Я знаю, что бабушкина смерть была странной и внезапной. И хочу знать, что именно случилось в ночь ее смерти. Честно, подробно, без уверток. Обещаю, что я не буду никому мстить, подавать в суд на вас, на врача, на отделение и так далее. Но знать правду я хочу. Ваша очередь. — Все это время Максим неотрывно сверлил Олечку взглядом, так что деваться ей было некуда.

— Да не знаю я ничего! Честное слово, не знаю! — В голосе медсестры звучали противные плаксивые нотки. — Мы когда прибежали, она уже мертвая была.

— Так. Кто мы и что значит прибежали? Почему вам понадобилось бежать?

— Мы — это я и Павел Генрихович. Это врач дежурный, — заливаясь румянцем от ушей до пяток, пояснила Олечка.

— Хорошо. А почему бежали? — не ослабевая хватки, спросил Максим.

— Ну, сигнал вызова прозвучал, мы и побежали.

— Не сходится. Если бабушка лежала в палате одна и сама нажала кнопку вызова, вы не могли не успеть. Простая логика. Так что же произошло?

— Мы правда бежали, — пряча глаза, уверяла Олечка. — Как только услышали, сразу и побежали.

— Значит, услышали не сразу, — заключил Максим. — Потому что на посту вас не было, а были вы с Павлом Генриховичем… в ординаторской, — догадался он, а затем догадался, чем занимались Павел Генрихович и Олечка в ординаторской той самой ночью. — Что, одеваться долго пришлось? Пока услышали, пока оделись, сколько же это времени прошло?

— Да вы на что тут намекаете? Какое вы имеете право! — встрепенулась Олечка, но Максим не дал ей перейти в наступление.

— На вашу связь с дежурным врачом. Но это не мое дело. Развлекайтесь как хотите. Через сколько минут после вызова вы оказались в палате? И пожалуйста, без увиливаний, я, как вы заметили, очень настойчив и проницателен.

Было видно, что Олю это разговор тяготит и пугает, но деваться девушке было некуда.

— Не помню, через пять.

— А точнее?

— Может, через десять или пятнадцать, — пискнула Оля и с ужасом взглянула на Максима.

Максиму потребовалось нечеловеческое усилие воли, чтобы не врезать девушке по хорошенькой мордашке. Но бить женщин он был не приучен, к тому же такой поступок, кроме угрызений совести и стыда, ничего бы не дал. Бабушку уже не вернешь. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Что вы увидели в палате?

— Ваша бабушка не шевелилась, а лежала, как-то выгнувшись, глядя перед собой. Павел Генрихович тут же принялся ее реанимировать, а я побежала за аппаратурой и препаратами, но было уже поздно.

Выругаться Максим себе тоже не позволил, хотя и очень хотелось.

— Что необычного вы заметили в отделении, когда шли к палате? Может, в самой палате было что-то необычное?

— Да что мы могли разглядеть, мы же неслись сломя голову! — весьма убедительно воскликнула Олечка, но Максима провести не удалось.

— Вспоминайте, Оля. От этого зависит финал нашей истории, — снова впившись в нее пристальным, прожигающим взглядом, велел Максим.

— Ну, я не знаю, — ныла Оля, но было видно, что на сей раз она реально пытается вспомнить события той ночи. — А что вас интересует?

— Все. Рассыпанные в коридоре лекарства. Больной, шаркающий в свою палату. Непринятый вызов на бабушкином телефоне. Упавший цветочный горшок в холле. Все что угодно.

— Ну, вроде бы, когда мы шли в палату, кто-то из больных шел в сторону лифта. У нас по вечерам только дежурное освещение в коридорах, очень слабый свет. Я еще помню, мельком удивилась, кому это не спится по ночам.

— Больной? Это был мужчина?

— Да.

— Высокий, низкий, тощий, толстый, какой?

— Пожалуй, довольно крепкий мужчина, не старый, роста среднего или даже высокого. И знаете, кажется, он был не в пижаме и не в спортивных штанах, у нас так большинство пациентов ходит, а в джинсах.

— А волосы у него какие были — кудрявые, рыжие, черные? Может, он был лысым?

— Не знаю. Он в капюшоне был, знаете, кенгурушка такая с капюшоном.

— Очень интересно. Откуда он направлялся к лифтам?

— Как раз из того конца коридора, куда мы бежали. Но мы бежали по одной стороне отделения, ну, то есть поста, а он обошел его и двигался параллельно нам. Да может, он и не к лифтам направлялся, а просто мимо шел, в ту часть отделения, что за лифтами. Но я не очень присматривалась. Мы торопились.

Ржали вы на ходу и тискались, мрачно подумал Максим.

— Хорошо. В самой палате вы ничего странного не заметили? Думайте, Оля.

Оля снова наморщила лобик, потея от усилий.

— Да вроде нет. Ну, предметы какие-то на полу валялись. С тумбочки, кажется, упали. А больше ничего. Ну, так больная могла сама их нечаянно спихнуть, когда… Ну, вы понимаете.

— Ладно. Вы сказали, что сразу же побежали за аппаратурой и препаратами, — напомнил девушке Максим.

— Да.

— Этот тип в капюшоне еще был в коридоре?

— Нет.

— Может, вы слышали звук отъезжающего лифта?

— Нет. Да мне и не до того было, — укоризненно заметила Оля, и на этот раз Максим ей поверил. Но Оля все же наморщила лоб и усиленно пыхтела, стараясь вспомнить. — Вроде я слышала лифт, потому потом и решила, что тот мужчина к лифтам шел, а не просто так по отделению прогуливался.

— Хорошо. Теперь я хочу поговорить с вашим Павлом Генриховичем.

— А его нет. Он в отпуске. Как раз позавчера ушел, — с облегчением сообщила Оля. — Вернется только двадцать второго.

— А какую причину смерти указали в заключении? — спросил напоследок Максим, отпуская наконец-то Олин локоть.

— Я не знаю. Заключение писали без меня, но думаю, ишемическая болезнь сердца. У пожилых это часто случается.

— А сами что думаете?

Оля смущенно молчала, глядя себе под ноги, потом неохотно выдавила:

— Мне показалось, ее что-то напугало. Так сильно, что сердце не выдержало. Лицо у нее было такое, — пояснила она. — Но это все равно из-за больного сердца, — не преминула добавить медсестра.

Еще бы, с такими эскулапами. Девицу он наконец отпустил, всучив ей на прощание визитку с напутствием, если что вспомнит, пусть обязательно позвонит. А заодно присовокупил пять тысяч, чтобы простимулировать ее к действию.

Больше в больнице беседовать было не с кем. Вот если бы бабушке делали вскрытие… А так…

И каков был результат посещения больницы? — сам себя спросил Максим, садясь в машину. С бабушкиной смертью что-то нечисто. Правда, совершенно непонятно что.

Кому могла настолько помешать бабуля, что за ней ночью пришли в больницу, да еще напугали до смерти? Точнее, что могло понадобиться от нее, что такого она могла знать?

Реально о каких-то семейных драгоценностях, как намекал майор? Но если бы они были, бабушка наверняка рассказала бы о них маме.

Максим хлопнул ладонью по торпеде. Так же подумали и убийцы и явились к родителям с тем же вопросом, где спрятаны сокровища. А майор, кажется, не дурак, или он просто запрограммировал Максима на определенную версию?

Нет. Это чепуха. Майор о бабушкиной смерти ничего не знает, никуда он Максима не направлял. И вообще, вряд ли захочет, чтобы Максим лез в расследование и путался у оперов под ногами.

Да, но если ценности были, почему о них не сказали Максиму, Маше? У них в семье не было тайн друг от друга. Да, возможно, когда они были маленькие или недостаточно зрелые, говорить не стоило, но сейчас-то он вполне себе взрослый ответственный человек. А может, не хотели, чтобы он проболтался Аньке? Не доверяли ей? Но тогда должны были хотя бы Маше сказать. Уж Валерия в ненадежности обвинить было сложно, да и родителям он нравился. Что ж, Маша приезжает сегодня, вот они и поговорят.

Так что же ему делать сейчас? Максим взглянул на часы. Надо бы заехать в банкетный зал, внести предоплату за поминки и проверить меню. А там видно будет.

— Станислав Дмитриевич, по ключам. Комплекты ключей кроме самих Пановых имелись у их сына, домработницы и матери Пановой, которая умерла недели за две до убийства. Домработница ключи не теряла. Теряла хозяйка месяца четыре назад. После этого сменили один из замков, тот, что попроще, тот, который внутри двери крабом на четыре стороны расходится, менять не стали, проще было дверь сменить, к тому же у них сигнализация, — подробно докладывал Никита.

— Отлично, — похвалил майор. — Надо выяснить, где сейчас находятся ключи супругов Пановых и комплект бабушки. Где он был, когда она попала в больницу, и куда делся потом. Что с ключами Панова-младшего?

— Пока не знаю, еще не звонил ему.

— Поторопитесь, а то мы и к Новому году с этим делом не закончим. Что еще?

— По поводу Пановой, я был у нее на работе. По словам сотрудников редакции, врагов у нее не было, завистники были, но мелкие. Программа была посвящена творчеству звезд нашей культуры, в основном ориентирована на классику. Ничего обидного в этих передачах для их героев не было, скорее наоборот. Со многими Арина Панова дружила и вне эфира. Ее общественный статус это позволял. Никаких скандалов или любовных шлейфов за ней не тянулось. С подругами ее пока еще не встречался, но на сегодня назначил несколько встреч, — с ноткой неудовольствия сообщил Никита.

— А что вы такой кислый, дамы неприятные?

— Очень уж важные, такие занятые — не подойди, — обиженно пояснил опер.

— Ясно. Давайте-ка я сам с ними побеседую. А вы займитесь осмотром чердака и криминалиста с собой возьмите. Только не Марту Львовну, она по чердакам лазать не захочет, пока там труп не появится.

— Есть, — повеселел Никита.

— Идем дальше. Что с коллегами Панова? — сдержал неуместную улыбку майор.

— Тут вообще глухо. Там такие моржи! Что им Следственный комитет, за неделю на прием запишись и еще полдня в приемной отсиди, — вяло отрапортовал Денис. — Только вот с секретаршей и смог поговорить, да еще с одним мужиком, давний друг Панова, он в судоходной компании работает, тоже шишка. Но встретиться не отказался.

— Как на него вышли?

— Через секретаршу.

— Хорошо, Денис. Дальше.

— На работе у Панова тишь да гладь. Неприятностей сейчас у компании нет, есть рабочие трудности, которые она преодолевает в рабочем режиме. В среде руководства и акционеров тоже все мирно. Личностных конфликтов у Панова ни с кем не было, даже с подчиненными.

— А вот это ты молодец, что не только о сильных мира сего расспросил, — одобрил Дениса майор, и тот аж засветился от гордости. Авдеев подчиненных хвалил нечасто и исключительно за дело, а потому похвала его была особенно приятна. — Итак, что с подчиненными?

— Конфликтов с подчиненными у Панова не было. Во всяком случае, в последнее время.

— Подробнее.

— Некоторое время назад у них в фирме работал некий Цаплин Иван Александрович, по словам секретарши, очень амбициозный человек. Работал он начальником какого-то департамента, она говорила, и я записал. Ну, вот и случилось так, что Панов его несколько раз на искажении каких-то данных поймал. Тот, чтобы продвинуться, какие-то данные подтасовывал, Панов его на этом подловил и выпер из компании с очень нехорошими рекомендациями. Тот скандалил, пытался скомпрометировать самого Панова, но, естественно, безуспешно. Панов ему был не по зубам, в общем, вылетел из компании, и все. На этом история закончилась.

— А что у супругов Пановых было на личном фронте? Крепкая здоровая семья? — поинтересовался майор.

— С Пановой пока не ясно. На работе у нее романов не было, а вне работы — пока не разобрался, — напомнил Никита.

— А у Панова?

— Секретарша говорит, случались у него несколько раз несерьезные увлечения, не в ущерб семейной жизни, — сообщил Денис.

— Это как?

— Ну, по словам секретарши, Панов жену очень любил, уважал, никогда не забывал о праздниках, всяких датах, сам всегда выбирал подарки и цветы, она говорит, это показатель. Но вот легкие увлечения у него случались.

— Интересно, а эти женщины тоже считали увлечения легкими или претендовали на что-то большее? Панов мужчина состоятельный, статусный, лакомый кусок для любительниц красивой жизни, — задумчиво проговорил майор.

— Насчет того, что думают девицы, я пока не в курсе, но несколько телефонов мне секретарша дала, как раз три последних случая, — не без удовольствия сообщил Денис.

— А откуда они у секретарши?

— Панов ей доверял, и когда был особенно занят, поручал ей иногда предупредить любовниц об отмене свидания.

— Очень хорошо, Рюмин. Продолжайте работать.

— Значит, с вас, Никита, чердак, заодно проверьте, нельзя ли проникнуть в дом с соседнего чердака, меня очень смущает всякое отсутствие свидетелей. Вы, Денис, занимаетесь любовницами, ну а я побеседую с подругами покойной Пановой. Ах, да. Никита, выясните, где находятся ключи покойной матери Пановой и где они были, пока та лежала в больнице. Это важно. Все, за дело.

Никита с Денисом вытянулись по струнке и дружно покинули начальственный кабинет.

Декабрь 1926 г. Ленинград

Стояла середина декабря. Поезд пришел в Ленинград ранним утром, и Евгений Степанович, пройдя по темному заснеженному перрону, миновав гулкие своды вокзала, вышел на хорошо знакомую Знаменскую площадь.

Полковник стоял на тротуаре и вглядывался в слабо освещенную фонарями, выбеленную снегом площадь, и глаза его наполнялись прозрачной соленой влагой. Десять лет прошло с тех пор, как покинул он этот город, всего десять лет, а словно целая жизнь. Нет больше могучей империи, нет России, есть государство со странным названием РСФСР. Нет больше города Санкт-Петербурга, есть Ленинград.

Сквозь застилавшие глаза слезы он смог рассмотреть памятник Александру III, его конь так мощно и упрямо упирал свои копыта в гранит, так своевольно изгибал шею, что большевики, очевидно, не смогли сдвинуть изваяние с места. Евгений Степанович перекрестился с поклоном Знаменской церкви и напрямик, через площадь направился к «Большой Северной» гостинице. Денег у него было немного, но ночевать зимой на вокзале было немыслимо. Странно пустынно выглядел город в утренний час. Не суетились возле вокзала крикливые извозчики, встречая прибывающих, а сонно дремали в сторонке несколько кляч, впряженных в захудалые экипажи. Не тренькали звонками трамваи, а вяло проскрипел по рельсам один вагон. Мертвым и пустынным выглядел некогда шумный, процветающий город, столица гордой империи. Голод и перенос столицы в Москву обескровили его, обезлюдили, и все же он был жив.

Умывшись ледяной водой, другой гостиница не предлагала, Евгений Степанович вышел в город, провожаемый пристальным взглядом управляющего, или как их теперь называют, при Советах? Евгения Степановича не покидала уверенность, что при всей скромности его натуры сведения о его заселении в гостиницу будут сегодня же переданы в ГПУ, а потому был озабочен не только розысками доверенных лиц, но и поиском менее приметного пристанища. А впрочем, где оно, неприметное, если вся страна живет под недремлющим оком?

Первым делом Евгений Степанович решил направиться на канал Грибоедова, там перед самой Февральской революцией в собственном доме проживал камергер Его Величества граф Волоцкий. Возможно, кому-то из ныне проживающих по адресу известна судьба домовладельцев? Например, дворнику.

Дворника Евгений Степанович увидел издали, тот с очевидной ленцой скреб тротуар перед домом.

— Здорово, — подходя к дворнику, поприветствовал Евгений Степанович, намеренно выбрав простоватую манеру обращения. — Слышь, мужик, ты, что ль, местный дворник будешь?

— Ну я. А тебе чего? — утирая нос огромной заледенелой рукавицей, поинтересовался дворник, небритый мужик со следами регулярных попоек на лице.

— Да я вот дружка своего ищу. Жил здесь когда-то по пятой лестнице, окошками во второй двор, лет шесть назад, — с мечтательным видом оглядывая дом, проговорил Евгений Степанович.

— По пятой, говоришь? Окнами во двор? Шесть лет назад? Хе, да кто ж их всех упомнит? — чиркая огромными заплатанными валенками по мостовой, проговорил дворник, вслед за Евгением Степановичем взглядывая на украшенный масками львов и барочными раковинами фасад. — Кто их всех упомнит? — повторил он. — Сегодня тут один проживает, завтрева другой, понапихали людев, как селедок в банки, в прежние-то квартиры. Вон, квартира генеральши Хохряковой, что на третьем этаже, аккурат над хозяйскими апартаментами, раньше в ней кто жил? Генеральша с племянницей, ну и прислуга, а теперь? В кажной комнате по шесть человек понапихано, а то и поболе. Кого тут запомнишь?

— А что с генеральшей-то стало? — ввернул подходящий вопрос Евгений Степанович, доставая папиросы и будто в задумчивости протягивая сторожу пачку.

— С генеральшей-то? — с удовольствием закуривая на дармовщинку, переспросил дворник. — Так а что и со всеми — то ли за границу утекла, то ли расстреляли.

— И хозяева туда же?

— Хозяева? Неужто их знал? — прищурился на один глаз дворник.

— Откуда б мне? — весело тряхнул головой Евгений Степанович. — Куда нам в такие хоромы с солдатским рылом.

— М-м, — протянул неторопливо дворник, не снимая подозрений. — Солдатским, говоришь?

— А то. Меня еще в пятнадцатом году так контузило, милый мой, до сих пор головными болями маюсь, а через полгода руку едва не оторвало, вона до сих пор еле ходит. — И Евгений Степанович вытянул вперед не до конца разогнутую руку и повертел ею у дворника перед носом. — Видал? А все генералы, сволочи, им капитал защищать, а мы воюй. — И сплюнул для убедительности.

— Ну-ну. Так что за знакомец-то, говоришь? — снова берясь за лопату, уточнил дворник.

— Лазовой Кондрат Иванович. С меня примерно, и годков столько же. Учетчиком работал на верфях. А?

— Лазовой? Кондрат Иванович? — закатил глаза к небу дворник. — Нет, не помню.

— Жаль. Я ему, подлецу, перед отъездом чемодан оставлял с кой-какими вещичками, а он, мерзавец, уволился, с квартиры съехал и адреса нового не прислал.

— Спер, значится? Ну, так кто же тебя научил добро чужим людям оставлять? — без всякого сочувствия спросил дворник.

— Да знаешь, работали вместе, вроде честный мужик был, а меня как на грех в командировку снарядили на Волгу и с квартиры поперли, все одно к одному, вот и попросил его присмотреть, чай, под кроватью много места не займет. А он возьми и съедь с квартиры, а меня как на грех с Волги на Каму перебросили…

— Плакал твой чемоданчик, — уверенно заявил дворник. — А то вот еще, — шепотом проговорил он, наклоняясь к Евгению Степановичу и обдавая его смесью табака и лукового перегара. — У нас бывало и не по своей воли съезжали.

— Это как?

— А так. Придут в кожанках и того… Поминай как звали. Особенно тех, которые шибко грамотные.

— Из «бывших» в смысле?

— Да не. Не обязательно. И просто грамотеев, или еще почему. Может, и тваво дружка почистили, — тихонько заметил дворник.

Евгений Степанович задумался. Разговор с дворником вышел долгий и совершенно бесполезный. Мимо них уже протопала куча народу на службу, школьники в школу, а Евгений Степанович так и не выяснил ничего стоящего.

— Слушай, тебя как зовут? — обратился он к дворнику.

— Михеич.

— А меня Степан. Я, знаешь ли, Михеич, с самого утра, как на вокзал прибыл, так и бегаю по морозу. Вон, пальцев на ногах уже не чувствую, может, нам с тобой выпить для согрева, а? Я тут вроде лавку какую-то видел, с меня водка, с тебя закуска. А хочешь — наоборот.

— Так а что тут говорить, их еще в восемнадцатом, прямо в квартире… — ополовинив бутылку, со слезами и надрывом в голосе рассказывал Михеич. — Сам-то бывший ажно царским камергером был! — поднял он вверх грязный, корявый палец. — В шубе всегда ходил, при орденах. На чай давал… — мечтательно закатил глаза дворник, — и по праздникам не забывал. Жена у него была, две дочки. Одна-то успела замуж выскочить и вроде за границу уехала. А камергера с женой и второй дочкой во время экспопри… нет, экспопри… нет. Экспоприации, вот, и расстреляли. Я там как понятой был. Полез один к дочке за ворот крестик сорвать, она закричала, а хозяин возьми да и вмажь этому хаму по рылу. Ну, тот долго не рассуждал, а сразу и пальнул. Тут жена с дочкой заголосили, ну они и их в расход. А мне сказали — коли вякать буду, то и меня вместе с ними укокошат. Ну, так я молчок, — раскачиваясь на табурете, поведал дворник.

Что ж. С камергером Волоцким все было ясно.

Оставалось еще три адреса. Фрейлина Ее Величества Армфельт проживала на Мойке. Флигель-адъютант Его Императорского Величества Шимановский и семейство Вейсбахов, графиня состояла прежде фрейлиной при государыне, а супруг ее состоял при Министерстве двора.

Евгению Степановичу было все равно, с кого начинать, а потому он решил, что ближе всего он сейчас находится к квартире Вейсбахов, а значит, так тому и быть.

И полковник направился на улицу Большую Морскую. Но теперь уже не с пустыми руками, а сразу с водкой.

В дворницкой на Большой Морской было чисто, пахло хлебом и дровами, а возле плиты хлопотала объемистая, обряженная в цветастую юбку и такой же платок, румяная и с озорным глазом баба. Евгений Степанович поспешил бутылку спрятать за спину. Не одобрит.

— Здорово, гражданочка, — поздоровался он солидно. — Мне бы дворника.

— И вам не хворать, — оборачиваясь к гостю, пожелала хозяйка, осматривая его подозрительным взглядом, словно городовой заезжего жулика. — Из жильцов будете? Что-то не припомню.

Евгений Степанович почувствовал, что потеет под шапкой. Опомнившись, он шапку снял, все же офицер, а перед ним дама, и вообще он в помещении.

— Так вы кто же будете? — не давала ему собраться с мыслями хозяйка.

— Я вот родственницу свою ищу, — пролепетал он неуверенно, судорожно соображая, как выкручиваться, и сообразил: — У меня еще в семнадцатом году тетка здесь состояла в прислугах, у графини Весбаховой. Я вот с Рыбинска приехал в командировку, думал навестить, а где искать-то, и не знаю. Может, и померла, конечно, хотя она крепкая была, у нас по отцу все крепкие, сибиряки, — нес какую-то околесицу Евгений Степанович.

— У Вейсбахов, говоришь? — прищурилась баба, и у Евгения Степановича замерло сердце — влип. Может, эта шустрая бабенка сама у Вейсбахов в прислугах была? Ох, погорел, ох, уходить надо! Если его в ГПУ потащат, а там как пить дать его биография всплывет, не вернуться ему уже назад в Рыбинск, а не дай бог еще и к Клаве с сыном ниточка потянется. И что он, дурак, про Рыбинск ляпнул, не мог соврать? — пятясь к дверям, потея, размышлял Евгений Степанович.

— Да что вы в дверях-то все толкетесь, — неожиданно успокоившись, проговорила баба и, вытянув из-под стола колченогий табурет, смахнула с него крошки передником. — Сидайте. Сейчас чаю налью, с морозу-то. Федь? Федор Лукич, выдь, человек тут пришел. Муж это мой, Федор Лукич, — пояснила она все еще топчущемуся возле дверей Евгению Степановичу. — Дворник он, еще при господах служил, может, вспомнит что про тетку вашу. А я Дарья Гавриловна. Да проходьте вы, садитесь.

Прошел, сел.

Из задней комнаты в кухню выбрался бородатый мужик в мятой, но чистой рубахе и в толстых вязаных носках.

— Прощения просим, вздремнул немного. Снегу за ночь намело, все утро чистил, сморило вот, — пояснил он смущенно, приглаживая седоватые вихры. — Федор Лукич, — представился он. — А вас как звать-величать?

— Степан Евгеньевич, — соврал, но не сильно, полковник, чтобы, если дело до проверки документов дойдет, можно было на волнение списать.

— Приятно очень. Так вы, значит, из жильцов новых будете али как?

— Да не. Тетку он свою ищет, до войны в прислугах служила у Вейсбахов. Как ее звали-то?

— А-а, тетку-то? Степанида Кондратьевна, — ляпнул первое пришедшее на ум имя Евгений Степанович.

— Степанида, говорите, Кондратьевна? — почесывая затылок, переспросил дворник. — А когда она служила-то?

— Да вот аккурат перед революцией устроилась, вроде в шестнадцатом году. А может, и в семнадцатом. Адрес-то, из письма вырванный, остался, а вот самого конверта со штемпелем и нет. А так уж и не вспомнить. Не до того было, да и давненько уже.

— И то верно, — согласно кивнул Федор Лукич. — Нет, не вспомню. У них одно время Глафира в горничных жила, а кухаркой была Евдокия, хорошая женщина, справная, порядочная, долго у них жила, а вот потом она замуж вышла за лавочника с Лиговки и съехала, и вот кто после был, не помню, — развел он большими натруженными руками.

— А может, кто из прежних жильцов ее помнит, или вот хозяева ее? — с надеждой в голосе спросил Евгений Степанович.

— Не-е. Теперя в доме и прежних жильцов-то не осталось. Кто помер, кто уехал, а кого и… В общем, не у кого спросить.

— А хозяева бывшие теперь где живут, ну, Вейсбахи эти, вот фамилия, того и гляди язык сломаешь, — посетовал Евгений Степанович.

— Хозяева? А что, могут и знать, — задумчиво проговорил Федор Лукич, и у полковника от волнения застучало сердце. — Самого-то Евгения Аристарховича, о, надо же, тезка ваш! — радостно сообразил дворник, — еще в восемнадцатом Бог прибрал, скончался от пневмонии, а вот супруга его жива. Она, как вся эта заваруха началась со сменой режима, ЧК да прочим всяким, — тут он взглянул на жену, поймал ее строгий взгляд и пугливо втянул голову в шею, — ну, в общем, когда власть в свои руки трудовой народ взял, — поправился дворник, чем заслужил молчаливое одобрение супруги, — она, Зинаида Павловна, значит, из квартиры-то и съехала, вместе с детями. Простилась со мной, рубь подарила на память. Я, говорит, Федор, теперь гувернанткой работать буду и жить у хозяев, это она-то, графиня! Фрейлина императорская, в прислуги! — возмущенно воскликнул, забывшись в очередной раз, Федор.

— Что же, вы знаете, где она сейчас живет? — стараясь держать себя в руках, спросил Евгений Степанович.

— Ну. Она мне и адресок оставила, на случай, если письма придут. И сама заходила несколько раз. Жива, здорова, — кивнул Федор.

— Федор Лукич, выручите, дайте адресок, мне только про тетку узнать, сильно не обеспокою, — просительно взглянул на дворника полковник.

— А что, можно и дать, хорошему-то человеку. Авось тетка-то и найдется.

— Очень бы хотелось, — искренне проговорил Евгений Степанович. — А то мне, признаться, и ночевать-то негде. Вещички вот утром на вокзале оставил, с тех пор и брожу.

Федор Лукич взглянул на супругу. Та молча кивнула.

— Ну, вот что. Не найдешь тетку — приходи. Много не возьму за постой, хозяйка у меня сам видишь, чистота, ни тебе клопов, ни тараканов, как у некоторых, приютим.

— Спасибо, — от души поблагодарил Евгений Степанович, поднимаясь и кланяясь, — может, и приду, коли с теткой не выйдет.

Жива, значит, графиня, радуясь, рассматривал бумажку с адресом Евгений Степанович. Жаль, что супруг ее умер, но возможно, она знает о судьбе прочих значащихся в списке хранителей. Хоть какой-то, а результат.

Зинаида Павловна, бывшая графиня Вейсбах, проживала с детьми на Кирочной улице в квартире члена Петросовета Разновского. Евгений Степанович долго соображал, как лучше ему поступить. По словам дворника, графиня состояла при детях большевистского начальника гувернанткой, — весьма забавно, если учесть большевистские лозунги. Но дело было не в этом. Удобно ли являться к графине с парадного подъезда? И вообще… Насколько безопасно являться с визитом в дом члена Петросовета?

Но поджидать Зинаиду Павловну на улице было делом бессмысленным, полковник понятия не имел, как она выглядит.

А что, если с черного хода? Постучать тихонечко, авось новые хозяева жизни не заметят. И Евгений Степанович решился.

— Кто там? — раздался из-за двери громкий, зычный голос. — Чего надо?

— Мне бы Зинаиду Павловну, — робко проговорил Евгений Степанович, понимая, что тихого визита не выйдет.

— Кого? — с удивлением переспросили за дверью, затем звякнула задвижка и дверь распахнулась.

Перед Евгением Степановичем стояла маленькая, худенькая, но весьма живенькая старушка в белоснежном чепце и огромном фартуке, с удивительно живыми светло-серыми, водянистыми глазками.

— Это вам, что ли, Зинаиду Павловну? — спросила она тем самым зычным голосом, разглядывая с любопытством Евгения Степановича.

— Так точно, — зачем-то по-военному ответил Евгений Степанович и, тут же спохватившись, добавил: — Мне бы повидать.

Старушка усмехнулась, и лицо ее под чепцом преобразилось, появилось в нем что-то ястребиное, хищное.

— Проходите, она дома. Как доложить-то?

— А, Кобылинский Евгений Степанович, — решил ничего не выдумывать полковник, старушка располагала к откровенности.

— Кобылинский? — старушка схватилась за сердце. — Полковник Кобылинский? — шепотом уточнила она.

Деваться было некуда.

— Так точно.

— Княгиня Екатерина Львовна Батурлина, — шепотом же представилась старушка. — Вы меня не помните? Я приезжала проведать Ее Величество, вскоре после февральского переворота.

— Очень приятно, — галантно поклонился полковник, целуя княгине ручку. — Увы, не припомню. Но что же вы здесь… — он окинул взглядом кухню, чепец, передник. — Что же вы здесь делаете?

— Спасаюсь, — кротко ответила старушка и печально улыбнулась. — Уехать мы вовремя не успели, остались в России, и вся семья моя один за другим отправилась в мир иной. Кто от голода, кто от болезней, кому ЧК помогла. Одна я за жизнь цепляюсь, как сорняк, ничто меня не берет. Вот, пристроилась кухаркой, варю борщи для этих нуворишей. А что поделать? Жить, как это ни банально и пошло звучит, хочется даже в моем возрасте. Пойдемте, полковник, отведу вас к Зиночке. Хозяев сейчас нет. Товарищ Разновский, — с презрением в голосе проговорила Екатерина Львовна, — в Петросовете сейчас заседают, супруга его к портнихе поехала, а дети в школе горлопанят, пионэры! А Зиночкина дочка сейчас в соседнем подъезде берет уроки музыки у бывшего профессора консерватории Дрейшока. Очень талантливая девочка. А сын занимается дополнительно математикой, — стоя в широком светлом коридоре, сохранившем старинные канделябры и картины на стенах, — очевидно квартира прежде принадлежала очень состоятельному семейству, — шепотом рассказывала Екатерина Львовна. — Так что сейчас мы втроем спокойно чайку попьем. — И она постучала в двери комнаты.

Зинаида Павловна Вейсбах оказалась совсем еще не старой, очень миловидной женщиной с пышными русыми волосами и мягким взглядом больших зеленых глаз. Одета она была в простенькую белую блузку и темную юбку, и она действительно смотрелась строгой классной дамой.

— Зиночка, вы только взгляните, кто к нам пришел! — вводя в комнату полковника, проговорила Екатерина Львовна. — Это же полковник Кобылинский, тот самый, что сопровождал Их Величества в ссылку!

— Добрый день. Очень приятно, — глядя на полковника широко распахнутыми от удивления зелеными глазами, проговорила Зинаида Павловна, протягивая руку. — Откуда же вы? И какими судьбами к нам попали? Ох, простите меня! — спохватилась она. — Это я от неожиданности. Проходите, пожалуйста.

Они сидели втроем в маленькой, тесно заставленной комнате, пили чай, разговаривали, вспоминали. Но все это время полковник думал только о том, как лучше заговорить о деле. О том главном, ради чего он прибыл в Петербург.

— Флигель-адъютант Шимановский? — переспросила Екатерина Львовна, когда полковник наконец сумел задать мучивший его вопрос. — Я, право, затрудняюсь, но до меня доходили слухи, что они с женой уехали в Париж. Проверить их, конечно, невозможно, но… А вы, Зиночка, не слыхали ничего о Петре Константиновиче?

— Я тоже слышала, что он уехал. Кажется, они бежали через Финляндию. Но зачем он вам?

Евгений Степанович взглянул в глаза этим милым, хрупким, но стойким женщинам, пережившим две революции, потерявшим любимых, родных людей, выдержавшим голод, холод, экспроприации, попавшим из дворцов и поместий в тесные комнатушки, снизошедшим до работы прислугой, но все равно не сломленным, не забывшим, кто они есть. Эти женщины вызывали восхищение и доверие.

И он все им рассказал.

— Вы правы, Евгений Степанович. Вы не должны в одиночку нести такой груз, — проговорила Екатерина Львовна. — К сожалению, наших мужей уже нет с нами, но мы пока живы, и мы готовы вам помочь.

— Но риск, ответственность! — покачал головой полковник.

— Не волнуйтесь, — успокоила его Екатерина Львовна. — Мы не собираемся хранить карту дома и, разумеется, не будем болтать. Мы разделим ее на части и спрячем в разные тайники. А тайники эти зашифруем. И все, — улыбнулась она. — Так поступила моя прабабка со своим состоянием. Деньги она промотала, а роскошные драгоценности, которые веками принадлежали нашей семье, ей спустить не дали. Тогда она рассердилась на родственников и спрятала их, хитроумно зашифровав местонахождение тайника. Полвека искали. Правда, прабабка была сумасшедшая, это потом доктора официально подтвердили.

— Но как и куда вы собираетесь спрятать карту? В наше неспокойное время ни на что нельзя положиться, — горестно вздохнул полковник, понимая безнадежность своей затеи. Пропадут сокровища вместе с ним либо достанутся большевикам. Лучше уж первое.

На большевистское правительство он уже вдоволь налюбовался. На взрывы храмов, на поругание святынь, на голод и сиротство, на разруху, лишения. На сытых хамов у власти, на подлецов с наганами за поясом.

— Сохранять надо в таких местах, на которые даже у большевиков рука не поднимется, — хитро улыбнулась Екатерина Львовна.

— Например? — заинтересовался Евгений Степанович.

— Например… Петропавловский собор!

— Ну, допустим. А еще?

— Медный всадник! — включилась в игру Зинаида Павловна.

— Или Исаакиевский собор, — предложила Екатерина Львовна.

— Предположим. А дальше?

— Дальше места нахождения шифруются с помощью книг, и знаете, желательно на иностранных языках, чтобы эти хамы прочесть не смогли, а уже перечень книг, страниц и строк хранится как записка, между страниц. В случае вопросов всегда можно сказать, что это перечень любимых произведений и ничего более. И вообще, написано не вами, а вашей бабушкой, к примеру. Любила старушка любовную лирику.

— Екатерина Львовна, вы гений! — оживилась Зинаида Павловна. — Но как это осуществить?

— Книг у вас имеется множество, ими и воспользуемся. Сложнее всего устроить тайники. Но думаю, что и с этой задачей мы справимся. Например, бывший камердинер моего покойного мужа работает сейчас смотрителем в Петропавловском соборе. Очень порядочный человек. Мы у него даже жили полгода в девятнадцатом, когда нас с квартиры попросили. Завтра же пойдем к нему с Евгением Степановичем, скажу, что троюродный племянник из провинции приехал, хочу ему город с колокольни показать. Он пустит. Сам с нами не полезет, артрит у него, еле ходит, а нас пустит. Надо только подумать, во что положить карту, чтобы ни вода, ни огонь ее в случае чего не повредили.

Следующие три дня руководимый Екатериной Львовной Евгений Степанович обустраивал тайники, а затем они втроем, собравшись на кухне члена Петросовета, зашифровали указания.

— Ну вот. Даже если нам не случится дожить до возрождения России, — подняв к потолку светлые голубые глаза, перекрестилась Екатерина Львовна, — так Зиночкины дети вырастут и примут у нас эстафету, сохранят ценности.

Все вышло совсем не так, как надеялся Евгений Степанович, но все же ему удалось найти надежных людей и передать тайну сокровищ Императорской семьи, и теперь в случае его смерти они не пропадут, не сгинут, а рано или поздно будут возвращены законным владельцам, а ведь именно в этом заключалась его миссия.

И Евгений Степанович успокоенный вернулся в Рыбинск. А спустя полгода по инициативе уральских товарищей, вспомнивших о царских драгоценностях, он был арестован как подозреваемый в деле о сокрытии сокровищ. Из Тобольска в Рыбинское ГПУ пришел запрос, к которому по иронии судьбы были приложены выписки из книги учителя царской семьи Пьера Жильяра, где он писал, что Кобылинский был «лучшим другом» Императора в Тобольске. ГПУ предположило, что он может знать место сокрытия царских драгоценностей. Рыбинское ГПУ, полное горячего желания помочь коллегам, инспирировало «монархический заговор» и «обнаружило» связь Кобылинского с югославскими белогвардейцами. Следствие длилось с одиннадцатого июня по одиннадцатое сентября одна тысяча девятьсот двадцать седьмого года.

Полковник Кобылинский стойко вынес допросы и пытки. Душа его была спокойна, тайна сокровищ надежно хранилась в Ленинграде. Спустя три месяца полковник лейб-гвардии Петроградского полка Евгений Степанович Кобылинский вместе с восемью «белогвардейцами» был приговорен к расстрелу. Но ирония судьбы заключалась в том, что в спешке следователи Рыбинского ГПУ даже не удосужились расследовать главный вопрос, интересовавший их уральских и сибирских коллег, — вопрос о царских ценностях. На допросах он так и не всплыл.

9 Июня 2018 г. Санкт-Петербург

— Вы не беспокойтесь, Максим Сергеевич, мне не сложно. Работу новую я пока не нашла, — приговаривала, накрывая на стол, Ирина Григорьевна, — дочка моя с внуком на море уехала, с мужем мы в разводе давно. Так что не стесняйтесь, если надо чем-то помочь, я всегда с радостью. Только скажите. Вот эти пирожки с треской очень вкусные, папа ваш очень любил. Тут баклажаны с цукини и сладким перчиком соте. Мясо. Кушайте.

Ирина Григорьевны хлопотала возле Максима, приговаривая своим мягким, негромким голосом, и ему от этих хлопот и заботы становилось теплее и спокойнее. Прежнюю Анькину домработницу Максим уже уволил. Если честно, визиты Ирины Григорьевны очень его поддерживали, не давали завыть от тоски и одиночества. А еще хуже запить.

Уйти в запой Максим боялся потому, что до сих пор помнил своего деда по отцу, Петра Трофимовича, запойного пьяницу. Видел он его редко, но то, что видел, запечатлелось в памяти навсегда. Да и родители в пору его юности часто приговаривали: дурные привычки приобретаются легко, а искоренить их крайне сложно, не всем справиться удается, а у тебя наследственность. Да еще и папины воспоминания о «счастливом» детстве под одной крышей с алкоголиком и их с бабушкой Тамарой мученьях. Видимо, беседы родителей даром не прошли. С алкоголем Максим был крайне осторожен, с наркотиками тем более.

— Максим Сергеевич, ужин стынет, — ласково напомнила Ирина Григорьевна. — Ну как там, в ресторане, все уладили, меню согласовали? — присаживаясь возле него за стол, поинтересовалась домработница.

— Да, все в порядке, — приступая к еде, кивнул Максим.

— А Мария Сергеевна уже приехала?

— Сегодня прилетает, в десять поеду их встречать. Не было подходящего рейса, пришлось им с пересадкой лететь. Ирина Григорьевна, а где ключи от квартиры родителей?

— У меня с собой, — поспешила в прихожую домработница.

— Да нет. Ваши пусть пока у вас останутся, я про ключи родителей, надо будет Маше с Валерой по комплекту выдать.

— Думаю, они в квартире остались. Я их не брала.

— А квартиру кто закрывал?

— Меня отпустили до окончания осмотра, так что думаю, что полиция. Я, прежде чем убирать пойти, звонила этому майору, спрашивала разрешения.

— Хорошо, про ключи я сам уточню. А ведь еще у бабушки комплект был.

— Был.

— А где он сейчас, не знаете?

— Да вроде бы дома лежал. В больнице-то они ей ни к чему были. Туда ее Арина Николаевна отвозила, а уж обратно… — Она не закончила фразу, смутившись. — Баклажанчики-то как, ничего получились?

— Очень вкусные. Вы скажите мне, сколько я вам за продукты должен, и вообще, — сообразил спросить Максим.

— Да ничего не должны. Кушайте на здоровье.

Машу Максим встретил и, как они и договорились заранее, отвез в квартиру родителей. Здесь ничего не напоминало о случившейся трагедии. Обычный порядок, все вещи на своих местах, за исключением пропавших мелочей, но они Максиму не запомнились, а потому их отсутствие не резало глаз.

— Максим, а где это произошло? — тихо спросила у него Маша, неслышно подойдя к брату.

— В гостиной, — со вздохом ответил он.

— Я дверь туда закрою. Не хочу ходить мимо и представлять… И спать нам с Валерой постелю в бабушкиной комнате, а детей положу в своей детской.

— Ты ключи отыскала?

— Да. Мамины в ее сумочке на подзеркальнике, а еще один комплект на крючке возле зеркала.

— Слушай, Маш, тебе мама или бабушка никогда не говорили, что у нас остались какие-то старинные драгоценности? — как бы между прочим спросил Максим, когда они остались в комнате вдвоем. Валера тактично пошел укладывать детей, чтобы дать им побыть наедине со своим горем.

— Нет. Я думала, все, что оставалось, в блокаду продали, чтобы с голоду не умереть.

— Да, я знаю, но может, у нашего семейства клад какой-то был, знаешь, зарыли под фундаментом в имении, в блокаду его было не достать, так и лежит себе, если, конечно, колхозный тракторист лет сорок назад нечаянно ковшом не задел, когда развалины под коровник зачищали.

— Это что, шутка такая или тебе деньги нужны? — нахмурилась Маша. С юмором у нее с детства было не очень.

— Деньги мне не нужны, просто бабушка перед смертью какие-то намеки отпускала, вот я и подумал.

— Отродясь от бабушки такой ерунды не слышала, — пожала плечами Маша. — И потом, если бы что-то и было, она бы наверняка маме рассказала, та отцу, и он бы нашел способ этот клад достать. Просто из спортивного интереса.

Маша была права. Но из-за чего-то же родителей убили?

— А что, если это не наш клад был, а мы его прикарманили, или бабушка хранила чужую тайну. Могла тогда и не рассказать, — подумал он вслух.

— Знаешь, Максим, или ты влип в историю, или ты просто бездушная сволочь. Родителей убили, а он про какие-то сокровища сидит рассуждает! — сердито отчитала его Маша. — И вообще, ехал бы ты домой. Я устала и спать хочу. А завтра, между прочим, похороны.

— Добрый день, Елена Владимировна, — галантно поклонился молодящейся брюнетке Станислав Дмитриевич. — Мой коллега из Следственного комитета договаривался о встрече с вами. Разрешите представиться, майор Авдеев.

— Майор? — В грудном голосе Елены Владимировны звучали едва уловимые насмешливые нотки. — Что ж, проходите. Выпить не желаете? Я, знаете ли, только что с похорон. Тягостное мероприятие.

Она действительно все еще была облачена в черное стильное платье без единого украшения.

— Присаживайтесь. Хотите говорить об Арине? — устраиваясь в мягком, массивном кресле, спросила хозяйка и сразу же, не дожидаясь ответа, приступила к рассказу. — Мы знакомы лет двадцать пять, может, больше. Наши мужья вместе начинали карьеру в бизнесе.

— Насколько вы были близки с Ариной Николаевной?

— В последнее время не так, как прежде. А раньше мы, бывало, и в отпуск вместе с детьми ездили. Мой Олег ровесник ее Маши.

— Расскажите мне о личной жизни Арины Николаевны. У нее были связи, увлечения? — На счастье Станислава Дмитриевича, дама не стала жеманничать и скрытничать:

— Теперь, когда они оба с Сергеем мертвы, скрывать что-либо смысла уже нет. Да, у Арины случались увлечения. Она удивительным образом сочетала в себе прагматизм и страстность. Меня всегда такая смесь поражала, а мужчин, очевидно, зачаровывала. Сама я таким успехом у мужчин похвастаться не могу, хотя внешне гораздо симпатичнее покойной Арины. Но в любовных делах это совершенно не важно, — как показалось Станиславу Дмитриевичу, с некоторым сожалением проговорила Елена Владимировна. — Вы видели передачи с ее участием? Нет? Обязательно посмотрите, хотя бы две. Она была необычным человеком и интересной женщиной. Всегда плыла против течения. В моде прямые волосы — она делала завивку, все красились в блондинок — она была рыжей, потом брюнеткой, а когда все стали брюнетками, перекрасилась в блондинку. И так во всем. Любила независимые суждения, ярких людей, и любовники у нее были все под стать. Слышали о таком театральном режиссере Зиновии Леопольдове?

— Да, слышал. Говорят, его постановки пользуются успехом не только у нас, но и на Западе, — кивнул Станислав Дмитриевич.

— Именно. У них с Ариной был короткий, но очень бурный роман, при том, что она старше его на несколько лет. А еще был дирижер Ларгиев и знаменитый тенор Ольховский. Но все это были легкие романы, без взаимных обязательств и претензий. Арина любила своего мужа и никогда бы не поставила под удар свой брак.

— Вы меня извините за старомодные суждения, но вам не кажется несколько странным подобное выражение любви? Разве измена не считается своего рода предательством? — без нажима спросил Станислав Дмитриевич.

Дама взглянула на него с интересом, все же майор, несмотря на звание и должность, был мужчиной привлекательным, молодым, подтянутым и пользовался определенным успехом у женщин, хотя и не злоупотреблял им, как супруги Пановы.

— Хм. Возможно, что я с вами и согласна, а возможно, мое соглашательство, как в той басне про «зелен виноград». Лично я своему мужу не изменяю, а вот у него случаются интрижки. Укрепляет ли наш брак моя верность? Вряд ли. Во мне копятся обиды, досада, неудовлетворенности, и каждая новая история, о которой я узнаю, понемногу, незаметно убивает мои чувства. К тому же все это время от времени вырывается наружу. Безобразные скандалы надоедают мужу, вызывают раздражение или жалость, что еще противнее. И я после таких вот сцен теряю свои позиции, каждый раз скатываясь все ниже в его глазах, и в конце концов я задаю себе один и тот же вопрос: а как долго все это будет продолжаться и кому из нас первому это надоест? — Лицо Елены Владимировны во время этого монолога погасло и словно постарело, очевидно, обиды действительно копились в ней годами, а положение в обществе и гордость красивой женщины не давали ей излить душу подругам или вообще хоть кому-то. Вероятно, Станислав Дмитриевич, которого она видела первый и, очевидно, последний раз в жизни, вызвал у нее определенное доверие и жгучее желание облегчить душу.

— Арину подобные размышления не тяготили, — справившись с нахлынувшими чувствами, продолжила Елена Владимировна. — Она знала, что у Сергея случаются романы, и не ревновала. Жила яркой насыщенной жизнью, позволяла себе необременительные увлечения. Они помогали ей держать себя в тонусе. Она никогда не терзала мужа ревностью и упреками, а он не догадывался о ее романах. Во всяком случае, я так думаю. И возможно, они даже вносили свежую струю в их взаимоотношения. Не знаю. Иногда я ей завидовала.

Да, интересные люди эти Пановы, подумал про себя Станислав Дмитриевич, но вслух комментировать рассказ не стал.

— Скажите, все увлечения Арины Николаевны носили столь легкий и необременительный характер или же были случаи, скажем так, с тяжелыми моральными последствиями для одной из сторон?

Елена Владимировна едва заметно улыбнулась одними уголками губ. Очень красивых губ с очаровательным изгибом.

— Да, один такой случай был, как вы верно заметили, с тяжелыми моральными последствиями. Это было около года назад, Арина рассказывала мне, что на каком-то приеме познакомилась с интересным молодым человеком. Он был музыкантом. Еще малоизвестным, увлекался модерном, что-то сам сочинял, я, признаться, в этом направлении не разбираюсь и вообще равнодушна ко всем этим экспериментам со звуком. Но суть не в этом. Роман начинался как всегда весело и необременительно, недели через две молодой человек, ему было около тридцати, наскучил Арине, и она хотела как всегда тихо по-дружески расстаться. Не тут-то было. — Елена Владимировна, рассказывая о романе подруги, не без злорадства улыбалась, очевидно, неприятности удачливой, пользующейся свободой и популярностью у мужчин Арины ее несколько утешали. — Парень начал преследовать ее, требовать продолжения романа, грозился обо всем сообщить мужу, шантажировать. Лично мне кажется, он надеялся на ее протекцию в определенных кругах, хотел с Арининой помощью продвинуть карьеру. Но Арина не выносила корыстных отношений.

— И чем же закончилась эта история?

— О, все закончилось благополучно. При необходимости Арина умеет за себя постоять. Она заявила ему, что если он не оставит ее в покое, его карьера на этом закончится и даже ни одна областная филармония не возьмет его на работу. И она не шутила. У Арины были такие возможности. К тому же она записала несколько сцен, когда он угрожал ей физической расправой, и пообещала передать все это с соответствующим заявлением в полицию. Мальчик отстал.

— Вы говорите, он угрожал ей физической расправой?

— Да, но это был пустой треп. Я видела это истеричное самовлюбленное создание, он способен только на болтовню, — небрежно махнула рукой Елена Владимировна. — Я вообще не понимаю, что Арину могло в нем привлечь. Ну, естественно, кроме молодого тела. Больше она подобных ошибок не совершала.

— Ясно. А у вас нет предположений, кто мог так жестоко расправиться с вашей подругой и ее мужем?

— Я так понимаю, что грабители, — удивленно проговорила Елена Владимировна. — Разве это было не ограбление?

— Ограбление, — вставая, подтвердил Станислав Дмитриевич. Распространять сенсационные слухи в светской тусовке он не собирался.

В дверях, прощаясь с хозяйкой дома, глядя на стройную, красивую женщину с потухшим, словно мертвым лицом, он вдруг неожиданно для самого себя проговорил:

— Елена Владимировна, послушайтесь моего совета. Найдите себе занятие. Любое. Идите работать, займитесь благотворительностью, отправьтесь в экстремальное путешествие в джунгли Амазонки. Что угодно! И чем больше в вашем новом увлечении будет впечатлений и нагрузок, тем лучше. Не губите себя, вы действительно очень красивы, все еще молоды, не разрушайте свою жизнь.

И она не обиделась. Только посмотрела на него тоскливыми, полными надежды и благодарности глазами и улыбнулась дрожащей, смущенной улыбкой.

Станислав Дмитриевич едва удержался, чтобы из жалости не потащить ее в спальню. Но он был женат, и его принципы подобных реанимационных мероприятий не позволяли.

Никита Грязнов вслед за криминалистом Сергеем Устюговым ползал по чердаку. Серега не был звездой криминалистики, он был простой парень в замызганных джинсах, с бородой и несолидным чубчиком на макушке. Лазанье по чердаку его не утомляло.

— О, гляди-ка, Никитос, ниточка! — с удовольствием отметил Серега, доставая пинцет и пакетик. — Не зря гуляем. Точняк ваши убийцы через чердак шли. И замочек на межчердачных дверях наверняка топором сбили. Видишь характерные следы, особенно вот тут, на косяке. Особо не церемонились.

— А со следами что? — отряхиваясь от прилипшей к плечу паутины, спросил Никита.

— Со следами пока ничего. Видишь, сколько хлама и трухи? Ищу, может, где и отыщем. Ты лучше постой в сторонке, не мельтеши и свет не загораживай. О! А вот и следок. Не целый, но кусочек ничего себе! — радостно возвестил Серега, копошась возле старой картонной коробки. — Вот он, родимый, сейчас мы тебя…

— След-то свежий? — заволновался Никита. До чего же у майора нюх! Про чердак сообразил, а они с Денисом до такой простой мысли и не дотумкали.

— След как след, ста лет еще нет, — бормотал какую-то околесицу Серега. — Ты, Никитос, не суетись, из отчета все узнаешь. А лучше знаешь что сделай? Топай в соседний двор искать свидетелей, а то Авдеев за то, что ты полдня на чердаке просидел, премию тебе не выпишет. Уж я его знаю, — усмехнулся он довольно.

Точно. Серега был абсолютно прав. Авдеев за такую тупую деятельность по головке не погладит, а выставит полным идиотом, хотя и вежливо, без оскорблений, в своем излюбленном стиле. И Никита, подстегиваемый мыслями о встрече с начальством, поспешил покинуть чердак.

Денис Рюмин с трудом отыскал парковку возле сверкающего новеньким остеклением бизнес-центра. Когда-то во времена его детства на этом месте находились цеха завода турбинных лопаток. Но теперь, как и всюду по городу, производство закрыто, а в отремонтированных бывших цехах расположился бизнес-центр.

Девушка Ксюша, к которой сейчас направлялся Денис, работала финансовым директором в фирме, занимающейся крупными поставками косметики из Израиля, в этом самом бизнес-центре находился ее офис.

Это была уже третья по счету бывшая любовница Панова, которую Денис сумел разыскать с помощью секретарши покойного. И что крайне удивило Дениса, все как одна любовницы Панова были успешными и самодостаточными женщинами.

А он отчего-то представлял их этакими расфуфыренными содержанками, с силиконовыми губами и прокаченными задницами. Очевидно, покойный Панов был не прост и не глуп и имел хороший вкус в выборе женщин. Две первые барышни, с которыми уже побеседовал старший лейтенант, были очень даже хороши. Одна брюнетка, вторая рыженькая, обе стройные, острые на язык и уверенные в себе настолько, что лейтенант чувствовал себя рядом с ними каким-то облезлым и неполноценным. А потому на встречу с Ксенией, последней пассией Панова, с которой тот расстался месяца за два до гибели, Денис шел без особой радости.

Ксения Константиновна приняла его неохотно, с порога предупредив, что времени у нее мало, и предложила сразу же перейти к существу вопроса.

Денис перешел:

— Вы были любовницей Панова Сергея Борисовича.

— А вам что до этого? — приподняв бровь, поинтересовалась Ксения Константиновна, явно заинтригованная данным вопросом.

— Супруги Пановы были убиты четыре дня назад в собственной квартире. Мы расследуем убийство, — коротко, но грозно сообщил Денис.

— Сергея убили? Не знала. — На лице Ксении отразилось искреннее огорчение. — А когда же похороны?

— Были сегодня.

— Жаль. — Ксения Константиновна, глядя куда-то вдаль, тихо постукивала ручкой по столешнице, словно забыв о Денисе. Пришлось ему напомнить о себе резким громким покашливанием. Он тут не мебель и не предмет интерьера, чтобы о нем забывали. Девица очнулась и, взглянув на Дениса, недовольно поинтересовалась: — Что вам от меня нужно?

— Я хочу знать о ваших отношениях с покойным.

— А разве его секретарша не рассказала вам о них? — проявила недюжинную проницательность Ксения Константиновна.

— Она рассказала о том, что они были. А вы мне расскажите, как и где вы познакомились, как долго продолжались ваши отношения? Чем, когда и как закончились? — сухим приказным тоном произнес Денис, предчувствуя, что и здесь его будут унижать и смеяться над ним.

— Подозреваете меня в убийстве? — насмешливо спросила Ксения, поправляя выскользнувшую из прически темную прядь. — Это даже забавно. Что ж. Познакомились мы на приеме в израильском консульстве. Он был с женой, нас представили, он пригласил меня на танец, а на следующий день позвонил и пригласил пообедать. Так начались наши отношения. Продолжались они несколько месяцев, затем мы расстались. Если быть точной, начались они в конце ноября, а закончились в середине апреля, я как раз уезжала в отпуск.

— Почему вы расстались? И чья это была инициатива?

Последний вопрос Ксении явно не понравился, она холодно сверкнула на него своими большущими серыми глазищами, но, тем не менее, ответила:

— Расстались, потому что он был женат. Наши отношения развивались до определенного момента, затем зашли в тупик. Он не собирался разрушать семью, а я не хотела всегда оставаться вторым номером. Инициатором расставания был Сергей.

— Зачем вам понадобился Панов? Женатый мужчина, намного старше вас, — беспардонно поинтересовался Денис.

— Во-первых, возраст мужчины — понятие относительное. Вы видели Сергея… живым?

— Нет.

— Так вот, он находился в прекрасной форме, к тому же мужчину красит не возраст, а ум, образованность и успешность, — глядя на Дениса с легким презрением, сообщила Ксения Константиновна, и он в очередной раз за сегодняшний день почувствовал себя тупым неудачником. Он в свои двадцать восемь был всего лишь старшим лейтенантом, а эта пигалица — сколько ей, тридцать? Двадцать девять? — уже финансовым директором. Кабинет у нее отдельный, стол огромный. Иномарка наверняка новая. И Денис, сам того не замечая, вдруг надулся, накуксился, чем вызвал еще более широкую и откровенно насмешливую улыбку хозяйки кабинета. — К тому же, когда всякие глупышки рыскали по клубам в поисках мужей, умные целеустремленные женщины занимались собственной карьерой. И теперь, когда пришло время устраивать личную жизнь, — на этот раз улыбка Ксении Константиновны была не насмешливой, а скорее горькой, — вдруг выяснилось, что все достойные кандидаты уже женаты на тех самых глупышках. Так что умным и успешным женщинам остается либо роль любовницы и короткие, необременительные романы, либо откровенный мезальянс. — И она с некоторой нескрываемой брезгливостью посмотрела на Дениса. — Я еще не настолько отчаялась и предпочитаю романы. Ваше любопытство удовлетворено?

— Почти. Значит, вы расстались без взаимных претензий и обид?

— Да.

— И с тех пор не виделись?

— Нет.

— В пору ваших отношений он не рассказывал вам о каких-нибудь неприятностях, врагах, недругах, семейных неурядицах?

— Нет. Насколько мне известно, в его жизни все было благополучно. Или же он не делился со мной своими проблемами. Для этого у него была жена. Согласитесь, с ней делиться логичнее.

— Как сказать, — не согласился Денис.

Идя к стоянке, Денис буквально кипел от обиды:

— Мезальянс. Голубая кровь, успешная, видите ли, карьеру строила! Они, видите ли, птицы высокого полета. Еще не так отчаялись, — жеманно кривляясь, бормотал Денис. Но холодные серые глаза с насмешливыми искорками так и стояли перед его мысленным взором, и очень уж ему хотелось стереть из них это выражение. Заставить их смотреть на него умоляюще, восхищенно.

А что? Такая же кошка, как и все, только холеная, утешил себя Денис. И одиноко ей, сама призналась, и замуж хочется. А что?

— Еще посмотрим, кто кому мезальянс, — азартно проговорил оперуполномоченный Рюмин и, оглянувшись на окна бизнес-центра, подмигнул ему с вызовом. — Поглядим.

10 июня 2018 г. Санкт-Петербург

— Ну, коллеги, чем порадуете? — приступил к утреннему разбору полетов майор Авдеев.

— Станислав Дмитриевич, вы правы оказались, как всегда, — с подобострастной улыбкой и приятной, как он надеялся, искательностью во взоре сообщил Никита Грязнов. — Мы вчера с Сергеем Устиновым обследовали чердак и лестницу, а заодно смежный чердак соседнего дома. Так они и попали в подъезд, через чердак. Вот заключение. Причем замок со стороны подъезда Пановых кто-то недавно заменил, мне это дворничиха сообщила, у нее ключ, на который обычно чердак закрывали, к замку не подошел, мы с Сергеем, когда чердак осматривали, заметили, что замочек новый, вот и решили проверить. — На самом деле идея эта принадлежала исключительно Сергею, но поскольку его на совещании не было, Никита счел возможным слегка передернуть факты.

— Интересно. Молодцы, — довольно кивнул майор. — Еще что?

— Значит, по нашему предположению замок заранее поменяли и в день убийства, очевидно, заранее открыли, замок-то снаружи висит.

— Очень интересно. Значит, либо преступники, либо, точнее, один из них наведывался в этот день в подъезд и поднимался на чердак, либо это сделал их сообщник, проживающий в подъезде или часто там бывающий.

— Точно! — воскликнул Никита. — Мы тоже так подумали.

— Давайте список жильцов подъезда, — протянул руку майор.

— Какой список?

— Никита, раз вы так же подумали, то очевидно, должны были отправиться в паспортный стол и получить там список жильцов, а иначе как мы будем отрабатывать вашу версию?

Денис Рюмин, который до этой минуты весьма уныло выслушивал бравый отчет Никиты, который, в свою очередь, на майорской версии, можно сказать, уже половину дела раскрыл, да еще бахвалится какими-то грандиозными открытиями, теперь повеселел и с нескрываемой иронией наблюдал за пронырливым Грязновым.

— Извините, Станислав Дмитриевич, не успел. Мы же два чердака обследовали, потом дворничиху искали, затем Серега к себе в отдел поехал заключение писать, а я свидетелей в соседнем дворе искал. До самой ночи, — ловко вывернулся скользкий Грязнов, и Денис опять заскучал.

— Значит, сегодня первым делом в паспортный стол, затем опросите жильцов подъезда, кто в день убийства Пановых был дома, кто в отпуске или командировке, к кому в этот день приходили гости, приезжали курьеры, в общем, установите всех, кто входил в подъезд за последние сутки перед убийством, — распорядился майор. — Отчет я просмотрю позже. Что с ключами Пановых?

— Ключи супругов и комплект, ранее принадлежавший матери Пановой, находятся в квартире. Один комплект у нас. По свидетельству домработницы Пановых, Болотникова, мать Арины Пановой, когда в больницу ложилась, свой комплект не брала, он все это время оставался дома, висел на специальном крючке в прихожей. Ключи супругов были при них. Один в сумочке Пановой, второй на подзеркальнике. Еще были комплекты у сына и домработницы.

— Ясно. С ключами вопрос оставляем открытым, их могли украсть умышленно, Панова могла их реально потерять, если она, как все женщины, имела обыкновение бросать сумку на работе где попало, с ее ключей могли сделать слепок или вообще украсть их в день убийства, а потом подбросить непосредственно в квартиру, — размышлял вслух майор. — Снять бы отпечатки с ключей обоих супругов и Болотниковой, но боюсь, что уже поздновато.

— А может, все же попробовать? — продемонстрировал трудовой энтузиазм Никита.

Денис лишь скривился от отвращения.

— Хорошо. Сделайте. Но насколько я знаю, вчера из Эмиратов прилетела дочь Пановых и остановилась в квартире родителей. У них сегодня похороны, думаю, что смысла снимать отпечатки уже нет. Ключи, безусловно, трогали все кому не лень, ничего интересного мы там не найдем. А жаль. Проворонили, — с сожалением констатировал майор. — Ладно, Грязнов, продолжайте, что у вас со свидетелями из соседнего двора?

— Со свидетелями напряженно. Соседний двор совсем маленький, с одной стороны вообще глухая стена. В этом дворе даже машины не паркуют, негде. Пара мусорных бачков стоит, вот и все украшения. Окон очень мало во двор выходит, к тому же там лифты в таких, знаете, стеклянных коробах к фасадам домов пришпандорены, так что обзор еще меньше. Мне кажется, жители этого двора и в окна-то не выглядывают. Незачем. В общем, не нашел я свидетелей.

— Плохо, Грязнов. Недорабатываете. Даже в таком безнадежном дворе можно кого-нибудь отыскать, — не удовлетворился его объяснением майор. — Продолжайте работать.

Но Денис Рюмин радоваться не спешил, он чувствовал, что близится его очередь, а хвастаться ему было нечем.

— Что у вас, Денис? — Не подвела его интуиция.

— Да не густо. Все бывшие любовницы Панова как на подбор деловые, успешные, финансово независимые. Никто из них не ожидал, что он разведется, никто из них после расставания с Пановым не понес никаких потерь. Во всяком случае материальных. Я попытался пособирать сплетни в офисах всех трех дамочек, но ничего интересного не накопал. У двух из них появились новые мужики, третья, последняя, пока кукует в одиночестве. Все три дамочки о смерти Панова ничего не знали. Последняя из них, Ксения Володарская, пока одинока, очень горевала, что не смогла попасть на похороны, о Панове отзывалась доброжелательно. По словам секретарши, и прочие увлечения Панова были именно такого типа. Никаких двадцатилетних куколок с пустой головой, озабоченных поисками богатого папика, среди них не было. В общем, по нулям, — с сожалением констатировал Денис.

— Отрицательный результат — тоже результат, — задумчиво проговорил майор. — А что с алиби Павла Барышникова? Удалось что-то выяснить?

«Не забыл майор», — подавил тяжелый вздох Денис. Признаться откровенно, Денису просто лень было тратить время впустую, перепроверяя и без того складное алиби водителя.

— Станислав Дмитриевич, когда мне было успеть? Я целый день из конца в конец города мотался, любовниц Панова опрашивал, — обиженным голосом произнес Денис.

— Не успели? — прищурился, глядя на него, майор и неожиданно добродушно проговорил: — Ну, ничего, я сам им завтра займусь, а вы, Денис, помогите Грязнову с поиском свидетелей. Достаньте список жильцов подъезда и приступайте. Не забудьте соседний двор. Обратитесь к завсегдатаям соседнего сквера, где был обнаружен топор. А я займусь Барышниковым и поищу любовника Арины Пановой, с которым у нее был конфликт с угрозами и шантажом, — потирая подбородок, распорядился майор. — Все. Свободны.

1934 г. Рыбинск

Дождь со снегом барабанил в рамы, метались за окнами голые ветви сирени, поскрипывали жалобно половицы, стрекотал за печкой сверчок, разметался на подушке сын. Как он вытянулся за это лето, стал совсем худой, ремень едва держит брюки, а вот рукава у всех рубашек стали коротки, и щиколотки из-под брюк торчат. Растет мальчик и все больше становится похож на отца.

Клавдия Михайловна Кобылинская подавила тихий всхлип, готовый вырваться из груди, поправила сыну одеяло и, поцеловав его нежно в лоб, отошла к окну. Уже шесть лет, как нет с ними Евгения Степановича. Шесть лет, наполненных тоской, страхом, одиночеством и маленькими радостями. Все радости связаны с сыном, других в жизни Клавдии Михайловны нет. Она очень постарела за эти годы, превратилась в изможденную старуху. Она думала об этом, глядя на свое отражение в черном оконном стекле и поглаживая покрытую сеточкой морщин щеку. Труды, нужда, липкий страх от каждого неожиданного стука в дверь, разве это жизнь? Разве о такой жизни она мечтала в юности?

Ах, как прекрасна была ее юность! Царское Село, гимназия, летние прогулки в парке, катание с отцом на лодке, кружевные зонтики, соломенные шляпки, галантные кавалеры, концерты по вечерам. Все ушло, умерло, и прах прошлого сметен ураганом революции.

Впрочем, и ураган уже давно сменился вязким мещанским болотом, лишенным красоты, изящества, блеска, интеллектуального в том числе. Спит за окнами провинциальный Рыбинск, посапывает за высокими заборами и голыми палисадниками. Тоска. А впрочем, спохватилась Клавдия Михайловна, слава тебе, Господи, что живы! Грех это Бога гневить. Торопливо перекрестилась, благословила спящего сына. Словно почувствовала, что где-то, в далеком Свердловске, уже привели в ОГПУ Паулину Межанс, комнатную девушку покойной графини Гендриковой, и уже рассказывает она следователям о царских сокровищах, плетутся сети судьбы, и уже занесен меч над маленьким тихим семейством провинциальной учительницы Клавдии Михайловны Кобылинской и ее сыном.

— Так что же случилось с драгоценностями царской семьи? — почти ласково спросил следователь, глядя на Клавдию Михайловну теплыми карими глазами.

Ее взяли вчера поздно вечером, Иннокентий уже засыпал. Явились двое с повесткой, велели одеваться. Клавдия Михайловна от ужаса вся заледенела, никак не могла сообразить, что надеть, что сказать. Но увидев перепуганные глаза сына, опомнилась:

— Инюша, ты сегодня один ночуй, а если я завтра не вернусь, иди к тете Оле. Она поможет. Деньги в ящике комода. Там немного, только на первое время. Еда пока есть. Ничего не бойся. Я ни в чем не виновата. Ты понял? Ни в чем. И я очень тебя люблю. — Все это она говорила горячим шепотом, прижав к себе сына так крепко, как только могла. Потом расцеловала его мокрое от слез, посуровевшее лицо и позволила себя увести.

Иннокентий был уже большой, четырнадцать лет. Уже все понимал. Все знал про свою семью. Знал, как это бывает, когда приходят ночами и забирают родных. В его классе такое уже было, детей потом либо родственники забирали, либо отправляли в детский дом.

Но клеймо «сын врага народа» оставалось с Иннокентием повсюду. Отца расстреляли шесть лет назад, Иннокентий тогда еще совсем маленький был, но скучал ужасно, они с матерью целый год как неживые ходили, а теперь вот забрали и мать. Что им от нее нужно? Что она сделала? Тихая, скромная, добрая, самая, самая родная! Иннокентий до утра прорыдал в подушку, давясь своими рыданиями, боясь издать хоть звук, чтобы не слышали соседи, а под утро заснул опустошенный, несчастный, один на всем белом свете.

— Так что же с сокровищами, Клавдия Михайловна? Где они сейчас?

— Сокровищами? — Бледная дрожащая Клавдия Михайловна никак не могла собраться. Сокровища. Откуда узнали? Кто мог рассказать? Никто, никто не мог! Это так, просто проверяют. Да и нет у них никаких сокровищ. Нет. — Я не знаю ничего о царских драгоценностях, — проговорила наконец, едва справляясь с голосом, Клавдия Михайловна. — Они, конечно, были, хотя очень скромные. Видела на бывшей государыне серьги, браслеты, жемчужные бусы, а Великие Княжны, по-моему, только маленькие сережки и крестики носили.

— Нет-нет, — улыбнулся следователь. — Я не о них. Я о тех драгоценностях, что Романовы приказали вынести из арестного дома и спрятать. О тех драгоценностях, которые чемоданами выносили их слуги и свита.

— Чемоданами выносили? Свита? — чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, повторила Клавдия Михайловна. — Я ничего о таких не знаю. У нас ничего нет, можете проверить. И не было. Мы скромно живем, я работаю учительницей, у меня нет никаких драгоценностей. А тогда я просто математику и русский язык княжнам преподавала, мне никто ничего не давал, — трясла она головой так, словно хотела стряхнуть с себя нелепое обвинение.

— А по нашим сведениям, ваш муж, полковник царской армии Кобылинский был с бывшим царем в очень дружеских отношениях. И ему доверили, в числе прочих, спрятать часть царских сокровищ.

— Я ничего об этом не знаю. Ничего! И мы тогда не были женаты. Мы тогда только познакомились. Мне ничего об этом не известно! — Спасительная мысль о том, что они с Евгением не были женаты, пришла ей в голову только что и вспыхнула в ней как луч надежды на счастливое избавление. Она готова была на все, лишь бы вернуться домой, к сыну. Любой ценой, к сыночку, к родному, домой.

— Мне кажется, вы что-то недоговариваете, Клавдия Михайловна, — задумчиво проговорил следователь. — Давайте поступим так. Подпишите протокол и пойдите, подумайте в камере, возможно, в спокойной обстановке вам будет лучше вспоминаться.

Клавдия Михайловна побледнела, а следователь самодовольно усмехнулся. Он любил свою работу. Ему нравилось смотреть, как, входя к нему в кабинет, меняются люди. Ломаются сильные, честные начинают подличать, добрые и сострадательные становятся жестокими и черствыми. Шелуха слетает, а все нутро наружу лезет, подтверждая его аксиому: все люди скоты.

О тех немногих, кого сломить так и не удалось, он вспоминать не любил, да и было их немного, по пальцам пересчитать.

Клавдия Михайловна шла по гулким темным коридорам, заложив руки за спину, и представляла, что не так давно по этим же коридорам вели Евгения Степановича. Наверное, водили много раз, прежде чем отправили в Москву, а там уж и расстреляли. Она была уверена, что в чем бы ни обвиняли мужа, он никогда бы не сломался, не оговорил себя, не сдался. А сможет ли она? Выдержит? А сын?

Она много думала, сидя одна в камере. Больше всего думала о сыне. И решила ни в чем не признаваться. Если она будет твердить, что невиновна, что ничего не знает, ее рано или поздно выпустят. Да и что она могла бы рассказать? Что видела шкатулку, что та стояла у нее под кроватью? А потом муж привел купца Печекоса и тот унес шкатулку неизвестно куда? Вот именно, Печекосу. Несмотря на прожитые годы, ей отчего-то очень хорошо помнилась эта странная фамилия, и имя она тоже вспомнила — Константин Иванович. Но об этом говорить было нельзя, а то не отстанут. Лучше говорить, что в те годы они с Евгением были не женаты, что он жил в доме купца Корнилова, а она на съемной квартире. Что они никогда не говорили ни о каких царских ценностях, и что впервые она услышала о них от следователя. Да, да. Вот именно так и надо говорить. А Инюша пойдет к Ольге Николаевне, к бывшей княжне Тумановой, по второму мужу Зябликовой, так же, как и они, по воле судьбы заброшенной в Рыбинск, та не бросит, приютит. Клавдия Михайловна успокоилась и даже смогла заснуть, подложив платок под голову, свернувшись калачиком на жестких, заляпанных какими-то пятнами нарах. О том, что это за пятна, она старалась не думать.

— Садитесь, Клавдия Михайловна, — кивнул следователь вошедшей. Сегодня женщина выглядела спокойнее и увереннее, такое случалось, случалось с теми, кто еще не понял, куда и зачем попал. Кобылинская не поняла. Ничего, сегодня ей все подробно объяснят. — Ну что, удалось вспомнить, куда делись царские драгоценности?

На этот раз в голосе следователя, хоть и спокойном, все же сквозила властная сила. Но Клавдия Михайловна, заранее решившая, как себя следует вести, этого не заметила и спокойно уверенно ответила:

— Нет. Я очень много думала вчера в камере, вспоминала события тех лет и пришла к выводу, что никогда ничего не слышала о царских драгоценностях. Ни муж, ни кто другой никогда не упоминали при мне о них. Я не знала, что какие-то драгоценности были вынесены из дома и тем более, что они были спрятаны. В тысяча девятьсот восемнадцатом году, будучи в Тобольске, я проживала на съемной квартире, а мой муж, охрана, члены свиты и прислуга — в доме купца Корнилова. Вне арестного дома мы в то время не общались, а находясь в Губернаторском доме, где проживала бывшая царская семья, я всегда была занята с детьми. — Объяснение Клавдии Михайловны звучало продуманно, логично и достоверно. Она была очень довольна тем, как сумела изложить суть вопроса.

Следователь очень внимательно выслушал ее, кажется, ничуть не удивился ответу и только негромко вздохнул.

— Жаль, очень жаль, Клавдия Михайловна, что вы не захотели с нами сотрудничать. Жаль. — Последнее «жаль» прозвучало как-то иначе, с ноткой угрозы. И Клавдия Михайловна насторожилась.

— Нет-нет. Я хочу, я очень хочу! Просто я ничего не знаю, — поспешила она заверить следователя.

— Жаль, — еще раз произнес он и, встав со своего места, обошел стол, а поравнявшись с Клавдией Михайловной, вдруг совершенно неожиданно ударил ее кулаком в лицо, наотмашь.

От такого удара Клавдия Михайловна упала со стула, даже не успев понять, что случилось, только заметив, как что-то темное стремительно летит к ней. Придя в себя, она огляделась, словно с удивлением обнаружив себя на полу. Голова гудела, болела скула. «Он ударил меня. Он ударил меня по лицу!»

Эта грубая, невероятная выходка минуту назад такого спокойного и, кажется, даже воспитанного следователя, такое насилие настолько ужаснуло Клавдию Михайловну, настолько потрясло, что она продолжала сидеть на полу, дрожа и не понимая, как ей быть, что делать.

— Ну, ну, вставайте, — взяв ее осторожно за локоть и приподняв, проговорил следователь совершенно спокойным тоном, словно Клавдия Михайловна сама упала со стула, по неосторожности, словно не было никакого удара. — Голова не кружится? Вот, выпейте. — Он протянул мутноватый стакан, подождал, пока Клавдия Михайловна сделает несколько глотков, и снова подал голос: — Я говорю, очень жаль, что вы ничего не сумели вспомнить, потому что, будучи в браке с главным валютодержателем, человеком, который принимал непосредственное участие в сокрытии теперь уже народных ценностей, так необходимых сейчас нашей стране для подъема промышленности, для строительства социализма, светлого будущего каждого гражданина, вы не желаете помочь своей Родине.

— Я желаю! — горячо воскликнула напуганная, растерянная Клавдия Михайловна. — Я очень хочу. И промышленность, и социализм, я все понимаю, и я очень хочу, но я ничего, ничего не знаю!

Второй удар почему-то больше не испугал. Клавдия Михайловна успела заметить, как к ее лицу подлетает кулак, и даже успела как-то собраться. Да, теперь ее будут бить, и надо это выдержать, ради сына. Ради ее мальчика. Надо терпеть и стоять на своем. Ее никогда прежде не били. Она никогда в своей жизни не видела, чтобы били женщину. В прежней жизни. Теперь возможно все. Можно бить, топтать, особенно классово чуждые элементы. И если их сосед по квартире пьяным бьет свою жену, и его за это даже в каталажку не сажают, почему ее не может бить следователь? Может. И будет. А она будет терпеть.

В камеру ее волокли почти бесчувственную. У нее было разбито в кровь лицо, болели все внутренности, голова, но она держалась. Признаваться нельзя, тогда расстрел или еще худшие мучения. Надо держаться.

Когда ее приволокли в камеру, она даже не сразу заметила, что теперь была в ней не одна. Она просто лежала, наслаждаясь покоем, слушая боль в теле, пытаясь понять, что с ней.

— Попей. Попей немножко, — услышала она неожиданно возле самого уха, и чья-то мягкая рука, бережно приподняв ее голову, поднесла к губам кружку.

Клавдия Михайловна сделала пару глотков, захлебнулась, долго болезненно откашливалась.

— Бедная моя. Бедная, — приговаривал голос, поддерживая ее голову. — Отлежись немного, я тебя на нары перетащу.

Сокамерница оказалась очень худой, совершенно седой женщиной, если бы не голос, Клавдия Михайловна приняла бы ее за глубокую старуху. Но голос был сильный, совсем не старый.

— Что, не нравлюсь? Страшная? — не зло, с горечью спросила женщина. — А ведь мне только сорок исполнилось. Когда забирали, ни единого седого волоса на голове не было. А теперь? Баба-яга.

— А за что тебя забрали? — робко, едва шевеля разбитыми губами, спросила Клавдия Михайловна, отчего-то переходя с незнакомкой на «ты».

— Мужа забрали, а потом и меня. За что? — тяжело, протяжно вздохнув, спросила незнакомка. — За то, что у мужа отец наследственного дворянина выслужил. Сам из простых был, своим трудом всего добился. Вот за это и взяли. А тебя за что? Тоже с мужем?

— Нет, — пробормотала Клавдия Михайловна. — Меня из-за царских сокровищ.

— Из-за чего? — изумилась незнакомка.

— Из-за сокровищ царских. — Чувствуя, как по лицу потекли горячие дорожки слез, повторила Клавдия Михайловна. — Муж мой после революции царя охранял, в Тобольске еще, его уж теперь в живых нет. Мужа. А меня вот вызвали и говорят: куда сокровища делись? А я откуда знаю? — тихонько заплакала Клавдия Михайловна.

— Да, дела. А у тебя из родных-то кто остался?

— Сын, — всхлипнула Клавдия Михайловна.

— Сын — это хорошо. Ради сына жить надо. У меня вот тоже двое. Все сижу и думаю, если выпустят, приду домой, а они меня и не узнают.

— А давно ты здесь? — с испугом спросила Клавдия Михайловна.

— Два года. Сперва на допросы все водили, требовали признаний, били. Вон, смотри на мои руки, — выставив перед Клавдией Михайловной изуродованные, вывернутые неестественно пальцы, проговорила незнакомка. — До революции я в консерватории училась, пианисткой мечтала стать. Теперь, наверное, ни одного аккорда взять не смогу.

— Ужас, — с искренней жалостью взглянула на изуродованные руки Клавдия Михайловна.

— Они били, а я все молчала, мужа жалела, спасти надеялась. А его все равно расстреляли. А про меня словно забыли, сижу вот тут, жду, чего дальше будет. Говорят, таких, как я, или в лагерь отправляют, или на поселение. А могут и из лагеря на поселение перевести. Далеко, конечно, в Сибири, а все же не тюрьма. И детей туда вызвать можно. Это я к чему веду? — вздыхая, проговорила незнакомка. — Если ты хоть что-то знаешь, лучше скажи. Все равно не отстанут. Будешь, как я, век инвалидом доживать. И это еще если выживешь. Ну, что, давай я тебя на нары затащу. Холодно на каменном полу-то лежать.

Клавдия Михайловна с помощью соседки по камере кое-как сумела забраться на нары. От такого пустякового усилия у нее в глазах потемнело, в голове забили кузнечные молоты. Сердце скакало в горле, так что не сглотнуть.

— Лежи, лежи. Ты дыши, главное. Сейчас полегче станет, — звучал рядом тихий, добрый голос.

— А тебя как звать?

— Меня? Анна Николаевна.

— Спасибо тебе, — поблагодарила Клавдия Михайловна и заснула тяжелым болезненным сном.

На следующий день за Клавдией Михайловной снова пришли.

— Не упирайся, помни о сыне. Скажи хоть что-то, а то не отстанут, — тихим тревожным шепотом напутствовала ее Анна Николаевна, помогая подняться и дойти до двери.

Но как ни уговаривала ее сердобольная Анна Николаевна, Клавдия Михайловна и на втором допросе твердо стояла на том, что ничего не знает о царских драгоценностях. Мало ли что ей Анна Николаевна говорит, она и ошибаться может, а вот если Клавдия Михайловна все выдержит и ее мучители убедятся, что она совершенно ничего не знает, ее, может, не только на поселение, может, домой отпустят. И она молчала. Терпела и молчала.

Дня через три ее из отдельной камеры перевели в общую, и Анну Николаевну она больше не увидела.

— Тише, тише. Не вой так. Люди спят, — услышала Клавдия Михайловна над ухом чей-то грубоватый хриплый голос. — Терпи. Здесь все терпят.

Клавдия Михайловна замолчала, давясь слезами.

— Давно здесь?

— Не знаю. Пять дней, кажется. — Этот простой вопрос застал Клавдию Михайловну врасплох. Она уже сбилась со счета, сколько дней в тюрьме. Бог ведает, теперь она считала не дни, а допросы.

— Ну, ничего, ничего. Всему есть конец. И мукам нашим тоже, — горько вздохнула невидимая собеседница. — А к нам-то откуда? Раньше где сидела?

— Сперва в одиночной. — Разговор не уменьшал боль, но как-то отвлекал от нее, пробуждал в душе разумное, человеческое, то, что с таким усердием выбивали из нее на допросах. — Потом с женщиной одной, а теперь сюда вот притащили. Почему, как вы думаете? — с неожиданным испугом спросила Клавдия Михайловна, может, ее расстрелять хотят или вместе с другими женщинами отправить в лагерь.

— С женщиной, говоришь? — тем же хриплым шепотом поинтересовалась собеседница. — Что за женщина?

— Хорошая. Добрая. Она давно здесь сидит. Анна Николаевна зовут.

— Хорошая? В отдельной камере? — со злым смешком переспросила невидимая собеседница. — Подсадная.

Клавдия Михайловна заворочалась, силясь взглянуть на сказавшую эти слова, но не смогла, боль пронзила внутренности, да и глаз так заплыл — не взглянешь.

— Ну, чего заерзала? Подсадная она. Обычное дело. Уговаривала небось во всем сознаться. Было?

— Было, — сквозь боль и досаду проговорила Клавдия Михайловна.

— Ну и что, сказала, что просили?

— Нет.

— Вот и правильно. Молчи и не верь никому, — одобрила ее обладательница хриплого шепота. — Никому не верь.

Они помолчали.

— А если к тебе подсадную засунули, видно, важная ты птица. Муж у тебя, что ль, шишка большая? А? Слышь? Чего замолкла, спишь, что ли, не слышишь?

Клавдия Михайловна слышала. Очень хорошо. И совет помалкивать тоже. И дала самой себе слово никому не верить и молчать сколько хватит сил.

Изо дня в день ее таскали на допросы, били, истязали, ломали кости, угрожали, уговаривали, запугивали. Она терпела, жила в каком-то обморочном, бесчувственном состоянии, временами ей казалось, что она уже не помнит, кто она, откуда, зачем, стала забывать прежнюю жизнь, в которой не было мучительной истязающей боли. И молчала.

Молчала, как учили, молчала до тех пор, пока… Пока они не пригрозили привести на допрос сына. И если ему не хватит истязаний матери, приняться за него.

Пропадите вы пропадом! Будьте вы прокляты! — вопило ее сердце. Надрывалась душа. Но язык говорил не то, он умолял, унижался, обещал все исполнить.

«…шкатулку с драгоценностями («за исключением корон и диадем») получил мой будущий муж полковник Кобылинский лично от Николая Второго. Но у мужа ценности хранились недолго, поскольку их передали «на хранение» Константину Ивановичу Печекосу».

Прости меня, Женя!

10 июня 2018 г. Санкт-Петербург

Похоронили. Вчера они с Машкой похоронили родителей. Эта жуткая мысль как метроном все утро билась в голове Максима. А как же теперь мамин день рождения через два месяца, который они планировали отметить в Эмиратах? А день рождения самого Максима? Да как вообще он будет теперь чувствовать себя в те дни, которые всю свою жизнь привык отмечать с родителями? С кем будет советоваться, если на работе случится серьезный кризис, к кому обратится, чтобы собрать сведения о новом деловом партнере? Отец всегда был рядом, и хотя он не имел привычки вмешиваться в дела сына, Максим знал: в трудной ситуации отец поможет. А кто теперь будет радоваться его детям, когда они родятся, баловать, заваливать подарками? Впрочем, вот тут он мог расслабиться. Если они и родятся, то еще не скоро и неизвестно от кого, если вообще родятся.

В последнее время, пока у них с Анькой все еще было хорошо, Максим все чаще задумывался о потомстве, даже уговаривал жену завести детей. Та не соглашалась, предлагала подождать, пожить в свое удовольствие. Вот и пожила, криво ухмыльнулся Максим. А он как последний дурак потакал ей, слушал эту дуру! Кошка блудливая!

Максим почувствовал, как внутри него закипает злость. На себя, на нее, на весь белый свет.

— Уж лучше бы Анька умерла! — процедил он сквозь зубы. — Хоть бы память о ней осталась как о человеке.

Поняв, что сморозил что-то уж совсем неподходящее, Максим выбрался из кровати и вяло поплелся в ванную, уныло размышляя, чем бы сегодня себя занять, чтобы от тоски не напиться, а напившись, от отчаяния, не дай бог, не поехать к Аньке. А такое вполне могло случиться. Максим сам не знал, почему он выбрал ее, почему так сильно любил, терпел ее глупые выходки и капризы, прощал и всегда первым просил прощения. Потому что любил, ответил он сам себе. Но теперь все. Кончено. И главное — не дать слабину, а то потом он сам себя уважать не сможет. Что же делать?

К Маше ехать не хотелось. Она будет плакать, обсуждать, что делать с квартирой родителей и их машинами, спрашивать, можно ли ей забрать мамины любимые серьги, или еще что-нибудь в этом роде. А Максим ничего не хотел трогать в квартире родителей и думать не желал о том, что делать дальше с их вещами, машинами и прочим. Хотел, чтобы все было как было. И Машкина хозяйственная суета его будет только бесить. Нет, уж лучше одному сидеть.

Но сидеть одному оказалось не лучше. Максим как дикий зверь ходил по квартире, от стены к стене, словно по клетке, не зная, чем себя занять. На работу ехать не хотелось, там придется выслушивать соболезнования. Ловить на себе сочувствующие или, еще хуже, любопытные взгляды. Информация о гибели родителей каким-то образом просочилась в СМИ, и Максим подозревал — не без участия скользкого майора. Наверняка тот специально поднял шумиху в прессе, нагнал жути, а теперь выжидает удобного момента, чтобы предъявить общественности убийцу. Спившегося бомжа, возле которого нашли топор. Эта мысль разозлила Максима еще больше.

Нет. Его такой расклад не устраивает. И вообще тупо сидеть в четырех стенах, и если он не может выяснить, кто убил родителей, надо хотя бы узнать, что связывало бабушку с районной библиотекой, почему она вдруг взяла да и завещала им ценные издания.

Придумав себе дело, Максим оживился, повеселел и, выяснив у Ирины Григорьевны примерный адрес библиотеки, точного она не помнила, отправился в путь.

Библиотеку он отыскал по навигатору в глубине густо засаженного березами и кленами, заросшего сиренью и жасмином жилого квартала, застроенного еще в шестидесятые годы пятиэтажными кирпичными домами — улучшенным вариантом легендарных хрущевок.

Выйдя из машины, Максим с интересом огляделся. Библиотека располагалась на первом этаже обычного жилого дома. Он осмотрел высокие стеклянные, как в гастрономе, окна, пустой зал, стеллажи с книгами. Трудно было представить, что могло заинтересовать бабушку в заштатной библиотеке. К ее услугам, как профессора египтологии, были библиотека Академии наук, Публичка, Университетская библиотека и библиотека ее института. К тому же, насколько Максим помнил, ни одна из бабушкиных подруг не жила на Васильевском острове.

Впрочем, что гадать, пожал он плечами, захлопывая дверцу машины.

В зале библиотеки царили приятные прохлада и тишина. Едва уловимо пахло книгами. Максим не смог бы сказать, что это за запах, но он определенно был. Пока он рассматривал зал, из-за стеллажей появилась библиотекарша.

Ты смотри, оценивающе уставился на нее Максим. Как сказала бы мама, стильная штучка. Худощавая, в скромном черном джемпере, узкой серой юбке в мелкую клетку, черных лодочках, ничего лишнего, из украшений лишь часы с крупным циферблатом. На лице минимум косметики, а пепельно-стального цвета волосы подстрижены четким каре. Изящно, элегантно, сдержанно. И лицо строгое, с узкой, но приятного изгиба линией губ, прямым тонким носом и прямой линией бровей, с серыми холодноватыми глазами. Совершенно не модный облик, сухой, холодный и, тем не менее, очень аристократичный. Максим бесстыдно разглядывал библиотекаршу. А что, теперь он человек свободный и может без зазрения совести любоваться посторонними женщинами. Даже если они и не в его вкусе. Действительно, эта строгая, серо-стальная девица не имела ничего общего с типажом его Аньки, с типажом, на который он хронически западал всю свою сознательную жизнь. Сочные, яркие и, вероятно, более доступные, хотя сами барышни считали себя крайне дорогими и очень неприступными, но, как он понимал теперь, это был лишь вопрос цены, в рублях или долларах. Максим скривился от неприятных воспоминаний. Такие, как библиотекарша, нравились маме.

— Добрый день, — одарив Максима за проявленную им нескромность ледяным презрительным взглядом, проговорила библиотекарша. — Вы что-то хотели? — И ее прямая, как проведенная по линейке бровь слегка приподнялась.

— Что-то хотел, — с доброжелательной улыбкой ответил Максим, ему вдруг захотелось узнать, как выглядит эта надменная библиотекарша, когда улыбается.

Но она улыбнуться ему в ответ не спешила.

— Слушаю вас. Вы у нас записаны?

— Нет. И, признаться, не планирую.

— Тогда по какому вопросу вы пришли? Вы из полиции? — словно вспомнила что-то стальная девушка.

— Из полиции? К вам?

— Нет?

Разговор получался какой-то глупый, из одних вопросов.

— Что вам угодно? — первой прервала бессмысленный диалог библиотекарша. Максим внутренне поставил ей плюсик. Редкий случай, когда в подобной ситуации женщины моложе сорока не начинали с ним кокетничать. Эта не начала. Редкий экземпляр.

Выйдя из-за стеллажей, где она продолжала расставлять по местам разбросанные хулиганами книги, Полина с удивлением увидела стоящего посреди зала мужчину. Молодого, дорого одетого, она плохо разбиралась в таких вещах, но какая-то небрежная элегантность, присутствовавшая в облике мужчины, наводила на мысль, что костюм у него не из дешевых. Дешевые на фигуре так ладно не сидят. Когда мужчина обернулся на звук ее шагов, Полина едва удержалась, чтобы не спрятаться обратно, таким нахальным и оценивающим взглядом он в нее вцепился. Она тут же осознала, что в отличие от элегантного гостя одета в дешевенькую старую юбку, безликий черный джемпер и что сегодня, как, впрочем, и всегда, она забыла накраситься, провела тушью пару раз по ресницам, когда на работу пришла, вот и весь макияж. Показываться на глаза такому франту ей вдруг стало стыдно, увидеть в его глазах выражение жалости и презрения к себе ужасно не хотелось. Бежать, скрыться в глубине библиотеки, позвать Инну Яковлевну, панически соображала Полина, делая шаг назад. Но тут же передумала, интеллигентные люди не должны пасовать перед беспардонными невоспитанными нуворишами, одернула она себя. Нужно просто поставить его на место, чтобы он понял, что бедность не порок, а порок — это невежество и чванство, что он пришел не на биржу и не в баню, а в культурное учреждение, и она, укрепив таким образом свою решимость, отважно шагнула вперед.

— Добрый день. Вы что-то хотели? — спросила Полина с вежливой холодностью.

— Что-то хотел, — с насмешкой ответил посетитель.

Полина, неодобрительно взглянула на насмешника, но все же уточнила.

— Слушаю вас. Вы у нас записаны? — Последнее было заведомым абсурдом. Такие типы в библиотеки не записывались, они читали ленты новостей в своих айфонах, прочая литература их не интересовала.

— Нет. И, признаться, не планирую, — продолжал насмехаться посетитель.

— Тогда по какому вопросу вы пришли? — теряя терпение, спросила Полина и вдруг сообразила: — Вы из полиции?

— Из полиции? К вам?

— Нет?

Да что он, издевается над ней? Или ему делать нечего? Ну конечно. Он ждет кого-нибудь и от скуки зашел развлечься в единственное в округе общественное заведение. Библиотеку.

— Что вам угодно? — как можно строже и надменнее спросила Полина, пора уже прекратить эту комедию.

Но она ошиблась.

— Я к вам по личному вопросу.

Вот тут уж Полина уставилась на посетителя с искренним и глубоким недоумением.

— По какому?

— По личному. Дело в том, что некоторое время назад у меня умерла бабушка, Болотникова Аглая Игоревна, и, как я недавно выяснил, она завещала вашей библиотеке часть своих книг, — соизволил, наконец, объясниться посетитель, а Полина, едва услышав фамилию Болотникова, словно заледенела от скверных предчувствий.

Родственники одумались и, как и предполагала Инна Яковлевна, решили исправить собственную оплошность, отобрав назад у библиотеки свои бесценные книги. И «искушенную» тоже. А она так к ней привыкла, что уже считала своей. И потом «Царствующий дом Романовых»… Интересно, а можно их не отдавать? Ведь их приняли по акту, у библиотеки имеется дарственная, слушая вполуха родственника почившей старушки, соображала Полина. Надо срочно звать Антонину Ивановну, уж та сможет отстоять их сокровища.

— Извините, — перебила на полуслове наследника Полина. — Этот вопрос вам лучше обсудить с заведующей. Сейчас я ее позову, а вы присядьте.

— Антонина Ивановна! — влетела в кабинет к начальству Полина. — Там пришел родственник Болотниковой!

— Кого? В смысле чей? — оторопела от Полининого вторжения мирно листавшая журнал Антонина Ивановна.

— Болотниковой! Той, что книги нашей библиотеке завещала! Антонина Ивановна, он наверняка хочет забрать их назад. — У Полины в душе клокотала буйная смесь страха и возмущения, хорошо приправленная здоровой жадностью.

— Антонина Ивановна, вы не должны их отдавать! Это дар, он оформлен, и вообще, эти книги собственность покойной Болотниковой, а она отдала их нам! — настраивала на правильный боевой лад сонную Антонину Ивановну Полина. — Этому хлыщу в дорогом костюме они ни к чему, он их продаст! А тут библиотека. Их смогут прочитать и оценить люди, которым дорога книга, которые любят литературу! — О том, что они в жизни не дали бы никому из читателей в руки эти бесценные экземпляры, Полина упоминать не стала. — И вообще, это государственная собственность!

— Конечно, государственная! — очнулась от беспечной дремоты Антонина Ивановна. — С какой стати я должна их кому-то возвращать? Это дар, они у нас на балансе стоят!

Заведующая решительно поднялась из-за стола, и Полина порадовалась, что Антонина Ивановна имеет столь внушительные габариты и зычный грудной голос. Ей будет легче донести до этого жадного прощелыги в дорогом костюме, что обратно ему библиотека ничего возвращать не собирается.

Антонина Ивановна вышла в зал, а Полина трусливо притаилась за полуприкрытой дверью, в надежде, что Антонина Ивановна сумеет отбиться от родственника покойной Болотниковой.

— Здравствуйте, молодой человек. Мне передали, что вы хотите меня видеть, — подплывая к прогуливающемуся по залу визитеру, холодно и официально сухо поздоровалась Антонина Ивановна.

— Добрый день, — мягко проговорил Максим, с удивлением понимая, что ему определенно не рады, хотя, учитывая бабушкину щедрость, сотрудники библиотеки могли бы быть и полюбезнее.

— Разрешите представиться, Панов Максим Сергеевич. Я внук Аглаи Игоревны Болотниковой, по завещанию которой не так давно в дар вашей библиотеке были переданы книги из ее личного собрания, — очень официально и развернуто представился Максим. Хочешь произвести впечатление на собеседника? Производи его.

— Очень приятно, — была вынуждена сказать Антонина Ивановна, а что ей оставалось? — Чем могу помочь?

— Понимаете, — вот тут Максим действительно замялся: ну как объяснить этой враждебно настроенной тумбе, чем она может ему помочь? Максим вздохнул и попытался собраться. Эх, не надо было ему упускать ту стальную девицу в черном джемпере, с ней объясниться было бы легче. — Понимаете, о распоряжении бабушки мы узнали только после ее смерти, и мне стало просто интересно, почему она завещала книги именно вашей библиотеке? Сама она прожила всю жизнь в центре города, всю жизнь проработала в Эрмитаже, в Отделе Востока, Аглая Игоревна была известным египтологом, к ее услугам были лучшие библиотеки города.

Полина, подслушивавшая разговор, невольно покраснела. Может, зря она так набросилась на этого типа, Панов, кажется. Оказывается, его бабушка была египтологом и, возможно, так же как и Полина, училась на историческом факультете. И может быть, и внук ее тоже какой-нибудь ученый, а вовсе не новый русский. Просто он достиг успеха в своей профессии, в отличие от нее, записной неудачницы. Полина вздохнула, рассматривая посетителя так, словно видела его впервые.

Кажется, Антонина Ивановна тоже была впечатлена, потому что тут же заявила:

— Разумеется, мы планируем посвятить вашей бабушке отдельный стенд, где расскажем о ее биографии, представим список ее научных работ, а возможно, если позволят фонды, даже приобретем некоторые из них, и, разумеется, представим список книг, так щедро подаренных ею нашей библиотеке, — очень ловко ввернула Антонина Ивановна. Полина ей в душе поаплодировала.

— Спасибо большое, это совершенно не обязательно, хотя, разумеется, бабушке было бы приятно, — с понимающей улыбкой проговорил Максим. — И все же мне было бы любопытно узнать, почему бабушка выбрала именно вашу библиотеку?

— Мне сложно сказать, может, она считала, что такие вот рядовые районные библиотеки тоже заслуживают внимания и у них в собраниях тоже должны быть интересные книги. Что обычные читатели, не имеющие привилегий посещать научные библиотеки или Публичку, тоже должны иметь возможность наслаждаться хорошими книгами, и решила таким вот образом поддержать нас в нашем нелегком деле просветительства, — высокопарно проговорила Антонина Ивановна, как депутат на трибуне перед выборами.

— Возможно, — не стал спорить Максим, крайне усомнившийся в подобном мотиве бабушкиного поступка. — А может, она была знакома с кем-то из сотрудников? — выдвинул он более реалистичное предположение.

— Нет, — вынуждена была признаться Антонина Ивановна. Как бы ей ни хотелось сохранить в библиотеке ценные издания, врать она не могла. — О вашей бабушке мы впервые услышали, лишь когда ваши родители привезли к нам в библиотеку коробки с книгами.

— Вот как? А сами они не удивились тому, что бабушка завещала книги именно вам?

— Ну, об этом, наверное, стоит спросить у них, — пожала плечами Антонина Ивановна. — Со мной они этот вопрос не обсуждали.

— Разумеется, — тут же согласился Максим, не желая развивать болезненную тему.

— Ну что ж, — с сожалением произнес Максим, — извините за беспокойство. Всего доброго.

— До свидания, — с заметным облегчением проговорила громоздкая заведующая, и Максим несолоно хлебавши покинул библиотеку.

Вроде бы все было выяснено, но ясно ничего не было. Получалось, бабушка, непонятно с какой целью, завещала свои книги совершенно неизвестной библиотеке, без каких-либо видимых причин. На нее это было непохоже. Бабушка, разумеется, одобряла благотворительность и всегда была готова помочь ближнему. Но завещание книг неизвестно откуда взявшейся районной библиотеке? Это уж что-то совсем странное.

И как это он не сообразил уточнить список завещанных библиотеке книг? — садясь в машину, удивился Максим. Можно было бы, конечно, вернуться и попросить у заведующей список. Но у Максима появилась другая интересная мысль. И он, отметив про себя часы работы библиотеки, поехал к сестре, Маша уже несколько раз звонила с утра и просила его обязательно к ним заехать.

Разыскать любовника Арины Пановой, некоего Илью Коскуля, майору Авдееву не составило труда. К счастью, молодое дарование оказалось в Петербурге. Почему к счастью? Потому что оркестр, в котором изволил блистать Илья Коскуль, очень много гастролировал и буквально через четыре дня вновь собирался в турне по Европе.

Станислав Дмитриевич решил не утруждаться лично и вызвал Коскуля на допрос в Комитет. Это должно было показать любителю зрелых женщин и извилистых путей к успеху, что шутить с ним не намерены.

Едва войдя в кабинет, одним своим появлением Илья Коскуль произвел на майора впечатление, а это было не так-то просто. Музыкант был очень хорош собой. Густые, уложенные в продуманном беспорядке волосы. Тонкие, неправильные, но от этого еще более привлекательные черты лица. Темные, бархатные, как сказал бы поэт, глаза смотрели с нахальной самоуверенностью, большие, полноватые губы кривила циничная усмешка. Сам Коскуль был тонким, жилистым, но совершенно не женоподобным. Широкоплечий, гибкий. Он больше походил на артиста балета, чем на музыканта. Тридцатилетний херувим, испорченный, порочный, но чрезвычайно привлекательный в своем пороке, так оценил его Станислав Дмитриевич. Теперь ему было ясно, почему Арина Панова изменила своим привычкам и увлеклась этим молокососом.

Что ж, в жизни каждого случаются ошибки, и умный, иногда бывает, споткнется о дурака.

Тем временем Илья Коскуль, не дожидаясь приглашения, прошел к столу и, положив перед майором свою повестку, присел, чувствуя себя при этом весьма вольготно.

— Добрый день, Илья Леонидович. Разрешите представиться, майор Авдеев Ста…

— Не трудитесь. Я грамотный, успел прочесть и на повестке, и на двери кабинета, — беспардонно прервал его Коскуль.

Малолетний наглец, едва сдержал усмешку Станислав Дмитриевич. Купидон-переросток его забавлял.

— Хорошо, — произнес он вслух ровным, безучастным голосом. — Значит, вы, очевидно, осведомлены, зачем вас пригласили?

— Не имею ни малейшего представления.

— А разве вы не слышали об убийстве Арины Пановой?

— А должен был? — ничуть не смущаясь, поинтересовался Коскуль, скучливо разглядывая скудную обстановку кабинета.

— Да, учитывая, что совсем недавно вас связывали весьма близкие отношения.

— Нас? Не припомню, — так же развязно проговорил музыкант.

— Странно, учитывая, как болезненно вы переживали разрыв. Грозились убить ее, покалечить, сообщить мужу о вашем романе, растрезвонить в прессе. Закатывали истерики, публичные сцены.

— Какая чушь! — откинув голову на спинку стула и глядя в потолок, проговорил Коскуль. — Просто хотел сделать ей напоследок приятное, чтобы старушка почувствовала себя неотразимой и желанной. Знаете, некоторым старым сучкам это нравится, — взглянув майору прямо в глаза, нагло заявил купидон.

— Ах, вот как? А по моим сведениям, это она вас бросила, наигравшись, как старую, надоевшую куклу. Вы рассчитывали на протекцию с ее стороны, а она заявила, что не мешает дела с удовольствием. И вы взбесились, — пристально глядя на Коскуля, рассказывал майор. — Она не просто ранила ваше самолюбие, но и разрушила честолюбивые планы. Какое разочарование, несколько месяцев трудов, и все насмарку. — И Коскуль дрогнул. Уголок его губ едва заметно дернулся, а глаза недобро сверкнули, но это мгновенное проявление чувств было тут же подавлено, а на лице музыканта воцарилось прежнее нагловато-безмятежное выражение.

«Фрукт!» — не без уважения заметил Станислав Дмитриевич.

— Чушь. Это вам наболтали ее подружки с ее же слов, — растягивая гласные, сообщил Коскуль. — И в чем, собственно, дело? Вы на меня хотите повесить убийство Пановых? Так со старым боровом у меня счетов быть не могло, я, извините, не по этой части.

Действительно. Исходя из того немногого, что майор успел накопать на Илью Леонидовича, выходило, что он убежденный гетеросексуал. И все же.

— Илья Леонидович, что вы делали вечером шестого июня и в ночь с шестого на седьмое? — перешел от области слухов к конкретике Станислав Дмитриевич.

— Гм, так и не вспомнишь, — снова поднял взгляд к потолку Коскуль. — В клубе, кажется, был.

— Боюсь, что «кажется» нас не устроит. Или у вас есть алиби на время убийства супругов Пановых и вы можете быть свободны, или же его нет и тогда наша беседа продолжится.

Коскуль с недовольной миной взглянул на майора.

— Ну, есть, есть у меня алиби. Но вот подтвердить его будет сложно. Дело касается женщины, — многозначительно прогнусавил музыкант.

— И как я понимаю, замужней, — с едва уловимым сарказмом уточнил майор.

— Ну разумеется, — слегка покачивая носком ноги, обутой в дорогие итальянские туфли, небрежно согласился Илья Леонидович.

— И все же в ваших интересах сообщить нам имя и фамилию вашей знакомой. А уж мы постараемся построить свою беседу с ней максимально тактично.

— Не знаю, — с сомнением покачал головой Коскуль. — Поскольку я не убивал Аринку с мужем, мне ничего грозить не может, и хороший адвокат наверняка эту ситуацию разрулит. А вот если муж моей знакомой узнает о наших шалостях, то местечко на кладбище, в крайнем случае, инвалидное кресло, мне обеспечено без всяких сомнений. Так что пардон, но имя ее я вам сообщать не намерен, — с привычной нагловатой усмешкой ответил Илья Леонидович.

— Ну что ж. В таком случае я вынужден задержать вас по подозрению в убийстве супругов Пановых, — с почти искренним сожалением проговорил майор.

— Ладно. Но только учтите, толку от моей информации вам не будет. — И Коскуль, протянув к майору руку, поманил его к себе длинным музыкальным пальцем.

«Нахальный щенок!» — едва не расхохотался майор, но, тем не менее, наклонился. И Илья Леонидович шепнул ему на ушко имя.

— Жена председателя думского комитета? — уточнил майор.

— Именно. Вы понимаете, что подтверждать мое алиби никто не будет, но юридическую поддержку обеспечат, — откидываясь на спинку стула, проговорил молодой наглец, любуясь своим маникюром. — А поскольку к убийству Пановых я отношения не имею, задержав меня, вы впустую потратите время и нервы.

Коскуль был прав. И в том, что адвокаты его отобьют, и в том, что к убийству Пановых отношения он не имеет. Вряд ли этот альфонс стал бы рисковать своим нынешним сытым положением ради сомнительного удовольствия отомстить бывшей любовнице, да еще и в такой извращенной форме. Нет, такая месть не соответствует личности Ильи Леонидовича. Но проучить его майору хотелось, и он, дабы сбить спесь с молодца и преподать ему на будущее урок, взял с музыканта подписку о невыезде. Коскуль, конечно, поистерил для порядка, даже пытался угрожать майору, но в итоге на удивление быстро смирился, подмахнул бумажку и с видом победителя покинул кабинет майора. Непотопляемый молодой человек!

10 июня 2018 г. Санкт-Петербург

Всю субботу Денис с Никитой обходили подъезды. Паспортный стол был закрыт, так что ни о каких списках до понедельника речи быть не могло, но такие мелочи не оправдали бы их в глазах майора, а потому, поделив между собой подъезды, бравые оперы тормошили несознательных жильцов, склоняя их к сотрудничеству то уговорами, то угрозами вызова в прокуратуру.

— Ничего мы не видели! — кричала Денису из-за закрытых дверей очередная несознательная гражданка. — Мы спим по ночам, ясно?!

— Да что же вы так надрываетесь, откройте дверь, поговорим спокойно, — увещевал ее Денис.

— Ага, чтоб и меня, как этих, из соседнего подъезда! Нашли дуру. — На этом внутренняя дверь квартиры была захлопнута, а Денис отправился на следующий этаж.

— Поработай-ка в таких условиях, найди свидетелей, — ворчал он себе под нос, поднимаясь вверх по ступеням. — Хорошо майору рассуждать, сидя дома у телевизора.

Причина ворчливости Дениса Рюмина крылась не только в упрямстве жильцов дома, но и в планах, которые он строил на сегодняшний вечер. Планах весьма сомнительных и зыбких, но именно из-за этой зыбкости Денису и не терпелось поскорее покончить с делами служебными и приступить к делам личным.

У Никиты Грязнова дела шли не лучше. В фасадной части дома за дорогими бронированными дверями редко кто откликался, видимо, укатили кто в отпуск, кто на дачу. А если и откликались, то разговаривали неохотно, а уж своих гостей и вовсе отказывались обсуждать. Выходило, что кроме прислуги в день убийства иных визитеров у жильцов подъезда не было. Разумеется, у тех, что были дома. А уж врут они или говорят правду — поди узнай. У всех видеокамеры, никто двери не открывает, все общаются по переговорному устройству. Хоть ОМОН вызывай со штурмовой группой.

Вот жизнь пошла! Хорошо было милиции во времена застоя работать. Посмотришь старые фильмы — граждане все честные, отзывчивые, двери у всех нараспашку. Не работа, а одно удовольствие.

Но охать можно было сколько угодно, а работать приходилось здесь и сейчас. И Никита позвонил в следующую дверь. Он уже добрался до шестого, последнего, этажа и вяло, с дежурной унылостью проговорил в глазок:

— Добрый день, лейтенант Грязнов, Следственный комитет Петербурга. Вот мое удостоверение. Откройте, пожалуйста. — И дверь вдруг открылась, Никита от такого чуда даже растерялся.

— Здравствуйте. Проходите, — раздался любезный голос из сумрака прихожей.

— Здравствуйте, — очнулся Никита и поспешно вошел в квартиру, пока хозяйка не передумала.

— Проходите в комнату. Можно не разуваться, — вела его за собой хозяйка. — Садитесь. Рассказывайте.

Таких интересных предложений Никита от опрашиваемых граждан прежде как-то не получал, а потому слегка растерялся.

— Ах, да. Простите. Вера Ивановна, — представилась хозяйка. — Ну, рассказывайте, что там у Пановых случилось, как расследование идет? Вы понимаете, у меня давление, ишемическая болезнь и диабет, я не каждый день могу из дома выйти. Тяжело. Сейчас на улице, конечно, прохладно, и все такое, а вот голова кружится и задыхаюсь очень, — обмахивала себя маленьким круглым веером хозяйка квартиры, а Никита, разглядывая ее, бестактно думал о том, что если бы она чуть больше гуляла, чуть меньше ела и жаловалась, одышка мучила бы Веру Ивановну гораздо меньше. Дама была просто необъятных размеров. Никита даже заподозрил, что она не выходит из дома потому, что в двери пролезть не может. — Ну, так что там у Пановых?

— Пока ничего нового, — сухо проговорил Никита. — А вы мне лучше расскажите: вы не видели в последнее время, чтобы кто-то на ваш чердак поднимался? Вы на последнем этаже живете, мимо вас, наверное, ни одна муха не проскочит, — неловко польстил хозяйке Никита. Но она его комплимента не оценила.

— С чего это вы взяли? Я вам что, внештатный сотрудник, стукач? У меня, молодой человек, занятия и поинтереснее есть, — отбрила его хозяйка.

— Извините. Я в том смысле, что мимо вас на чердак не пройти, — пошел на попятную Никита.

— И что с того? Я, между прочим, у двери не сижу. У меня телевизор имеется, компьютер, и то, что я из дома редко выхожу, отнюдь не означает, что я только и делаю, что сую нос в чужие дела. У меня, между прочим, сын с невесткой есть, они меня навещают часто, и внуки имеются. Просто все они сейчас в отъезде. И гости ко мне заходят.

— Да? И кто же? — оживился Никита. — А числа шестого никто не заходил?

— Вы что же думаете, что это мои гости Пановых убили? — еще больше рассердилась Вера Ивановна.

— Вовсе нет! — нагло соврал Никита. — Я просто подумал, что они могли заметить в подъезде что-то подозрительное. Сейчас все, кто был в вашем доме в тот день, очень важные свидетели.

— Очень жаль, — с искренним огорчением проговорила Вера Ивановна. — Но шестого у меня никого не было. Даже Ирина не заходила.

— Какая Ирина?

— Домработница Пановых. Мы с ней некоторым образом дружим, — как-то неопределенно ответила Вера Ивановна, но, поразмыслив, добавила: — Иногда она мне продукты покупает, мне самой тяжело выходить, а сын не всегда бывает свободен. Я ей, естественно, немного плачу. Ну, и вообще, если у нее есть время, бывает, зайдет чайку попить, поболтать. Ну, это если у нее работы немного или уже ближе к вечеру.

— И давно вы дружите?

— Давно. Где-то с полгода. Она женщина здоровая, энергичная, может еще три работы потянуть. Даже удивительно, откуда у человека столько сил? — с завистью заметила Вера Ивановна.

— Так что же домработница Пановых, заходила она к вам или нет? — нетерпеливо перебил даму Никита.

— Да. Забежала, принесла все, что нужно было, именно шестого, я это запомнила, потому что шестого у нас с покойным мужем юбилей был, я хотела посидеть с ней немножко, угостить ее, но она сказала, что не может, дела какие-то. Обещала зайти седьмого, но уж седьмого ей не до этого было. Мне сказали, что это она трупы нашла.

— Кто сказал?

— Соседи. Я уж кое-как выбралась на лестницу, поговорила с людьми. Сама-то Ирина с тех пор так и не заходит, — пожаловалась Вера Ивановна.

Грязнов со своей стороны Ирину Григорьевну одобрил, не бегает по людям, не сеет панику. Не разносит сплетни. Молодец. Но тут же Никите пришла в голову другая весьма продуктивная мысль.

— Вот до чего дожили! Два дня всего консьержа нет, а уже убийство в подъезде.

— У вас консьерж был в подъезде? — вытаращился на соседку Никита.

— Ну разумеется. Вы что, не видели внизу будку? — уставилась в свою очередь на него Вера Ивановна.

— Видел. Но она пустовала, и я подумал…

— Подумал! — перебила его, передразнив, соседка. — Думать надо, молодой человек, а точнее, досконально обдумывать собранную информацию, а не собственные предположения. — Эта жесткая отповедь в устах толстенной глуповатой Веры Ивановны прозвучала странно, даже забавно. — А что вы так на меня таращитесь, молодой человек? Я, между прочим, до пенсии заведовала салоном красоты. — От этого известия Никита и вовсе чуть из кресла не выпал, и хотя он крепился из последних сил, Вера Ивановна его реакцию заметила.

Она молча встала, достала из шкафа альбом и, полистав страницы, так же молча сунула его в руки оперу.

— Вот. Так я выглядела в пятьдесят лет.

На Никиту с фотографии смотрела очень красивая, стройная женщина средних лет, Никита ни за что не дал бы ей больше сорока, в элегантном костюме по фигуре, туфлях на высоченных каблуках, с короткой задорной стрижкой.

Никита вытаращился на Веру Ивановну.

— Да. Болезни, старость и одиночество очень сильно меняют человека, — кивнула она. — Доживете до моих лет — поймете это.

«Не дай бог!» — в ужасе подумал Никита.

— А знаете ли вы, какие люди у нас причесывались? Какие мастера работали? — сверкнув глазами, проговорила Вера Ивановна. — А впрочем, все теперь в прошлом. Так вот о сегодняшнем. У нас в подъезде имелся консьерж. Отставник, очень строгий, бдительный, надежный. Но четвертого числа на него напали в подъезде какие-то хулиганы. Сейчас он с черепно-мозговой травмой лежит в больнице. Мы, жильцы, сейчас пытаемся найти замену, но это не так просто. Сергей Борисович покойный обещал решить этот вопрос, да вот не успел.

От Веры Ивановны Никита выходил с двояким чувством радости и смятения. Как они с Рюминым могли проморгать такую информацию? Майор их просто убьет. И смерть их будет медленной и мучительной.

Майор Авдеев сидел в кабинете и размышлял. В виновность Коскуля, пообщавшись с музыкантом лично, он не верил. Значит, еще один подозреваемый отпал.

Кто же, кто и почему убил Пановых? Майор устало потер виски. Самым неприятным в этом деле было отсутствие мало-мальски перспективных версий. И сколько майор ни мучился, озарение не приходило. В заказное убийство он не верил, не тот почерк. Но что тогда? Каков мотив? Почему их пытали? Какую тайну хотели выведать? Пановы-младшие — майор с утра успел заскочить к Марии Пановой и пообщаться с ней — ничего ни о каких тайнах и сокровищах не знали и, кажется, не врали. Так что же тогда, какой мотив? За что? Почему?

Майор был твердо уверен, что просмотрел в деле какую-то важную деталь. Она должна быть!

Что он знает об этом семействе? Кроме возраста, адреса и места работы, по сути, ничего. А что, если это убийство имеет старые корни? Есть ли у Пановых дальние родственники? Максим Панов что-то упоминал о прабабке фрейлине… Старинное семейство с глубокими корнями, кто знает, что скрывается за благополучным современным фасадом? А кстати, совсем недавно, буквально за несколько недель до убийства супругов, умерла мать Арины Пановой. А они даже не поинтересовались, как и почему она скончалась. Разумеется, женщина была пожилая, и скорее всего, умерла она от естественных причин, но все же в сложившейся ситуации не стоит пренебрегать ничем. И еще нужно разобраться с алиби Павла Барышникова. Но для начала, пожалуй, стоит пообщаться с секретаршей Панова, судя по рассказам Дениса Рюмина, девушка пользовалась доверием покойного шефа.

— Добрый день, проходите. — Дверь майору открыла миловидная русоволосая женщина лет тридцати в джинсах и футболке.

— Извините, что беспокою вас в выходной день, — галантно проговорил Станислав Дмитриевич.

— Не извиняйтесь. После смерти шефа меня отправили в отпуск, — невесело улыбнулась секретарша Панова, Дарья Макеева. — Не знают, что со мной делать. У каждого руководителя имеется свой секретарь, так что если не найдут подходящей должности, скорее всего уволят. Я уже начала себе новое рабочее место подыскивать. Вам не нужен опытный секретарь?

— Был бы рад, но боюсь, что вас не устроит зарплата, — отшутился майор.

— Как знать, возможно, и устроит, — без всякого намека на шутку проговорила девушка. — Так что вы хотели узнать?

— Меня интересуют взаимоотношения вашего шефа с водителем Павлом Барышниковым. Откуда он взялся? Как долго работал с Пановым, не было ли между ними конфликтов? Вообще все.

— Работал недолго, месяца четыре. До этого у Сергея Борисовича был другой водитель, Женя Долгополов. Хороший человек, он с Сергеем Борисовичем лет семь работал, своим человеком стал. Но у него язва неожиданно открылась, пришлось работу менять, Сергей Борисович помог ему устроиться в какой-то автосалон, начальником смены или что-то в этом духе, ну а нам прислали из транспортного отдела Барышникова.

— То есть Панов водителя не сам выбирал?

— Нет, конечно, у него и времени не было этим вопросом заниматься, — пожала плечами Даша.

— Знаете, Даша, мне отчего-то кажется, что вам Барышников был несимпатичен, — высказал предположение майор.

— Да, вы правы. И скрывать тут нечего. Думаю, он и сам об этом догадывается, — легко призналась секретарша.

— А почему он вам не нравится?

— Вам же тоже не все люди приятны, — пожала в очередной раз плечами Даша.

— Разумеется, но сейчас мне все же хотелось бы понять, почему вам не нравится Павел Барышников? — мягко настаивал на своем Станислав Дмитриевич.

— Меня раздражают его навязчивая услужливость и назойливое дружелюбие, — не задумываясь, пояснила девушка.

— То есть вы подозреваете его в неискренности?

— Можно сказать и так.

— А вдруг ему действительно хотелось наладить с вами и с шефом хорошие отношения?

— Для этого было бы достаточно добросовестно выполнять служебные обязанности, а не лезть с мелкими услугами, задушевными разговорами и нескромными расспросами. И к тому же, зачем ему было так уж прогибаться перед Сергеем Борисовичем? Перспектив карьерного роста у него не было, рост зарплаты? Ну, так премию ему и так бы платили, достаточно не опаздывать и вовремя и без ДТП доставлять шефа по месту назначения. Зачем ему было лезть к нам в душу?

— А он лез?

— Лез. Задавал нескромные вопросы личного характера. Сперва про меня, потом начал интересоваться шефом. Я его ставила на место, но с него мои одергивания как с гуся вода, — сердито пояснила секретарша.

— Что же именно его интересовало?

Вот здесь Даша впервые сделала паузу, внимательно вглядевшись в майора. Но после минутного колебания все же продолжила:

— Вы уже знаете, что у Сергея Борисовича случались увлечения?

— Да.

— Павел возил шефа по делам и после работы, в том числе иногда и на личные встречи. Возможно, слышал какие-то разговоры. Сергей Борисович был осторожен в обсуждении рабочих вопросов, но свою частную жизнь столь трепетно не оберегал, не боялся ни скандалов, ни шантажистов, потому что был человеком сильным и достаточно влиятельным. Вот именно эта часть жизни шефа, а еще семья, зарплата, пристрастия и предпочтения и интересовали Барышникова, — глядя не на майора, а куда-то в окно, рассказывала Даша. — И вот однажды, месяца два назад, к нам в офис зашла его сестра. Она заехала передать брату ключи, кажется. И почему-то решила дождаться его не в холле, возле ресепшена, а у нас в приемной. Я ее не прогнала, она сидела тихо, мне не мешала, к тому же спустя минут десять появились Панов с Барышниковым. Павел познакомил с сестрой шефа, затем меня. Отдал ей ключи, и она уехала.

— И как же выглядела сестра?

Даша улыбнулась кривоватой одобрительной улыбкой.

— Примечательно. Ноги от ушей, тонкая талия, грудь лезет на нос, личико, конечно, простенькое, но смазливое. В общем и целом этакая сдобно-сексуальная медсестра из фильма для взрослых, не хватало только белого халата и чулок с подвязками. А вообще, было видно, что она исполняет роль юной наивной простушки. Хотя облачена она была в деловой костюмчик, только костюмчик этот едва трусы прикрывал и блузку девушка надеть забыла.

— Исполняла роль простушки, говорите? Именно исполняла? С определенной целью? — уточнил Станислав Дмитриевич.

— Именно, — подтвердила Даша.

— Откуда это стало ясно?

— После этого раза сестрица еще дважды появлялась в офисе и один раз, когда шеф с Павлом собирались уезжать, Павел спросил у Панова разрешения подкинуть сестру в институт, им вроде как по пути. Сергей Борисович согласился. Вскоре после этого шеф расстался со своей последней пассией Ксенией Лебедевой, но Барышников здесь был ни при чем, — поспешила пояснить секретарша. — Просто все увлечения Сергея Борисовича не тянулись слишком долго.

— Ясно.

— А потом настала какая-то подозрительная пауза. — Станислав Дмитриевич вопросительно приподнял брови. — Я не знаю, как это объяснить, но я чувствовала, что у Сергея Борисовича кто-то появился, но мне он почему-то об этом не сказал.

— А должен был?

— В принципе, нет, но просто так получалось, что он время от времени просил меня предупредить своих знакомых о том, что встреча отменяется. Или переносится. Или заказать цветы, или выбрать подарок, а тут тишина. Я сперва не обратила внимания, но потом заметила, что Павел ходит какой-то уж очень довольный. Затем в его обращении со мной появилась неприятная развязность, и даже я бы сказала, хамство, стало казаться, что он возомнил себя моим начальством, если только не хозяином. Он стал вести себя так, словно имеет какие-то права распоряжаться в офисе, даже пытался помыкать мною. Да и с самим Пановым он стал как-то подозрительно фамильярен, настолько, что однажды Сергей Борисович вынужден был его жестко одернуть в моем присутствии, это было уже из ряда вон. А буквально на следующий день все изменилось.

— Каким образом?

— Сергей Борисович вел себя как обычно, но вот Барышников был определенно зол, пытался цепляться ко всем, хамил, огрызался…

— Это происходило в приемной?

— Да. Как только его определили к Панову, он взял манеру вертеться в приемной, — пояснила Даша. — Так вот, мне показалось, что накануне у Сергея Борисовича с Барышниковым был серьезный разговор. Вероятно, Павел решил, что если сумел подложить Панову в постель свою сестрицу, то может вести себя как угодно, почувствовал себя хозяином.

— Значит, вы уверены, что у сестры Барышникова был роман с Пановым?

— На девяносто процентов. Хотя за руку я их, разумеется, не ловила.

— Что ж, похоже. Ну а дальше, почему Панов не уволил Барышникова? Не заменил другим водителем? Его шантажировали? Боялся, что Барышников будет распускать сплетни, не хотел портить себе репутацию?

— Нет, Сергей Борисович его не боялся, и сплетни ему тоже были не страшны, если, конечно, у Барышникова не было какого-нибудь компрометирующего видео, но тут им занялась бы наша служба безопасности. К тому же Панов потребовал заменить ему водителя, я сама слышала его разговор с начальником транспортного отдела. Тот просил подождать пару дней, должен был выйти из отпуска подходящий человек. Панов согласился.

— Когда точно был этот разговор? За сколько дней до убийства Панова?

— Вы что, думаете, это Павел? — с сомнением спросила секретарша.

— А вы исключаете такую возможность? — задал встречный вопрос Станислав Дмитриевич.

— Нет, но… Хотя…

— Так «нет» или «хотя»?

— Не знаю, — покачала головой секретарша. — Но могу сказать определенно, что отпор, который получил Барышников, очень его огорчил. Он прямо почернел весь, то ли от злости, то ли от разочарования. А уж на следующий день, после того как Панов побеседовал с ним с глазу на глаз, он и вовсе озверел. Мне кажется, он даже был не прочь набить кому-нибудь морду, — вспоминала Даша. — А знаете, мне кажется, что этот примитив надеялся пристроить сестренку замуж за Панова! Точно! Наверняка он подумал, что такой бабник, как Сергей Борисович… а он не был бабником, просто любил женщин и, кстати, никогда их не обманывал, но Барышников, наверное, решил, что сможет развести Панова с женой и подсунуть ему свою недалекую, но аппетитную сестрицу! — и просчитался. Панов бы никогда не развелся с Ариной Николаевной. Он любил жену.

— Простите за нескромность, а у вас никогда не было романа с шефом? — осторожно поинтересовался майор.

— Нет. И не потому, что была так уж против, — честно ответила Даша. — Просто Сергей Борисович никогда не заводил отношений в офисе.

Квартиру секретарши Станислав Дмитриевич покинул в глубокой задумчивости.

— Станислав Дмитриевич, нашли мы с Денисом одну свидетельницу, которая видела, как в начале двенадцатого по соседнему с Пановыми двору, там, где вход на чердак, проходили двое мужчин.

— Молодцы, подробнее.

— Она время от времени выглядывала в окно, у нее сын четырнадцати лет задерживался и на звонки телефонные не отвечал, вот она и волновалась. Поэтому тех двух типов заметила. Сама свидетельница живет в боковом флигеле и видела, как мимо ее окон эти двое проходили. Но живет она на четвертом этаже, поэтому рассмотреть смогла у одного только кепку, типа бейсболки, а у второго капюшон от кенгурушки был на голову надет, так что никаких примет; у того, что в капюшоне, на плече вроде как рюкзак висел. Денис после разговора со свидетельницей по новой все подъезды в том дворе обошел, спрашивал, кто из жильцов возвращался домой в двенадцать, да еще и в кепке или капюшоне. Таких не было.

— Ясно. А где сам Рюмин?

— Сам… У него дела сегодня неотложные, Станислав Дмитриевич, — поспешил оправдать друга Никита, — да и потом, суббота, мы и так весь день убили, по подъездам бегая. Половины жильцов дома нет, половина не открывает, вот и крутись как хочешь! — пользуясь случаем, пожаловался Никита.

— Грязнов, если вам не нравится ваша работа, вы всегда можете подать рапорт. А если не подаете, значит, нет смысла жаловаться, — мягко, но строго приструнил Никиту майор, он вообще не приветствовал подобные разговоры, руководствуясь старинной русской пословицей — «взялся за гуж — не говори, что не дюж». И надо сказать, требуя добросовестного отношения к работе от подчиненных, и себе поблажек не делал, а потому никто на него не обижался.

— Что-то еще удалось выяснить? — вернулся к делу Станислав Дмитриевич.

— Удалось, — помрачнел Никита и рассказал майору о консьерже.

— А вот это действительно серьезный прокол, — нахмурился Станислав Дмитриевич. — Странно, что домработница Пановых об этом не сообщила. Впрочем, у нее был в тот день стресс, а больше мы с ней и не общались. Значит, так. Выясните, что именно и когда случилось с консьержем. Если он в сознании, переговорите с ним лично, с его родственниками и с нашими коллегами из районного. Надеюсь, дело о нападении на консьержа они открыли.

— Есть. — «Пронесло», — подумал Никита, выскальзывая из майорского кабинета.

1934 год. Свердловск

День и ночь стучат колеса, дрожит пол вагона, дрожат на деревянных нарах люди. Да и люди ли это? Призраки, сломленные духом и телом, искалеченные, изуродованные, едва живые. Куда их везут под стук колес, в закрытых вагонах, с вооруженной охраной? В лагерь? На поселение? Не на расстрел же? Расстрелять можно было и там, дома. И Клавдия Михайловна лежит на своих нарах и слушает стук колес, и слушает, как набрасывается ветер на стены вагона и мелкой дробью стучит по крыше весенний дождь, пахнет жизнью ветер, врывающийся в вагоны со сквозняками. И стучат колеса, и дрожит пол вагона, и дрожат в вагонах люди… Куда нас? Куда нас? Куда нас?

Шестнадцать лет прожил Константин Иванович Печекос с того памятного дня, когда полковник Кобылинский вручил ему на хранение сокровища убиенного царя. По-разному жил. В основном тяжело. После отступления Колчака и второго пришествия большевиков превратился Константин Иванович из богатого сибирского купца, пароходовладельца, уважаемого гражданина в человека маленького, бесправного, в силу своего прежнего положения, новой власти неугодного. Ну да ничего, выжили, приспособились. Поменяли место жительства, затерялись, затерлись, и вроде как все на лад пошло. Забыли про купцов Печекосов. Оставили в покое. А про царские-то сокровища Константин Иванович и вовсе не думал, нет царя — и нет сокровищ. И никогда не было, пусть покоятся себе с миром, как и их хозяева. И жили они с супругой Анелью Викентьевной тихо-мирно, чай с бубликами пили, когда Бог пошлет, а не пошлет, так и без бубликов. И жили они так ровно до тех пор, пока в далеком городишке Рыбинске на великой реке Волге не призналась замученная сотрудниками ГПУ Клавдия Михайловна Кобылинская, что ее покойный муж полковник Евгений Степанович Кобылинский передал царские драгоценности на хранение тобольскому купцу Константину Ивановичу Печекосу.

И потянули бравые сотрудники ГПУ из небытия следующее звено цепи, следующего «валютодержателя».

— Простите, никак не возьму в толк, о чем идет речь, — солидно поглаживая подбородок и недоуменно хмуря брови, бормотал Константин Иванович.

— Ну как же, царские ценности, которые вы прячете по поручению полковника Кобылинского, — вежливо, но настойчиво пояснял следователь.

— Да какие же такие ценности могут быть, когда царей всех давным-давно в расход пустили? — снова недоумевал Константин Иванович.

— Так вот именно, что вы давно и прячете. Передали их вам еще при жизни царя, — продолжал разъяснения следователь.

— Чепуха какая-то, ей-богу. Откуда у меня ценности, да еще и царские? Что я, вельможа какой? Да мой дед лаптем щи хлебал, а отец бурлаком подвизался. Это уж я перед революцией трудом да горбом кой-какое состояние нажил, так и то добровольно советской власти сдал, потому как она и мне в силу происхождения не чужая, — внушительно нажимая на каждое слово, не сдавался Константин Иванович.

— Так я и говорю, что ценности не ваши, а царские, и надо бы их народу отдать. А про то, что они вам доверены, так это нам доподлинно известно и от комнатной девушки Паулины Межанс, и от вдовы полковника Кобылинского. — «От лишнего сморозил, — прикусил язык следователь, — надо было врать, что сам полковник показал. Сболтнул дурак, да теперь уж поздно», — сердился на себя следователь.

— Про Межину какую-то вообще впервые слышу, а что касаемо вдовы полковника, так с нею также не знаком. Самого полковника, врать не буду, знавать доводилось. Тобольск перед революцией город небольшой был, встречаться приходилось, раза два, а то, может, и три в общественных местах, но уж чтобы поручения от него какие-то принимать — это уж ерунда какая-то. А то еще и ценности какие-то! — качал головой несговорчивый гражданин Печекос.

И что ж вы все такие упертые, бараны толстолобые, и хочешь с вами по-хорошему, так нет, сдохнут за свой сребреник! Ну, и хрен с тобой. Пропадай, дурак старый, решил следователь и вызвал в кабинет помощника. Не любил он сам мараться, подручных держал на такой случай. И пошел разговор с Константином Ивановичем Печекосом, бывшим почетным гражданином, полетели зубы, захрустели кости, а вот протокол кроме вопросов пополнить было нечем, не сдавался старик. Стоял на своем — не знаю, и все тут.

— Захар Тимофеевич, не могу больше. Не колется он. Уж я на нем живого места не оставил, если еще поднажать, сдохнет, как пить дать. Может, и не виноват он? — утирая пот после очередного допроса Печекоса, поинтересовался здоровый детина с простоватой грубой физиономией и в форменной гимнастерке.

— Э, нет, Ваня. Виноват. Чует мое сердце, виноват, — убежденно кивал следователь, поглядывая сквозь высокое зарешеченное окно на ясное апрельское небо. — Да и Кобылинская говорит… Эх, устроить бы им очную ставку…

И полетела в Рыбинск телеграмма с просьбой выслать в Свердловск, Екатеринбург по-старому, вдову полковника Кобылинского на место, так сказать, основных событий следствия и для очной ставки.

До приезда Клавдии Михайловны гражданина Печекоса оставили в покое, пусть оклемается, раны залижет в тюремном лазарете, а то подручный Горбушкин с ним уже работать отказывается.

А спустя несколько недель, посадив друг перед другом совершенно седую, изможденную женщину с мертвыми запавшими глазами — Клавдию Михайловну Кобылинскую — и бывшего почетного гражданина Печекоса Константина Ивановича, следователь Краснов приступил к проведению очной ставки.

— Гражданка Кобылинская, вы узнаете этого человека?

— Да, — тихим, как шорох осенних листьев в саду, голосом проговорила Клавдия Михайловна, не глядя на сидящего перед ней человека. — Это Константин Иванович Печекос.

— Гражданин Печекос, узнаете вы эту женщину?

— Нет. Впервые вижу, — разглядывая в упор Клавдию Михайловну, проговорил Константин Иванович.

— Вглядитесь внимательно, — настойчиво советовал следователь, — все-таки столько лет прошло, ну и вообще, тюрьма, дорога. Может, все-таки узнаете?

— Нет. Никогда не видал, — твердо повторил Печекос.

— Константин Иванович, не упрямьтесь! — поймав взгляд следователя, воскликнула Клавдия Михайловна. — Посмотрите только, что они со мной сделали! Пожалейте себя, сознайтесь.

— О чем вы, ей-богу, никак не пойму! — отворачиваясь от нее, сердито буркнул Константин Иванович. — В глаза эту сумасшедшую никогда не видел. Да она припадочная, не иначе!

Долго мог бы запираться Константин Иванович, надеясь обмануть следствие, но не расположены были сотрудники ГПУ миндальничать с царскими прихвостнями и взяли благообразного гражданина Печекоса по новой в оборот, и крестьянские предки не помогли. И что бы вы думали? Так хорошо приступили к нему, что память к бывшему почетному гражданину вернулась всего-то через несколько дней. Клавдии Михайловне удалось продержаться несравнимо больше, двадцать семь допросов провели бравые чекисты, прежде чем сломали жену полковника Кобылинского.

Поразмыслив на досуге в камере, поплевав кровью и зубами, Константин Иванович сумел-таки вспомнить некоторые подробности произошедшего в далеком восемнадцатом году.

Константин Иванович сознался в том, что взял у полковника Кобылинского ценности, объяснив свою первоначальную «забывчивость» тем, что он дал Кобылинскому «клятву, что помру, но никому не скажу, что я храню царские ценности». Он также сознался в том, что получил от полковника Кобылинского и второй пакет, в котором хранились кинжалы и шашки царя. Вне всякого сомнения, это было оружие, передававшееся монархами по наследству. По крайней мере, известно, что в завещании Александра II все личное оружие было распределено между сыновьями царя, и большая часть этого оружия своей историей восходила к царствованию Александра I и Николая I. Также Константин Иванович Печекос выразил готовность указать тайник, который находится в городе Омске в многоэтажном доме его брата. Единственное, в чем никак не хотел сознаваться бывший тобольский купец, это сокрытие короны последней императрицы и диадем Великих княжон. Сколь ни напирали на него умельцы из ГПУ, толку не было никакого. Но с другой стороны, Клавдия Михайловна Кобылинская тоже заявляла, что Печекосу был передан на хранение черный ларец с драгоценностями и что корон там не было.

Видать, этот хитрец, полковник Кобылинский, самолично спрятал наиболее ценное добро. Эх, жаль, расстреляли его раньше времени, ну да надо бы еще вдову его тряхнуть, вдруг короны-то и найдутся. С ларцом-то вопрос разрешился. И потекли в Свердловском ГПУ трудовые будни.

Пока одна группа пыталась «склонить» к дальнейшему сотрудничеству вдову полковника, другая повезла в Омск гражданина Печекоса.

В Омске группа работала с четырнадцатого по двадцатое апреля тридцать четвертого года. «Валютодержатель» Печекос привел опергруппу в дом своего брата Александра Ивановича Печекоса на Надежденской улице и указал на тайник, находившийся в несущей стене на шестом этаже.

Несмотря на все усилия чекистов, которые сначала простукивали, потом бурили и, наконец, стали разбирать стену, тайник в указанном месте обнаружен не был. Опергруппа сильно огорчилась, но надежды найти сокровища не утратила, а приступила к поискам в той же стене этажом ниже. Увлеченные кладоискательством чекисты легкомысленно оставили гражданина Печекоса на шестом этаже под присмотром молодого красноармейца, чем коварный «валютодержатель» и воспользовался. Улучив момент, Константин Иванович, выбросился из окна, решив, что лучше смерть, чем такие муки.

Но на все воля Божия. Несмотря на «полет» с шестого этажа, переломанные кости таза и разбитый позвоночник, Константин Иванович Печекос выжил, и его отправили в больницу.

Клад так и не нашли, главный фигурант временно выбыл из строя, а дело требовалось делать, и следователи из ГПУ привлекли новое лицо, супругу «валютодержателя» Печекоса, Анель Викентьевну Печекос, находившуюся на тот момент в Бийске у дочерей.

На первом допросе двадцать шестого мая тысяча девятьсот тридцать четвертого года Анель Викентьевна показала, что царское холодное оружие еще в девятнадцатом году добровольно сдала в Омский исполком. На это следователям возразить было нечего, ибо ни оружия, ни самого исполкома, ни его прежних членов они и в глаза не видели, так же как и документов о приеме от гражданки Печекос оружия. Точнее, документов от исполкома не осталось вовсе. С большим сожалением, но следователи согласились временно принять на веру факт передачи оружия, гораздо больше их интересовала судьба короны бывшей императрицы и шкатулки с бриллиантами.

И к радости следователей, Анель Викентьевна подтвердила факт передачи царских «золотых и бриллиантовых» вещей брату Константина Ивановича Печекоса — Александру Ивановичу, хозяину дома в городе Омске. Но тут же было установлено, что в тысяча девятьсот двадцать четвертом году Александр Иванович уехал в Польшу, где ныне и пребывает.

Известие следователей огорчило, но поскольку излишней доверчивостью свердловские чекисты не страдали, допросы продолжились. И через несколько дней Анель Викентьевна указала, что в свертке, доверенном на хранение ее супругу, были преимущественно «мелкие» ювелирные изделия, состоявшие «из колец, брошей, браслетов и прочего, по количеству их было много, но мелкие, главным образом, были там вещи бриллиантовые, были и с другими камнями».

— Не то, — жестко хлопнув рукой по столешнице, констатировал Захар Тимофеевич, глядя на валяющуюся на полу бесформенной кучей Анель Викентьевну. — Не таких ответов ждет от вас народное правительство. Не таких. Нашей молодой, встающей на ноги стране нужны деньги, нам нужно строить заводы, фабрики, закупать станки, турбины! У нашей страны великие планы! Идет вторая пятилетка. Партия ставит перед народом великие задачи! — громко, как на трибуне, объяснял Захар Тимофеевич, прохаживаясь по кабинету, не обращая внимая на стоны полуживой, избитой, покрытой кровавыми ранами женщины. Не женщины, исторического хлама, буржуйской сволочи, прижившейся на народном теле.

Анель Викентьевна его не слышала, она лишь страстно молила Бога даровать ей скорую кончину. Избавить от нестерпимых мук. А силы уже кончались, не было их, и мыслей уже никаких не было, кроме жажды смерти. А потому, когда бросили ее на заляпанный кровью бетонный пол в камере, собрала она остаточки силы, доползла, плача от боли, заливая солеными слезами лицо, до алюминиевой кружки с ложкой, кое-как скрутила ложку, изломанными пальцами изломала мягкий металл на куски, изорвала и проглотила их. Но не закончил своих испытаний Господь, не прибрал к себе. Часть ложки застряла в гортани, причиняя несчастной Анель Викентьевне новую нестерпимую боль, а палачи ее словно забыли, и выла она в камере, и стенала. И не было до нее никому дела, ни пожалел никто, не смилостивился. Видать, судьба у нее была такая — умереть в муках. Но слишком сильной была боль, невыносимый, и сломалась она, не выдержала, выпросила у охранника бумагу, написала, нацарапала своей кровью пополам с чернилами этим иродам безбожным, мучителям бессердечным: «Я А.В. Печекос пролетарский орган — ОГПУ сердечно прошу спасти мою жизнь ради того, что я ясно осознала необходимость указать место хранения романовских ценностей».

Услыхали, смилостивились. Выволокли из камеры, протащили по тюремным коридорам и лестницам, кинули на тряскую повозку, отвезли в больницу.

А в больнице городской, когда сестры ее увидели, заплакали от жалости, но, поймав взгляды конвоиров, слезы утерли и поскорее повезли Анель Викентьевну на рентген, а затем в операционную. Хирурги удалили из гортани застрявшую часть ложки. Но Анель Викентьевне это уже не помогло, она умерла в палате семнадцатого июня, спустя два дня после операции, от гнойного плеврита, развившегося вследствие повреждения пищевода. Умерла на чистой больничной кровати, успокоенная, в окружении медперсонала, а не в грязной камере на полу, как собака, и за то была благодарна.

Пришлось сотрудникам ГПУ снова браться за Печекоса. Сам он лежал в омской больнице, потихоньку шел на поправку, а оставленный с ним в Омске красноармеец посылал в Свердловск регулярные отчеты о состоянии его здоровья, а также плаксивые телеграммы с просьбой выслать денег. «По совету профессора приходится покупать ряд продуктов, а главное портвейн, который «знакомый» пьет вместо воды… Переживаю большую нужду». «Шлите денег выздоровление».

Константин Иванович выздоравливал, но о царских сокровищах по-прежнему помалкивал. Пробовали давить на него через Клавдию Михайловну, которую вроде бы уже как и выпустили, но снова взяли. Ее заставили написать письмо в больницу упрямому гражданину Печекосу: «Константин Иванович, умоляю Вас отдать все, что Вам отдано… Подумайте о страдании всех людей, связанных с этими вещами». Печекос молчал. В сентябре тридцать четвертого года Константин Иванович выздоровел. Однако в следственном деле следов его дальнейших допросов не имеется.

Может, поверили ему свердловские чекисты. А может, более важные, неотложные дела отвлекли их. Но кончилось тем, что его выпустили с подпиской о невыезде. Следили за ним до конца шестидесятых годов: не сможет же бывший купец устоять перед соблазном баснословного богатства, как-нибудь выдаст себя. Не выдал. Умер и унес с собой на тот свет тайну доверенных ему сокровищ, не нарушил клятву. Устоял.

А вот несчастную Клавдию Михайловну Кобылинскую чекисты не пожалели. После двадцати семи допросов УНКВД по Московской области осудило Кобылинскую за контрреволюционную деятельность и антисоветскую агитацию и приговорило к высшей мере наказания — расстрелу. Двадцать седьмого сентября тысяча девятьсот тридцать седьмого года приговор был приведен в исполнение на Бутовском полигоне.

Оборвалась ниточка, ведущая к царским сокровищам. Оборвалась…

Или нет? Служил в то время среди прочих достойных борцов за светлое будущее в Свердловском ГПУ некто Демьян Григорьевич Будников. Рядовой боец. Рядовой по званию, но отличавшийся пытливым умом, высокими амбициями и, чего уж скрывать, алчностью. Все эти качества были причиной повышенного внимания, кое проявил Демьян Григорьевич к расследуемому соратниками чекистами делу. И не напрасно…

10 июня 2018 г. Санкт-Петербург

— Полиночка, вам сегодня не к метро? Нет? Ну, тогда до свидания, до понедельника, — перехватывая поудобнее авоськи, попрощались с ней Антонина Ивановна и Инна Яковлевна, и, о чем-то увлеченно переговариваясь, обе матроны двинулись в сторону остановки, а Полина, оставшись одна, грустно огляделась по сторонам.

Сегодня суббота, а ей, как, впрочем, и всегда, из всех развлечений остаются лишь магазин и аптека. А как бы ей хотелось весело провести вечер или пережить какое-нибудь приключение! Желательно, конечно, романтическое, но подойдет и любое другое. Лишь бы не эта рутинная тоска. Полина тяжело и протяжно вздохнула и печально побрела домой. К маме.

Глаза у Полины заволокло наворачивающимися слезами. Очертания окрестностей стали расплываться, и от этого бесформенного, расплывающегося пейзажа вдруг отделилась человеческая фигура в темном и направилась к Полине.

Девушка усиленно заморгала, пытаясь разглядеть, кто бы это мог быть. К Полине приближался потомок Аглаи Игоревны Болотниковой, как бишь его там? Михаил, кажется?

— Добрый вечер, девушка. Вы меня, наверное, помните. Я заходил сегодня по поводу своей бабушки и подаренных ею книг, — напомнил мужчина.

Теперь Полина его не испугалась. Во-первых, он, кажется, не собирался отбирать у библиотеки подаренные ей книги, а во-вторых, Полине сейчас было не до книг.

— Да, помню, — коротко и не очень любезно отозвалась Полина, поглощенная собственными страданиями.

— Вы не могли бы уделить мне несколько минут? — глядя на какую-то растерянную и несколько нервную библиотекаршу, спросил Максим. — Я вас надолго не задержу.

Больше всего Полине хотелось сказать, что она не может, но наследник был очень вежлив, а она слишком слабохарактерна, вот так вот взять и отказать человеку в лоб в пустячной просьбе у нее не получалось. А потому она обреченно кивнула.

— Конечно. Слушаю вас.

— Может, присядем? — Разговаривать, стоя на крыльце, о вещах, которые Максим еще ни с кем толком не обсуждал, было неловко. Он вообще не понимал, с чего ему вдруг пришло в голову поделиться своей трагедией с посторонней девицей, не отличающейся излишней теплотой, не склонной к проявлению обычных бабских эмоций, да и вообще, мало располагающей. Да и смысл подобных откровений был, честно говоря, сомнителен. Что он надеялся услышать от нее: что одна из сотрудниц библиотеки была бабушкиной внебрачной дочерью, которую она бросила в младенчестве на пороге детского дома, а на смертном одре вдруг вспомнила о ней и, чтобы замолить грехи юности, решила осчастливить десятком подаренных библиотеке книг? Бред. Но на разговор Максима тянуло, и он решил не сопротивляться зову сердца. В конце концов, он эту библиотекаршу никогда в жизни больше не увидит, а с такими людьми откровенность иногда дается легче. А еще ему страшно хотелось излить душу хоть кому-то, признаваться себе в подобной слабости было стыдно, но дела обстояли именно так. И Максим, настроившийся излить ее именно стальной библиотекарше, повлек ее к машине.

Наверное, в обычном состоянии души Полина не позволила бы малознакомому мужчине усадить себя в машину, кто знает, может, он маньяк, сколько случаев по городу! Но сегодня она была невероятно подавлена, и мозговая деятельность ее тоже была подавлена. Копившиеся месяцами разочарование, обида, горечь и неудовлетворенность вдруг неожиданно выплеснулись наружу, и Полина никак не могла обрести прежнее душевное спокойствие, пусть вялое, апатичное, но все же спокойствие. А потому, полностью поглощенная внутренними переживаниями, она послушно села куда посадили.

Время шло, потомок Болотниковой молчал, молчал так упорно, что даже Полина очнулась и вопросительно взглянула на него.

Они сидели в машине, и стальная библиотекарша никак не желала помочь Максиму начать откровенный разговор. Сидела как истукан и смотрела в лобовое стекло. Ужас! От такого нечеловеческого бесчувствия у Максима язык к небу прилип. Надо сказать, впервые в жизни. И неизвестно, чем бы закончились их посиделки, если бы она не потеряла терпение и не взглянула на него требовательным, холодным взглядом.

— Простите, — очнулся Максим, прокашлялся и приступил к рассказу. — Дело в том, что когда бабушка умерла, я был в отъезде, ее смерть стала для нас полной неожиданностью. Она была в хорошей форме, легла в больницу просто на обследование и вдруг… умерла. Я успел только на похороны. А спустя две недели были убиты мои родители. Это произошло всего несколько дней назад.

При этом известии лицо библиотекарши дрогнуло, она будто очнулась от ледяного сна. Лицо потеплело, глаза ожили, и перед Максимом словно предстал другой человек, ему сразу стало легче рассказывать.

— У полиции нет сколько-нибудь состоятельных версий, а майор, который ведет дело, настойчиво советовал мне вспомнить о странностях, случившихся в нашей семье за последнее время. Признаться, смерть бабушки и ее эксцентричный подарок если и нельзя назвать странностями, то что-то необычное в них есть.

Полине очень хотелось сказать ему что-нибудь утешительное, но ничего умного ей в голову не приходило, а потому она продолжала молчать, сочувственно глядя на собеседника.

Максим подождал каких-нибудь комментариев, но библиотекарша продолжала молчать как заговоренная, и ему на ум невольно пришла дурацкая шутка. Что такая молчаливая особа могла бы стать идеальной женой. Что ты ни выкидываешь, она смотрит на тебя чуть прохладным, спокойным взглядом, и все. Не ночевал дома? Тишина, никаких скандалов, допросов и упреков. Напился в клубе — опять все спокойно. Обнаружила следы помады на твоем воротничке — слегка приподнятая бровь. Идеальная жена. Он вздохнул.

— Полина, я не ошибаюсь, вас ведь Полина зовут?

— Да.

— Полина, вы точно не знаете, почему бабушка решила книги завещать именно вашей библиотеке? Может, какое-то письмо прилагалось к книгам, или родители что-то объяснили, когда их привезли? Они сами их привезли?

— Да. Они сами привезли книги, — заговорила наконец Полина. — Мы очень удивились. Нам редко что-то стоящее дарят, обычно предлагают бесплатно забрать старые ненужные книги, потому что их девать некуда, и желательно самовывозом, как будто у нас есть транспорт! А тут совершенно необычный случай. Но никакого письма нам не показывали. Просто сказали, что дарят книги нашей библиотеке по завещанию. Быстренько подписали акт и уехали. Это все. — Она на секунду задумалась и все же добавила: — В одной коробке были очень ценные старые книги, мы даже боялись, что ваши родители одумаются и попытаются их назад забрать.

— Поэтому вы меня так нелюбезно встретили? — сообразил Максим.

— Да.

— Не тревожьтесь, книги я отбирать не собираюсь, — улыбнулся он. — Значит, ничего о причинах бабушкиного поступка вы не знаете? — Полина покачала головой. — А может, в книгах было вложено какое-то письмо? Вы их пролистывали?

— Нет, но мы, безусловно, просматривали их, ставили штампы, и если бы там что-то было, наверное, мы бы заметили. — И тут Полина кое-что вспомнила. — Знаете, в одной из старых книг была записка, но это был перечень книг на английском, французском, немецком и латыни и какие-то цифры, может, страницы с любимыми стихами? Но эта записка очень старая, во всяком случае, мне так кажется.

— А могу я на нее взглянуть? Дело в том, что бабушкина библиотека долгие годы принадлежала нашей семье и передавалась по наследству, может, это писала моя прапрабабушка. В любом случае мне это важно. — Максим и сам не знал, зачем ему эта записка, но на безрыбье, как говорится, и рак стерлядь.

— Конечно, я отдам ее вам. Но не сегодня, мне нужно ее поискать. Кажется, я случайно унесла ее домой, в качестве закладки, — краснея, объяснила Полина. — Я ее обязательно найду и верну вам.

— Так может, я довезу вас до дома, вы ее поищете, а я внизу подожду? — оживился Максим. — Вы далеко живете?

Ехать домой с Михаилом в планы Полины никак не входило.

— Знаете, давайте лучше так договоримся: вы оставите мне номер телефона, а я, как найду ее, сразу вам позвоню и вы приедете. Вас устраивает?

Максима не устраивало, но деваться было некуда, стальная библиотекарша к спорам не располагала. И он продиктовал свой номер.

— Максим Панов плюс семь девятьсот двадцать один… А можно я тоже ваш номер запишу, на всякий случай? — попросил он, не рассчитывая на Полинину расторопность.

Пришлось дать. А потомка, оказывается, зовут Максим, а не Михаил, надо запомнить, а то может неудобно получиться.

Ехать домой Максиму категорически не хотелось. Опять навалится тоска, полезут в голову скверные мысли. Может, к Машке двинуть? Переночевать у них?

Впрочем, нет. Он сестру хоть и любил, но очень уж они были разные. Маша выросла не похожей на мать с отцом, бабушка ее в детстве в шутку дразнила куркулихой. Уж больно она была домовитая и, несмотря на степень магистра искусствоведения, какая-то приземленная. Она никогда не стремилась сделать карьеру, обожала возиться с детьми, заниматься домом, шить, вышивать, готовить. Валеру это вполне устраивало, он приходил домой с работы, заставал там любящую заботливую жену и идеальную хозяйку, которая не лезла в его дела, но всегда с сочувствием выслушивала. И даже в Эмиратах умудрялась наварить на зиму варенья. Максим усмехнулся. Для него Маша была слишком примитивна.

Примитивна? Да о чем он, собственно, говорит?! Максим вдруг впервые в жизни осознал, что так думает о сестре, будучи сам женат на Аньке!

Да, у Ани тоже имелось образование, она окончила филологический факультет Педагогического университета и имела степень бакалавра. Ни дня не работала. Потому что на старших курсах познакомилась с Максимом, затем переехала к нему, а потом они расписались.

Хозяйством Аня не увлекалась, обожала тусовки, клубы, театры, приемы. Вернисажи, фитнес и путешествия. Ах, да, еще шопинг. Шопинг больше всего.

Вернисажи, театр и приемы предназначались для выгула очередного туалета. Но Максиму до недавнего времени казалось, а точнее, он предпочитал думать, что если Анька не варит варенье, а обожает таскаться на всякие тусовки, то она девушка с широкими взглядами, разносторонними интересами и развитым интеллектом. Выходило, что он был гораздо глупее Валерия и, недооценивая сестру, ослепленный любовью, переоценивал недалекую потребительницу, живущую с ним бок о бок.

Максим вспомнил, что когда они с мамой и иногда с папой обсуждали какую-то выставку, интересную премьеру или даже новый фильм, Аня всегда старалась отмалчиваться. Как-то ненавязчиво уклонялась от беседы. Тогда он считал, что она просто стесняется родителей, зная, что мама ее недолюбливает, а ей просто нечего было сказать.

Но возможно, если он теперь прозрел, сообразил обрадованно Максим, наваждение проходит! Болезненная зависимость от жены сходит на «нет». И это прекрасно. Но тут же что-то больно кольнуло Максима в сердце. Он вспомнил, как возвращался раньше домой. Как Анька выплывала к нему навстречу, всегда ухоженная, чудесно пахнущая, с распущенными по спине шелковистыми волосами, в чем-нибудь сексуальном, прижималась к нему своим упругим, загорелым телом, чмокала его в щеку. Как они ужинали вдвоем, а потом лежали в обнимку на диване перед теликом или на ковре у камина… А отдых? Их поездки в Париж, Милан, на море, а медовый месяц на Бали?

Максим тяжело вздохнул и даже почувствовал, как глаза у него повлажнели.

«Совсем разнюнился. Тряпка. Сбегай еще к ней, позови обратно, пусть она дальше тебе ветвистые рога наращивает!» — обругал себя Максим. Помогло, а воспоминания о мускулистом крепыше, скачущем на Аньке, и ее довольных стонах закрепили достигнутый успех.

Максим вошел в окутанную сумерками, тихую квартиру и сразу же уловил тревожный запах, потянул носом воздух, пытаясь понять, в чем дело, и тут же почувствовал, как сзади его обняли ласковые нежные руки. Провели по груди, нырнули под рубашку, ловко, едва уловимо расстегнули пуговицы. Максим от неожиданности задохнулся и даже не почувствовал, как с него упал пиджак. Все это происходило в абсолютной, нарушаемой только его тяжелым дыханием тишине, в серебристо-фиолетовом сумраке квартиры, окутанной сладостным запахом любимых Анькиных духов.

Она ласкала его, нежно касаясь губами лопаток, прижимаясь к нему шелковистой кожей, передавая Максиму жар своего тела, и он плавился как воск, терял волю, мысли разлетались, как мотыльки, легкие, невесомые, путаясь, тая…

Он плохо помнил, как они оказались в спальне, кажется, он сам ее туда отнес, там уже горели свечи, были рассыпаны по кровати розовые лепестки, но Максим не обращал на все это внимания, сознание автоматически отмечало эти ненужные подробности. Важным и нужным было только одно — женщина, прекрасная, нежная, горячая, зажигающая в нем фейерверки эмоций, такая родная, все еще любимая, самая желанная на свете. И Максим поддался искушению, забыл обо всем, позволил увлечь себя в омут страсти, раствориться, забыться… Простить?

Максим проснулся от неприятного запаха догоревших свечей, от ноющего сердца и неясной тревоги. Попытался повернуться и не смог, помешала давящая на грудь тяжесть, он разлепил глаза, всмотрелся и увидел сладко спящую в обнимку с ним Анну.

Осел! Дурак! Бесхребетный похотливый орангутанг! Как он мог так легко, так дешево поддаться на ее провокацию? Как он мог забыть? На этой самой постели, всего несколько дней назад!.. Максиму стало мерзко, горько, противно. Сам себе он был просто отвратителен. Его развели, как шестнадцатилетнего подростка, у которого крышу от разыгравшихся гормонов сносит.

Он брезгливо отодвинулся от Ани и выскользнул из-под одеяла. Надо подавать на развод, и немедленно, а заодно забрать у нее ключи. Максим поймал себя на мысли, что боится рисковать. Если она еще раз попытается проскользнуть в его жизнь, он может и не устоять. Даже сейчас, на трезвую голову, вспоминая проведенную с Анькой ночь, он почти готов был все забыть. Любовь, чтоб ее, оказалась не пустыми словами, и расстаться с человеком, с которым прожил шесть лет, было штукой болезненной.

Максиму вспомнилась книга, которую мама уговорила его прочесть лет в восемнадцать, как она тогда выразилась, в профилактических целях, чтобы не терять способность мыслить в будущих обстоятельствах. «Бремя страстей человеческих» Моэма, вот что это была за книга. Мама как в воду глядела, только не помогло. Все забылось в розовом тумане. Пробуждение оказалось болезненным.

Пробуждение было приятным, сладкая истома по всему телу, шелковистое прикосновение простыней, чувство безмятежного покоя и довольства, в такие минуты Аня ощущала себя породистой, гибкой кошкой. Вот и сейчас она изогнулась, выпустив коготки, вцепилась ими в подушку, замерла на секундочку и снова расслабилась. Осталось только помурлыкать, подумала она, довольно улыбаясь.

— Гм, — нарушило тишину спальни тихое покашливание.

Аня улыбнулась еще шире, провела рукой по постели, не нашла Максима и открыла глаза.

— С добрым утром! — Ее голос был тих, ласков, он убаюкивал и многое обещал.

— Привет, — сухо поздоровался муж. — Я ухожу. Вот тебе за услуги. — Он достал из бумажника несколько купюр и аккуратно положил их на комод. — Спасибо, что навестила. Будешь уходить, ключи оставь в прихожей на тумбочке, дверь просто захлопни.

— Что? — Аня лежала, хлопая глазами и пытаясь осознать происходящее. Что-то определенно пошло не так. Деньги? С этим все в порядке. Молодец. Спасибо, что навестила? Оставь ключи? Аня глубоко вдохнула, ах, вот оно что! Но вовремя остановилась. Нет, скандалить пока рано, будет только хуже, не та ситуация.

Аня поспешно выскочила из постели, бросаясь наперерез Максиму. Не дать ему выйти из комнаты! Не выпускать! Не упускать! Выставив вперед обнаженную налитую грудь с вызывающе торчащими сосками, она гибкой пантерой скользнула в проем двери и успела поймать в свои объятия уходящего Максима.

Таким она видела его впервы;е даже когда он застукал ее с этим идиотом Ильей, и то он был ближе, доступнее. Да, орал, да, обзывался, вышвырнул вон, но это были эмоции, обида, ревность, это было лучше, чем чужое застывшее лицо и холодные равнодушные глаза, которыми он смотрел сейчас на Аню, как на отвратительное насекомое.

— Максим, куда ты? Зачем эти деньги? Ты с ума сошел? Максим, я люблю тебя! — торопливо говорила она, пытаясь прижаться к нему, снова залезть под рубашку, затащить назад в кровать, но ощущение было такое, словно она имеет дело с манекеном, а не с живым человеком. У Максима зазвонил мобильник. Удерживая ее на расстоянии одной рукой, он ответил на вызов.

— Да? Полина? Добрый день. — Лицо Максима потеплело и даже засветилось какой-то идиотской щенячьей радостью. — Да? Это замечательно, я могу приехать прямо сейчас. Я буду у вас через полчаса. — Он незаметно нажал пальцем на экран, завершая разговор, и проговорил в уже замолчавшую трубку: — Я очень соскучился.

— Что? Это по кому ты там соскучился? Какая еще Полина? — Аня забыла обо всем, о собственной измене, о насущной необходимости помириться с мужем, теперь в ней проснулись собственнические чувства. Какая-то дрянь по имени Полина покусилась на ее, на ЕЕ мужа! Совсем охренели оба? — Ты совсем совесть потерял, прямо при мне со своими бабами разговаривать? — налетела она на Максима.

И в этот момент, когда с нее слетела напускная приторность, Аня, вопреки ее собственным представлениям, стала выглядеть гораздо привлекательнее. Во всяком случае, Максим почувствовал острое желание схватить ее в охапку и утащить обратно в кровать.

Сплошные инстинкты, разум дремлет. Да какое там, спит летаргическим сном! — попытался привести себя в чувства Максим.

— Аня, мне не хотелось поднимать эту тему, надеялся, ты и сама все поймешь, — начал он равнодушным по возможности голосом, — но мы разводимся. Нет больше ни мужа, ни жены. Мы с тобой чужие люди. А теперь извини, меня ждут.

И он, собрав в кулак всю имеющуюся в наличии волю, прорвался к выходу из квартиры. До самой машины он просто бежал. Сбегал от сверкающих Анькиных глаз, от ее соблазнительных изгибов, умелых, ласковых рук. А может, она его приворожила? — подумал в отчаянии Максим, ведь это же ненормально! После того что она сделала, после того как он видел ее с другим мужчиной, он все еще хочет ее, все еще любит! Нет, это наваждение, точно наваждение! — прыгая за руль, в ужасе размышлял Максим.

Полина положила на стол трубку и с удивлением обдумывала короткий разговор с потомком Болотниковой. Вчера он показался ей вменяемым, уравновешенным человеком, а сегодня простое сообщение о том, что она нашла записку и готова ее вернуть, привело мужчину в подозрительно возбужденное состояние клинического восторга.

С другой стороны, какое ей до него дело? Она спустится вниз, отдаст ему записку, и на этом их знакомство прекратится.

— Полина, извини, что беспокою, — появляясь на пороге комнаты, подчеркнуто официальным тоном проговорила мама, — но у нас закончилось сливочное масло. Если тебя не затруднит, купи, пожалуйста, если, конечно, у тебя будет время.

— Мам, ну прости, пожалуйста, — оборачиваясь к маме, попросила Полина, — я очень виновата, в последние дни я была непозволительно груба. Прости, пожалуйста, и, разумеется, я куплю масло. Вот прямо сейчас и схожу.

— Спасибо. Но я вовсе не намерена нарушать твои планы, ты можешь сделать это и позже, — проговорила мама тоном оскорбленного величия и удалилась к себе, держась за стену обеими руками, словно готовилась вот-вот потерять сознание.

Полина осталась в комнате угрызаться дальше.

Максим примчался к дому библиотекарши в рекордно короткие сроки, всю дорогу он так давил на гашетку, как будто опасался погони. А что? С Аньки станется. Однажды в Испании, когда они с мужиками заигрались в покер, Аньке в голову пришла шальная мысль, что они пригласили в номер каких-то девиц, она прошла по балконным перилам целых четыре номера, чтобы подсмотреть, чем они там занимаются. А этаж был шестой!

Максим, когда увидел ее на балконе, чуть в обморок не грохнулся от неожиданности. Тогда он подумал, что она его очень любит. А она, оказывается, дорожила не им, а сытым образом жизни. А может, все же любила тогда? Занимаясь мучительным самокопанием, Максим не заметил, как появилась стальная Полина.

Сегодня библиотекарша выглядела печальной, и от этой печали казалась мягче, не стальной, а серебристой. И голубой джемпер с джинсами очень красиво оттеняли это мягкое сияние.

— Добрый день. Вот эта записка, — с ходу перешла к делу серебряная Полина, едва Максим выбрался из машины.

Он взял в руки маленький листок тонкой, похожей на рисовую бумаги, исписанной округлым бисерным почерком. Почерк явно принадлежал не бабушке. Может, прабабушке?

— Знаете, я вчера забыла вам сказать, но эта записка не просто лежала в книге, она была в нее аккуратно заклеена.

— Как это?

— Страницы в середине книги были склеены между собой, причем намеренно. Около десяти страниц, по самому краю. Так что если бы книгу потрясли или небрежно пролистали, никто бы ничего не нашели записка бы не выпала. И к тому же она лежала в заклеенном конверте, — припомнила еще одну деталь Полина. — Я открыла из любопытства. Простите.

Максим при этом сообщении почувствовал, как по его телу пробежал легчайший электрический заряд. Заклеена! Намеренно и аккуратно!

— Как же вам удалось ее обнаружить?

Библиотекарша отчего-то вспыхнула. И розовый оттенок, появившийся на ее щеках, выглядел как отсвет закатного солнца на серебристой глади норвежских фьордов. Такой нежный, пастельный. Надо же, какие романтические ассоциации рождает в нем эта девица, впрочем, слово «девица» не вязалось с библиотекаршей, оно было слишком вульгарно для нее. «Девушка» подходило больше.

— Я взяла эту книгу домой, хотела полистать на досуге и вот обнаружила, — справившись со смущением, сообщила Полина.

— А что это была за книга?

Вот теперь Полина была готова сквозь землю провалиться.

— Какая-то старинная книга без выходных данных, называется «Советы искушенной…» — взяв себя в руки, ровным голосом сообщила Полина.

Ввести человека в краску, смутить можно только в одном случае — если он сам себя стыдится, но если ты уверен в себе, что бы ты ни вытворял, люди склонны согласиться, что ты действуешь достойно, логично, а если с кем-то что-то не так, так это с ними самими. Выигрывает тот, чья самооценка выше. Речь идет, разумеется, не о преступлениях, а о странностях и причудах.

— «Советы искушенной…» — Максим силился вспомнить, видел ли у бабушки когда-нибудь такую книгу. Впрочем, если и видел, внимания не обратил, тема ему была совершенно не интересна. — Скажите, а она все еще у вас? Могу я на нее взглянуть?

Полина с тоской посмотрела на родные окна. Вернуться домой без масла было немыслимо. Даже заскочить на минутку. Она вздохнула и после секундного колебания, проговорила:

— Да, я покажу ее вам. Только сперва мне надо зайти в магазин за продуктами. Это важно.

— В супермаркет? Я довезу вас, — обрадовался Максим. Во-первых, у него появилось дело, которое отвлекало его от личных проблем, а во-вторых, он сможет прямо сегодня без проволочек выяснить всю историю с книгами и запиской.

— Ладно. Поехали, — согласилась Полина, идея совместной поездки ей неожиданно понравилась. А что, очень удобно, тяжелые авоськи таскать не надо. Может, пользуясь случаем, закупиться поосновательнее, чтобы завтра снова в магазин не бежать? Картошка у них есть, но можно купить крупы про запас, сахара, овощей, фруктов. — Поехали в «Ленту», — распорядилась Полина, усаживаясь в машину, в конце концов, сам предложил.

Она позволила Максиму дотащить тяжелые сумки до лифта, ну а уж дальше пришлось самой выкручиваться. Ничего, в три ходки от лифта до квартиры доперла.

Пока серебряная Полина ходила за книгой, Максим наконец-то смог внимательно изучить записку.

Девушка была права. Записка содержала перечень книг, причем не просто названия, но конкретные выходные данные. Страна, издательство, год выпуска. Все четыре книги на разных языках. Загадка для полиглота, усмехнулся Максим. Жаль, что записка не была подписана. Кто ее составил? Мужчина или женщина?

Рассмотрев внимательно почерк, Максим был склонен считать, что женщина. С другой стороны, если записка написана, допустим, лет сто или семьдесят назад, во времена, когда красивый почерк был важным достоинством человека и выработке его уделялось большое внимание, записка могла быть написана и мужчиной.

Максим понюхал бумажку. Увы, кроме книжной пыли она ничем другим не пахла.

Его размышления прервало появление Полины с большущим свертком под мышкой.

— Вот эта книга. Отдать вам ее я не могу. Если захотите изучить подробнее, вам придется записаться в нашу библиотеку и работать с ней в читальном зале, — строго предупредила девушка. Хотя тогда придется вернуть ее в библиотеку, а ведь она даже в каталог не внесена.

Максим взял книгу в руки и внимательно осмотрел переплет, потом бережно пролистал несколько страниц.

— Книга действительно очень дорогая и сделана определенно на заказ, — сообщил он Полине с видом знатока. — Взгляните. Все иллюстрации выполнены вручную, текст набран, а иллюстрации нарисованы! Поэтому, очевидно, и выходных данных нет.

Полина взяла у него книгу и вгляделась в рисунки. Поразительно, при слабом свете настольной лампы она этого не заметила, а при дневном свете она ее ни разу не открывала.

— Действительно. Сколько же лет этой книге? — спросила она, завороженно разглядывая страницы, бережно проводя по ним пальцем, словно видела впервые.

— Затрудняюсь. Я не специалист в этом вопросе. Но лет триста наверняка есть. Даже удивительно, что бабушка такую старинную ценную книгу, тем более столь специфической тематики, подарила районной библиотеке, — задумчиво проговорил Максим. — Кому она там может понадобиться, кто ее оценит? А если выставить на всеобщее обозрение, еще и украсть могут. Если, конечно, она попадется на глаза знатоку.

— А знаете, несколько дней назад нас едва не обокрали, — ни с того ни с сего поведала Полина. — К счастью, книг вашей бабушки они не нашли. Так случилось, что эта книга была у меня, другой ценный экземпляр — дома у заведующей, а остальное засунуто на полку со старыми журналами.

— Что же тогда украли? — вновь ощутив слабые электрические разряды, поинтересовался Максим.

— Ничего. Просто все перевернули вверх дном. Но если бы книги были в зале, они могли бы пострадать.

Максим взглянул на записку, на фолиант, на Полину.

— Скажите, когда-нибудь прежде в вашей библиотеке случались подобные происшествия?

— Нет, конечно! Мы же не магазин и не банк, что у нас красть? — покачала головой девушка.

— Скажите, Полина, а книги, указанные в этой записке, не были переданы в дар вашей библиотеке в числе прочего? — вновь беря в руки записку, спросил Максим.

Полина с удивлением взглянула на него, затем забрала у потомка записку и внимательно прочитала. Как она раньше не сообразила?!

— Вы совершенно правы! Помимо современных изданий, нам была подарена коробка, в которой лежали только старые издания, и в ней, помимо «Советов искушенной», находились «Царствующий дом Романовых» — потрясающее по красоте и ценности издание, именно оно было дома у заведующей в ночь ограбления, и книги из этого списка. Больше ничего в коробке не было!

— Так! — выставив вперед прямые напряженные ладони, проговорил Максим, стараясь справиться с волнением и собраться с мыслями. — Что выходит? Бабушка, по неведомой причине отправляясь в больницу в прекрасном самочувствии, просто на обследование, оставляет странное завещание. Подарить определенный, весьма своеобразный набор книг безвестной, ничем с ней не связанной районной библиотеке в соседнем районе города. Сама неожиданно умирает при весьма странных обстоятельствах в больнице.

— Сочувствую, — вклинилась Полина.

— Помолчите, — не совсем вежливо тормознул ее Максим. — Затем спустя две недели убивают моих родителей, по свидетельству полиции перед смертью их пытали, стараясь выбить из них какую-то тайну.

— Ужас какой!

— В это время вы находите записку в книге, заклеенную между страниц, а вашу библиотеку пытаются ограбить. Когда точно это было?

— В ночь с седьмого на восьмое июня, — наморщив лоб, ответила Полина.

— Родителей убили с шестого на седьмое. Замечаете связь?

— Вы думаете, что, узнав у ваших родителей, куда делись ценные книги, они отправились к нам в библиотеку? — недоверчиво поинтересовалась Полина.

— Да нет, конечно! Они узнали, где хранится ключ от сокровищ, или от чего он там может быть? — раздраженно проговорил Максим. — Неужели непонятно, что в этих книгах зашифрованы подсказки? Вы что, в детстве в такие шарады не играли?

— Нет.

— А мы с бабушкой всегда. — Максим помолчал и добавил: — И может быть, не случайно. Она задавала вопрос, а ответ я должен был отыскать с помощью подсказки в какой-нибудь заранее оговоренной книге.

— Так это же здорово! Завтра же мы пойдем в библиотеку, сегодня воскресенье, и она закрыта, и найдем в книгах все ответы! — воскликнула Полина, которую захватила перспектива раскрытия тайны столетней давности.

— Очень здорово, если учесть, что почти вся моя семья поплатилась жизнью за хранение этой тайны, — мрачно проговорил Максим и вдруг сообразил: — Машка! Их надо предупредить, им надо немедленно уезжать. — Он тут же завел машину и резко рванул с места.

— Постойте, куда вы? А я? — завертелась на сиденье Полина.

— Пристегнитесь, — коротко велел Максим.

11 июня 2018 г. Санкт-Петербург

Станислав Дмитриевич проснулся утром, выглянул в окно и в очередной раз порадовался тому, что отправил семью на море. Дождя за окном хоть и не было, но жемчужно-серая дымка оптимизма не навевала.

Пусть Лена с детьми загорают, купаются, а он будет работать, стараясь сдержать довольную улыбку, подумал Станислав Дмитриевич. Будь семейство в городе, он бы сейчас собирался не на работу, а в зоопарк, или зубровник, или еще куда-нибудь. А если и на работу, то отъезд его сопровождался бы ревом, укоризненными взглядами и прочими непозитивными реакциями. А на работу он поехать должен был. Обязательно.

Надо было непременно проверить идею, которая пришла ему в голову вчера вечером. Благо больницы работают и по воскресеньям.

Выпив кофе, пообщавшись с семьей по скайпу, Станислав Дмитриевич с чистой совестью покинул квартиру. Ребят он решил сегодня не трогать, пусть молодежь отдохнет.

В ординаторской скучал за рабочим столом толстый унылый эскулап, чернявый и бородатый, в неряшливом мятом халате, стоптанных башмаках и замурзанных джинсах.

— Вы ко мне? — повернул он свою всклокоченную голову, без интереса разглядывая визитера. Было воскресенье, а следовательно, и посетителей в отделении было много, и он вероятно заранее приготовился провести несколько беспокойных часов, отбиваясь от больных и их родственников.

— К вам, — доставая удостоверение, подтвердил Станислав Дмитриевич.

В глазах врача промелькнула искра интереса, но тут же угасла.

— Что желаете? — поворачиваясь обратно к компьютеру, спросил он.

— Примерно три недели назад в вашем отделении скончалась больная Болотникова Аглая Игоревна, я хочу точно знать, когда ее положили, как и от чего она умерла, кто был лечащим врачом, в чье дежурство она скончалась, кто подписал заключение о смерти, кто из медицинского персонала находился в этот момент в отделении, — озвучил полный список своих вопросов Станислав Дмитриевич.

— Думаю, вам лучше прийти в понедельник. Будет зав отделением, он вам ответит на все вопросы, — после недолгого размышления посоветовал бородатый.

— Нет. Я хочу получить информацию немедленно. Я майор Следственного комитета города и пустяковыми делами не занимаюсь. И уж если я лично в свой собственный выходной приехал к вам в больницу, то значит, повод у меня для этого самый серьезный. И если вы немедленно не предоставите мне всю требуемую информацию, я сделаю так, что через полчаса здесь окажется не только заведующий вашим отделением, но и заведующий стационаром. И после этого вы будете долго им объяснять, почему не смогли решить проблему самостоятельно, — сурово проговорил Станислав Дмитриевич. Он умел быть убедительным, не повышая голоса и не прибегая к личным оскорблениям и крепким выражениям. — Даю вам две минуты на принятие решения.

Бородатому хватило и полутора.

— Хорошо, попытаюсь вам помочь, но ее карта наверняка ушла в архив, а без нее я вряд ли могу что-то узнать. Сегодня, знаете ли, воскресенье. — И он защелкал клавиатурой компьютера. Он пролистывал страницы, скучливо глядя на экран, подперев толстую щеку пухленьким как у младенца кулачком. Но внезапно доктор как-то подозрительно дернулся и скосил испуганный взгляд на майора.

— Вижу, что вы нашли нужную информацию, — тут же отреагировал майор.

— Я… нет. В смысле… да, но… — бормотал, пытаясь собраться с мыслями, толстяк.

— Я так понимаю, что лечащим врачом Болотниковой были вы, собственной персоной.

— Да, но… Послушайте. Я действительно был ее лечащим врачом, и состояние ее было вполне удовлетворительным. Ничто не предвещало летального исхода. Более того, я настоятельно рекомендовал ей продолжить лечение амбулаторно. Да там и лечения-то никакого не требовалось. Но она категорически упиралась, не желая выписываться. К тому же она лежала в платной палате улучшенной комфортности, а тут уж, извините, за ваши деньги любой каприз. — Голос толстяка звучал сердито, но визгливые нотки страха то и дело проскакивали в разговоре. — Я и родственникам ее говорил — заберите старушку. А умерла она и вовсе не в мое дежурство. Ночью она умерла. Тогда дежурил Адамович Павел Генрихович. Его сейчас нет, он в отпуске. Я утром пытался у него выяснить, что случилось, но он и сам ничего не понял. Говорит, остановка сердце, и все. С другой стороны, такое случается. При ишемической болезни сердца такое возможно и у более молодых людей, а тут все-таки возраст, — торопливо объяснял толстяк, то и дело промокая потеющий лоб несвежим носовым платком.

— Ясно. Значит, смерть была внезапной и произошла по не вполне понятным причинам, — подвел итог Станислав Дмитриевич.

— Ну, как же по непонятным? — поспешил поправить его обильно потеющий доктор. — Я же вам объяснял…

— Да, да. Я слышал. Кто еще был в отделении в ночь, когда скончалась Болотникова?

— В смысле, из персонала? Дежурная медсестра.

— Имя, фамилия. Когда она будет дежурить?

Толстяк снова заглянул в компьютер.

— А она здесь. В сестринской. Шапошникова Ольга… Отчество не помню.

— Что ж. Спасибо, — поднимаясь, проговорил Станислав Дмитриевич. — Надолго не прощаюсь, если что вспомните, я в сестринской. — И с удовольствием заметил, как пугливо сжался доктор. — А кстати, как его фамилия? Ах, да. На бейджике написано. Гудович Всеволод Всеволодович.

— Добрый день, девушки! — обаятельно улыбнувшись, поздоровался Станислав Дмитриевич, заходя в сестринскую. А можно мне Олю?

— Меня? Конечно, — поднялась ему навстречу хорошенькая невысокая блондинка с тонкой талией и округлыми бедрами.

Остальные медсестры проводили их многозначительными улыбками, мол, не теряйся, подруга, такой мужик интересный.

— Слушаю вас, — засовывая ручки в кармашки форменной блузки, проговорила Олечка, глядя на майора приветливым профессиональным взглядом.

— Здравствуйте, Ольга, — доставая удостоверение, проговорил Станислав Дмитриевич. — Майор Авдеев Станислав Дмитриевич. Следственный комитет. Я к вам по поводу скончавшейся пациентки, Болотниковой Аглаи Игоревны.

Лицо Олечки сморщилось, накуксилось, глазки наполнились слезами.

— Он же обещал в полицию не заявлять.

— Кто он? — с интересом спросил майор, чувствуя, как внутри все наполняется энергией, как просыпается в нем сыщицкий азарт и жажда активных действий.

— Внук! Говорил, что просто хочет узнать, как бабушка умерла. Никаких неприятностей не будет, а сам… — Олечка едва не плакала.

— Так, — протянул майор, искренне поражаясь расторопности Панова-младшего и его сообразительности. Какой пострел! Раньше оперов успел. Тьфу, какой пошлый получился каламбур! Пошлости майор не выносил ни в каком виде. Даже в виде каламбуров. — И как давно он был здесь?

— Позавчера. Девятого.

Ай да шустряк! — с уважением подумал про себя майор. А с другой стороны, шустрость здесь ни при чем, скорее всего, он просто знал, откуда начинать поиски, а вот с ними он своей информацией не поделился. Почему? Над этим майор еще подумает.

— И что же вы ему рассказали?

— Вы же сами знаете, — шмыгнула носом Оля.

— Нет. Потому что я здесь оказался вовсе не по заявлению Панова, а по собственной инициативе. Расскажите мне, что случилось в ночь смерти Аглаи Игоревны Болотниковой. И пожалуйста, без сокращений и недомолвок. После вас у меня состоится серьезный разговор с ее внуком. Так что все, как было, и даже подробнее.

И Олечка принялась рассказывать, тоскливо глядя то в пол, то на майора. Ну вот что за жизнь такая — как приличный симпатичный мужчина, так обязательно либо из полиции, либо родственница умерла! Нет чтобы выздоровела. Оля могла бы закрутить роман с внуком и даже выйти за него замуж. Или вот за этого майора, к примеру, он тоже очень ничего. А вместо этого приходится рассказывать, как они в ординаторской с женатым доктором Адамовичем кувыркались. Вспоминая события той ночи, Оля чувствовала себя дешевой проституткой. Все. Хватит с нее. Больше никогда, как бы ни приставал, что она ему, в самом деле? Нравлюсь — женись. Нет — вали к жене и детям, злясь на саму себя, параллельно рассказу думала Олечка.

— Значит, в ночь смерти Болотниковой вы видели возле лифтов постороннего мужчину, — задумчиво потирая щеки, проговорил Станислав Дмитриевич.

— Я не уверена, что постороннего. Просто какого-то мужчину, — поправила его Оля, не желая брать на себя лишней ответственности.

— Гм. Так. И лицо у мертвой Болотниковой было испуганное.

— Я не уверена. Мне так показалось, — жалобно пискнула Оля.

— Что ж. Раз вскрытия не было, придется делать эксгумацию, — заключил майор. Он не любил тревожить покойников, но дело есть дело.

Олечка испуганно побледнела.

— Спасибо, Оля, — вспомнил про нее майор. — Вы можете быть свободны. Если что-то вспомните, сразу звоните. Вот визитка. А с доктором Адамовичем я еще пообщаюсь.

Машу Максим решил не тревожить разговорами об отъезде и угрожающей ей опасности. А как и положено, решить это вопрос по-мужски, то есть поговорить с Валерием. А потому, приехав к сестре, усадил Полину с Машей в гостиной, а сам, подмигнув зятю, вышел с ним в кабинет.

Маша уже знала о разрыве Максима с женой. Когда Анна не появилась на похоронах, хочешь не хочешь, а объясниться с сестрой пришлось. И хотя Маша особой любви к Ане не питала, уж слишком разные они были, да и поведение бывшей невестки было более чем возмутительно, визит брата с какой-то девицей так скоро после разрыва с женой и смерти родителей не вызвал у Маши одобрения, а потому разговор между девушками не клеился.

— Валера, вы когда обратно в Эмираты лететь собираетесь?

— Маша хотела после девяти дней. Я специально отпуск взял, думал заодно уж с детьми по музеям походить, в Петродворец съездить, а то они стали забывать родной город, — улыбнулся Валера.

— Нет, Валер, не получится, — решительно покачал головой Максим. — Родителей убили не просто так, а вчера я узнал, что со смертью бабушки тоже не все чисто. Не хочу тебя пугать, но думаю, за нами, за нашей семьей охотятся.

— Что делают? Максим, ты себя слышишь? Мы что, кролики? Даже если твои родители погибли в результате разборки, мы с Машей здесь ни при чем. Уж извини за такой цинизм, — покачал головой Валера.

Он был крутым айтишником. Вел сидячий образ жизни, был немного похож на увальня, и никакие занятия фитнесом исправить этого не могли. И глядя на Валерино добродушное лицо и слушая его неторопливую речь, Максим понимал, что сдвинуть зятя с места будет сложно, а Машу пугать ему категорически не хотелось.

— Слушай, Валер, родителей перед смертью пытали, Маше я этого не говорил, но это правда, можешь сам поинтересоваться у следователя. Бабушка легла в больницу не потому, что плохо себя чувствовала, а потому, что боялась накликать на нас беду, за ней охотились. — Дальше Максиму пришлось включить фантазию на полную катушку. — Ты знаешь, что наша семья имеет очень древние корни, наша с Машей прапрабабушка была фрейлиной императрицы?

— Да, конечно, Маша говорила, она и детям об этом рассказывает.

— Так вот, перед революцией наш прапрадед успел спрятать сокровища, принадлежавшие нашему роду, и сделал это вовремя, нашей прабабке было известно, где спрятаны сокровища. Это не просто несколько безделушек, которые были розданы всем членам семьи на случай непредвиденных бедствий и которые были проданы в блокаду или обменены на хлеб. Это ценности, которые наживались поколениями. Золотая и серебряная посуда, ордена, редкие по величине и чистоте драгоценные камни, украшения, — мрачно, без тени улыбки рассказывал Максим. — При советской власти трогать их, разумеется, было нельзя, и они до сих пор в сохранности. Ни я, ни Маша, ни родители понятия не имели, где все это спрятано. Мы всегда считали, что сокровища давно потеряны. Но теперь я начинаю думать, что бабушка знала, где они находятся. И судя по всему, об этом кто-то пронюхал и начал охоту за сокровищами. Бабушка не хотела открывать эту тайну и предпочла умереть. И кажется, эти люди думают, что нам известно, где спрятаны ценности, и твердо намерены их присвоить, поэтому пытали родителей, а теперь беда грозит нам с Машей.

— Максим, ты что, разыгрываешь меня? Какие сокровища? Да если бы они были, их бы давно уже нашли, — скептически глядя на него, рассудил Валера. — Или ты хочешь сказать, что теперь ты в курсе, где они находятся?

— Нет, конечно. Понятия не имею. И родители не знали, только им не поверили. Валера, пока я не разберусь с убийцами, вам лучше уехать.

— Что значит разберусь? А полиция? Тебе не кажется, что было бы логичнее доверить это дело профессионалам?

— Кажется. И они этим занимаются. Но сейчас речь идет не об этом, а о том, что Маше с детьми лучше уехать как можно скорее. Ты меня понимаешь? — с трудом сдерживая раздражение, спросил Максим.

Валера задумался, хмуря лоб и беззвучно шевеля губами.

— А ты? — наконец ожил он. — Может, тебе тоже имеет смысл поехать с нами? — Кажется, Валера начал поддаваться.

— Разумеется. Я так и планировал, но сперва надо кое-что закончить, — деловито проговорил Максим. — А вам тянуть не следует ни в коем случае. У вас дети.

Последний аргумент сработал. Даже если опасность, грозящая семье, была несколько сомнительна, рисковать детьми Валера не собирался. Он был ответственным, любящим отцом семейства.

— Хорошо. Я сейчас же узнаю, какие рейсы есть на завтра, опять придется лететь с пересадками, но это ничего. Маше скажу — «срочный заказ на работе, если не вернусь, уволят». Пугать ее, думаю, не стоит.

— Правильно. Лучше соврать. Я тебя поддержу, — стараясь скрыть откровенную радость в голосе, проговорил Максим.

За Машу с племянниками можно было не волноваться.

— Теперь вы отвезете меня домой? — садясь в машину, сухо спросила Полина.

— Нет, — коротко ответил Максим, а затем взглянул на девушку.

Серебристая библиотекарша просто задохнулась от возмущения. Она не заорала, как сделала бы на ее месте Аня, не стала скандалить, а просто потеряла дар речи. Идеальная жена, усмехнулся про себя Максим.

— Извините, Полина, но я не могу вас отвезти домой. Боюсь, что неприятности грозят не только моей семье, но и вам. Преступник знает, что книги попали в вашу библиотеку, он пытался отыскать их и не смог, не исключено, что он попробует предпринять еще одну попытку получить желаемое или захочет использовать вас в своих интересах. За вами могут следить, а я невольно вас подставил, выйдя на прямой контакт.

— И что теперь мне делать? На что вы намекаете? — никак не могла понять Полина, к чему ведет внук Болотниковой.

— Я думаю, будет безопаснее, если вы временно поживете у меня. У меня большая квартира, я не собираюсь к вам приставать, но так будет безопаснее, пока я не разберусь в этой истории.

— Послушайте, вы начитались каких-то детективных романов. Если мне что-то угрожает, надо обратиться в полицию. Ехать я к вам не собираюсь, у меня дома мама, я не могу ее бросить, к тому же я работаю, и наконец, ко мне эти ваши сокровища не имеют никакого отношения, — теряя терпение, проговорила Полина. — И вообще, оставьте меня в покое, высадите меня! — Признаться откровенно, потомок Болотниковой начинал все больше смахивать на жертву маниакального психоза, преследуемую навязчивой идеей. Может, это на него трагическая смерть родителей так подействовала, но она-то тут ни при чем. К счастью, потомок спорить не стал.

— Хорошо. — Максим действительно притормозил на светофоре. — Сейчас я отвезу вас домой. Но за это вы выслушаете меня очень внимательно. Договорились?

— Хорошо, — пообещала Полина. Этот тип действовал ей на нервы. Влезает в ее жизнь, таскает ее с места на место, как неодушевленный предмет. Теперь еще собрался диктовать, где ей жить и что делать. Да она его знать не знает и слушать не намерена. Все, чего она хочет, это добраться до дома.

— Прекрасно.

Он молча подождал, пока они съедут с Тучкова моста, выбрал подходящее для парковки место на набережной и, заглушив мотор, повернулся к Полине.

— Неделю назад моя жизнь была успешна и безоблачна. У меня есть хорошая работа, за выполнение которой мне платят немалые деньги. У меня были родители, известные в городе люди, отец — глава крупной компании, а мать тележурналист. Мы строили планы, говорили о пустяках, волновались из-за ерунды и считали, что впереди у нас годы счастливой жизни. А шестого июня мои родители вернулись с работы домой, поужинали, сели смотреть телевизор, обсуждая планы на выходные, забавные происшествия на работе, — самый обыкновенный тихий вечер. А потом случилось страшное. Кто-то проник в их квартиру, связал их. — Максим сглотнул, дальше говорить было очень трудно, но он хотел выговориться, хотел объяснить этой глупой девице, чем она рискует. — Затем их пытали. Моих родителей пытали, папу и маму. Я рад, что тела их нашла домработница, а не я. Перед моими глазами хотя бы не стоит ужасная картина их смерти. — Он закусил губу, пытаясь справиться с чувствами.

Полина почувствовала, как у нее наворачиваются слезы на глаза, так жалко ей стало этого человека. И хотя он уже говорил ей о постигшей его трагедии, только сейчас она взглянула на него как на человека, на такого же, как она, с такими же чувствами, переживаниями. Убили обоих родителей! Ужас.

— Простите меня. Простите, что вам снова пришлось об этом говорить, — с искренним раскаянием произнесла Полина.

— Я просто хочу уберечь вас от беды, — справившись с собой, объяснил Максим. — Две недели назад при загадочных обстоятельствах умерла моя бабушка. Все это звенья одной цепи. И я уверен, убийцы не остановятся, пока не дойдут до цели или пока их не остановят. Но сначала их надо еще вычислить. Полина, я хочу вас защитить. Вам нельзя домой. Со мной вам безопаснее.

— Но у меня мама. Она инвалид, я не могу оставить ее одну! — попыталась объяснить ему Полина. — И потом, сколько времени займет поимка преступников? А работа, поликлиники и прочее… — пыталась сообразить она.

— Давайте отправим вашу маму в какой-нибудь санаторий, где есть врачи, медицинская помощь. Сегодня же!

— Да как это возможно? Надо оформлять путевку, проходить осмотр у врачей… И, в конце концов, нужны деньги. — О деньгах ей было стыдно говорить, но это правда. У них нет сейчас лишних денег. Да и не сможет мама одна в санатории. — Моя мама недавно ослепла. Она не сможет одна поехать в санаторий, — привела последний довод Полина. — Я не могу ее оставить.

Слепая? Максим взглянул на Полину. Он никогда бы не подумал, что у этой выдержанной, невероятно спокойной, похожей на серебряную статуэтку девушки могут быть в жизни какие-то проблемы. Мать недавно ослепла. Судя по всему, они живут вдвоем, наверняка у нее очень скромная зарплата, еще и эта необходимость постоянно заботиться о фактически беспомощном человеке. Бедняжка.

— Не надо на меня так смотреть. Я не умираю от голода в сточной канаве, — одернула его резко Полина, прочитав во взгляде Максима унизительную жалость.

— Это не жалость. Скорее сочувствие и немного восхищение, — мгновенно собрался Максим. — Вы очень хорошо держитесь.

— С чего вы это взяли? С того, что я не кидаюсь со слезами на шею каждому встречному? — иронично уточнила она. — Давайте закроем эту тему, иначе мы поссоримся.

— Хорошо, — согласился Максим. — У вас есть близкие родственники, кто мог бы поехать с нею в пансионат? Полина, я оплачу обе путевки, — поспешил он вставить, пока девушка не вклинилась с возражениями. — Это по моей вине вы оказались втянуты в опасную историю. Так что думайте, кто из родственников или знакомых вашей мамы согласится поехать с ней в пансионат на двадцать дней, с четырехразовым питанием и прекрасными бытовыми условиями.

Полина взглянула на своего спутника — выражение его лица было непреклонным. А что, в конце концов, это он втянул ее в эту жуткую историю, и уж мама точно страдать не должна, решила она после коротких размышлений. А он, в конце концов, не обеднеет. Но на душе у нее было гадко. Как унизительно не иметь денег, и как унизительно принимать помощь от незнакомого человека. Тем более мужчины. Но если маме действительно грозит опасность, уж лучше пусть Полине будет неловко, чем случится такое несчастье, как у этого человека. Она покосилась на Максима и наконец окончательно решилась.

— Думаю, мамина двоюродная сестра тетя Люся могла бы с ней поехать, — после недолгих колебаний решила Полина.

— Звоните. Немедленно. А я прямо сейчас займусь поиском пансионата. — И Максим, достав планшет, принялся за поиски.

— Тетя Люся очень удивилась, но я сказала, что у нас профсоюз две горящие путевки прислал, ехать некому, а цена просто смешная. Две тысячи с человека, и я сама за них с мамой заплачу, — краснея, рассказала Максиму Полина. Для него две тысячи рублей наверняка все равно что для нее двадцать копеек.

— Замечательно. Вы гений, от такого предложения только сумасшедший откажется, — одобрил ее Максим, не обратив внимания на денежную сторону. — Так, теперь надо поехать к вашей маме, убедить ее выехать немедленно. Я нашел подходящий пансионат. Хорошее место на берегу залива. Отличная лечебная база, хорошие отзывы. Я уже зарезервировал двухместный номер с видом на залив. Люкс брать не стал, чтобы не вызвать подозрений, — сжато, по-деловому отчитался Максим. — Теперь надо подумать, кто я такой и почему везу вашу маму в санаторий.

— Давайте скажем, что вы сын нашей заведующей, она послала вас помочь. Это оградит нас от ненужных вопросов.

— А ваша мама с ним знакома?

— Нет. Просто знает, что у заведующей есть сын и внуки.

С мамой Полине пришлось сложнее, чем с тетей Люсей. Она неожиданно уперлась и категорически отказалась ехать. Еле уговорили. Пришлось Максиму подниматься к ним квартиру, Полина едва от стыда не сгорела. После его хором в их маленькой, обставленной старой мебелью квартире он, наверное, чувствовал себя, как король в лачуге нищего свинопаса. Но зато он уговорил маму, представившись сыном Антонины Ивановны и сказав, что его мама лично отказалась от путевки из-за недавнего взлома в библиотеке и районной комиссии, которая с понедельника начнет у них проверку.

Собрали вещи, заехали за тетей Люсей, потом поехали в пансионат, разгрузились, заселились.

А затем Максим повез ее к себе…

1937 год. Ленинград

Шум вокзала, разноголосица, пыхтение паровозов, крики носильщиков, грохот тележек, топот ног, пар, пыль, толчея — все осталось позади, за тяжелыми дверями вокзала, а впереди была огромная площадь некогда столичного города. Просторная, окруженная высокими каменными домами, богатым златоглавым собором, а посреди площади монумент. Издали не поймешь, то ли Буденному, то ли Котовскому? Не, вроде с бородой, кому же это?

Демьяну Григорьевичу Будникову, заслуженному свердловскому чекисту, стало интересно, и он, с опаской пересекая улицу, пугливо оглядываясь на звонки трамваев и клаксоны машин, поспешил к памятнику.

«ИМПЕРАТОРУ АЛЕКСАНДРУ III ДЕРЖАВНОМУ ОСНОВАТЕЛЮ ВЕЛИКАГО СИБИРСКАГО ПУТИ», — с удивлением прочитал Демьян Григорьевич. Однако. Но после заметил выбитый на постаменте стишок и с удовлетворением прочел:

Мой сын и мой отец при жизни казнены,

А я пожал удел посмертного бесславья.

Торчу здесь пугалом чугунным для страны,

Навеки сбросившей ярмо самодержавья.

Демьян Бедный

— Ну, то-то, — удовлетворился взыскательный провинциал. — А то ишь придумали — царям памятники ставить. Мы их в расход, а они — памятники.

Демьян Григорьевич хотел было сплюнуть под ноги, но вдруг испугался, вспомнил, что не дома, и, пугливо оглянувшись по сторонам, перехватив поудобнее чемоданчик, двинулся к зданию с огромной надписью «Гостиница» аккурат напротив вокзала.

Крутя головой направо и налево, Демьян Григорьевич перебежал проезжую часть и, обессиленный и ошарашенный интенсивностью движения, шириной улицы и бесконечностью замеченных справа и слева проспектов, с облегчением ввалился в просторный вестибюль гостиницы.

В Ленинград Демьян Григорьевич попал не случайно. Он долго шел к этой поездке. С того дня, когда свердловские чекисты положили на полку дело о царских драгоценностях и установили надзор за Константином Печекосом. Демьян Григорьевич не был так глуп, чтобы следить за упрямым стариком, он нашел другой верный путь к сокровищам.

Пролистывая тайком допросные листы Кобылинской, он заметил, что сразу же после снятия с учета, как ненадежного элемента, и незадолго до своего ареста полковник Кобылинский ездил в Ленинград. Всего на четыре дня.

Что понадобились полковнику в бывшей столице? Почему он туда рванул, как только сняли с надзора? Да потому, что в столице хотел найти верных людей, царских вельмож, которых, наверное, еще немало здесь прячется? Наверняка. Вот они-то, без сомнения, знают, где сокровища. Им он доверил тайну, может, надеялся, что они смогут переслать весточку за границу Романовским выродкам?

Но как же вычислить, с кем он там общался? Эти идиоты из Рыбинска не придумали ничего лучше, чем поставить его к стенке, а ведь посылали из Свердловска запрос по поводу царских драгоценностей. Демьяна Григорьевича страшно злила необходимость иметь дело с дураками, коих, к сожалению, в его окружении было большинство, половина из них была начальниками. С другой стороны, имея дело с дураками, легче было ловить свою выгоду.

Так как же ему было отыскать в большом далеком городе Ленинграде доверенных людей полковника Кобылинского, если даже жену его и ту расстреляли? А очень просто.

И Демьян Григорьевич, подсобрав деньжат, оформил законный отпуск и отправился в маленький городишко на Волге, где проживал сын полковника Кобылинского. Конечно, вероятность того, что мальчик мог знать что-то о делах отца, была микроскопической, на тот момент он совсем сопляком был. Но насколько Демьян Григорьевич знал жизнь, эти, из «бывших», обожали вести дневники и хранить письма. Вот на них-то и рассчитывал Демьян Григорьевич, отправляясь в Рыбинск.

— Здравствуйте, гражданочка, мне бы Иннокентия Кобылинского, он здесь проживает? — любезно кланяясь и заискивающе улыбаясь, спрашивал Демьян Григорьевич у крупной краснолицей бабы, открывшей ему дверь.

— А ты кто ему будешь? — не спеша с ответом, спросил баба, вытирая руки о засаленный фартук.

— Да так, знакомый.

— Знакомый? А почему с чемоданом?

— Потому что с вокзала, — терпеливо объяснил Демьян Григорьевич, горько сожалея, что нельзя показать бабе удостоверение и стереть с ее лица это мерзкое самодовольство, а еще бы хорошо и врезать по мордасам, чтоб не выступала. Но делать этого ни в коем случае было нельзя.

— Откуда же тебя принесло такого важного, с чемоданом?

— А вот это, простите, не ваше дело, — вежливо, но строго проговорил Демьян Григорьевич, расправляя спину, кланяться этой тупой наглой бабе было делом бессмысленным, не оценит. Пора менять тактику. — Проводите меня в комнату Кобылинского, — твердо, приказным тоном добавил он.

— Ишь ты, — проворчала баба, но зашаркала по дощатому полу обутыми в мужские, огромные ботинки ногами.

— Кешка, к тебе! — стукнув два раза в дверь, крикнула баба и зашаркала обратно по коридору.

Дверь распахнулась. На пороге стоял очень худенький, прямо-таки заморенный мальчишка лет шестнадцати, с огромными серыми настороженными глазами. Сиротка. Недокормыш, без всякой жалости констатировал Демьян Григорьевич. Его собственные дети, Петька, Колька и Васька, были упитанными крепышами, упрямыми, драчливыми сорванцами, которых он частенько порол, чтобы не наглели, но которых очень любил и которыми в душе гордился.

— Здравствуйте, вы ко мне? — вежливо, солидно, как большой, спросил мальчик.

— К вам, Иннокентий, — попытавшись сделать взгляд добрее, проговорил Демьян Григорьевич. — Разрешите войти?

— Конечно. Проходите, — с любопытством разглядывая гостя, отступил в сторону хозяин.

Комната была светлой, чистой и по-спартански обставленной. Стол, кровать, шкаф, два стула. Видимо, после ареста матери все лишнее пришлось продать, размышлял, оглядываясь, Демьян Григорьевич. Даже занавесок на окнах не было. Но чистота в комнате была безупречная.

— Я вас слушаю, — немного неуверенно проговорил Иннокентий сипловатым ломающимся голосом.

— Сперва я представлюсь. Будников Демьян Григорьевич.

— Кобылинский Иннокентий, — протягивая в ответ руку, произнес мальчик.

— Я к вам из Свердловска приехал, — непривычно смущенно рассказывал Демьян Григорьевич, неуютно ему было под взглядом ясных, искренних глаз этого мальчика.

— Из Свердловска? — чуть нахмурившись, переспросил Иннокентий.

— Да. Туда вашу маму перевели из Рыбинска.

— Маму! — В этом крике было столько любви, тоски, надежды, что у Демьяна Григорьевича чуть не впервые в жизни сердце от жалости заныло.

— Да. — «Вот ведь теперь и не знаешь, как сказать», — морщился от смущения Демьян Григорьевич.

— Что с ней, где она? Я везде писал, но мне никто ничего не говорит, никто не отвечает!

— Сядь, Иннокентий, — проговорил Демьян Григорьевич, не глядя на мальчика. — Сядь.

Наверное, мальчик по этому тону уже обо всем догадался. Он молча подошел к столу и тяжело, как старик, опустился на стул.

— Мамы твоей больше нет, — как можно мягче, осторожнее произнес Демьян Григорьевич.

— Это правда? Откуда вы знаете? — неожиданно резко, требовательно воскликнул Иннокентий.

— Я был там. Я знаю, — тихо проговорил гость. — Она очень тебя любила и до последнего думала о тебе. Всегда о тебе, — добавил он и не соврал.

Иннокентий сорвался со стула, подбежал к окну и прижался к косяку, спрятал лицо и беззвучно заплакал. Только подрагивающие плечи выдавали его состояние.

— Прости. И вот еще, это ее крестик. Она просила, если смогу, передать. — Демьян Григорьевич порылся за пазухой и вынул оттуда простенький золотой крестик на цепочке. Крестик действительно принадлежал Кобылинской. Только она ему, разумеется, ничего не давала, сам сорвал, когда однажды с допроса волок, уже незадолго до расстрела.

Он подошел к мальчику, вложил в его руку крестик и отошел назад к столу.

Тяжело дался этот день Демьяну Григорьевичу, ох тяжело. Находиться рядом с этим светлым, доверчивым, одиноким ребенком, чью мать они так жестоко и бесчеловечно истязали, оказалось даже для его очерствелого, малочувствительного сердца сущей мукой. Но выдержал, справился.

Мальчонка без матери не пропал, первое время у знакомых каких-то перебивался, а потом перешел в вечернюю школу, на работу устроился. Одиноко ему, конечно, страшно на белом свете, но вроде тетка у него какая-то есть, то ли родная, то ли так, просто пожалела парнишку, навещает, заботится, и он к ней как к родной тянется. В общем, не пропадет. Бывает, если с родителями такое, так и похуже дело заканчивается. А тут уже почти взрослый. Переживет, уговаривал себя потом Демьян Григорьевич, когда уже на вокзал ехал. У мальчишки он сутки прожил, побоялся задерживаться, вдруг еще с этой тетей Олей столкнется. Она вроде по рассказам баба неглупая, могла и разобраться, что к чему. А так они с парнишкой чаю попили, Демьян до того расчувствовался, что гостинцы на стол вывалил, все, что осталось от харчей, которые жена ему в дорогу собирала. Парнишка хоть и голодный, а ел без жадности, культурно. Потом Демьян ему объяснил, что надо архив родительский проверить, а то мало ли что. Ну, Иннокентий ему все и вывалил. Да только никаких дневников ни у полковника, ни у жены его не было. Письма были, и вот тут-то Демьяну Григорьевичу повезло. Открыточка попалась одна, с ленинградским штемпелем, вот ее-то Демьян Григорьевич тихонько в карман и засунул. После разберется. А больше ничего не было. Иннокентий тут же крутился, все про родителей рассказывал, до того шельмец растрогал, что Демьян Григорьевич, уходя, ему в ладошку половину своих денег втиснул, рублей семьдесят, не меньше! Тот отказывался, а Демьян, дурья башка, еще и уговаривал. Ну да ладно, авось доброе дело на том свете зачтется.

Только добравшись до вокзала и устроившись в тихом уголке у окошка, смог Демьян Григорьевич разглядеть открытку. Коротенькое поздравление от некой Екатерины Львовны Гагариной: «Евгений Степанович, поздравляю вас с Новым годом! Храни нас Господь!» На открытке нарядная елка, позади нее заводы и фабрики в огнях, и надпись, тысяча девятьсот двадцать восьмой год. Не знала Екатерина Львовна, что поздравлять уже некого. Ну, что же, значит, надо в Ленинград, благо адрес на открытке имелся. Дал Демьян Григорьевич жене телеграмму, чтобы выслала ему денег на Ленинградский почтамт до востребования. Купил билет и поехал. А куда деваться? А вдруг эта самая Екатерина Львовна тоже уже того? Не съездишь — не узнаешь.

И вот оказался Демьян Григорьевич в большом красивом городе и даже оробел маленько от просторов, от красоты, от нарядных людей, от обилия машин и трамваев. Но город городом, а дело делать надо, не шутки, чай, миллионное дело. Бриллианты, сапфиры, изумруды разные. За время службы Демьян Григорьевич уже повидал этого добра, почувствовал трепетную дрожь при виде переливчатого блеска, испытал страстное желание владеть и даже подумывал о том, что в случае удачи с таким добром подастся за кордон, благо ходы-выходы знал. Он много чего знал и о чем помалкивал. Жизнь-то штука сложная, пойди проживи, кто знает, что когда пригодится, вот и собирал он разных человечков полезных по жизни, имел и таких, что могли через границу переправить, главное, чтобы не с пустыми карманами. А если корону царицыну найти, так и вовсе в Париж падишахом можно въехать.

Демьян Григорьевич и сам не мог бы сказать, почему ему так корона в голову запала, простые-то побрякушки были и надежнее, и безопаснее, но вот в мечтах ему все корона являлась, а то еще и с царевниными венцами, и виделось ему уж совсем глупо, как в этих венцах сыновья его стоят. Дурь, конечно, а из головы не шла.

Демьян Григорьевич прожил всю жизнь безвыездно в Свердловске, если не считать, конечно, его боевых походов в восемнадцатом и девятнадцатом годах и недавней поездки в Рыбинск. А потому гостиница, ее убранство, чистый холл, важный швейцар на входе, а главное, цены произвели на провинциального чекиста подавляющее впечатление. Он словно бы стал ниже ростом, незначительнее, беззащитнее.

— Ну, что, товарищ, будете за номер платить? — с презрением оглядывая неказисто сшитый костюм гостя, поинтересовалась накрашенная, нарядно одетая дамочка за стойкой.

— А подешевле ничего нет? — стесняясь себя самого, спросил Демьян Григорьевич, припоминая, сколько у него осталось наличности, и прикидывая, как долго ему придется задержаться в бывшей столице.

— Подешевле — нет. Ну, так берете номер? — нетерпеливо переспросила она, косясь многозначительно на швейцара, в том смысле, что прут всякие из глубинки, а денег не имеют.

— Скажите, барышня, а где тут у вас поэкономнее можно остановиться? — проглотив обиду, спросил Демьян Григорьевич.

— Не знаю. Я не справочное бюро. Если проживать в гостинице не собираетесь, покиньте помещение, товарищ, — сурово распорядилась дамочка приказным тоном.

«Ах ты, мочалка размалеванная!» — потерял терпение Демьян Григорьевич. Очень ему не хотелось светить служебным удостоверением, уж больно по щепетильному делу он прибыл, ну да, видно, без этого никак.

— Ну, вот что, ты, контра недобитая, — суя в нос побледневшей крале корочку, прошипел свердловский чекист Демьян Григорьевич Будников, — живо отвечай, где у вас честный человек остановиться может, не то я тебя быстро пристрою на постой за казенный счет.

— Я… Я… простите, пожалуйста, но у нас правда все дорого, и в других гостиницах. Там еще дороже. Правда-правда. А где еще, я не знаю, может, в «Доме крестьянина». Семен Гаврилович! Где вот товарищу остановиться можно? — плаксивым испуганным голосом позвала она швейцара.

Швейцар, издалека наблюдавший за их беседой и сориентировавшийся в ситуации, подплыл к ним плавной услужливой походочкой.

— Я бы товарищу посоветовал обратно на вокзал прогуляться. Там возле перронов бабульки всяческие ошиваются, могут угол сдать недорого. Если какую почище, поопрятнее выбрать, то можно с комфортом устроиться. И цена небольшая.

Демьян Григорьевич спрятал удостоверение, зыркнул на размалеванную кралю со швейцаром строгим взглядом и, подхватив чемодан, двинулся обратно на вокзал.

А так, пожалуй что, и лучше будет, размышлял он, перебегая площадь, для его дел сподручнее.

— Ну, вот, милок. Вот тут, за занавесочкой, место твое будет, — довольно бормотала бабка, заводя гостя в маленькую опрятную комнатку с одним окошечком. — Я ж, милый, не из корысти угол-то сдаю. От нужды. Сынок мой в восемнадцатом году сгинул в борьбе за рабоче-крестьянское дело, а дочка от тифа померла еще в двадцатом, внуки от голоду померли. Одна я осталась. Одна.

— Ладно. Вот тебе за два дня, и не мешай, — грубо прервал ее Демьян Григорьевич, доставая открытку, что полковнику Кобылинскому из Ленинграда пришла. — Ты лучше скажи, где тут у вас улица Кирочная?

— Кирочная? А что, касатик, знакомые у тебя там али учреждение какое требуется?

— Не твое дело, старая. Пройти туда как? — Церемониться с народом Демьян Григорьевич не привык.

— Да ты, милок, не серчай. А про Кирочную скажу. Сейчас дворами обратно на проспект Лиговский выйдешь, и так по нему до вокзала дойдешь, до площади, значит, Знаменской, и так мимо нее прямо и шагай, никуда не сворачивай, пока в Бессейную улицу не упрешьси, Некрасова по-новому, по ней налево сверни, а затем, как до первого перекрестка дойдешь, так направо, и упрешься в ограду Таврического сада. Вот эта самая улица Кирочная и есть.

Демьян Григорьевич, засунув чемодан под кровать и цыкнув на старуху, чтоб не смела в чемодан лазить, отправился разыскивать нужного адресата. А хозяйка, проследив из-за старенькой занавесочки, как жилец пересек двор и скрылся в темноте арки, заперла дверь на ключ и, с оханьем опустившись на колени, выволокла из-под кровати чемодан.

— Ишь, умник нашелся! Не лазь. А если ты, голубь, нам бомбу привез, а може, ты шпиен какой. Не лазь. Щас, — зло цыкнула старуха, умело вскрывая чемоданчик.

Демьян Григорьевич шагал по улицам незнакомого города, с любопытством рассматривая дома, высоченные, красивые — не дома, дворцы! Разглядывал нарядную публику, спешащую по летним тротуарам, дамочек в светлых летних платьях, девушек с бантами в косах, все они казались ему какими-то особенными, мужчины были деловиты, почти все в костюмах. Так, глазея по сторонам, он добрался до Кирочной и, поинтересовавшись у пожилой гражданки, где находится нужный ему номер дома, призадумался о деле.

Соваться в незнакомую квартиру вот так, без всякой разведки было глупо. Кто знает, с кем проживает эта самая Гагарина? А вдруг с сыном и мужем, а муж у нее какой-нибудь начальник. Или сын, скажем, здоровенный бугай, спустит с лестницы. Устраивать скандал ему не хотелось, а хотелось потихоньку прижать буржуйскую сволочь к стенке и выяснить, куда они с полковником Кобылинским царские побрякушки запрятали.

А для этого стоило навести справки, например, у местного дворника или, скажем, у соседей. Демьян Григорьевич не спеша приближался к нужному дому. Дом был большой, шестиэтажный, красивый, с балкончиками, лепниной, резными парадными дверями. Посреди дома располагалась высокая арка, в которой висел большой красивый фонарь, похожий на стакан или вазу. Демьян Григорьевич внимательно рассмотрел дом, затем прогулочным шагом зашел во двор, двор был невелик, посреди двора круглая клумба. Вокруг две скамейки, и никого, ни одной живой души.

Демьян Григорьевич озабоченно нахмурился, достал папироску и, присев на лавочку, закурил, пытаясь справиться с разочарованием. В этом большом, парадном, незнакомом городе он чувствовал себя неуверенно, как потерявшийся ребенок. Он с тоской рассматривал многочисленные окна и гадал, за которым из них проживает Екатерина Львовна Гагарина.

Но сидел так Демьян Григорьевич недолго. Дворник, заметив в окно, что во дворе появился посторонний мужик в плохоньком костюме, с заправленными в пыльные сапоги брюками, насторожился, а увидев, как пристально тот рассматривает чужие окна, прихватил метлу, свисток и вышел во двор.

— Вы, гражданин, извиняюсь, к кому? — подойдя к Демьяну Григорьевичу и нависнув над ним как скала, строго поинтересовался дворник.

— Я? — смутился от неожиданности Демьян Григорьевич, дворник появился столь внезапно, что у него все мысли разлетелись, как вспугнутые воробьи. Но выкручиваться, однако, было надо, и срочно, пока дворник не сдал его куда следует, а самое главное, шанс упускать было нельзя, пока удача сама в руки шла. И Демьян Григорьевич сообразил.

— Я тут одной вашей жилице письмо привез, — дергая себя смущенно за нос, проговорил Демьян Григорьевич, поглядывая на дворника, — да вот не знаю, как вручить. — И он тяжело вздохнул.

Дворник, почувствовав за тяжелым вздохом «историю», боевой пыл умерил и, прислонив метлу к скамье, присел рядом.

— А что за жилица-то, может, я знаю, подскажу. Я при ентом доме уж лет двадцать с лишком в дворниках, всех жильцов наперечет знаю, кроме тех, что недавно въехали. А пожалуй, что и их. Так кому письмо-то?

— Гагариной Екатерине Львовне, — без запинки ответил Демьян Григорьевич.

— Екатерине? Ну, знаю. А в чем трудность?

— Знаешь? — обрадовался Демьян Григорьевич. — А как у нее со здоровьем и вообще?

— Как, как, когда она, почитай, восьмой десяток разменяла. Но женщина крепкая и в рассудке. — Последнее замечание очень порадовало Демьяна Григорьевича. — Так чего ж ты не знаешь, как письмо отдать, адрес, что ль, позабыл?

— Да нет. Тут другое, — пригорюнился Демьян Григорьевич. — Письмо это ей племянник написал.

— Племянник? Она ж вроде одинокая, — удивился дворник.

Очень хорошо, сдерживая радость, подумал Демьян Григорьевич.

— Вот, то-то и оно. Племянник ее в лагере был, а недавно освободился, у сватьи моей в соседях проживал. Когда узнал, что я в Ленинград еду, обрадовался, попросил письмо передать. Только, понимаешь, говорит, я адреса не знаю точного, раньше она на Кирочной проживала. Если съехала, ты уж ее поищи, одна она у меня родная душа на свете осталась. Я пообещал, а тут он возьми и в больницу попади, с аппендицитом, с гнойным. Я как раз у сватьи был, когда его в больницу увозили, вот он с меня слово и взял, даже если, мол, умру, навести тетку, ну и гостинчик ей небольшой еще передал, на память вроде. Как сердцем чувствовал, помер в ту же ночь.

— Это ж надо, — покачал участливо головой дворник. — Вот судьба так судьба! Столько перенес, а от аппендицита помер. Хотя… вот у нас тут в семнадцатом доме тоже случай был…

Но Демьян Григорьевич про чужие случаи слушать был не расположен. Устал он сегодня. Сколько дней в поезде, и сегодня весь день в беготне. Не успел чемодан под кровать закинуть, сразу же по делам поспешил, да и не евши, считай. Утром, перед тем как у старухи заселиться, стакан чаю в вокзальном буфете со сдобной булкой съел, и все разносолы. Ну, ничего, сейчас бы с Гагариной решить, потом на почтамт и отдыхать, на старухину постелю.

— Ты мне вот что скажи, — перебил он дворника, не дожидаясь, пока тот приступит к долгому рассказу, — как она вообще проживает, Екатерина Львовна, не бедствует?

— Живет небогато. А и то повезло, — легко переключился на предложенную тему дворник. — Она к нам в дом въехала кухаркой работать у Разновских. Сам-то большой был человек, член Петросовета! Важная птица. У евоных детей и гувернантка была, тоже из бывших, то ли графиня, то ли княгиня, они об этом не очень-то болтать любили. Ну, вот она Екатерину-то Львовну по знакомству и рекомендовала.

— А что за женщина, звали-то как?

— Как звали? А тебе зачем? — спросил дворник, но тут же, не дожидаясь ответа, все и выложил: — Вейсбах, Зинаида Павловна. Ох, и красивая женщина, хоть и строгая! Хозяйка-то ее даром что в шелка да меха рядилась, а видно, что жучка беспородная, а Зинаида Павловна, хоть одета всегда была скромно, но как выйдет из дому, чисто пава, и по-французски. С детями с хозяйскими, я говорю, по-французски.

— И что, они так до сих пор в услужении обе и живут? — скрещивая пальцы на счастье, спросил Демьян Григорьевич.

— Да не. Куда там. Разновских уже года два нет.

— Куда ж они делись?

— А куда теперь люди деваются? Туда и они, — многозначительно пояснил дворник.

— А-а. А Екатерина Львовна как же?

— А ей Разновский, еще пока в силе был, пенсию государственную выхлопотал. Небольшую, но все ж, так и живет в ихней квартире. Из нее сейчас коммуналку сделали. Хорошая была квартира, в ней когда-то до революции член Государственной думы жил, уехал потом за границу, а мебеля все оставил, так вот товарищ Разновский во все готовое и вселился еще в восемнадцатом. Ну, а когда его взяли, в те же мебеля пролетариев поселили. А Екатерина Львовна в своей старой комнате так и живет, потому как кухарка, существо угнетаемое, прислуга, пролетариат. — Дворник захохотал зычным раскатистым хохотом. — Бывшая фрейлина царская в прислуги, прислуга в господа, их под расстрел, а ей пенсию. Во времена!

— Ну а эта, гувернантка которая? — дальновидно поинтересовался Демьян Григорьевич, не обращая внимания на дворницкое веселье.

— А, эта раньше съехала. Дети-то хозяйские выросли, ее — тоже. Двое у нее было. Вот она и съехала, а потом вроде как и замуж вышла. Екатерина Львовна как-то жене моей сказывала.

— А эта, гувернантка которая, тоже фрейлиной была?

— Эта непременно, — категорично заявил дворник. — Да что вы все со мной да со мной, вы идите к Екатерине Львовне, она сейчас дома. С улицы ее парадное.

И Демьян Григорьевич пошел.

11 июня 2018 г. Санкт-Петербург

Пришло время тщательно изучить семейство Пановых, размышлял майор Авдеев, покидая больницу. Только обращаться к предприимчивому Максиму Сергеевичу Панову он не хотел. Лучше уж к его сестре. К тому же она проживает в квартире, где было совершено убийство.

— Поговорить сегодня? Вы уже подъехали? Ну, конечно. Поднимайтесь.

— Маша, это кто? — тут же возник на пороге Валерий.

— Это майор из Следственного комитета, по поводу родителей.

— Ты его знаешь? Он уже разговаривал с тобой?

— Да, мы уже беседовали. Ты не помнишь? На следующий день после похорон, — удивленно ответила Мария.

— А с чего ты взяла, что он именно из полиции, а не жулик какой-то? — нервно спросил Валерий. — Как его зовут? Ты фамилию запомнила? Надо немедленно проверить!

— Зачем? Он же сейчас поднимется, посмотрим удостоверение. Хотя это неудобно, он уже показывал его в прошлый раз, — недоуменно глядя на мужа, проговорила Мария Сергеевна.

— Нет. Пока мы его не проверим, дверь мы открывать не станем, — категорично распорядился Валерий, и Маша, подавив удивление, вынуждена была согласиться.

— Послушайте, Валерий Алексеевич, вы можете позвонить Максиму Сергеевичу, он приезжал к нам в управление, и попросить его удостоверить мою личность, — теряя терпение, посоветовал пановскому зятю майор Авдеев. Он уже добрых полчаса стоял под дверью, ведя бессмысленные разговоры с родственниками погибших.

— Максим вас знает? — оживился Валерий. — Подождите немного, сейчас я его наберу.

— Максим? Это я. К нам явился некто майор Авдеев из Следственного комитета. Ты его знаешь? Имя, отчество? Станислав Дмитриевич. Выше среднего роста. Волосы русые, короткая стрижка, приличный костюм…Что? Да, кажется очень приличный. И галстук не из дешевых. Точно? Уверен? Хорошо. Перезвоню потом.

— Проходите, — распахивая наконец дверь, предложил Валерий. — Извините за ожидание, но в сложившейся ситуации пускать в квартиру кого попало… Вы понимаете?

— Не совсем, — буркнул сердито майор. Всякой осторожности есть границы.

— Вы извините, пожалуйста, это мы, наверное, от шока так себя ведем, — извинилась перед майором вышедшая в коридор Мария Сергеевна.

Мария, в отличие от Максима, была больше похожа на отца. Невысокая, с круглым миловидным личиком, светловолосая, не красавица, но, как сказала бы мама Станислава Дмитриевича, женщина с шармом.

— Вы проходите, пожалуйста. Может быть, чаю или кофе?

— Спасибо, не откажусь. Пожалуй, кофе, если вас не затруднит, — решил воспользоваться приглашением майор, порядком уже проголодавшийся.

— Проходите в гостиную, я сейчас.

— Итак, что вас интересует? Чем я могу помочь?

— Это покажется вам странным, но меня интересует история вашей семьи, от сегодняшних дней и докуда помните, — улыбнулся майор. Кофе у Марии Сергеевны оказался чудесный, а пирожки, которыми его угостили, просто пальчики оближешь.

Мария Сергеевна хоть и удивилась просьбе, но с удовольствием принялась рассказывать историю семейства чуть не от самых Рюриковичей. Станислав Дмитриевич, будучи человеком образованным и воспитанным, слушал ее с предельным вниманием, но где-то около войны двенадцатого года и бегства наполеоновских войск понял, что начинает терять нить повествования, а ведь до дней сегодняшних было еще ох как далеко. Хорошо, в кофейнике еще оставалсякофе, а на блюде пирожки.

— Значит, к началу революции прапрабабушка состояла фрейлиной при последней императрице?

— Да, а прапрадед возглавлял Архив Министерства императорского двора, — добавила Мария Сергеевна.

— А когда началась революция?

— Когда семья последнего царя оказалась под арестом в Царском Селе, наша семья отдыхала на даче в Терийоки, по-нынешнему в Зеленогорске, прапрадед не спешил возвращаться в Петроград, предполагая, что начавшаяся в стране неразбериха добром не кончится.

— И почему же они не эмигрировали?

— Неожиданно заболел ребенок, требовалось серьезное лечение, и им пришлось вернуться в Петроград.

— Далее.

— Дальше все было хуже и хуже. Прадеда не расстреляли только потому, что он успел сам умереть, простудился, началась пневмония, лекарств не было, и он очень быстро скончался.

— А как удалось выжить вашей прапрабабушке?

— Она была феноменальной женщиной. Выпускницей Смольного института, а в нем, вопреки расхожему мнению, воспитывали не изнеженных белоручек, а мастериц на все руки, к тому же закаленных, выносливых. Смолянки жили в спартанских условиях, на очень скромной пище, в едва протапливаемых помещениях, и все время были заняты трудом и учебой. И вот, представьте себе, после смерти мужа Зинаида Павловна, так звали мою прапрабабушку, не пала духом, а собралась, оценила сложившуюся обстановку и нашла возможность выжить вместе с детьми.

— Вы меня заинтриговали. Какую же?

— Устроилась гувернанткой в семью видного члена Петросовета. И не просто устроилась гувернанткой, но и переселилась в его квартиру. Она с двумя детьми из просторной восьмикомнатной квартиры на Большой Морской улице перебралась в пятнадцатиметровую комнатушку возле черного хода, бросив все добро и прихватив с собой лишь самые ценные и нужные вещи. Но зато они пережили и голод, и чистки, и конфискации. Причем член Петросовета несколько раз предлагал прапрабабушке выхлопотать для нее более просторное жилье, но она каждый раз отказывалась.

— Действительно поразительная женщина и очень дальновидная, — согласился Станислав Дмитриевич. — И что же было дальше?

— Она проработала в этой семье до тридцать первого года, дети к тому времени выросли, получили образование, сын стал инженером, получил собственную комнату от завода, а дочь, моя прабабка, вышла замуж. После этого уже в сорок восемь лет моя прапрабабушка вторично вышла замуж за друга детства графа Кашина. Конечно, бывшего графа. Они встретились случайно на Невском проспекте, разговорились, а через неделю расписались. Он тоже смог устроиться в новой жизни, работал заведующим отдела Публичной библиотеки.

— То есть самые опасные годы советской власти ваша семья пережила безболезненно?

— Нет. Именно брак с Кашиным стал ошибкой. Вскоре началась новая волна борьбы с враждебными элементами и его расстреляли, а прапрабабушка покончила с собой. Она боялась, что в случае ее ареста потянется ниточка к детям и внукам, и предпочла умереть. Ей было всего пятьдесят два года, — не без горечи поведала Мария Сергеевна.

— Ясно. Значит, детей, сына и вашу прабабушку и бабушку ей удалось спасти?

— Не уверена, — покачала головой Мария Сергеевна. — Брат моей прабабушки был арестован и расстрелян спустя полгода как вредитель и шпион. Его семья сослана в Сибирь. Не помню уже города, но жена его погибла еще в дороге, а детей отдали в детский дом. Лишь после войны удалось их разыскать, и то с большим трудом. А в Ленинград они вернулись уже в пятидесятых, жили у прабабушки.

— Ну, а ваша бабушка?

— Их Бог миловал. Ее семью не арестовали, отец погиб на фронте в сорок втором, они с прабабушкой пережили в Ленинграде всю блокаду. Все семейные драгоценности, которые прапрабабушке удалось сохранить в революцию и после, были съедены. Но зато они выжили.

— Ясно, — протянул Станислав Дмитриевич, пытаясь понять, что ему могла дать эта история с точки зрения расследования. — А теперь составьте мне список ваших родственников по бабушке.

— Зачем? Впрочем, это не сложно. Бабушка была единственным ребенком в семье, мама тоже. Мой дед умер пятнадцать лет назад от инфаркта. У него не было ни сестер, ни братьев. Впрочем, вы сказали, что вас интересуют только родственники по бабушке?

— Да. А как же насчет детей брата вашей прабабушки, чья мать погибла по пути в Сибирь?

— Ах, дедушка Леня и бабушка Ася? Они уже умерли. Но их дети живы. Тете Зое сейчас около шестидесяти, а дяде Коле семьдесят один.

— Составьте мне, пожалуйста, схему, родовое древо с подробным перечнем ваших родственников по этой линии. А то я уже запутался в именах и датах. И кстати, они сейчас в Петербурге проживают?

— Не все. Даша сейчас во Франции, но я вам все распишу, если это важно, — с улыбкой проговорила Мария Сергеевна.

— Скажите, а домработница ваша Ирина Григорьевна давно у вас работает, вы ее хорошо знаете?

— Я нет. Ее без меня нанимали. Прежняя наша домработница в аварию попала, ее какой-то хулиган под машину толкнул, оказалась серьезная травма. Она теперь на инвалидности, а Ирину Григорьевну нам она порекомендовала. Маме помощница была срочно нужна, вот ее и взяли с испытательным сроком.

— Я смотрю, она у вас в доме свой человек, — заметил с улыбкой Станислав Дмитриевич.

— Теперь да. А сперва мама к ней присматривалась. Ключи от квартиры ей только полгода назад доверили.

— Откуда вы знаете?

— А мы с мамой как-то зимой разговаривали, еще до Нового года, она и говорит, что я сегодня ключи Ирине дала. Вот теперь сижу на работе и думаю, как бы в голые стены не приехать. В том смысле, что ограбить могут. У родителей все же много ценных произведений искусства было.

— Но, как видно, все обошлось.

— Да, Ирина Григорьевна очень хороший человек, она и нам сейчас помогает. И ни разу ни копейки лишней не взяла, даже когда за продуктами ездила. Все по чеку.

— Скажите, а у вас остался телефон прежней домработницы родителей?

— А зачем вам? — удивилась Мария Сергеевна.

— Да на всякий случай, вдруг сегодняшнее преступление давние причины имеет, — загадочно ответил Станислав Дмитриевич.

— Подождите, сейчас я посмотрю, где-то, наверное, записан, — настороженно проговорила Мария Сергеевна.

— Господин майор, постойте, пожалуйста! — окликнул его на лестнице муж Марии Пановой.

— Да, слушаю вас, — остановился удивленный майор.

— Я хотел вас предупредить, жена еще ничего не знает, но завтра мы улетаем, — шепотом сообщил Валерий.

— Куда и почему так срочно?

— Сегодня приезжал Максим со своей знакомой, ну, той, что в библиотеке работает, ну, в той, куда Аглая Игоревна книги завещала, — видя недоумение на лице майора, пояснил Валерий, — той, которую ограбить пытались. Девушку, кажется, Полина зовут, фамилию не помню. Но дело не в этом. Максим сказал, — не замечая выражения лица майора, продолжал он торопливо рассказывать, — что всем нам грозит опасность. Что Аглая Игоревна не сама умерла и что тот, кто охотится за сокровищами, ни перед чем не остановится. И что нам с детьми лучше уехать. Так что завтра же мы уезжаем, все равно толку от нас как от свидетелей нет, но я на всякий случай решил предупредить.

— Спасибо большое за откровенность, — справившись с эмоциями, поблагодарил майор. — Разумеется, вы можете ехать. А откуда ваш родственник знает эту Полину, они прежде были знакомы?

— Нет, насколько я понял, они познакомились из-за этих самых книг. Максим ездил в библиотеку, и там они и познакомились.

— Ясно. А кстати, вы мне напомнили, я же хотел взглянуть на то самое завещание Аглаи Игоревны, его еще не уничтожили? — разыгрывая ранний склероз, поинтересовался Станислав Дмитриевич.

— Нет, наверное, в семье жены всегда очень ответственно относятся к документам. Давайте вернемся, я попрошу Машу его поискать, — любезно предложил Валерий, чем заслужил мгновенное прощение майора, который был на него сердит после получасового стояния под дверью. Теперь, после разговора с зятем Пановых, майор, во всяком случае, разобрался в причинах, толкнувших человека на столь неадекватное поведение.

Завещание нашлось и даже было доверено майору с условием обязательного возврата. Ехать в библиотеку воскресным вечером было бессмысленно, а потому, покинув квартиру Пановых, Станислав Дмитриевич позвонил их прежней домработнице Зое Васильевне.

— Не волнуйтесь, Полина, у меня просторная квартира, вы расположитесь в спальне, а я в кабинете. Вам ничего не угрожает, — заверял ее всю дорогу Максим.

Полина, в общем-то, не сомневалась в его уверениях, просто ей было крайне неловко оставаться наедине с посторонним мужчиной, в чужой квартире — ни поесть, когда захочется, ни попить, и, судя по всему, ни выйти одной из дома.

— Ну, вот мы и прибыли, — открывая дверь квартиры, возвестил Максим и замер на пороге.

В квартире все было перевернуто вверх дном. Диванные подушки вспороты. Посуда разбита. Вещи разбросаны и частично изрезаны.

— А у вас мило, — выглядывая из-за его плеча, злорадно отметила Полина.

Просторная комната с огромным панорамным окном была похожа на поле боя.

— Надеюсь, это не злоумышленники?

— Нет. Это бывшая жена, — входя наконец в комнату и обретая дар речи, пояснил Максим. — Будем надеяться, что парочка подушек и простыней уцелела в этом погроме.

Если честно, Максим жутко разозлился, увидев, что сотворила с его квартирой Анька, и если бы не Полина, вполне возможно, что он немедленно помчался бы к ней, был бы грандиозный скандал, а затем… А затем они бы, возможно, помирились, — неожиданно раскусил коварный Анькин план Максим. Какой он все-таки олух! Все годы, что они жили вместе, Анька работала по одной и той же схеме. В самых критических случаях она выводила его на скандал, не имеющий ничего общего с истинной причиной их разногласий, доводила скандал до апогея, на пике следовал крышесносный секс, а затем примирение, а он, законченный идиот, потом еще и подарками ее засыпал, забывая напрочь, из-за чего сыр-бор разгорелся. А если и вспоминал, то как-то не всерьез, мимоходом. Какое счастье, что с ним сейчас была Полина, иначе бы он, как последний баран, попал в расставленную ловушку.

— Может, стоит прибраться хоть немного? — оглядывая комнату в поисках уцелевшего стула, предложила Полина.

Ответить Максим не успел. Раздался звонок в дверь.

— Ирина Григорьевна! Как вы кстати! — распахивая дверь, воскликнул Максим. Мамина домработница оказалась сущим кладом. Если кто и поддержал его после гибели родителей, так это она. Не дала умереть от тоски и от голода.

— Добрый вечер. Мы же с вами вчера договаривались, вот и я приехала, — смущенно улыбнулась Ирина Григорьевна. — Ой, батюшки мои, что же это?! — заглянув в комнату, не сдержалась Ирина Григорьевна. Полину она и не заметила.

— Аня заезжала, моя бывшая, — выразительно оглядываясь по сторонам, объяснил Максим.

— Не в моих правилах комментировать поступки хозяев и их родственников, но такое… Знаете, Максим Сергеевич, я думаю, вам очень повезло, что вы расстались, — решительно проговорила домработница.

— Я тоже так думаю. Вот только не знаю, на чем теперь спать буду.

— Не волнуйтесь, если что, всегда можно съездить в магазин и купить все необходимое, многие из них работают круглосуточно, а сейчас только восемь часов, — успокоила его Ирина Григорьевна. — Ой, простите. Я вас не заметила в этом хаосе, — уставилась она на Полину.

— Познакомьтесь, это моя знакомая Полина, а это моя спасительница Ирина Григорьевна. У Полины сложные жизненные обстоятельства, она оказалась втянутой в наши семейные неприятности, так что я пригласил ее пожить у меня некоторое время, а тут такое, — развел руками Максим.

— Не волнуйтесь, сейчас сварим кофе, я тут буженины домашней привезла, овощи, сейчас салат сделаем, вы сядете ужинать, а я быстренько просмотрю, что уцелело, — пробираясь с пакетами к кухонному столу, проговорила Ирина Григорьевна.

— А вы садитесь с нами, Ирина Григорьевна, — пригласила Полина, когда они с Максимом спустя полчаса усаживались за стол.

— Не-ет. Спасибо, я бы с удовольствием, но, во-первых, сыта, а во-вторых, мне надо квартиру до ночи в порядок привести, — решительно отказалась Ирина Григорьевна. На кухне они с Полиной уже успели собрать осколки, расставить по местам уцелевшую посуду, навести некое подобие порядка.

— Максим Сергеевич, вот вам список первоочередных покупок, — выходя из спальни, протянула листок Ирина Григорьевна. — Подушек ни одной не осталось, нет одеял, диван в кабинете частично уцелел, вы сможете там спать, но карниз и шторы оборваны. В спальне тоже карниз оборван, но там можно все поправить, надо только мастера вызвать. Правда, где его ночью возьмешь? Матрас, к счастью, цел. Больше всего вашим костюмам досталось. Половина порвана, вторая безнадежно измазана то ли кремами, то ли гелями. Думаю, их уже можно выбрасывать.

Максим уехал.

— Ирина Григорьевна, давайте я вам помогу, — ходила по пятам за домработницей Полина.

— Еще чего. Мне за это деньги платят. И между прочим, хорошие, — усмехнулась Ирина Григорьевна. — А вы просто посидите, составьте мне компанию. Давно вы с Максимом познакомились?

— Да нет. Буквально вчера. Он к нам в библиотеку приезжал, его бабушка нам книги завещала, а он приезжал узнать, почему именно нам? А мы и сами не знаем. Он спрашивал, может, письмо какое-то пояснительное было или еще что-то. Но ничего такого не было. А потом я вспомнила, что в книге старую записку нашла, вот он ее прочел, всполошился. Сказал, что его родителей убили, и бабушку тоже, и что теперь и мне опасность грозит.

— Господи, ужас какой! А вы тут при чем? Да и Аглая Игоревна, сколько знаю, сама умерла, в больнице. Ей и лет-то уже было под восемьдесят. Хотя она, конечно, молодцом держалась. Спинка прямая, вся такая ухоженная, при прическе, настоящая графиня.

— А она графиня?

— Да, у Максима семья до революции к графскому роду принадлежала, у них и фрейлины в роду были, и министры, и генералы. И поместья были, и крепостные. А после революции все, естественно, потеряли, но воспитание осталось. Аглая — та прямо как из фильма «Война и мир» была, — рассказывала Ирина Григорьевна, собирая в пакет по углам гостиной осколки и обломки. — Так, а что же вам-то может грозить, что в этой записке такого?

— Не знаю, просто перечисление каких-то книг. Тех, что Аглая Игоревна нашей библиотеке подарила. Вы знаете, нас даже ограбить пытались, но, по счастью, так получилось, что часть книг наши сотрудники домой в тот день взяли почитать, а остальные заведующая так спрятала, что их и не нашли, — весело рассказала Полина и вдруг испугалась. А вдруг Максим прав и кто-то охотится за сокровищами, и записка эта не случайность, и разгром в библиотеке. Ведь если в его роду были и графы, и фрейлины, то и сокровища могут быть! И зачем она болтает об этом с малознакомым человеком?

— Ну и ну. Прямо роман какой-то, — включая пылесос и начиная чистить внутренности развороченного дивана, пробормотала Ирина Григорьевна. — Вот зачем я его чищу? — остановилась она в задумчивости. — Подушек теперь все равно нет. Вряд ли Максим их чинить станет. Он его все равно, наверное, выкинет, как вы думаете, Полина?

— Не знаю. А он дорогой?

— Да уж, наверное, не дешевый, — усмехнулась Ирина Григорьевна. — Ну, так и он человек не бедный. А вы жену его видели?

— Нет, — успокаиваясь, с любопытством ответила Полина.

— Та еще штучка, — многозначительно проговорила Ирина Григорьевна. — Личико, конечно, смазливое. Глазищи вот такие, носик, губки как с картинки из какого-нибудь «Космополитена». Фигура будь здоров, и задница, и бедра. Из фитнеса не вылезала и из солярия. А может, и подкачивала силиконом или чем там сейчас это делают. Но на лице было написано — стерва. И родителям его она никогда не нравилась, и детей не хотела. И хорошо, а то было бы сейчас забот. Ведь он ее, знаешь, с мужиком в собственной кровати застукал, и это в тот день, когда его родителей убили. Представляешь? Приехал домой с такой новостью, а тут нате вам! Подарочек!

— Ужас! Да как же так можно? — Полина вытаращила глаза. Жизнь семейства Пановых представала перед ней в виде мексиканского сериала.

— Да она же не знала, что он ее застукает, Максим дома днем никогда не появлялся. Деньги для этой куклы зарабатывал, а тут вдруг явился, да еще без звонка и предупреждения. Вот теперь ездит, скандалит, назад рвется, поганка бессовестная.

— Такая наглая?

— Да ее-то понять можно, ей сытой жизни хочется. Сама-то ни дня не работала, родители обычные люди со средним достатком. А вот о чем Максим думал, когда на такой женился, понять не могу. Неглупый парень, образованный, родители умные интеллигентные люди, а он эту мерзавку выбрал. Но вот теперь за то и получил. Еще можно сказать повезло. А то бы дожил до старости с ветвистыми рогами и так бы ничего и не понял. Ему бы вот на такой, как ты, жениться, — глядя на Полину с доброй улыбкой, заметила Ирина Григорьевна.

— Да что вы! Мы с ним совершенно не знакомы, и вообще, он не в моем вкусе, — заливаясь краской, проговорила Полина.

— Вот познакомитесь поближе, и вкусы поменяются, — мудро заметила Ирина Григорьевна. — Помоги-ка мне диван передвинуть, он не тяжелый, просто громоздкий.

— А что касается сокровищ, так, по-моему, дело хорошее, ему сейчас от горя своего отвлечься надо, чтобы не запить с тоски. Пусть лучше загадки разгадывает, а то мало ему смерти родителей, так еще и жена нож в спину всадила. Нашла время, — заталкивая в мусорный мешок распотрошенные диванные подушки, пыхтела Ирина Григорьевна. — Нет, ну это же надо столько добра загубить, тут убытков миллиона на два, она сама столько не стоит! — снова берясь за пылесос, проговорила домработница.

— На два миллиона? — недоверчиво повторила за ней Полина.

— А ты как хотела? Мебель очень дорогая, одежда, у Максима костюмы тысяч по сто небось каждый, да еще посуда, да всякие безделушки, да телевизор, — показала на огромный разбитый экран Ирина Григорьевна. — Уж и не знаю, сколько такой стоит, тысяч триста, наверное. А картины? Я, конечно, не разбираюсь, но у родителей его сплошные подлинники на стенах висели. В общем, погуляла девушка. А что касается ваших занятий, то полиция пусть убийцами занимается. А вы с Максимом можете пока загадки поразгадывать. Может, за город наведаетесь, может, клад этот в какой-нибудь их бывшей усадьбе зарыт.

— Не знаю. Вот завтра в библиотеку съездим, найдем нужные книги, расшифруем указания, если сможем, а там решим, — пожала плечами Полина.

Тут из прихожей раздался шум.

— Полина, Ирина Григорьевна, это я. Заносите! — зычно скомандовал он кому-то невидимому. — Я еще успел в мебельный центр заскочить, вот купил уже сразу и диван с креслом, а то сидеть не на чем. Выбирать было особо некогда. Но вроде бы приличный, немецкий, и по цвету один в один как старый, — возбужденно рассказывал Максим, кидая в угол большущие пакеты с подушками и одеялами. — Пришлось, конечно, доплатить за срочность, зато будем жить как люди.

Вслед за Максимом в прихожую вдвинулся здоровенный детина, сгибающийся под тяжестью завернутого в полиэтилен дивана, вслед за ним вдвинулся еще один здоровяк со своим куском дивана, а вслед за ним третий.

— Так. Ставьте. Ребята, старый диван надо отодвинуть, на его место поставить новый, а старый вынести на помойку, я вам отдельно заплачу. Пятерки хватит?

— Что же у вас с диваном случилось? — глядя на растерзанную мебель, поинтересовался грузчик. — Собака, что ли, взбесилась?

— Вот-вот. Собака. Окончательно с катушек слетела, — подтвердила Ирина Григорьевна.

— Крупная, наверное, — боязливо попятился к двери второй грузчик. — Не меньше кавказца.

— Угадали. Да вы не бойтесь, ее уже усыпили, — махнула рукой Ирина Григорьевна. — Ну, мальчики, берите старый диван, кресла и выносите.

Полина стояла в уголке, тихонько посмеиваясь, Ирина Григорьевна ей очень нравилась. В ней чувствовались доброта, здоровое чувство юмора и житейская мудрость. То, чего так недоставало ее маме. Кроме доброты, конечно. Мама очень добрая, тут же поправилась Полина.

Диван и кресла были расставлены и распакованы, на новые подушки надеты наволочки, на одеяла пододеяльники, Ирина Григорьевна уехала, а они с Максимом, оставшись вдвоем, неожиданно почувствовали неловкость, какая бывает, если на свидании вслепую мужчина и женщина категорически не понравились друг другу и теперь откровенно не знают, что делать.

Но ведь у них не свидание! И ей, Полине, нет дела до этого человека. Она вообще не хотела сюда приезжать, это он ее притащил, а теперь она должна чувствовать себя нежеланным гостем, пятым колесом в телеге, и прочее в том же роде.

— Знаете, я устала и пойду спать, — заявила Полина, поднимаясь. Ее решение прозвучало резко и даже грубовато, так что Полина, устыдившись себя, тут же добавила максимально добродушным тоном: — Все-таки мне завтра на работу рано вставать, а я даже не представляю, как отсюда добираться.

— Мы поедем вместе. За завтраком обсудим план дальнейших действий, а сейчас действительно пора ложиться, — согласился с ней Максим, стараясь скрыть облегчение.

Когда диван был установлен, последний мусор убран и Ирина Григорьевна покинула квартиру, Максим, вернувшись в гостиную к Полине, неожиданно ощутил непривычное смущение. Разбитый Анькой телевизор не работал, поужинать они уже успели, от кофе, чая, вина и прочих уцелевших в доме напитков Полина отказалась. Разгадывать таящуюся в записке загадку, не имея нужных книг, было бессмысленно. Оставалась светская беседа, и вот тут Максим, который всегда комфортно чувствовал себя в любой компании, никогда не лез за словом в карман и всю жизнь считался дамским угодником и ловеласом, вдруг ощутил тоскливую неуверенность в себе. В голове не находилось ни одной умной мысли, а все, что находились, казались на редкость пошлыми и пустыми, озвучивать их в присутствии серебристо-стальной Полины было отчего-то стыдно. А она менялась на глазах, и мягкий серебристый блеск таял с каждой секундой, уступая место холодной стали, пока девушка наконец не поднялась, отчеканив, что устала и желает спать.

Максим едва не заплакал от счастья. Не потому, что мечтал от нее избавиться, а потому, что боялся предстать в ее глазах законченным идиотом, к тому же еще и невоспитанным.

12 июня 2018 г. Санкт-Петербург

— Проходите, не стесняйтесь, — открыла Станиславу Дмитриевичу дверь еще не старая, но какая-то перекошенная и выцветшая женщина, опирающаяся на палку. — Вы майор Авдеев? Проходите. Да, жалко Пановых. Хорошие были люди. Добрые. Вот и мне, когда я в аварию попала, очень помогли, — усаживаясь в кресло и пристраивая рядом палку, проговорила Зоя Васильевна.

— А как это случилось? — наклонившись к хозяйке, полюбопытствовал майор.

— Авария, в смысле? Да глупо все вышло, — вздохнула Зоя Васильевна. — Ничто и не предвещало. Стояла я на пешеходном переходе, как раз после работы домой шла, часов пять, наверное, было, машин сплошной поток. У нас тут на Московском проспекте это случилось. Несутся, как наперегонки. Народу на переходе тоже много, все домой торопятся. Ну и у меня за спиной какая-то заварушка ни с того ни с сего началась. Кто-то меня в спину и толкнул, а тут как раз маршрутка летела, и я прямиком под нее. Если честно, я такого ужаса за всю жизнь не переживала, — с кривой улыбкой произнесла Зоя Васильевна. — Хорошо, сознание от болевого шока быстро потеряла. Очнулась уже в больнице, а то бы от страха с ума сошла, наверное. Арина Николаевна с Сергеем Борисовичем несколько раз меня навещали. Палату мне оплатили отдельную, сиделку. А то дочь у меня работает, да еще внуки маленькие были, ей дежурить некогда. Да и денег у нас в семье лишних на сиделок тоже нет. Потом еще Арина Николаевна передачи приносила и лекарства оплачивала. И профессора привозила на консультацию. Да если честно, — взглянула в глаза капитану Зоя Васильевна, — я и хожу-то, может, благодаря ее заботам. — Тут она не выдержала и, достав платок, утерла выступившие на глазах слезы.

— Скажите, Зоя Васильевна, а Ирину Григорьевну это вы Пановым рекомендовали?

— Кого?

— Ирину Григорьевну, их новую домработницу. Ту, которая у них сейчас работает, — стараясь не показать удивления, пояснил майор.

— Ах, Ирину… Да, я, — кивнула Зоя Васильевна.

— А как давно вы с ней знакомы?

— Да я, если честно, не очень с ней и знакома. Мы в больнице вместе лежали, как раз когда я в аварию попала. Не помню уже, то ли она мне помогла до туалета дойти, то ли до процедурной. Но как-то познакомились. Хорошая женщина, приятная. Она тогда как раз жаловалась, что ее на работе сократили и что теперь работу надо новую искать, а в нашем возрасте с этим трудно, а Арина Николаевна как раз новую домработницу искала вместо меня. Сперва думали — временно, а оказалось — постоянно, — с сожалением заметила Зоя Васильевна. — Ну, я их и познакомила.

— А как же она собиралась работать, если в больнице лежала?

— Да она с растяжением лежала, быстро выписалась. А Арина Николаевна никак приличного человека найти не могла, вот ее и взяла.

— То есть вы с Ириной Григорьевной фактически были не знакомы? И после больницы больше не виделись?

— Нет.

— И Арина Николаевна это знала?

— Разумеется.

— И никаких рекомендаций на тот момент у Ирины Григорьевны не было?

— Нет. Она же в какой-то фирме работала. Трудовая книжка у нее была, а рекомендаций не было. Но я не понимаю, что вы так волнуетесь, ведь Арина Николаевна никогда на нее не жаловалась, я знаю. Она до последнего времени звонила мне, поздравляла с праздниками, подарки присылала, а Сергей Борисович ежемесячно переводил мне деньги на карточку, что-то вроде пенсии по инвалидности. Двадцать тысяч. Для них, может, и небольшие деньги, но для меня в нынешнем состоянии… — срывающимся голосом сообщила Зоя Васильевна. — Они были очень хорошими людьми. Очень.

Выходя от Зои Васильевны, Станислав Дмитриевич крайне сожалел о том, что на дворе стоит чудесный воскресный вечер, а не рабочее будничное утро. От кипучей жажды деятельности майора буквально одолевал зуд. Но уж зато утро понедельника Станислав Дмитриевич тратить впустую не собирался.

— Так, уважаемые коллеги, дел у нас с вами невпроворот. Прошло пять дней со дня убийства Пановых, а у нас ни одной достойной версии. Пора собраться, — энергично, напористо наставлял своих подчиненных майор. — Сегодня вы, Никита, займетесь ближайшими родственниками Пановых. Вот список. Тут имеются телефоны и адреса. Помимо проверки алиби, вы обязаны собрать все возможные семейные сплетни и предания, чья прабабка у кого жениха отбила. Кто кому в кастрюлю с супом сто лет назад плюнул. И прочее в том же духе. — Денис с Никитой переглянулись. Ох, накопал майор за выходные что-то важное! Вот только где и почему без них? — А заодно разузнайте о любых семейных историях и преданиях, касающихся сокровищ, кладов, драгоценностей и прочего в том же роде. Даже если эти предания хранятся в семье на правах детских сказок. Ясно?

— Так точно, — поспешил кивнуть Никита.

— Теперь вы, Денис. Вплотную займитесь домработницей Пановых. Мы до сих пор о ней ничего не знаем, кроме того, что у нее на время убийства Пановых имеется алиби.

— А оно имеется? — с удивлением спросил Денис, до недавнего времени он таким простым вопросом не задавался.

— Разумеется. Этот вопрос мы выяснили еще в день убийства. Она была в тот вечер у дочери и даже осталась там ночевать.

— А что же тогда выяснять? — озадачился Денис.

— Все остальное. Увлечения, историю семьи, ближайших родственников, где работала, кем? С кем дружит. Фантазируйте, Рюмин, вы же сыщик. Думайте, ищите, дерзайте.

— А вы чем займетесь? — несколько нахально спросил майора Денис, но уж очень ему любопытство покоя не давало. Если майор Авдеев выдал им с Никитой четкие задания, да такие, о которых в пятницу и речи не шло, значит, он опять готовится вытащить кролика из шляпы. А Денису жуть как хотелось знать, что именно и где успел накопать майор за воскресенье, что они так резко развернули оглобли. Списки жильцов уже никого не интересуют, про чердак забыли…

— Я собираюсь навестить одну районную библиотеку, — загадочно проговорил Станислав Дмитриевич, вызвав на лицах подчиненных еще большее недоумение. — А вы, уважаемые коллеги, приступайте к решению поставленных задач.

До библиотеки Станислав Дмитриевич добрался как раз к открытию. Едва не столкнулся на крыльце с полной дамой солидных лет, отпиравшей двери библиотеки.

— Добрый день. Майор Авдеев, Следственный комитет Петербурга.

— Майор? Добрый день, — обрадовавшись и испугавшись одновременно, поприветствовала его дама. — Что-то новое по нашему делу? Ой, вы простите, не представилась. Гаврилова Антонина Ивановна, заведующая библиотекой. Такое неприятное происшествие! Я в нашей библиотеке уже тридцать один год работаю, а такого никогда не случалось. Напасть на библиотеку! — проходя с майором через зал, сетовала Антонина Ивановна. — Проходите, — распахивая дверь кабинета, гостеприимно предложила заведующая. — Итак, я вас слушаю. — И тут же добавила: — Вы очень вовремя, у нас в связи с происшествием городская комиссия начинает работать, очень бы хотелось быть уверенными, что нашей вины как сотрудников здесь нет. — Голос заведующей прозвучал жалобно, видимо, она побаивалась отправки на пенсию или сокращения.

— Не беспокойтесь, вашей вины в происшествии действительно нет. И если будет необходимость, вы можете передать председателю комиссии мой номер телефона, я готов обсудить с ними ситуацию, — пожалел несчастную пышнотелую заведующую майор. Он был уверен, что кого бы ни назначили на ее место, вряд ли новый человек будет так же, как она, любить эту скромную библиотеку. — А теперь расскажите мне все подробности происшествия и начните, пожалуйста, свой рассказ с визита к вам супругов Пановых и передачи библиотеке книг из их семейного собрания. Точнее, из собрания Аглаи Игоревны Болотниковой.

— А при чем здесь эти книги? — с искренним недоумением уставилась на него Антонина Ивановна.

— Мы предполагаем, что связь есть, — коротко ответил майор и всем видом показал, что он полон внимания.

— А теперь, Антонина Ивановна, я бы хотел побеседовать с одной из ваших сотрудниц, — выслушав подробный рассказ заведующей о происшествии, попросил Станислав Дмитриевич.

— С сотрудницей? — удивилась Антонина Ивановна. — Да, конечно, а с кем?

— С Полиной, — пошел ва-банк майор. Он не успел навести о сотрудниках библиотеки никаких справок, но был уверен, что зять Пановых Валерий ничего не напутал.

— С Полиной? — еще больше удивилась Антонина Ивановна, хотя попроси майор пригласить к нему Инну Яковлевну, удивилась бы, наверное, не меньше. — А какое отношение Полина имеет к этой истории? Она что, знакома с преступниками? — не сдержавшись, полюбопытствовала Антонина Ивановна.

— Нет. Просто она общалась с наследником Болотниковой, и меня интересует их разговор.

— Ах, вот в чем дело! — с облегчением выдохнула Антонина Ивановна. — Конечно. Я сейчас ее позову.

Спустя минуту Антонина Ивановна вернулась в кабинет несколько смущенная.

— Простите, но пока мы с вами беседовали, Полине позвонили из дома, и она спешно ушла. У нее мама инвалид, вероятно, что-то случилось. Инна Яковлевна сказала…

— Простите, могу я сам поговорить с Инной Яковлевной? — поднимаясь, спросил майор, ругая себя на чем свет стоит. Как глупо! Как бездарно! Упустить девицу из-за малозначительного разговора с заведующей. Отчего-то майор Авдеев был твердо уверен, что девица покинула рабочее место не случайно.

— Инна Яковлевна, познакомьтесь, это Станислав Дмитриевич, майор из полиции, — представила Антонина Ивановна майора полной кудрявой даме, сидящей за столом на абонементе. — А это Инна Яковлевна, наша сотрудница.

— Добрый день.

— Скажите, Инна Яковлевна, при каких обстоятельствах Полина, как, кстати, ее фамилия?

— Сурмилина, — подсказала заведующая.

— Так вот, при каких обстоятельствах Полина Сурмилина покинула рабочее место? — закончил свой вопрос майор. — И когда это случилось? Ведь сейчас всего, — он взглянул на часы, — половина одиннадцатого, рабочий день едва начался, а она, не успев прийти на работу, уже куда-то исчезла. — Злость майора на самого себя, кажется, едва не выплеснулась на растерянную кудрявую Инну Яковлевну.

— Ну, как же, я уже объяснила Антонине Ивановне, — захлопала длинными пушистыми, как у девушки, ресницами библиотекарь. — Она пришла, извинилась, что опоздала, я ее успокоила, сказала, что Антонина Ивановна занята с представителем полиции, она обрадовалась, прошла в зал, а через минуту вернулась и сказала, что у нее дома с мамой неприятности и ей нужно срочно уйти, она потом все объяснит, и убежала.

— А вы видели, как она выходила из библиотеки?

— Да, я вышла вслед за Полиной в зал и видела, как она выходила. Она очень спешила, — полным сочувствия голосом поведала Инна Яковлевна.

— Ее никто не ждал на улице?

— Нет, что вы, — уверенно произнесла Инна Яковлевна.

— Антонина Ивановна, вы говорили, что Полина живет недалеко от библиотеки? — решил не сдаваться Станислав Дмитриевич.

— Совершенно верно.

— Каким маршрутом она обычно идет домой, ну хотя бы в какую сторону?

— А, обычно она ходит пешком, дворами, — соображая, как лучше ответить на вопрос, медленно объясняла Антонина Ивановна. — Мы идем к метро налево, а она направо. Если, конечно, ей не нужно в магазин или аптеку.

— Инна Яковлевна, куда сегодня направилась Полина, выйдя из библиотеки? — задал коварный вопрос Станислав Дмитриевич.

— Налево, — растерянно проговорила Инна Яковлевна. — Но может, ей надо было по пути в аптеку забежать, так она в той стороне как раз через два дома, — поспешила она оправдать коллегу.

— Возможно. А прежде часто случалось, что Полина вот так вот срывалась с работы в самом начале рабочего дня? — обернулся он к Антонине Ивановне.

— Нет, что вы. Никогда, — заверила его заведующая. — Хотя, конечно, она могла позвонить и отпроситься, если, допустим, маму надо было к врачу отвести или что-то еще важное. Я всегда отпускала. Народу у нас, сами видите, немного. Но я не понимаю, какое отношение Полина имеет к взлому библиотеки? — вернулась к главному тревожащему ее вопросу Антонина Ивановна.

— К взлому — никакого. Она нужна мне как важный свидетель, — успокоил ее Станислав Дмитриевич. — Вы не могли бы дать мне номер телефона Сурмилиной и ее адрес?

— Разумеется.

Станислав Дмитриевич звонил долго и настойчиво, Сурмилина не отвечала. Разумеется, существовала вероятность, что у нее действительно неприятности дома и ей не до телефонных разговоров. Но это предположение майор намеревался проверить безотлагательно, нанеся визит беглой библиотекарше, благо до ее дома рукой подать.

— Здрасьте, — раздался за спиной у майора чей-то настороженный голос. — А вы к кому?

— Я? К соседям вашим, — оборачиваясь, пояснил Станислав Дмитриевич и смущенно улыбнулся. — Точнее, к Полине.

— К Полине? — заинтересованно переспросила пожилая соседка во фланелевом халате и спортивных шароварах «Адидас». — А их нету. Вчера Полина мать в санаторий отправила и сама куда-то умотала.

— Да что вы! А она так мне нужна! И телефон как назло не отвечает, — пригорюнился Станислав Дмитриевич.

— Ну, раз не отвечает, значит, отставку тебе дали, — усмехнулась мужской непонятливости соседка. — Так что можешь себе другую искать.

— С чего это вы взяли? — решил подыграть соседке майор. — А может, она сейчас просто ответить не может, может, например, на прием к врачу пошла, — предположил он, пойдя на умышленную провокацию.

— Видала я вчера этого врача. Высокий такой, видный, на машине дорогой прикатил, вещи им грузить помогал, вежливый, симпатичный, — не без злорадства рассказывала зловредная гражданка, внимательно наблюдая за выражением лица майора. — Сразу видно, что состоятельный.

— И что же за машина у этого состоятельного? «Кия» небось или «Лада Калина»?

— Да конечно! — фыркнула соседка. — «Мерседес» у него. Белый, новый, аж блестит весь.

«Мерседес», значит, удовлетворенно отметил про себя Станислав Дмитриевич и очень пожалел, что не имеет при себе фотографии Максима Панова. Впрочем, майор и так был уверен на сто пятьдесят процентов, что это был именно он.

— На «Мерседесе», говорите? А волосы у него какие? Такие русые, и нос немножко с горбинкой?

— Приятель, что ль, тебе рога-то наставил? — еще больше оживилась противная соседка.

— Вполне может быть, — неопределенно проговорил майор и поспешил вниз по ступеням. Ничего нового эта любительница сплетен в шароварах все равно больше не сообщит.

Итак, Панов с Сурмилиной вступили в сговор и подались в бега. Любопытно. Неужели решили на пару сокровища отыскать? Самым разумным было бы взять эту парочку под наблюдение, наверняка убийцы их тоже без внимания не оставят. Хорошо еще Мария Панова с семейством сегодня отбывает назад в Эмираты. Одной головной болью меньше, размышлял майор, усаживаясь в машину.

— Добрый день, Инна Яковлевна, — входя в библиотеку, поздоровалась Полина, сегодня она немного опоздала к началу работы, потому что они с Максимом застряли в пробке при въезде на мост.

Вообще сегодняшнее утро было настолько необычно для Полины, что она до сих пор удивлялась, как смогла собраться и прибыть на работу вовремя. Ну, или хотя бы с небольшим опозданием.

Утром Полину разбудил будильник. Она нащупала трубку и привычно отключила звук, собираясь не спеша размяться и только потом вставать. Но тут она неожиданно вспомнила, где находится и почему. Воспоминание было очень волнительным.

Поерзав в постели, Полина, вздохнув и проверив, плотно ли закрыта дверь в комнату, оправилась в ванную, прихватив с собой весь ворох одежды и косметику. Счастье еще, что ванная примыкала к спальне. Ванная была роскошной. Здесь были и джакузи, и душевая кабина, и биде, и две раковины, и невероятной красоты отделка стен, пола и потолка. Ощущение складывалось такое, словно находишься на тропическом острове в Карибском море. Полина, разумеется, там никогда не была и даже не мечтала, но именно такие ассоциации рождала у нее ванная комната в квартире Максима Панова.

Наверняка все это придумала его жена, размышляла Полина, стоя под душем. Обычно она не принимала по утрам душ, но вчера она была в таких раздрызганных чувствах, что просто завалилась в кровать, не сочтя нужным помыться. Только лицо сполоснула. Как жаль, что совсем нет времени, она бы еще и в джакузи повалялась. Когда Полина, собранная, одетая, накрашенная и с рабочей сумкой в руках, появилась на кухне, то увидела неуместно трогательную картину. Максим в халате сидел за столом с чашечкой кофе и не спеша просматривал новости на планшете.

— А, Полина, — вскакивая, обрадовался он, — а я уж боялся, что вы проспали. Доброе утро. Кофе хотите?

Сегодня Максим был бодр, уверен в себе и полон оптимизма.

— А мы не опоздаем? — с сомнением взглядывая на большие круглые часы на стене, чудом уцелевшие в недавнем побоище, спросила Полина.

— Нет, конечно. Мы же на машине, — наливая ей кофе, забрасывая в тостер хлеб и расставляя перед гостьей сахарницу, пакет молока, масленку и сырницу, заверил ее Максим.

Полину такая забота подкупила, и она чопорно присела за стол.

— Вы завтракайте, я не буду вас смущать, а сам пойду собираться, — направляясь в сторону спальни, подбодрил ее тактичный хозяин.

Что ж, пожалуй, она сможет протянуть в такой компании пару дней. Кофе был ароматным, тосты в меру хрустящими, а колбаса и сыр очень вкусными и, наверное, дорогими. Те сыры, которые покупали они с мамой, больше всего походили на замазку, а вкус их был одинаково отвратительным, несмотря на разнообразие сортов и производителей, будто эту смолу из одного котла разливали по пластиковым упаковкам.

Полина не спеша и с аппетитом позавтракала, Максим принял душ и привел себя в порядок, они неторопливо покинули дом, загрузились в машину, включили навигатор…

— Блин! Какая пробища! — воскликнул, не сдержавшись, Максим, но увидев выражение лица своей спутницы, мгновенно собрался. — Ничего, сейчас мы ее объедем и будем на месте вовремя.

Полина ему не поверила, но Максим показал чудеса вождения, и они почти не опоздали.

— Загляну к Антонине Ивановне, извинюсь за опоздание, — оставляя сумку в подсобке, бросила Инне Яковлевне Полина.

— Не ходи, у нее какой-то человек сидит, кажется, из полиции, — остановила ее Инна Яковлевна. — Иди работай, она о твоем опоздании и не узнает, как пришла, так в кабинете с ним и закрылась, — подмигнула Полине добродушная Инна Яковлевна.

И обрадованная Полина поспешила в зал, где ее дожидался Максим.

— Давайте быстренько отыщем книги, заведующая как раз с кем-то из полиции занята, — проговорила Полина.

— С кем?

— Что с кем?

— С кем именно разговаривает ваша заведующая? Вы видели этого полицейского? — Максим сам не знал, почему насторожился. Полина ему уже говорила, что когда состоялся налет на библиотеку, к ним приезжала полиция, и кажется, даже завели дело о мелком хулиганстве.

— Нет. Я никого не видела. Инна Яковлевна, это моя коллега, сказала, что они с самого утра там сидят.

— Вот что. Давайте возьмем книги, пока нас никто не видит, на время, конечно, — поспешил успокоить нахмурившуюся Полину Максим, — и быстренько смоемся. У меня нехорошие предчувствия.

— Какие еще предчувствия? — восприняв его слова как шутку, с улыбкой переспросила Полина.

Но Максим не склонен был шутить. Смерть мамы с папой не располагала к шуткам, и он, будучи не слишком верующим человеком и уж тем более не склонным ко всяким там женским глупостям вроде гаданий, суеверий и предчувствий, решил в кои-то веки довериться интуиции.

— Скажите своей коллеге, что у вас дома неприятности, и сваливаем. Книги давайте мне.

— Почему это? — тут же вцепилась в них Полина.

— Потому, что вдруг она выйдет вас проводить, а вы со стопкой казенных книг хотите сбежать.

Справедливо, вынуждена была согласиться Полина, отдавая книги.

— Давайте быстрее, я вас в машине жду, — кивнул Максим и поспешил покинуть библиотеку.

— Ой, куда же я его сунула? — роясь в сумке в поисках звонящего телефона, бормотала Полина.

— Кто это? — скосил глаза на телефон Максим.

— Не знаю, незнакомый номер, — уже собираясь ответить, с удивлением констатировала Полина. Ей редко звонили с незнакомых номеров.

— Постойте, — остановил ее Максим.

Он припарковался возле обочины, благо утром во дворах машин было мало, и решительно забрал из Полининых рук телефон. Она от такого нахальства просто задохнулась, не найдя слов.

— Не спешите, сперва проверим, кто это может быть. Точнее, я почти уверен, что это полиция. — Максим достал бумажник и принялся рыться в нем в поисках визитки майора. — Куда-то я ее сунул, — приговаривал он, как еще недавно Полина. — Ах, вот она. Та-ак. Блин!

Интуиция не подвела. Полине звонил майор. Значит, вопреки убеждению Максима тот не свалил вину за убийство его родителей на безответного алкоголика, а каким-то неведомым образом докопался до библиотеки. Значит, они с Полиной на правильном пути. Точнее, он на правильном пути. Полина к происходящему отношения не имеет, она — так, случайный элемент. А впрочем, он, кажется, даже рад, что она оказалась вовлечена в эту историю. Не так одиноко, и об Аньке меньше думается.

— Что случилось? — не дождавшись пояснений, поинтересовалась Полина. — И кстати, верните мой телефон.

— Вам звонил майор, который ведет дело об убийстве моих родителей, — ответил Максим, заводя машину и возвращая мобильник.

— А при чем здесь я? Я не имею к этому никакого отношения! — заволновалась Полина.

— Думаю, это он сидел у вашей заведующей и наверняка хотел знать, почему вы связались со мной и что мне известно. Но вы не отвечайте. В конце концов, вы понятия не имеете, чей это номер, а на звонки незнакомцев вы отвечать не обязаны. Так что мы можем преспокойно заняться расшифровкой записки.

Полине такая постановка вопроса не очень понравилась, но спорить она не стала, поскольку и сама хотела поскорее расшифровать записку, а полиции ей все равно сообщить нечего.

— Итак, несите записку, а я сварю кофе и приступим, — азартно потирая руки, распорядился Максим, когда они добрались до дома.

1937 г. Ленинград

— Добрый день, вы ко мне? — Дверь распахнула очень худенькая, прямая как палка дама с белоснежными, уложенными в прическу волосами и ясными светло-серыми, похожими на воду в весеннем ручье, глазами. — Товарищ, я вас слушаю!

Не такой представлял себе Екатерину Львовну Демьян Григорьевич, но да не это важно.

— Добрый день. Вы Екатерина Львовна?

— Молодой человек, сколько раз вы нажали дверной звонок? — строго спросила дама.

— Три.

— А что написано на двери? Гагарина Екатерина Львовна — три звонка. По-моему, вывод напрашивается сам собой. Да, я Гагарина Екатерина Львовна. Слушаю.

Отповедь бывшей фрейлины сильно взбесила Демьяна Григорьевича, но он все же сдержался. Романовские миллионы маняще мерцали перед его внутренним взором.

— Я из Рыбинска, — многозначительно произнес Демьян Григорьевич. — Вы позволите войти?

— Из Рыбинска? — недоуменно приподняла тонкие нарисованные брови Екатерина Львовна, но тут же просветлела. — Ах, из Рыбинска! Прошу, прошу.

По темному, показавшемуся Демьяну Григорьевичу бесконечным коридору они добрались до нужной двери.

— Входите.

Комнатка Екатерины Львовны была светлой, уютной, с кружевными занавесочками, пузатым резным буфетом, круглым столом, покрытым вышитой скатертью, и пышным фикусом в кадке. В такой комнате хотелось остаться навсегда, здесь царил дух спокойствия и благородства.

— Присаживайтесь, может быть, чаю с дороги?

— Нет-нет. Благодарю, — отчего-то отказался Демьян Григорьевич. Хотя есть хотелось ужасно, да и пить тоже.

— В таком случае рассказывайте, — усаживаясь напротив гостя, с нетерпеливым блеском в глазах попросила Екатерина Львовна. — Кто вы, какими судьбами, с каким поручением?

В комнате при ярком свете стали заметны глубокие морщины, избороздившие ее некогда красивое лицо, и возраст хозяйки больше не вызывал сомнений.

Демьян Григорьевич прокашлялся.

— Будников, Демьян Григорьевич, бывший сослуживец Евгения Степановича, — осторожно представился он, размышляя, не удастся ли получить нужные сведения обманом.

— Очень приятно, — величественно кивнула Екатерина Львовна, но на шею кидаться не спешила. — Так что же вас привело ко мне, Демьян Григорьевич?

— Поручение, — еще раз кашлянув, проговорил Демьян Григорьевич под пристальным взглядом хозяйки.

— Слушаю вас.

— Евгений Степанович погиб.

— Понимаю.

— А недавно расстреляли Клавдию Михайловну. — Лицо бывшей фрейлины отразило секундное замешательство, очевидно, она не была лично знакома с Кобылинской, сделал вывод Демьян Григорьевич, в свою очередь не менее внимательно наблюдавший за хозяйкой. — Незадолго до ареста Евгений Степанович наказал мне позаботиться о его семье в случае чего и передал открытку с вашим адресом. — Демьян Григорьевич вынул из кармана открытку и показал Екатерине Львовне.

Она взяла ее, повертела в руках и спросила, пристально взглянув в глаза гостя:

— Зачем же он вам ее передал?

— Просил позаботиться о… Сами понимаете, — многозначительно произнес Демьян Григорьевич, выразительно глядя на Екатерину Львовну.

— Простите, нет.

— О драгоценностях, — не зная, как еще можно натолкнуть старуху на правильные мысли, не выдержал Демьян Григорьевич.

— Простите. Не пойму, — отчеканила Екатерина Львовна. — И кстати, где вы служили вместе с полковником?

— Что? А… в Тобольске.

— Вот как? Ну и как вам служилось под началом полковника? Бравый был мужчина, видный, с этакой импозантной бородой… — Екатерина Львовна показала руками роскошную бороду на манер бороды Александра III. — Настоящий богатырь.

— Да, очень был похож, — покивал Демьян Григорьевич, размышляя, не поможет ли чай вернуть Гагарину на нужные рельсы.

— Не служили вы никогда под его началом. И в глаза полковника не видели, — резко прервала его размышления Екатерина Львовна. — Кто вы такой и что вам от меня нужно?

Демьян Григорьевич такому повороту даже обрадовался, не мастер он был финтить.

— Сотрудник ГПУ, и пришел я за царскими драгоценностями, что вы вместе с Кобылинским спрятали. Выкладываешь, где добро спрятано, — доживаешь тихо век. Нет — тебе же хуже. Ясно излагаю?

— Куда уж яснее, — усмехнулась одними уголками губ Екатерина Львовна. — Только нет у меня ничего и никогда не было.

Но теперь Демьян Григорьевич уже твердо знал, что есть. Знает старая карга, где царские бриллианты спрятаны. Знает!

— Ну, что ж. Видать, не по адресу обратился. Но вот что я тебе скажу, старая дура, — проникновенно проговорил Демьян Григорьевич, радуясь возможности стать самим собой, — если ты мне не скажешь, тебя спросят в другом месте, не скажешь там — поволокут по твоим следам подружку твою Вейсбах, да, да. Я и о ней знаю, и о детях ее. Всех по цепочке потащат. Знаешь, сколько раз допрашивали вдову приятеля твоего Кобылинского? Двадцать семь. Упиралась сперва, а как припугнули, что сына ее малолетнего в соседнюю камеру посадят и на общие допросы водить будут, заговорила, как миленькая. Заголосила! Ясно тебе, дура старая, о чем тебе толкуют?

— Ясно, товарищ чекист. Только вот если Кобылинская так хорошо голосила и все вам вывалила, зачем же вы ко мне пожаловали? — высокомерно, с буржуйской наглостью проговорила Гагарина.

— Затем, что она не обо всех тайниках знала. Где корона царицына? Ну!

— Не понимаю, о чем вы. И вообще, извольте выйти вон!

— Ну, это вряд ли, — пробормотал про себя Демьян Григорьевич, поднимаясь со стула. Проходя мимо хозяйки, он коротко резко стукнул ее в висок, старуха съехала со стула, закатив глаза.

— Ну, вот и ладненько, — перетаскивая ее на диван, бормотал Демьян Григорьевич. — Так, теперь надо рот заткнуть, чтоб без дела не орала, и поторапливаться, пока соседи с работы не приперлись.

И все равно так аккуратно Демьян Григорьевич еще никогда не работал. К счастью, у старухи имелся патефон. Так что звуки его коротких ударов и стоны Гагариной никто из соседей не услышал, работал он умело, проворно, у старухи только зрачки расширялись да глаза из орбит пучились. Но молчала, старая, как кремень молчала. Ну, да ничего. Когда Демьян Григорьевич утомился, он пустил в дело козыри, стал самозабвенно расписывать, что сделают в застенках ГПУ с Зинаидой Вейсбах и ее отродьем, как поглумятся над ее дочерью, во что превратят сына и внуков. И Гагарина вздрогнула. Демьян Григорьевич по глазам ее понял. Сама бы сдохла, ничего не сказала, а детей пожалела. Все они такие, сердобольные. Самих в кровавое месиво превратишь, молчат, ни гу-гу, а из-за другого разнюнятся, сопли распустят и потекли. Тьфу! Дворянское отродье.

В общем, рассказала, что сокровища где-то в Тобольске схоронены, а в Ленинграде только карта спрятана, без нее до сокровищ не добраться. И что карту эту Кобылинский, хитрая морда, на части разделил, одну часть в Петропавловском соборе спрятал, другую в памятник какой-то запихал, а третью… Эх, не успела сказать, где третья, сдохла. Перестарался Демьян Григорьевич. Перестарался. Не рассчитал, Львовна-то на вид крепкая была, а вон как быстро откинулась.

И что теперь делать? А ничего, Вейсбах искать, Зинаиду Павловну. Фамилия у нее подходящая, не Иванова, через адресный стол вмиг отыщется. А сейчас уходить надо, пока не застукал никто.

Демьян Григорьевич на ощупь миновал длинный темный коридор, добрался до входной двери и с грехом пополам одолел дверной замок.

Выходило так, что в квартире его никто не видел, старуха мертва, из свидетелей один дворник. Но ему он наплел с три короба, значит, можно не волноваться. И Демьян Григорьевич, ужиком выскользнув из парадного, слился с потоком спешащих по тротуару граждан. Отойдя подальше от дома, он спросил у какой-то гражданки, где тут у них Главпочтамт, и, купив по дороге у уличной торговки горячих пирожков с мясом, поспешил к трамвайной остановке.

— Ой, нагулялся, милок? — встретила Демьяна Григорьевича старуха. — Устал небось? А у меня щи свеженькие, садись, поешь, а если денег подкинешь, так и за водочкой быстренько сбегаю. Надо же твое прибытие отметить, — балагурила старуха, доставая из буфета тарелки и ложки и нарезая хлеб.

— На вот, и папирос возьми. «Казбек». За стол рубль накину, — устало опускаясь на стул, проговорил Демьян Григорьевич, очень уж он сегодня намаялся, сейчас вот щец горячих поест, водочки выпьет и на боковую. А завтра ему Вейсбах искать, а там уж как придется.

Старуха обернулась мигом, налила гостю стопочку, себя не забыла, а уже минут через пять Демьян Григорьевич, которого разморило от усталости и водки, с помощью старухи едва до кровати добрался, рухнул и тут же забылся глубоким, молодецким сном.

А проснулся Демьян Григорьевич резко, вдруг, словно испугался чего. И увидел над своим лицом страшное старухино лицо, оно радостно ухмылялось беззубым ртом, а глаза ее горели таким жутким сатанинским пламенем, что Демьян Григорьевич решил, что все же еще спит. А в следующую секунду полоснуло его жгучей болью по горлу, он едва охнуть успел, как забулькало в горле, он руки хотел дернуть, чтоб горло закрыть, не вышло. Видать, подыхать ему время пришло, и замерцали перед ним царские бриллианты, запереливались рубины, сапфиры, камни самоцветные, и погасло все.

Сознание возвращалось медленно, очень медленно. Он словно выныривал из омута. И снова проваливался, и никак не мог понять, на каком он свете. И кто он вообще. А когда пришел в себя, разлепил с трудом глаза, почти вздохнул, почувствовал резкую боль в горле. Ангина с ним, что ли, приключилась. Померещилось Демьяну Григорьевичу, что лежит он дома на своей кровати, лампа в сторонке горит, слабенькая, жена, наверное, Евдокия, не выключила, чтоб за ним смотреть, температуру проверить или воды дать. Демьян Григорьевич попробовал пошевелиться, слабость ужасная, и все в горло отдает.

— Эй, касатик, неужто очнулся? — услышал он над ухом чей-то незнакомый, вовсе не Дунин голос.

Демьян Григорьевич хотел резко повернуться, не тут-то было, шея словно в тисках, не повернешь, и снова боль.

— Ты лежи, лежи, милый, нельзя тебе головой-то крутить, и так едва пришили. — Перед лицом Демьяна Григорьевича возникло старое морщинистое лицо с добрыми запавшими глазами. Вокруг все бело было. Он поднатужился, присмотрелся, белый халат, и косынка тоже белая. — Сиделка я ночная, Агриппина Карповна. — Что, не помнишь ничего? Это бывает, — ласково говорила она, поправляя одеяло. — В больнице ты. Операцию тебе делали на горле.

Операцию, на горле? Зачем?

— Порезали тебя, сынок. Горло перерезали, хорошо, что кровью не истек, едва спасли. Повезло еще, что рука у убийцы дрогнула, а то бы все, каюк. Тебе теперь лежать надо, помалкивать, головой не крутить, спать больше. Крови ты много потерял, переливание делали. А сейчас полежи, я за врачом дежурным схожу. Скажу, что очнулся, пусть посмотрит.

И пока сиделка ходила за доктором, Демьян Григорьевич вспоминал вокзал, ласковую, услужливую старуху, ее комнату, щи, водку и… нож.

Когда пришел доктор, пожилой, усатый, в очках, и с умным видом прощупал ему пульс, в глаза зачем-то залез, Демьян Григорьевич улучил минутку и попросил бумагу и карандаш. Показал руками, что пишет.

Доктор понял, обрадовался, блокнотик принес, карандаш. И Демьян Григорьевич дрожащими от слабости руками — доктор сказал, что он крови много потерял, отсюда и слабость, — написал одно только слово — «милиция».

Доктор, видно, не дурак попался, быстренько сообразил, в чем дело, и вызвал наутро милицию. Милиционер пришел в палату строгий, возрастной, в белом халате, доктор за ним следом, не вчерашний, а другой, и, передав Демьяну Григорьевичу блокнот, сразу же пояснил:

— Мы, товарищ, уже знаем, где вас нашли и когда это было, ассенизационная служба вас в больницу доставила, на подводе служебной, на пустыре вас служащий обнаружил, на Лиговке. Счастье, что вам по нужде приспичило, когда домой возвращался. И что луна была полная, тоже повезло, и собаки возле вас бездомные выли, в общем, в рубашке вы родились. А теперь сообщите ваше имя, отчество, документов-то при вас не было, в одном исподнем нашли, и что с вами приключилось?

И Демьян Григорьевич, написав имя и отчество, с особым удовольствием добавил свое звание и должность, а заодно адрес старухи, на Лиговке.

А пока Демьян Григорьевич выводил ослабевшей рукой расползающиеся буквы, милиционер беззаботно болтал, ему что? Чай, горло не перерезали.

— Окаянные вчера сутки выдались. На Таврической гражданку ножом пырнули и сумку отняли, на Кирочной старуху до смерти замучили в собственной комнате, соседи, олухи, не слышали ничего. И главное, никто преступника не видел, кроме дворника, тот говорит, подозрительный тип, судя по всему, специально к старухе приходил. Та из бывших, вроде даже графиня какая-то, видно, надеялся, что у нее бриллианты на черный день припрятаны…

У Демьяна Григорьевича от таких рассуждений даже карандаш из пальцев выпал. Ему на секунду вдруг померещилось, что раскрыли его и милиционер не просто так пришел, а арестовывать.

Но милиционер ничего подозрительного в Демьяне Григорьевиче не усмотрел. Только сочувственно вздохнул и карандаш поднял.

— Держите. Не спешите, а то у вас слабость, меня доктор предупредил, — посоветовал он. — Да-а. Где вот теперь этого бандита искать? А статистика раскрываемости портится. Ну что, закончили? О! Вот это я понимаю. И адрес, и имя старухи. Спасибо, товарищ Будников, мы ее живо, любезную, ну а когда во всем разберемся, обязательно вам доложим. Ну, выздоравливайте! — бодро пожелал он, надевая фуражку, и отбыл.

А появился уже на следующий день.

— Спасибо вам, товарищ Будников, — торжественно проговорил капитан, входя в палату. Он, конечно, представлялся в первый свой приход, да только Демьяну Григорьевичу не до того было, а переспросить тоже не мог. — Помогли опасную преступницу задержать. Старуха эта у нас давно на примете, да все по мелочи попадалась, самогон гнала или там барахлом каким-то приторговывала, а вот теперь прихватили мы ее вместе с внучкой.

Демьян Григорьевич вытаращил недоуменно глаза.

— Да, есть у нее внучка. Семнадцать лет. Вдвоем они тебя на пустырь тащили. У нас на этом пустыре за последний год три неопознанных трупа было найдено, — рассказывал воодушевленный успехом милиционер. — Никак не могли раскрыть дело, а тут такой подарок! Да, а про старуху-то, она же при прежнем режиме известной личностью была. Ганка-Прорва. Я сам в деле ее фотокарточку видел. Красавица, не хуже какой-нибудь княгини. Когда молодая была, в банде состояла, банки они громили и сейфы в страховых обществах и на фабриках. Марухой главаря была. Сам он давно на каторге окочурился, а она отвертелась, прикрыли ее свои. Потом бордель держала на Лиговке. Да такой, что туда и важные шишки заглядывали. Потом власть поменялась, она из виду пропала, но наши информаторы говорят, что и тогда подпольно шалман держала, краденым торговала. Продуктами спекулировала, а сейчас совсем старая стала, вот и промышляет чем может. В общем, спасибо за помощь в поимке опасной преступницы. Выздоравливайте. Документы мы вам восстановим, ну, а если что надо, ну мало ли там, газеты или телеграмму домой дать, то не стесняйтесь.

Демьян Григорьевич не постеснялся. Написал на имя Ленинградского управления ГПУ просьбу об оказании материальной помощи как пострадавшему от рук бандитов. И получил ее, а заодно уж и книги, и газеты от комсомольской ячейки ГПУ.

Выздоравливал Демьян Григорьевич очень долго. Потеря крови, невозможность нормального приема пищи. Да еще и вынужденная немота. Настрадался, ослаб. Тут уж не до поисков бриллиантов. Из больницы Демьян Григорьевич выписался лишь через месяц. Бледный, худой, с запавшими глазами, с безобразным шрамом на горле.

Искать Зинаиду Вейсбах, хранительницу тайны царских сокровищ, сил у него не было. Все, что он смог сделать, это отправить домой телеграмму, взять билет на поезд и, забравшись на верхнюю полку, молча и безучастно лежать там всю долгую дорогу до дома. Жена, когда увидела его на перроне, разрыдалась от жалости. Ну да ничего, откормила, выходила. Оправился, одним словом. Только вот молчаливый стал очень, отвык разговаривать. А мысли о бриллиантах не оставил. Так и мерещились они ему, спрятанные в каком-то соборе и памятнике Царице. Виделась она ему черная, громадная, с зажатыми в руках железным крестом и сверкающей короной. И чудилось Демьяну Григорьевичу, что вот подходит он к ней за короной, а она ему по лбу с размаху крестом этим, и такой гул в голове, и голос грозный, раскатистый: «Не тебе, супостату, корону взять! Не по Сеньке шапка!» Бывало это наваждение либо ночью, перед самым сном, накатывало, либо под утро, и тогда Демьян Григорьевич истово крестился и мокрую от пота рубаху менял. Жена думала, что все это из-за болезни. И даже к доктору вести хотела. Он отмахивался и снова думал о поездке в Ленинград, и о поисках Зинаиды Вейсбах, и снова являлась ему Царица с крестом и короной.

Но так он в Ленинград и не собрался. Не успел. Война грянула.

12 июня 2018 г. Санкт-Петербург

— Итак, Полина, начнем с английского, это единственный язык, который я знаю хорошо, с немецким дела обстоят похуже, а французский и латынь у меня в пролете, — проговорил Максим, берясь за записку.

— Я хорошо знаю французский, — успокоила его Полина. — Латынь учила, хотя и давно, но со словарем, наверное, разберусь.

— Супер, — обрадовался Максим. — В крайнем случае, Гугл всегда с нами, он переведет. Итак, давайте Теннисона, — вытянул он из стопки нужную книгу. — «Sir Galahad», Alfred Tennyson, тысяча восемьсот девяносто третий год. Отлично. Что там у нас с цифрами?

— Тринадцать, запятая, двадцать девять, запятая, сорок два, точка с запятой, затем тридцать три…

— Дальше не надо. Думаю, что тринадцать — это страница, а двадцать девять и сорок два — строки. Давайте проверим?

— Давайте, — пожала плечами Полина, своих идей у нее не было.

— Итак. Then by some secret shrine I ride, — прочел Максим. — С этим просто. «Затем какой-то тайный храм».

— И что это значит? — скептически глядя на радостного Максима, поинтересовалась девушка.

— Значит, что-то спрятано в храме. Давайте дальше. Fair gleams the snowy altar-cloth. Хм, — задумался Максим. — Выходит какая-то ерунда. «Ярмарка блестит от снежного алтаря». Надо проверить, как еще переводится это слово, — доставая айфон, бормотал Максим, а Полина размышляла о том, чем могла бы заняться, будь она сейчас дома. Мамы нет, хочешь — скачи, хочешь — песни пой. Хочешь — девчонок собери с ночевкой. О, это было бы здорово!

— Gleams — просветы, — отвлек ее от приятных размышлений Максим. — Значит, «пылает просветами снежный покров алтаря».

— Да, наверное, — вяло вставила Полина.

— Так, что у нас дальше?

— Четырнадцать, тридцать три.

— Открываем! — бодро и весело проговорил Максим. — Ага. Three angels bear the Holy Grail: «Три ангела несут святой Грааль».

— Прелесть. — А еще можно было бы сходить в кино, пробежаться по магазинам, посидеть с девчонками в кафе и даже сходить в клуб. И может быть, познакомиться там с кем-нибудь, с каким-нибудь симпатичным парнем, а потом у них мог бы завязаться роман…

— Полина, вы меня слушаете? — обиженно окликнул ее Максим.

— Конечно, — отозвалась она безрадостно.

— Что там дальше, есть еще цифры?

— Да. Двадцать два, один.

— Так. In Memoriam A. H. H., CVI. Памяти А. х. х., ХВН Памяти какого-то Рождества, очевидно. А первая строка: Ring out, wild bells, to the wild sky. «Звените, дикие колокола, к дикому небу». Точнее, звоните.

— И что сие значит?

— Элементарно, Ватсон! Храм, с алтарем, очевидно белым, и колокольня. Я бы сказал, что сокровище спрятано на колокольне.

— Действительно, как просто. Жаль только не сказано, в каком храме и где этот храм находится. — Настроение Полины портилось на глазах. Чем больше она думала об упущенных возможностях, тем больше сердилась. Но Максим понял ее по-своему.

— Не расстраивайтесь раньше времени, этот вопрос мы обязательно решим, — подбодрил он ее, на что Полина скорчила такую гримасу, что оставалось только радоваться увлеченности хозяина переводом, который помешал ему взглянуть в лицо своей гостьи. — С Теннисоном все?

— Все.

— Ладно. Давайте тогда займемся немецким. Кто у нас там?

— У нас там какой-то Jeremias Gotthelf. Вы знаете такого автора? — с интересом спросила Полина.

— Нет. Но это не важно. Важны страницы и строки, — беря в руки книгу, практически подошел к делу Максим. — «Die schwarze Spinne». «Черный паук». Кажется, я читал ее в детстве, — задумался Максим. — По-моему, если не ошибаюсь, это какие-то средневековые ужасы. Спать я после этой книжицы дней пять не мог. Точно! А сестра моя Мария до сих пор из-за нее панически боится пауков, — улыбаясь детским воспоминаниям, рассказал он, вертя в руках книгу в темном старинном переплете. — И я не сам ее читал, а бабушка нам читала вслух.

— И что же, в ней рассказывается о сокровищах, которые охранял черный паук?

— Нет. Это мистическое произведение, и речь там идет о происках темных сил. И хотя история заканчивается, в общем-то, благополучно, думаю, мне и сегодня будут сниться всякие ужасы. Даже жалею, что пришлось о ней вспомнить.

— А можно мне взять ее почитать? — заинтригованная рассказом, попросила Полина.

— На здоровье, если не боитесь. Но только нам ее читали на русском языке, — с лукавой улыбкой напомнил Максим. — А теперь давайте займемся посланием.

— Страница три. Строки сорок девять и пятьдесят, и пятьдесят восемь и пятьдесят девять, — тут же сообщила Полина, теперь ее больше занимала книга, чем сожаления об упущенных возможностях.

— Так. Слушайте. «Оттуда сначала был виден прекрасный новый дом; мимо дома взгляд…» — Максим нахмурился. — Минутку, сверимся с Гуглом. Ага: «Скользил по ту сторону долины, мимо отдельных богатых усадеб и дальше над зелеными холмами и темными долинами».

— И что здесь ключевое? — полагаясь на богатый опыт Максима в разгадывании подобных шарад, спросила Полина.

— Очевидно, новый дом. Давайте дальше. Разберемся, когда переведем все отрывки. — Максим пробежал глазами следующий отрывок, снова наморщил лоб, обратился за помощью к Гуглу и выдал очередной перевод: — «Однако если можно, я хотела бы спросить, почему рядом с первым окном стоит ужасный черный брус, ведь он портит весь вид?»

— Черный брус у первого окна? — все больше ощущая себя доктором Ватсоном, спросила Полина.

— Вы делаете заметные успехи, — похвалил ее, улыбнувшись, Максим. — Идем дальше?

— Да.

— Тут я один опять не справлюсь, слишком много незнакомых слов. Придется воспользоваться переводчиком. — Максим снова набрал текст в айфоне и только потом озвучил Полине получившийся текст: — «Она проделала щель в балке, которая была ближе всего к ее правой руке, когда она сидела у люльки, приготовила затычку, точно подходившую к щели, окропила ее святой водой и приготовила молоток».

— Бред какой-то.

— Нет. Но знаете, я думаю, нам надо все это записать. И Паука, и Теннисона, а то каждый раз придется лезть в книги, вычитывать и переводить…

— Правильно, — согласилась Полина. — Давайте бумагу. Вы будете диктовать, а я записывать.

— Итак, что мы имеем, — продиктовав Полине все три отрывка, проговорил Максим. — Новый дом на холме. Старая черная балка у правого окна и щель, забитая затычкой.

— Здорово. Осталось только узнать адрес этого дома, — усмехнулась Полина. — И кстати, как этот дом связан с дикими колоколами и Граалем?

— Не знаю. Меня смущает Грааль, — задумчиво проговорил Максим. — Разумеется, мы с вами расшифровали только две подсказки из четырех, и тут мне кажется, могут быть два варианта. Либо все загадки вместе взятые указывают на одно-единственное место, либо на четыре разных, в которых хранятся следующие части шарады.

— А в этих четырех подсказках будут указаны следующие четыре места с подсказками, — закончила за него Полина.

— Ну, мы же с вами не пиратский клад ищем, где вместо указателей скелеты зарыты, — ответил ей в тон Максим.

— Если честно, все это напоминает детскую игру. Какие-то подсказки, загадки, сокровища, а может, кто-то из ваших предков действительно играл в «найди сокровища», а мы с вами всерьез расшифровываем их детские записки?

— Я бы так и подумал, если бы не убийство родителей, смерть бабушки и ее странное завещание, — мгновенно изменившись в лице, проговорил Максим.

— Извините, — тут же смутилась Полина, ругая себя за бестактность и легкомыслие. — Так что мы будем делать дальше?

— Перейдем к третьей книге. Говорите, что хорошо знаете французский? Тогда вот, — любезно протянул ей книгу опять подобревший Максим. — Шарль Бодлер. Париж, тысяча восемьсот девяносто пятый год. И давайте так, сейчас с Бодлером покончим и съездим куда-нибудь пообедаем, — взглянув на часы, предложил Максим.

— А может, дома что-нибудь приготовим? Ирина Григорьевна вчера привезла продукты, овощи еще остались, можно салат сделать.

— Вы умеете готовить? Потому что из меня кулинар никакой. Если только на подхвате.

— Деликатесов не обещаю, но что-нибудь сообразим, — улыбнулась Полина. — Итак, страница?

— Восемнадцатая. Строка пятая, тринадцатая, четырнадцатая, пятнадцатая.

— Ta mémoire, pareille aux fables incertaines. «Ваша память как неопределенные басни». Какая-то чепуха. — Полина нахмурилась и пришла к неутешительному выводу — осмысленно переводить поэзию она не в состоянии. — Знаете, будет лучше, если мы просто наберем в Яндексе это стихотворение Бодлера на русском и отсчитаем нужные строчки. — Она достала свой смартфон и быстренько набрала искомое. — Ну вот. «Пусть память о тебе назойливо гремит». В этом хоть какой-то смысл есть.

— В этом есть. Но вдруг художественный перевод искажает смысл зашифрованного послания? Я запишу и то и другое на всякий случай, — решил Максим.

— Если исходить из литературного перевода, выходит, речь идет о каком-то важном историческом событии или личности. Вы как думаете?

— Пока не знаю. Давайте дальше, — поторопил ее Максим.

— Ладно.

Foules d'un pied léger et d'un regard serein.

Les stupides mortels qui t’ont jugée amère,

Statue aux yeux de jais, grand ange au front d’airain! –

с выражением прочла Полина. — Мне надо проверить несколько слов. Ага, вот. Примерно так. «Толпы легкой ноги и безмятежный вид, Глупые смертные, которые судили тебя горько, статуя с глазами струи, ангел со лбом медным». Гм. Речь определенно о памятнике, думаю, стоит сравнить с художественным переводом.

Глумясь над смертными, ты попираешь свет

И взором яшмовым и легкою стопою

Гигантским ангелом, воздвигшись над толпою!

— Да, так, пожалуй, лучше, — согласился с улыбкой Максим. — Значит, имя гремит и над толпою он воздвигается. Не конкретно. Давайте дальше, закончим с Бодлером быстренько, а потом обедать, — погладив себя по животу, предложил Максим. — Кушать очень хочется.

— Хорошо. Следующая строчка.

— Страница тридцать пять, строка четвертая.

— А здесь обведено чернилами одно слово, — показала Максиму страницу Полина. — Думаете, это случайно?

— Нет. Я неправильно вам продиктовал, тут рядом со строкой стоит в скобках цифра восемь. Я думал, это тоже строка, запасная, что ли, или дублер. Посчитайте слова в строке.

— Обведено восьмое слово.

— И что это?

— Ténébreux. Это редкое слово, сейчас посмотрим, что оно значит. Мрачный, померкший. А тут еще и в заглавии есть обведенное слово. Crepuscule — сумерки. Максим, в конце стихотворения кто-то приписал Obscurite — потемки. Нам зачем-то подобрали три синонима?

— Да. И я могу ошибаться, но третье написанное чернилами слово решающее. Человек, который составил эту шараду, боялся, что мы не догадаемся, — с просветленным выражением лица сообщил Максим.

— А мы догадались?

— Послушайте, Полина. Памятник, над толпой. Память о нем назойливо гремит. А дальше: сумерки, меркнущий, потемки. Ну?

— На светлейшего князя намекаете? — сообразила девушка.

— Именно! Вы молодец. А где у нас имеются памятники князю?

— Я знаю только один. И не памятник, а часть памятника. Он сидит у ног Екатерины Второй в Екатерининском саду возле Малого театра.

— Именно. Я, конечно, сейчас проверю в Гугле, есть еще памятники Потемкину или нет. Но думаю, что, по крайней мере, в Петербурге он единственный. — Максим задал нужный вопрос и мгновенно получил ожидаемый ответ. До чего же современные технологии облегчают поиски сокровищ, в старые добрые доинтернетные времена они бы с Полиной набегались по библиотекам. — Ну что ж, по крайней мере одну загадку мы разгадали! — радостно констатировал он. — А теперь вперед на кухню.

— Максим, переверните мясо, у меня руки заняты.

— А чем? Вилкой можно?

— Нет, испортите сковороду. И как только перевернете, заливайте соус, — распоряжалась Полина.

— Ой, а может, лучше вы? — пританцовывая вокруг сковороды с растерянным лицом и лопаткой наперевес, жалобно предложил Максим.

— Смелее. Сковорода не кусается. Самое страшное, что может случиться, — вы уроните мясо на пол. Ну, так мы его поднимем, сполоснем и обратно на сковородку, — подбодрила его Полина.

— Что здесь происходит? — раздался у них за спиной чей-то злобный визгливый голос. — Что это за тварь распоряжается на моей кухне?

Полина и Максим обернулись. Посреди комнаты у них за спиной стояла высокая стройная брюнетка на высоких каблуках, в обтягивающих джинсах, в маечке, из которой буквально вываливался загорелый бюст, коротенькой курточке и с длинными рассыпавшимися по плечам шелковистыми сверкающими волосами. Лицо у брюнетки было отвратительно стервозное, сексапильное и, что уж скрывать, смазливое. Ирина Григорьевна была права, бывшая жена Максима Панова смахивала на иллюстрацию из модного журнала. Настроение у Полины мгновенно испортилось. Сейчас Максим, увидев эту холеную красавицу, попросит ее, Полину, собрать вещички, вызовет ей такси и, дав денег на пансионат, отправит к маме или просто домой. На растерзание маньяку. Потому что забудет обо всем на свете, кроме своей обожаемой красотки. А то, что она обожаемая, Полина поняла по тому, как изменилось лицо Максима.

— Добрый день, Аня. Что тебя привело в мою квартиру и как ты сюда попала? — Голос Максима звучал спокойно, он, даже несмотря на предательски задрожавшие руки, сумел убавить огонь под сковородкой.

Полина его мужество оценила, но все же постаралась задвинуться в сторону, подальше от Максима, и, быстренько сполоснув руки и сняв фартук, приготовилась к экстренной эвакуации.

— Я спросила, — прошипела в ответ бывшая супруга, пропустив вопрос Максима мимо уха и сверля взглядом забившуюся в угол Полину, — что эта тварь делает на моей кухне?

— Ну, во-первых, это не твоя кухня. Ты в жизни на ней ничего сложнее хлопьев с молоком не готовила. Во-вторых, эта кухня находится в моей квартире. В-третьих, тебя не касается, кого я у себя принимаю. А в-четвертых, — и тут его голос стал неожиданно жестким, — немедленно извинись перед Полиной за свое хамство.

Полина такого рыцарского поведения от Максима не ждала. Она была уверена, что ей придают значения не больше, чем мебели, а потому была приятно удивлена и благодарна.

— Перед этой чувырлой? Эта тварь у меня мужа отбивает, а я еще и извинись? Панов, ты вообще сбрендил? — уперев в бока когтистые кулачки, поинтересовалась не желающая сдаваться Анна. — Во-первых, мы с тобой еще не разведены и развода я тебе не дам, а во-вторых, мог бы и получше найти, чем эта мышь линялая, — презрительно бросила в адрес Полины Анна, облив библиотекаршу презрительным взглядом.

— Благодарю за участие. Но я уже был женат на проститутке, теперь надеюсь обрести счастье с порядочной женщиной. — Максим подвинулся ближе к Полине и взял ее узкую холодную ладонь в свою. Близость серебристой библиотекарши его успокаивала и укрепляла, давая силы. На фоне библиотекарши Анька с ее скандальными замашками, пышными загорелыми формами и яркими чертами лица выглядела как ярморочный лубок рядом с портретом эпохи Высокого Возрождения. Дешево и аляповато. Какое все-таки счастье, что жизнь так своевременно свела его с Полиной, без нее он бы не выпутался.

— Извиняться ты, разумеется, не будешь, не позволяет отсутствие воспитания, — продолжил беседу Максим, всячески демонстрируя жене равнодушие. — Так что перейдем к главному. Зачем ты сюда явилась? Взглянуть на оставленные тобой руины? Подготовить еще один секс-сюрприз? Попытаться меня вернуть?

— Тебя? Да ты сам будешь у меня в ногах валяться! — зло бросила Анька; что бы она ни делала и ни говорила, на какие бы ухищрения ни пускалась, какие бы интриги ни плела и в какие бы игры с ним ни играла, но выглядеть она привыкла королевой. Увы, на этот раз сохранить лицо ей не удастся. Полина меняла все. Одно дело выяснять отношения наедине с Максимом, раскачивая его, провоцируя на скандал, а затем на секс, а другое дело разыграть все это в присутствии посторонней женщины. Да еще такой, как Полина.

Максиму вдруг стало весело и любопытно, как его хитроумная женушка будет выпутываться из сложившейся ситуации. Но видимо, женушка знала, что делать.

— Максим, мы можем с тобой поговорить наедине, без посторонних? — сверкнула глазами в сторону Полины собравшаяся и вновь овладевшая собой Анна.

— Не вижу смысла. У меня нет от Полины секретов, — еще крепче вцепляясь в руку библиотекарши, проговорил Максим.

— Возможно, у тебя и нет, но вот я эту особу вижу впервые и не считаю возможным в ее присутствии обсуждать личные проблемы, — с видом оскорбленного величия промолвила Анька. — Я не понимаю, ты что, боишься меня?

Это было глупо, по-мальчишески, но Максим до сих пор легко покупался на «слабо», если речь шла о женщинах.

— Разумеется, нет, — ответил он высокомерно, чувствуя, что загоняет себя в ловушку.

— В таком случае удели мне пять минут, и я оставлю вас обоих в покое, — разворачиваясь в сторону спальни, пообещала Анька, а Максим стоял как истукан, продолжая держаться за Полинину руку.

— Максим, вы поговорите, а я с обедом закончу, — освобождаясь от его отчаянной хватки, предложила Полина.

Максим топтался на месте, не решаясь последовать за женой и чувствуя себя полным остолопом и слабаком.

— Вы что, правда ее боитесь? — с удивлением взглянула ему в глаза Полина. Вот это был сюрприз. Богатый, успешный, симпатичный, умный, образованный мужчина, такой, о каком мечтает почти каждая девица в городе, боится собственной жены. Чувствует себя неуверенным и уязвимым? Невероятно. А она-то думала, что такие, как он, абсолютно и непоколебимо в себе уверены, непрошибаемы, бесчувственны, не ценят людей, ничего не боятся и не способны на глубокие чувства. В общем, бесчувственные, бездушные, толстокожие носороги, мчащиеся по жизни, как по саванне, сметая все и всех на своем пути. Выходит, она ошибалась. Жизнь оказалась глубже и разностороннее.

— Идите, не бойтесь, — подтолкнула его Полина. — Если что, я вас выручу. — И она неожиданно для самой себя подмигнула.

В конце концов, до устройства в районную библиотеку и маминой слепоты Полина вела нормальную полноценную жизнь, хотя и забыла уже об этом. Встречалась с парнями, ходила на свидания и тусовки, просто все это ушло куда-то далеко, словно осталось в другой жизни, и вся она под влиянием обстоятельств сдалась, скукожилась, потеряла веру в себя. Да вообще себя потеряла. А может, пора уже встряхнуться и взять свою жизнь в свои руки, и вынырнуть из вязкого болота повседневной рутины и тоскливых библиотечных будней в окружении пятидесятилетних баб и маминых капризов?

Пока Полина размышляла о собственной судьбе, Максим набрался смелости, оторвался от кухонного стола и направился вслед за Анькой в спальню.

Случившееся в спальне неожиданностью для Максима не стало. Едва он переступил порог, как Анька, успевшая снять куртку, накинулась на него с жаркими объятиями и страстными поцелуями.

— Максим, — шептала она ему в ухо жарким обжигающим шепотом, — я люблю тебя. Люблю! Я не могу без тебя, никак не могу. Я виновата. Я очень виновата. Но это было помрачение, минутная слабость, все прошло и больше не повторится. Я люблю тебя, только тебя! Я знаю, и ты, ты тоже меня любишь, я чувствую, нам нельзя расставаться. Никак нельзя!

Эти заранее продуманные фальшивые слова перемежались поцелуями. Сначала короткими, резкими, потом долгими и тягучими. Она целовала его в губы так, словно хотела слиться с ним в единое целое, чтобы уже никогда не разделяться. Целовала шею, грудь, рубашка куда-то подевалась. Ее руки ласкали именно там, где надо, и от этих похожих на путы прикосновений Максим таял, словно воск, с трудом хватаясь за спасительную мысль о ее измене.

— Прости меня, любимый, прости, забудем все, начнем сначала. Я люблю тебя! — нудила свое Анька, не забывая о ласках и поцелуях, которые становились все откровеннее, все жарче, и Максим стал поддаваться, отвечать на поцелуи, против воли, стыдясь себя, не желая сдаваться и чувствуя, что теряет контроль. «Бремя страстей человеческих», — крутилось в его голове. Бремя страстей человеческих…

«Полина! Полина! — вспомнил вдруг Максим и словно увидел перед собой в алом жару Анькиной страсти тоненький спасительный серебристый лучик, будто рассекший обволакивающее удушающее покрывало, сплетенное Анькиным шепотом и объятиями. — Полина, спаси меня!» И случилось чудо.

Максим только так и мог об этом думать. Чудо.

— Максим, что это значит? — сквозь жаркий шепот, рассекая его плотную душную завесу, прорвался чистый, свежий как глоток горного воздуха, звонкий серебряный голос.

— Полина! — рванулся к своей спасительнице Максим.

Полина стояла в дверях спальни — тонкая, серебристо-голубая — и смотрела на них холодным как лед величественным взглядом. Максиму она даже показалась выше ростом. Она представилась ему светлым ангелом, посланцем воинства небесного, снизошедшим на землю ради его спасения. Его радость была так безгранична, что впору было прослезиться.

— Ты что, не видишь, что мешаешь нам? Убирайся! — вынырнула из-за Максима раскрасневшаяся, с опухшими от поцелуев губами Анька.

Она, оказывается, успела уже скинуть с себя и майку и бюстгальтер и теперь красовалась растрепанная и полуголая. Максим очень испугался, что Полина ее послушается.

Но та лишь взглянула на нее вскользь, как на незначительную мелочь, и протянула Максиму руку.

— Пойдем обедать, я уже на стол накрыла. — А когда Максим, ухватившись за тонкую прохладную ладонь, вырвался из Анькиных объятий, Полина неожиданно обняла его, легко обвив руками шею, и поцеловала в губы, и Максим то ли от неожиданности, то ли потому, что минуту назад пережил сильный стресс и был совершенно беззащитен, вдруг поплыл. Обхватил ее обеими ручищами, так что у нее едва ребра не захрустели, и впился таким поцелуем, какими даже Аньку никогда не целовал. Да и вообще никого и никогда.

12 июня 2018 г. Санкт-Петербург

Ну что ж, сидя в машине, размышлял майор Авдеев, пока Панов-младший с библиотекаршей ищут клады, ему стоит заняться поисками убийцы, в крайнем случае они перейдут к примитивному методу ловли на живца, но было бы неплохо опередить преступников. А следовательно, пора бы нанести визит Павлу Барышникову и его сестрице. Из того, что поведала майору секретарша Панова, складывалась неплохая версия.

Во-первых, месть, во-вторых, вертясь возле Панова и постоянно засовывая нос в чужие дела, Барышников мог что-то пронюхать про семейные сокровища, и когда роман сестры с Пановым закончился, решил поживиться за счет несостоявшегося зятя, а в процессе выведывания тайны слегка увлекся. Кстати, ребята настойчиво опрашивали жильцов подъезда, не видели ли они в тот день в доме посторонних, а был ли Барышников для соседей посторонним? Или на него никто не обратил внимания? Вопросов к водителю накопилось множество, но вот как лучше поступить? Нанести визит самому Барышникову или сперва побеседовать с его сестрой?

— Добрый день, а вам кого? — с интересом рассматривала Станислава Дмитриевича стоящая в дверях девица лет двадцати двух.

— Вас. Вы Елизавета Барышникова?

— Да.

— Значит, определенно вас, — улыбнулся обаятельной улыбкой майор, и Елизавета улыбнулась в ответ.

— А что вам от меня нужно? — уже не без кокетства поинтересовалась барышня.

— Очень хотелось побеседовать. Вы позволите войти?

И легкомысленная сестра Павла Барышникова без дальнейших расспросов впустила в квартиру постороннего мужчину.

Впрочем, причина подобного легкомыслия стала ясна майору уже через пару секунд. В комнате, куда провела его Елизавета, развалясь в кресле, смотрел телевизор здоровенный детина ростом под два метра и весом килограммов сто пятьдесят. Лицо у молодого человека было маловыразительное, глазки маленькие, зубы крепкие, желтые, уши какие-то помятые, очевидно, они неоднократно ломались в драках. Майор от такого сюрприза едва не крякнул.

— Ну, что же вы? — не без насмешки поинтересовалась коварная Елизавета. — Проходите, присаживайтесь. Вы же поговорить хотели?

— А это кто? — заметил наконец гостя здоровяк и окинул его отнюдь не гостеприимным взглядом.

— Не знаю. Сказал, что поговорить хочет, — пожала худенькими плечиками Елизавета, присаживаясь к здоровяку на подлокотник.

А может, именно с этим здоровяком Павел Барышников мучил покойных супругов Пановых? — пришла в голову майору догадка. В таком случае ему определенно понадобится подмога. Майор Авдеев не то чтобы струсил, просто здраво рассчитал свои силы.

— Слышь, ты кто такой? Тебе че надо? — поинтересовался здоровяк, исподлобья разглядывая майора.

— Майор Авдеев, Следственный комитет Петербурга, — привычно представился майор. — Расследую дело об убийстве супругов Пановых, Сергея Борисовича и Арины Николаевны.

— Ну, а от нас чего надо?

— Поговорить. Как я уже объяснил Елизавете Андреевне.

— Ну, валяй, — позволил здоровяк, выключая телевизор.

— Елизавета Андреевна, расскажите о своих отношениях с Сергеем Борисовичем Пановым, — присаживаясь в свободное кресло, попросил майор.

— О каких отношениях? Я даже не знаю, кто это, — пожала плечиком Елизавета, глядя куда-то в окно.

— Разве? А по свидетельству сотрудников офиса, — секретаршу Панова майор решил не выдавать, — вы неоднократно бывали в его офисе, а некоторые считают, что у вас с покойным был непродолжительный роман.

— Интересно, кто это считает? — тут же встрепенулась Елизавета. — Это, наверное, Дашка так считает, секретарша его? Самой не удалось Панова в койку затащить, теперь на других клевещет?

— Вот видите, оказывается, вы хорошо знакомы с секретаршей Панова, — поймал ее на слове Станислав Дмитриевич. — Так что же у вас было с Пановым и почему вы так скоропалительно расстались?

— Надоело, вот и расстались, — ничуть не смутившись собственным недавним враньем, небрежно бросила Елизавета.

— Да? — с сомнением проговорил Станислав Дмитриевич. — А по моим сведениям, Панов разорвал ваши отношения потому, что ваш брат Павел Барышников стал очень уж развязным, беспардонным, начал наседать на своего шефа, даже требовать, чтобы он развелся с женой и женился на вас, пытался его шантажировать.

— Бред какой-то, — дернула плечом Елизавета и взглянула на своего могучего кавалера, но тот ее не поддержал, потому что очень сосредоточенно разглядывал пульт от телевизора. Значит, он тоже в этом замешан, без сомнений заключил майор.

— Если хотите знать, мне ваш Панов вообще не нравился, он сам ко мне лез со своими букетами, ресторанами и прочей чепухой, — нервно подергиваясь, принялась жаловаться Елизавета. — Я только из-за Пашки с ним и встречалась, не хотела, чтобы у того неприятности были.

— А неприятности все же случились. А кстати, сегодня вроде бы понедельник, середина дня, а вы дома, — неожиданно поменял тему разговора майор, — вы разве не работаете?

— Нет. Я в университете учусь, — гордо вскинув головку, заявила барышня.

— А в каком, позвольте полюбопытствовать?

— В Гуманитарном.

О таком университете Станислав Дмитриевич никогда не слышал, но это ничего не значило, вузов после девяностых годов в стране открылось великое множество, вероятно, и такой имеется.

— Скажите, Елизавета, а где вы были в ночь с шестого на седьмое июня?

— Дома, разумеется. И кстати, не одна. У меня подружка в гостях была, — самодовольно сообщила девица, а майор едва не рассмеялся от радости.

— Будьте любезны сообщить имя и фамилию подруги, а также ее номер телефона, — строго велел он ей, ничем не выдав своих чувств.

— Пожалуйста. Алиса Крошкина. — И Елизавета продиктовала ему номер телефона подруги.

— Ну, а вы, молодой человек, что делали в ночь с шестого на седьмое?

— Что? — Толстяк тревожно вздрогнул и вытаращился на майора. — Я? А я-то тут при чем?

— Ну как же, ваша девушка встречается с посторонним мужчиной, а вы тут ни при чем?

— Да она мне не девушка, так, встретились пару раз, — не обратив внимания на прожигающий взгляд Елизаветы, сообщил здоровяк.

— И все же, где вы были в указанное время? — настойчиво повторил свой вопрос майор.

— Дома спал, — буркнул неохотно толстяк, очевидно, не выдумав ничего лучшего.

— Будьте так любезны, сообщите мне ваше имя, адрес и номер телефона. На всякий случай, — доставая блокнот, настойчиво попросил Станислав Дмитриевич.

«Как же это я удачно зашел!» — радовался майор Авдеев, покидая квартиру Елизаветы Барышниковой.

— Семенов? — усевшись в машину, набрал телефон отдела Станислав Дмитриевич. — Пришли-ка ребят по адресу Богатырский проспект… Надо взять под наблюдение, — отдавал он распоряжения, торопясь выехать со двора, — а вторую машину пошли по адресу Серебристый бульвар…

Самого Павла Барышникова майор был намерен задержать.

Но прежде чем отправляться к себе в комитет, Станислав Дмитриевич успел заскочить к девушке Алисе Крошкиной и без всякого труда выяснить у нее, что здоровенный детина, находившийся в квартире Елизаветы Барышниковой и назвавшийся Егором Васильковым, на самом деле давний приятель ее брата. Что с Елизаветой они встречаются уже года три и даже собираются пожениться. Что некоторое время назад Лизке удалось каким-то образом подцепить богатого папика. И что вроде как познакомились они не случайно, а Лизкин брат у этого самого папика шофером работает. Папик за ней ухаживал, водил в дорогие рестораны. Дарил подарки и цветы, а Егор в это время тихо помалкивал в сторонке.

Сперва Лизка хвасталась, что папик на ней женится, но что-то там у них не заладилось. Лизка даже проболталась однажды, что Павел, брат ее, чтобы из папика денег выбить в качестве компенсации, пытался убедить того, что Лизка беременна. Но папик не повелся, денег не дал, а Павла обещал с работы выгнать.

Так что выходит, зря Лизка целый месяц его окучивала, взахлеб делилась подруга Елизаветы Барышниковой. Да и в общем, на прощание заключила девушка Алиса, сразу было ясно, что ничего у Лизки не выйдет! С ее носом и плоской грудью такого насоса никогда не заарканить, ну и с интеллектом у нее не очень, еле-еле сессии сдает, при том, что у них вуз для тупых. Если деньги платишь, диплом выдадут всем. Что ж, Алиса, пожалуй, была права. Сергей Борисович Панов предпочитал девушек умных, успешных, интеллектуально развитых. Что же касается внешности Елизаветы Барышниковой, то особенных изъянов Станислав Дмитриевич в ней не заметил, хотя и выдающейся красавицей ее назвать было сложно, так, ничего особенного. Для Панова-старшего определенно бледновата.

— Клады и сокровища? — с улыбкой переспросила Никиту Зоя Александровна, двоюродная сестра покойной Аглаи Игоревны Болотниковой. Сегодня Никита Грязнов по заданию майора весь день посвятил общению с родственниками покойного Панова, начал с Николая Леонидовича, брата покойной Болотниковой, и его потомков, а вот теперь добрался и до Зои Александровны.

— Знаете, Никита, это только в детективных фильмах каждый старинный род имеет душераздирающие тайны, спрятанные сокровища и клады, карты и ключи к которым потеряны. У нас была очень добропорядочная семья. Даже можно сказать, скучная. Жили, служили, рожали детей, берегли честь и традиции, а вот над золотом не чахли. Не имели сказочных богатств, как Юсуповы, но и не разорялись вследствие чьих-то неумеренных пороков, — спокойно рассказывала Зоя Александровна. — Все, что было ценного в семье на момент начала революции, в основном конфисковали. Имения, дома. Мебель и картины прабабушка бросила вместе с квартирой, когда устроилась гувернанткой к члену Петросовета. Драгоценности, которые она сохранила, частью продали в революцию, надо было как-то выживать, частью в блокаду. Больше ничего не осталось.

— Ну, может, не настоящий клад, а какая-нибудь легенда в семье сохранилась? Наподобие сказки, — пытался хоть что-то выдоить из пустой беседы Никита.

— Увы, молодой человек, даже сказок не осталось. Главной сказкой нашего детства был рассказ о том, как наши с Колей родители в детском доме выжили, как без родителей остались, как в Ленинград вернулись. А о том, что было до того, говорили мало и шепотом. Сожалею. — Она развела руками. — Думаю, что если и были у Ариши с Сергеем деньги и драгоценности, то только ими же и нажитые. Но если вы все же хотите послушать о старых добрых временах, — видя разочарование Никиты, со вздохом проговорила Зоя Александровна, — поезжайте к подруге тети Аглаи, Лидии Георгиевне Зенцовой. Она тоже происходит из древнего княжеского рода, и ее семье удалось выжить после революции. Может, она вам что-нибудь расскажет?

И Никита поехал. А что делать, не возвращаться же к майору с пустыми руками?

— Проходите, проходите, — любезно предложила Никите сухонькая маленькая старушка в темном строгом платье, с уложенными в прическу жиденькими седыми волосами. — Вы, значит, Никита, простите, не расслышала по телефону ваше отчество.

— Просто Никита, — засмущался старший лейтенант. По имени-отчеству его пока еще называли крайне редко, и в основном майор Авдеев, когда бывал им крайне недоволен, так что ассоциации с отчеством у Никиты были самые негативные.

— Ну, что ж, присаживайтесь, слушаю вас, молодой человек, — устраиваясь в старинном кресле с высокой спинкой, проговорила хозяйка квартиры.

Квартира у нее была роскошная, барская, и мебель исключительно старинная, сразу видно, графиня, или кто она там по родословной.

— А эта квартира еще вашим предкам принадлежала? — оглядывая буфет, горку и диван с креслами, столик и бюро, поинтересовался простодушно Никита.

— Предкам? — удивилась Лидия Георгиевна, потом сообразила и рассмеялась. — Нет, молодой человек. Мои родители детство провели в бараках на Выборгской стороне, там, к слову сказать, еще в детстве и познакомились, я родилась в коммунальной квартире на Лиговке. Эта квартира принадлежала родителям моего второго мужа. И его отец происходил из крестьянской семьи, но был очень талантливым человеком, можно сказать, самородком. Жизнь окончил почетным академиком почти всех известных в мире академий. Он был выдающимся физиком, — не без удовольствия рассказывала Лидия Георгиевна. — Мой муж тоже занимался физикой, таких высот, как отец, конечно, не достиг, но многие его научные работы и до сих пор не потеряли актуальности. К несчастью, несколько лет назад он скончался.

— Простите.

— Ничего. В нашем возрасте это естественный ход вещей, — успокоила его Лидия Георгиевна. — Так что же вас привело ко мне?

— Мы расследуем обстоятельства смерти дочери и зятя Аглаи Игоревны Болотниковой, вашей подруги, — приступил к объяснению Никита, — и в этой связи я хотел спросить, не рассказывала ли вам когда-нибудь Аглая Игоревна о каких-нибудь семейных сокровищах, кладах или еще о чем-нибудь в этом роде?

— Сокровищах и кладах? — с удивлением переспросила старушка. — Нет, признаться, я никогда не слыхала о сокровищах графов Вейсбахов.

— Кого, простите?

— Вейсбахов. Аглая происходит из рода Вейсбахов по матери, отец ее тоже был дворянином, но происходил из более скромной семьи, а Болотникова ее фамилия по мужу. А в связи с чем такой интерес? Вы предполагаете, что Арину с мужем убили из-за каких-то старинных сокровищ? — с сомнением спросила Лидия Георгиевна.

— Ну, не совсем. Это одна из версий, — чувствуя себя неловко, пояснил Никита.

— Насчет кладов мне ничего не известно, но вот что я сейчас вспомнила. — Никита навострил уши. — Примерно за месяц до своей смерти Аглая приезжала ко мне. Я тогда сразу же обратила внимание, что она была непривычно подавлена и рассеянна. Я, конечно, спросила, что происходит, думала, может, с Аришей что-то. Но она как-то замялась, ничего толком объяснять не стала, но при этом сказала, что в последнее время ей как-то тревожно. Что она беспокоится за своих. Я тогда предположила, что у Сергея проблемы с бизнесом, но она почему-то вспомнила свою бабушку. Говорила, что иногда необходимы жертвы. Или чтобы спасти свою семью, необходимы жертвы? — неуверенно вспоминала Лидия Георгиевна. — Я тогда, признаться, не очень серьезно восприняла ее сетования, уж очень они были какие-то путаные, а потом, когда она легла в больницу, я даже обрадовалась, что ее подлечат, думала, что наш последний разговор был проявлением развивающейся деменции.

— Чего развивающейся? — не понял Никита.

— Деменции, — повторила Лидия Георгиевна. — Попросту говоря, старческого маразма. Возраст, знаете ли, никого не щадит. Но, очевидно, я ошибалась, мне надо было внимательнее выслушать Аглаю, настоять, чтобы все мне рассказала, а я проявила интеллигентскую бесхребетность, тактичность, чтоб ее, — сердито стукнула маленьким кулачком по подлокотнику Лидия Георгиевна.

Но Никита из всего рассказа ухватил главное и теперь был намерен выяснить все до конца, чтобы майор к нему по имени-отчеству не обращался.

— Лидия Георгиевна, а в какой связи Аглая Игоревна упоминала свою бабушку? При чем здесь она?

— Бабушку? Ах да. Вы же не знаете истории их семьи, — покивала седенькой головой Лидия Георгиевна. — Ее бабушка графиня Вейсбах была женщиной сильной, решительной, когда ее второго мужа по подозрению в монархическом заговоре забрал НКВД, или, может, в это время было ОГПУ? Не помню, не важно. Забрали, одним словом, она не стала дожидаться, когда придут и за ней. Не хотела, чтобы дети ее пострадали, чтобы к ним ниточка потянулась, и покончила с собой. А ей еще только-только пятьдесят исполнилось. Молодая совсем была. Так-то.

— И именно о ней вспоминала Аглая Игоревна перед больницей?

— Именно!

— А может, ей кто-то угрожал, преследовал?

— Может быть, — виновато проговорила Лидия Георгиевна.

Ну что ж, радостно потирая руки, скакал вниз по ступеням довольный Никита, бабушка, покончившая с собой, чтобы спасти семью, тревога и намеки — это уже кое-что. Значит, старушка чего-то боялась, значит, они копают в нужном направлении. И вот как это все у майора так ловко получается? Что ни выстрел, все в десятку! А они с Рюминым вроде бы уже не один год при майоре крутятся и вроде бы те же самые дела расследуют, а результата такого нет. А может, еще будет? — с надеждой подумал Никита, ведь не глупее же они майора? Вот тут у Никиты нежданно зашевелились неприятные, даже унизительные сомнения, которые он, впрочем, немедленно отогнал.

— Встретиться? Ну, разумеется, приезжайте, — сразу же согласилась на встречу с Денисом Рюминым Ирина Григорьевна. — Или вы хотите, чтобы я к вам приехала?

— Нет-нет. Я сам, — успокоил ее Денис.

— Добрый день, проходите, — приветливо распахнула дверь Ирина Григорьевна. — Может, на кухню пойдем? Я люблю на кухне гостей принимать, заодно чайку попьем. Я как раз для Максима Сергеевича пирожки пеку, да вот заодно решила овощи потушить. Я же с тех пор, как его родители погибли, по хозяйству ему помогаю, — усаживая Дениса за стол и наливая ему чаю, охотно рассказывала Ирина Григорьевна. — Ну и Марии Сергеевне тоже. Но ей моя помощь не очень нужна, только если прибрать. Она и сама хозяйка хоть куда. А вот Максиму Сергеевичу не повезло. Мало ему гибели родителей, еще и жена гадина, нашла время для своих шашней, — сердито проворчала женщина, доставая из духовки противень и проверяя, пропеклось ли тесто.

— А что у него с женой?

— Да вот приехал от вас, в тот день, седьмого июня домой, убитый горем, а там женушка со своим кобелем на кровати скачет. Вы уж извините, что я так грубо выражаюсь, но добрых слов для этой нахалки не находится. Он ее выгнал, конечно, а она с тех пор дня ему спокойно прожить не дает. То скандал устроит, то квартиру разорит.

Денис слушал домработницу в оба уха. Ничего себе у Панова-младшего жизнь кипит! Так, может, женушка тоже к этому делу отношение имеет?

Хотя при чем тут жена? Если бы она знала, что в ту ночь убили свекра со свекровью, не стала бы мужика домой приводить, а наоборот, изображала бы из себя любящую женушку.

— Ирина Григорьевна, а где вы работали до Пановых? — как бы между прочим спросил Денис, беря пирожок побольше. — В какой семье?

— До Пановых я технологом на колбасном производстве работала, — с гордостью сообщила женщина. — Но увы. После кризиса дела пошли неважно, объемы производства стали сокращаться, меня уволили. Работы было не найти, вот и пришлось идти в домработницы. Да и то это случайно вышло, — усаживаясь напротив Дениса, рассказывала Ирина Григорьевна. — Я после увольнения в больницу попала с растяжением, а там познакомилась с бывшей домработницей Пановых, она в аварию, бедная, попала. Ну вот, она меня с Ариной Николаевной и познакомила. Ей была нужна домработница, а мне работа. Так и сошлись. Но больше я уж в домработницы не пойду, — прихлебывая чай, сообщила она. — Если Максим Сергеевич меня уволит, попробую снова по специальности устроиться. Скучно с пылесосом по квартире бегать, хотя платят мне неплохо.

— А вы одна живете? — осмотрел просторную кухню Денис. Он уже успел выяснить, что Ирина Григорьевна прописана одна в трехкомнатной квартире, и хотя квартира была и не очень просторной, но располагалась в добротном кирпичном доме, окнами выходила во дворы, да и состояние квартиры было вполне приличным. Например, кухня, на которой они сидели, была обставлена современной мебелью, оснащена необходимым оборудованием, посудомойкой, микроволновкой, электрической современной духовкой. И еще много чем.

— Одна. С мужем мы уже лет десять в разводе. Он к новой жене съехал, а квартиру нам с дочерью оставил. Но зять со мной жить не захотел, они отдельную жилплощадь купили. Вот я и осталась одна в трехкомнатных хоромах. А сейчас ко мне племянник из Тюмени приехал, все веселее.

— Ничего у вас родня, в какую даль заехала! — с уважением отметил Денис.

— Да уж. И не говорите, из такой дали в гости не наездишься. Ну как пирожки-то мои, понравились? — увидела она, что Денис доел пирожок и несмело посматривает на блюдо.

— Очень.

— Ну, так и угощайтесь. У меня еще один противень стоит. А что у вас за вопрос ко мне был?

— А про водителя Сергея Борисовича, Павла Барышникова, — нашелся Денис, которого горячие пирожки совсем выбили из колеи.

— А. Ну, что сказать? Он у Сергея Борисовича недолго работал, меньше года. Парень исполнительный. Пунктуальный. Но вот какой-то неприятный. Даже не знаю, как объяснить, — озабоченно нахмурилась Ирина Григорьевна. — Знаете, вот вроде и услужливый, и подвести предложит, если один едет, без Сергея Борисовича. И сумки донести до квартиры, если оказия случится, а вот все как-то неискренне, что ли? Мне, например, все время казалось, что он что-то вынюхивает. А вообще, ничего плохого про него сказать не могу, — тут же спохватилась Ирина Григорьевна.

— А не знаете, за что его Панов уволил перед смертью?

— Уволил? Вот уж не слыхала. Он же должен был его утром на работу везти, ну, в тот день, когда их убили. Или я что-то путаю?

— Барышников дорабатывал с Пановым последние дни, — пояснил Денис.

— А знаете, может, и правильно. И уж коли Сергея Борисовича на свете больше нет, скажу, ему все равно не повредит, а вам, может, поможет, — решилась на что-то Ирина Григорьевна. — Павел все у меня выведать пытался, что за отношения у Сергея Борисовича с Ариной Николаевной. Не ссорятся ли, знает ли она, что муж ей изменяет, не собирались ли они разводиться, и прочее в том же духе. Причем навязчиво так. Я его раз отбрила, он за свое, я два его отбрила, а уж потом и вовсе перестала на кухню звать чаю попить. Проныра, одним словом, и не поймешь, что ему нужно. То ли шантажировать собирался, то ли просто жене заложить. Не знаю.

Наевшись пирожков, Денис отправился на колбасную фабрику, где прежде трудилась Ирина Григорьевна.

— Севрюгина, Ирина Григорьевна? Ну как же, помню, — покивал хозяин фабрики. Фабрика оказалась на удивление небольшой и даже больше смахивала на цех, чем на полноценную фабрику. — Очень мы огорчились, когда она уволилась.

— Как уволилась? Ее же сократили?

— Да что вы! Ведущего специалиста? — рассмеялся упитанный, похожий на сардельку директор, он же владелец. — Вы знаете, какой это был технолог? Какие рецепты она выдавала! В колбасе ни грамма мяса, а вкус от натуральной не отличишь!

— А что же было в той колбасе, если в ней мяса не было? — полюбопытствовал Денис, очень уважавший колбаску и теперь порядком озадаченный признанием директора.

— А вот этого вам знать не обязательно, это наша производственная тайна. Все ТО, техусловия то бишь, у нас согласованы, патенты получены, работаем легально, — мгновенно насупившись, протарахтел директор.

Больше Денису у него выяснить ничего не удалось.

Оставалась дочь Ирины Григорьевны. К ней-то Денис и направился.

— Я не понимаю, что вы хотите от меня услышать? — недовольно пожимала плечами Ольга. Она Дениса даже в комнату не пригласила, так и держала в дверях. В отличие от Ирины Григорьевны Ольга была очень сухой. Нелюбезной. И вообще, производила впечатление человека замкнутого и неприятного, и даже внешность у нее была какая-то нелюдимая. Наверное, в отца пошла, заключил Денис.

— Я ваших Пановых вообще не знала и в глаза никогда не видела. Почему мать пошла к ним работать, понятия не имею. Я лично была против. Но она сказала, что устала вставать каждый день ни свет ни заря и тащиться через весь город на работу. Работа здесь легче, деньги те же, а свободного времени больше.

— И все?

— И все.

— А племянник Ирины Григорьевны у нее давно живет? Он что за человек? Чем занимается?

— Понятия не имею. Я видела его всего один раз. Слушайте, у меня маленькие дети, двойня, я уже четыре месяца не высыпаюсь. Мне нет дела ни до племянников, ни до Пановых. И вообще на все наплевать. Ясно? Оставьте меня в покое!

Очень красноречиво. Денис открыл было рот, чтобы еще что-нибудь спросить, но его уже настойчиво толкали к двери.

— А муж у вас кем работает, он вам, что же, не помогает?

— Водитель он, дальнобойщик. Некогда ему. — И двери захлопнулись.

Что еще можно поделать в данной ситуации, Денис понятия не имел, а потому поехал в комитет получать нагоняй от майора. За что? Он пока не знал, но не сомневался, что майор обязательно придумает.

1943 г. Свердловск

Война грянула, перевернув жизнь целой страны. Но Демьяну Григорьевичу повезло. На фронт он не попал. Успел себе инвалидность выхлопотать. Остался дома в Свердловске. Хотя и здесь теперь работы хватало. По всей стране началась охота на диверсантов. Охрана предприятий, обеспечение условий для перехода их на режим военного времени, всеобщая мобилизация, выдача брони ценным специалистам, организация порядка. Голова шла кругом, ночевать частенько приходилось прямо в кабинете, на стульях. Жену с детьми неделями не видел. А тут еще эвакуированные из западных районов страны предприятия стали прибывать. Промышленные площади обеспечь, людей рассели, накорми, порядок организуй, секретность и безопасность тем более. К ноябрю пятнадцать прибывших в Свердловск заводов смогли заработать. Это ж не шутка! Это сколько сил, сколько нервов! Из Ленинграда тоже приехали. Ижорский завод. Демьян Григорьевич к себе в баньку инженера с семьей пустил. Неудобство, конечно, но этот инженер вроде как ниточка к царским сокровищам был, к мечте его.

Но мечты мечтами, а работать на износ приходилось, а еще в порядке партийной дисциплины кровь сдавали, для раненых солдат.

В общем, к концу сорок первого года Демьян Григорьевич пребывал в состоянии пограничного сознания. Наяву служба, а по краю суровой реальности манящий бриллиантовый блеск. Пальмы, накрытые столы, дворцы беломраморные, еще какие-то фантастические картины сытой, спокойной жизни. И так все это реально, так живо, только руку протяни. И снова стали Демьяну Григорьевичу приходить на ум мысли о поездке в Ленинград. Война, чтоб ее, так или иначе кончится. Если немцы победят, сокровища ему очень пригодятся, а если «наша» возьмет, тоже лишними не будут. Главное, чтобы уцелели, чтобы собор не разбомбили, чтобы памятник царице не уничтожили. Очень он волновался и все к инженеру в баньку бегал, справиться, что тому родные из Ленинграда пишут, это пока еще письма доходили. А потом так, удостовериться, что тот тоже в победу верит и что немцам ни в жизнь город не уничтожить.

Много думал о том, как сойдет после войны с поезда, выйдет на уже знакомую площадь… Только вот не обойтись ему теперь без помощника. Силы уже не те, возраст. Да и здоровье подорвано. А где же помощника надежного найти, если не в собственной семье? Эта мысль размытая, неопределенная, однажды придя в голову Демьяна Григорьевича, зацепилась там. Пустила корни. В те редкие свободные часы, что он проводил дома, Демьян Григорьевич то и дело представлял себе тот момент, когда сможет поделиться с сыновьями своей тайной. Когда они все вместе отправятся за сокровищами…

Однажды в конце февраля, когда жена работала во вторую смену, а младшие дети задержались в школе, готовили посылки на фронт, они оказались со старшим Петькой вдвоем дома. Демьян Григорьевич заскочил на полчаса домой перекусить и сменить белье, трое суток дома не был. А Петька, уже совсем взрослый, восемнадцатилетний парень, как раз бюллетенил, ему на заводе болванка на ногу упала, хорошо, кости не раздробило, но раздуло так, что нога в валенок не влезала, пришлось ему пару дней дома посидеть, больше кто разрешит, когда фронту танки нужны?

Демьян Григорьевич за стол сел, и Петька прихромал, посидеть за компанию. Поел Демьян Григорьевич. Папиросу закурил, и вот тут-то его и понесло. Осоловел от тепла и от сытости, бриллиантовый блеск замерцал по углам избы, и, улыбнувшись мечтательно, обняв сына за плечи, поведал ему Демьян Григорьевич о царских сокровищах, о короне, бриллиантами усыпанной, и шкатулке, наполненной драгоценностями.

Петька еле дослушал. Вскочил на ноги, правда, тут же обратно на диван плюхнулся, больно на ногу наступать. Глаза горят, счастливый, светится аж.

— Батя, да ты понимаешь, что это значит? — обратившись к отцу, просиял Петр. — Это сколько ж мы танков и самолетов построить сможем на царские бриллианты! Это ж надо немедленно в военкомат бежать! Эх, нога! Будь она неладна! — горячился сын, а Демьян Григорьевич с ужасом взирал на собственного отпрыска.

Еле угомонил. Объяснил, что про сокровища эти еще в тридцать четвертом все знали, да не нашли. Что все, что ему сейчас рассказывал, это так, сказочка, позабавить хотел, вот и навыдумывал. А если бы были сокровища, они бы уже давно их отыскали и государству сдали. А как иначе? Такие сокровища…

Слава тебе Господи, унялся. Успокоился. Демьян Григорьевич после такого стресса дня три в себя прийти не мог. Все вздрагивал, когда сына видел. А потом забылось, прошло, потускнело за повседневными хлопотами и за бессонными ночами, и снова вернулась к Демьяну Григорьевичу этакая неуместная мечтательность, только вот насчет сыновей он теперь был крайне осторожен.

Наступил новый, сорок второй год, с новыми испытаниями и победами. Первыми победами. Загорелись надеждой глаза, вспыхнула новая волна энтузиазма, зашевелилось все, воздух наполнился энергией, гудел Свердловск, день и ночь горели огни в цехах, не спали люди, ковали залог победы, шли на фронт эшелоны с орудиями, танковой броней, самолетами. Посылки солдатам, письма, продовольствие, а с ними любовь и тепло близких, родных или просто незнакомых, но своих советских людей.

И Демьян Григорьевич воспрял вместе со всеми, с нетерпением слушая, как идут дела в блокадном Ленинграде, что делается на Ленинградском и Волховском фронтах. Вспоминал красивый залитый солнцем город, с широкими улицами и уходящими в сизую дымку проспектами, с золотыми шпилями и куполами, с нарядной публикой на улицах, гудками машин и звоном трамваев. И пытался представить его заснеженный, обезлюдевший, с провалами разрушенных домов, и ужасно пугался, как там Петропавловский собор, как там памятник царице, как там Вейсбахи? Эвакуировались? Живы? Не попали под бомбежки, не умерли с голоду? И чем больше думал, тем больше волновался. А чем больше волновался, тем сильнее становилось желание поделиться, выговориться. И стал Демьян Григорьевич присматриваться к среднему своему сыну, Коле.

Вот отбросили немцев от Москвы, прогремела Сталинградская битва, трудился Свердловск, надрывал силы ради победы. Колька, окончив восемь классов, подался в ремесленное, профессию осваивать, нужную заводу. Повзрослел совсем. Смотрел на него Демьян Григорьевич, смотрел и не выдержал. Позвал как-то раз во двор дрова колоть, закурил папиросу, присел под крышей в заветерье и поведал ему о царских сокровищах. Рассказывал, а сам глаз с сына не сводил. Колька его выслушал, козлом не скакал, в военкомат не собирался. Помолчал сперва. Обдумал.

— Батя, а ты еще кому-нибудь об этом рассказывал?

— Нет, сынок. Кому же о таком скажешь? — сдерживая радость, проговорил Демьян Григорьевич.

— Вот и хорошо. И не говори. И мне тоже больше не говори. Забыть нам надо об этом кладе, — поджав губы, взвешенно, скупо произнес Коля.

— Это почему, сынок? Мы же, если его добудем, только представь, как заживем!

— Представил, — хмуро глядя себе под ноги, проговорил сын. — Как тебя твои дружки, тот же дядя Кондрат, или начальник твой Михаил Васильевич, или еще кто, к вам в ГПУ притащат по соседскому доносу, а потом к стенке поставят. И нас за тобой следом. Ты точно никому об этом не рассказывал?

— Нет, конечно. Кто же о таком говорит? — Демьян Григорьевич с удивлением глядел на сына. Пытаясь понять, что за человека он вырастил.

— Вот и хорошо. Вот и правильно. А мечты эти… Ты, бать, совсем забыл, в какой мы стране живем? Не высовывайся. Живи как все. И доживешь, возможно, до старости. А про… и думать забудь. И братьям не говори. Понял? Петька нас первый сдаст. — И сказав все это, поднялся и сутуло, будто старик, пошел в дом.

Вот и поговорили.

Прогрохотал сорок второй год. Сорок третий пришел под разрывы снарядов, под топот сапог и крики «ура». Прогремел первый победный салют. Росли дети, взрослели раньше времени. Старший Петр все на фронт рвался. Да Демьян Григорьевич расстарался, бронь ему такую выправил, что ни один военкомат не брал. Но не удержал сына.

В феврале — апреле сорок третьего по инициативе трудящихся был создан Уральский добровольческий танковый корпус. Воинское формирование укомплектовывалось добровольцами и было оснащено военной техникой, изготовленной на добровольные взносы. А в Свердловске в марте сорок третьего была сформирована сто девяносто седьмая танковая бригада, вошедшая в состав корпуса. При формировании бригады производился строжайший отбор. Из двух тысяч уралмашевцев, что добровольно в танкисты рвались, бойцами бригады только двести стали, и Петька в том числе. Он потом с фронта писал, что их дивизию прозвали «Дивизия черных ножей», потому что у каждого танкиста особый клинок был в черных ножнах. Рабочие из Златоуста подарили. Героическая оказалась дивизия, ее потом в шестьдесят первую Гвардейскую преобразовали.

Когда Петр на фронт ушел, жена Евдокия чуть в слезах не утонула. Ан не вернешь. Прислал вскорости письмо, что жив, здоров и что обязательно вернется. Демьян Григорьевич опасался, что вслед за Петром и Колька на фронт будет рваться. Но нет, этот, видно, в другую породу пошел. Работал на заводе, мечтал в институт поступить, даже в университет, в Московский, в самый лучший в стране, он как раз тоже в эвакуацию в Свердловск приехал. Про братнины подвиги слушал спокойно, и Демьян Григорьевич на его счет успокоился, стал к младшему присматриваться, тому как раз шестнадцать годков исполнилось, самый опасный возраст, любая дурь может в голову прийти. Но нет, Васька, хоть братом и гордился и перед дружками хвастался, сам на фронт не рвался, учился, правда, тоже через пень-колоду, так, середнячок, не то что Колька, и на завод поступать не спешил. Все больше по хозяйству крутился, матери помогал. И Демьян Григорьевич окончательно успокоился. Сорок четвертый год отпраздновали весело, с елкой даже, Васька из лесу притащил. И хоть с харчами по-прежнему было не очень, зато войне скоро конец, это уж непременно. За это и первый тост выпили. Потом за Петьку, чтоб живой вернулся, а четвертый тост Демьян Григорьевич тихонько поднял сам, за то, чтобы Зинаида Вейсбах выжила. За то, чтобы Ленинград из блокадного кольца вырвали. И сбылось.

Двадцать седьмого января сорок четвертого года прорвали блокадное кольцо! Демьян Григорьевич, когда по радио услыхал, заплакал. Так заплакал, как будто у самого семья в Ленинграде была. Кондрат, дружок старый, задергал потом: чего да чего? Еле отвертелся. Даже со службы удрал, чтобы дома такое событие отметить, а там как раз Васька один, кашеварит. Евдокию Демьян Григорьевич с завода в больницу перевел, санитаркой, тоже, конечно, не баклуши бить, а все полегче, чем на заводе. Болеть она у него стала. Как Петр в армию сбежал, поседела вся, и здоровье в одночасье подорвалось. Так что жену он теперь берег. И Васька молодцом, первый материн помощник. И такое у него умиление к сыну накатило, а тут еще радость от снятия блокады, ну и вывалил он ему и про цацки царские, и про корону. Васька слушал внимательно, не перебивал, и к концу рассказа Демьян Григорьевич уж совсем скис, решил, что будет как с Колькой. Но Василий помолчал маленько, а затем серьезно так, вдумчиво спросил:

— А как думаешь, батя, сможем мы тогда на море уехать? Здесь оставаться будет опасно, знают нас все, присматриваться начнут. А вот на море бы… Мы по географии проходили, там тепло, пальмы, персики, сливы, груши, и дом свой можно купить с садом, а забор повыше.

У Демьяна Григорьевича от таких слов душа запела. Нашел-таки, наконец, наследника, единомышленника.

И стали они с тех пор с Василием уединяться. И всякие разговоры вести, планы строить, как закончится война, и поедут они в Ленинград, и как им лучше быть, и как Вейсбах разыскать. И как карту доставать будут, а потом в Тобольск поедут. Много говорили, пока не приметил Демьян Григорьевич, что Колька к ним присматриваться стал.

Помрачнел сразу и затаился на сына. Колька-то уже большой лоб вырос, девятнадцатый год пошел, и решил он его в общежитие при заводе спровадить. Там и к работе ближе, и свободы больше, самостоятельность закалять. Жена Евдокия сразу в слезы ударилась. Сыночек, кровинушка! Да и Колька как-то нехорошо сощурился, пришлось терпеть. А тут еще на Петра похоронка пришла. В танке сгорел, отход товарищей прикрывал. Как герой погиб. У него и до этого уже медаль за отвагу была, а тут героя дали, посмертно. Только что эта звезда, коли сына нет. Евдокия слегла. Да и Демьян Григорьевич, сам того не ожидая, сдал вдруг, если и были еще на голове чернявые пряди, то после похоронки за одну ночь выбелились, словно иней прихватил. Вроде и не жаловал он Петьку после того разговора, затмили бриллианты свет белый, сына из-за них потерял. Да-да. Если бы не страх, что сдаст, следил бы зорче, почувствовал заранее, что он, горячая голова, затевает. А так…

А вскоре в начале осени на заводе, где Петр прежде работал, запустили новую усовершенствованную продукцию, и в честь этого события из Москвы приехала важная комиссия. Руководство города на ушах, Демьяну Григорьевичу с коллегами тоже забот хватало. Сам он порядок на производстве обеспечивал, и вот тут-то и рвануло. Рвануло в прямом смысле слова, на складе готовой продукции, часов в пять утра. Он в эту ночь дома как раз ночевал. Оделся секунд за двадцать, а еще через час на объекте все начальство местное собралось, члены комиссии, к счастью, еще не прибыли, их поезд только в девять утра ждали.

В общем, о том, что дальше было, рассказывать смысла нет, а только вернулся Демьян Григорьевич вечером в свой рабочий кабинет, сел в кресло, прикрыл глаза, затуманенные бриллиантовым блеском, и умер.

Не случилось ему еще раз в Ленинград съездить. Не случилось…

12 июля 2018 г. Санкт-Петербург

Поцелуй длился долго, так долго, что к тому времени, когда он закончился, Максим успел забыть, кто он, где он и какой на дворе день. Даже забыл, весна за окном или осень. Он просто стоял и блаженно таращился на девушку перед ним, а она так же отрешенно смотрела на него, а вокруг было невероятно тихо и безмятежно. Анна, очевидно, уже ушла, а они этого даже не заметили.

Когда поцелуй закончился, Полина даже не заметила. Она пребывала в состоянии блаженной эйфории. Ее еще никто никогда так не целовал. Никто и никогда. Так. По-другому целовали. Давно когда-то, но теперь после ЭТОГО поцелуя даже вспоминать не хочется. Она тихо счастливо вздохнула и взглянула на Максима. Тот стоял, глядя на нее какими-то обалделыми глазами, словно не понимая, где он и кто перед ним. Так это что же, не мне поцелуй предназначался? — осознала Полина, чувствуя, как разочарование темной горькой тучей поднимается из самой глубины ее сердца. Что он на меня так уставился — жену свою драгоценную на моем месте ожидал увидеть?

Гордость и обида всколыхнулись в Полине и помогли собраться. Ее лицо окаменело, а глаза снова стали холодными и отстраненными.

— Я приготовила обед, мы можем идти есть, — проговорила она механическим голосом и, не дожидаясь ответа, развернулась и поспешила на кухню, чтобы не разреветься.

Максим смотрел на Полину, все еще бездумно купаясь в состоянии теплой, безмятежной радости, которое подарил ему поцелуй, когда с девушкой произошла неожиданная, почти мгновенная метаморфоза. Ее лицо побледнело, солнечные блики на нем погасли, и Полина, словно в секунду одевшись сталью, одарив его холодным бесчувственным взглядом, сообщила, что обед готов. У Максима от такой внезапной перемены даже сердце защемило. Он стоял в дверях тихой пустой спальни, не имея сил двинуться с места, потирая левую сторону груди и размышляя о том, как события последней недели подорвали его здоровье. Он стал слаб, не в меру чувствителен, сентиментален, раним, одним словом, превратился в жалкую тряпку, об которую вытирают ноги все кому не лень, начиная с бывшей жены и кончая библиотекаршей. Последней он вообще не сделал ничего плохого, за что она его так?

Как так, Максим сказать затруднялся, но обиду какую-то ощущал.

— Обиду? Да я совсем разбабился! — воскликнул раздраженно Максим, зло взглянул на себя в зеркало и дал себе слово собраться, прийти в чувство, сегодня же позвонить юристу и начать оформлять развод. А с библиотекаршей… А с библиотекаршей они по-быстренькому отыщут клад, дело уже почти сделано, и он отправит ее восвояси. А сейчас он пойдет и с аппетитом поест!

Так и сделал.

— Значит, что у нас вышло? — раскладывая перед собой книги, листок с переводом и записку, проговорил Максим. Обед благополучно закончился, библиотекарша готовила — пальчики оближешь, Максим даже злиться на нее перестал. Да, собственно, с чего ему было на нее злиться? Она ему чужой человек, помогла избавиться от Аньки, даже поцеловала, а то, что у него от этого поцелуя едва крышу не снесло, не ее вина. Она к нему чувства испытывать не обязана.

— Мы с вами перевели все отрывки, кроме латыни. Давайте посмотрим, что там? — предложил Максим, пододвигая к себе книгу.

Полина сидела напротив него с совершенно безучастным видом. Ей не было дела до чужих сокровищ, зато она была оскорблена до глубины души. Ее использовали как громоотвод, а когда стала не нужна, просто отодвинули в сторону. Как вещь.

Ее так и подмывало собрать немедленно вещички и убраться из этой квартиры восвояси. Останавливал страх быть зарубленной топором. Ирина Григорьевна при последней встрече рассказала Полине, как именно умерли родители Максима. Бр-р. Лучше уж тут отсидеться.

— Полина, найдите страницу сорок пять, — чуть громче повторил Максим, видя, что девица его совершенно не слышит.

Полина неохотно вытащила из стопки нужную книгу и пролистала страницы. Потом еще раз, тщательнее.

— А ее тут нет, — с изумлением протянула она, показывая Максиму раскрытую книгу.

— Как нет? — Максим выхватил у нее маленький томик и с недоверием уставился в книгу, на то самое место, где должна была быть сорок пятая страница. — Как же так? Кто ее вырвал? Почему? А пятьдесят четвертая?

Не оказалось в книге и ее. Кто-то аккуратно ножом для разрезания бумаги удалил из книги страницы. Разочарованию Максима не было предела.

— Что же теперь делать? Как мы сможем разгадать шараду?

Максим был так искренне огорчен, что Полина не выдержала и сказала:

— Это не штучный экземпляр, как «Советы искушенной…», наверняка, приложив некоторые усилия, можно отыскать другой экземпляр с теми же выходными данными. Книги на латыни не такая уж редкость. — Она пожала плечами, стараясь сдержать накопившееся раздражение и обиду. — К тому же вы сказали, что указания могут относиться как к одному месту, так и к разным, может, стоит проанализировать то, что у нас уже имеется, и заодно разместить в Интернете объявление, что ищем такую-то книгу.

— Точно! — обрадовался Максим. — А на каком сайте?

— А я откуда знаю?

— Ладно, — решил он, — с этим у нас еще будет время разобраться. Давайте лучше посмотрим, что мы имеем. Итак. Колокольня, белый алтарь и ангелы, несущие Грааль. Второе. Потемкин. Третье. Новый дом на холме, — перечислил Максим, положив перед собой лист с переводами. — Думаю, эти три загадки между собой не связаны, потому что рядом с памятником Екатерине нет никаких колоколен, сколько я помню. — Он вопросительно взглянул на Полину.

— Кажется, нет.

Максим кивнул.

— К тому же мне известен только один собор, причем с колокольней, который связывают с легендой о Граале.

— У нас в Петербурге? — удивленно спросила Полина.

— Неужели вы никогда не слышали? — в свою очередь удивился Максим. — Существует легенда о том, что святой Грааль укрыт в соборе Петропавловской крепости. Его изначально возводили как хранилище великой святыни.

— Что за чепуха? — недоверчиво нахмурилась Полина.

— Во-первых, я не сказал, что это факт, я сказал, что существует легенда, а во-вторых, вот ее основание. Святой Грааль иногда толкуют как святой краеугольный камень веры. Наш город назван в честь святого Петра, а имя Петр, как известно, в переводе с греческого означает «камень». «Город Святого камня». Форма Петропавловской крепости, шестиконечная звезда, символ масонов, масоном был сподвижник Петра Первого Яков Брюс. Во время своего путешествия по Европе в составе Великого посольства под именем Петра Михайлова Петр посетил Амстердам, один из главных центров масонства.

В убранстве храма можно найти множество символов тамплиеров, считавшихся хранителями святого Грааля. Храм совершенно не типичен для русского зодчества, а его купол напоминает купол собора Святого Петра в Риме. Я слышал, что в двадцатых годах в нашем городе чекистами была раскрыта тайная организация «Орден рыцарей Святого Грааля». Организация была настолько секретной, что даже всемогущее ОГПУ смогло арестовать лишь нескольких ее членов. Их зверски пытали, затем расстреляли, но они так и не признались, какое именно сокровище они столь преданно охраняют, и только из изъятых у них бумаг чекисты предположили, что это сокровище спрятано в Петропавловской крепости.

— Так мы что, будем с вами святой Грааль искать? — чуть не со смехом спросила Полина.

— Нет, конечно. Просто составитель загадки таким образом дал нам подсказку, — нетерпеливо пояснил Максим. — Итак, Потемкин и колокольня Петропавловской крепости.

— А третье место?

— Незадолго до революции мой предок построил новый дом в усадьбе под Петербургом. Кажется, старый дом для этих целей разобрали, а на его месте построили новый. В нем и пожить-то толком не успели, случилась революция.

— Что, вот так просто? Колокольня, Потемкин и дом в усадьбе? — с сомнением спросила Полина. — Да можно было просто составить карту, и дело с концом, к чему эти сложности?

— Ну, как мне кажется, не зря. Вот лично вы что усмотрели в найденной записке? Список книг и любимых стихов, не более. Не так ли? — с едва заметной иронией посмотрел на нее Максим. — Далее, чтобы разгадать загадку, необходим определенный набор книг. У каждого он имеется? Нет. Все книги на четырех разных языках, значит, прочесть их и разгадать тайну был в состоянии лишь глубоко образованный человек, в начале двадцатого века, когда не было Интернета и всеобщего среднего обязательного образования, речь могла идти только о представителе высшего сословия. И легенда о святом Граале, спрятанном в соборе крепости. Я юрист, а не историк, и подобные вещи меня не очень занимают, я услышал ее от бабушки еще в детстве. Ее мне рассказывали на правах сказки. Я думаю, бабушка прекрасно знала о сокровище. И наверняка его спрятали перед революцией, точнее, в самом ее начале, отсюда и стремление зашифровать указания так, чтобы кухаркины дети ни в жизнь его не отыскали и даже не поняли, с чем имеют дело, если случайно наткнутся на записку. По какой-то причине бабушка не говорила о нем маме с папой и нам с Машкой, а умирая, вообще предпочла, чтобы оно сгинуло навеки, подарив весь набор книг, необходимый для разгадки тайны, обычной районной библиотеке. Вопрос: почему бабушка не позволила папе достать это сокровище? Бабушка наверняка знала, что зашифровано в этой записке, и никогда не предпринимала попытки извлечь сокровище, — задумчиво рассуждал Максим. — Оно было связано с опасностью? С какой-то позорной родовой тайной? Но кому в наши дни есть дело до чужих родовых тайн? Свежие сплетни — другое дело, и бабушка это прекрасно знала. Почему же?

— А может, оно принадлежало не вам? — сосредоточенно глядя в окно, предположила Полина.

— Не нам, а кому же? — отмахнулся от ее слов Максим.

— Ваши родители привезли нам книги, упакованные в три коробки. В первой коробке русская классика, во второй — книги зарубежных авторов. А в третьей, — повернув к Максиму озаренное вдохновением лицо, проговорила Полина, — лежали: «Советы искушенной», в которой хранилась записка с шарадой, четыре тома, на которые есть ссылка в книге, и «Царствующий дом Романовых».

— И что это значит?

— Это значит, что либо это редкое бесценное издание попало туда по ошибке, либо оно было частью шарады. Подсказкой.

— Сокровища последнего царя? Сокровища семейства Николая Второго, те, что пропали в Тобольске? За которыми долгие годы охотилось ОГПУ и НКВД?! — едва сдерживая рвущиеся из груди эмоции, то ли спросил, то ли провозгласил Максим.

— А почему бы и нет? Ирина Григорьевна говорила, что среди ваших предков имелись и министры, и генералы.

— И фрейлины. Моя прапрабабка была фрейлиной последней императрицы, — кивнул Максим. — А мой прапрадед служил в Министерстве Императорского Двора при последнем императоре.

— Очевидно, после гибели царской семьи им доверили хранить эту тайну до поры до времени, возможно, до времени реставрации монархии, — предположила Полина. — Поэтому никто из ваших предков и не пытался извлечь эти сокровища, они им не принадлежали. А ваша бабушка, очевидно, рассудила, что монархия уже никогда не будет восстановлена в нашей стране, и решила похоронить эту тайну.

— Неспроста, — жестко проговорил Максим, — за ней начали охоту. Кто-то раскопал тайну императорских сокровищ и пошел по следу. И весьма успешно. Кто-то очень неглупый. Только кто и как смог докопаться до нашей семьи спустя столько лет? И как бабушка узнала о том, что кто-то вышел на след? И почему отцу не сказала? — Полинина догадка неожиданно породила целый сонм вопросов.

— И что же мы будем делать?

— Пока не знаю, — потирая лоб, проговорил Максим. — Я не ожидал такого поворота и, признаться, не представляю, с чего начать. Почему бабушка никогда никому из нас не рассказывала о тайне царских сокровищ? Но при этом учила разгадывать шарады, чтобы мы могли расшифровать записку с указанием тайника. И кто и как мог пронюхать об этой тайне?

— Может, это кто-то из ваших родственников? — робко предположила Полина. — У вас есть родственники кроме сестры?

— Да, но я сомневаюсь, что кто-то из них мог пойти на такой шаг, — продолжая тереть лоб, произнес Максим. — Это честные люди, вполне благополучные, не представляю, что бы могло толкнуть их на подобное преступление.

— Но кто бы еще мог узнать о благополучно столько лет хранимой в вашей семье тайне?

— Не знаю. Но думаю, что первым делом нам стоит навестить тайники и достать спрятанные там… То, что там спрятано. Я предполагаю, что это карта. И первым делом мы навестим Светлейшего князя Потемкина-Таврического, — решительно проговорил Максим.

— Что?

— Навестим памятник. Давайте взглянем на него вблизи, давненько я там не был. — И Максим сделал запрос в айфоне. — Вот. Памятник похож на колокол. Залезть туда будет непросто. Вообще непонятно, как это возможно.

— Залезть? Вы с ума сошли, залезть на памятник? — ужаснулась Полина. — В двух шагах от Невского проспекта! Нас арестуют! Белые ночи! По улицам ходят толпы народа! Полиция! Вы что, спятили? — разволновалась она.

— Взгляните, — не слыша ее, возбужденно проговорил Максим. — В руках у Светлейшего подзорная труба! Идеальное место, чтобы спрятать бумаги. Видите, она похожа на маленький тубус. Если отвинтить крышку с какого-нибудь края, то…

— Максим, очнитесь, вы меня слышите? — грубо перебила его Полина. — Какой тубус? Откуда в памятнике тубусы? Вас полиция заберет за вандализм!

— Чушь и глупость, — отмахнулся Максим. — Я уже все продумал. У нас на Петроградской стороне есть магазин рабочей одежды. Обряжусь работником коммунальных служб и почищу памятник от голубиного помета. Вот только как туда забраться?

— Послушайте, — отчаявшись отговорить его, воскликнула Полина, — может, стоит начать с нового дома на холме? Деревенская глушь, тишина, поковыряемся в старой балке, никто нас не заметит.

— Не все так просто, — продолжая изучать памятник, ответил Максим. — Никто из нас никогда туда не ездил. Что делается на месте усадьбы, неизвестно. Была война, коллективизация, перестройка. Дом мог сгореть, разрушиться, как многие усадьбы в области, или в нем может находиться клуб, санаторий, коровник, да мало ли что. В этом случае поковыряться в балке будет проблематично. Лучше уж Потемкин. На крайний случай колокольня Петропавловского собора. Ах да, Полина, предупредите, пожалуйста, Ирину Григорьевну, чтобы не приезжала, а мне нужно подготовиться.

Полина безнадежно вздохнула. Ну и пусть, в конце концов, это его дело. Хочет лезть, пусть лезет. Она постоит в сторонке. Если что, они не знакомы.

— Ну, ребята, какие успехи? — бодро, почти весело спросил майор, едва Никита с Денисом уселись перед ним за стол.

— Да есть кое-что, — сдерживая удовольствие, в тон ему ответил Никита.

Денис лишь молча насупился. Ему хвастаться было нечем.

— Ну, что ж, слушаем вас, Никита, — правильно разобравшись в обстановке, предложил Станислав Дмитриевич.

— Я сегодня объехал всех родственников Болотниковой, ничего интересного не выяснил, ни о сокровищах, ни о кровной вражде родственники ничего не знают. Но! — Тут Никита сделал эффектную паузу. — Я смог разыскать лучшую подругу Аглаи Игоревны. Некую Зенцову Лидию Георгиевну. — Майор Авдеев одобрительно кивнул. — Так вот. Незадолго до своей смерти Болотникова приезжала к ней и жаловалась, что очень тревожится за своих. Подруга спросила, может, у зятя на работе неприятности, но Аглая отчего-то стала вспоминать свою бабку, которая покончила с собой, когда ее второго мужа ЧК арестовала, — боялась, что если ее саму арестуют, потянется ниточка к детям и внукам, и не стала дожидаться, то ли отравилась, то ли застрелилась. В общем, покончила с собой и спасла семью. И вот Аглая Игоревна ее вспоминала и говорила, что иногда для спасения семьи нужны жертвы. Или что-то в этом роде.

— Любопытно, — потирая подбородок, проговорил майор. — Любопытно, что она не поделилась своими опасениями с родными. Да и про сокровище никому из родных не рассказала. Почему?

— О каком сокровище? Нет же никакого сокровища, — заерзал Никита, — я всех родных опросил.

— В том-то и дело, что есть. И Максим Панов о нем узнал. Вычислил, можно сказать, и теперь наверняка захочет его извлечь из тайника. А убийцы его родных наверняка будут следить за ним, чтобы вовремя отобрать. И вполне возможно, попытаются его убить.

— Так что же мы сидим? На нас же еще один труп повесят! — заволновался Денис Рюмин.

— Вот и я говорю: что же мы сидим? — с неуместной веселостью заметил майор. — У вас все, Никита?

— Так точно.

— Тогда послушаем вас, Денис. Что удалось узнать о гражданке Севрюгиной Ирине Григорьевне?

— Живет одна в трехкомнатной квартире, с мужем давно в разводе. Имеет замужнюю дочь и внучку. Никаких сплетен, никаких особых фактов в ее биографии раскопать не удалось. Единственная странность: вы говорили, что ее сократили в фирме, где она работала до Пановых, а директор этой фирмы, точнее, колбасной фабрики, сказал, что она уволилась сама, и очень сожалел, потому как Севрюгина была крутым специалистом. Изобретала рецепты колбас без единого грамма мяса.

— Это как — без мяса? — не сдержался Никита.

— А вот так, — усмехнулся Денис. — Исключительно химический продукт, от натурального не отличишь, и по документам все в порядке. Я специально по пути в комитет зашел в супермаркет, отыскал их колбасу. — Денис наклонился и извлек из стоящей на полу сумки полпалки сервелата. — Вот. На вид обычная колбаса, запах тоже типичный, только мяса в ней нет. Хочешь попробовать? — любезно протянул он ее Никите. — Ни в жизнь не догадаешься, из чего слеплено.

— А из чего? — опасливо спросил Никита.

— Понятия не имею. Директор сказал, секрет фирмы. Но рецептура согласована, ТО на нее имеются.

— Любопытно, — беря в руки колбасу и осторожно принюхиваясь, заметил майор. — Значит, Севрюгина уволилась сама? Очень интересно. А что касается колбасы, то гораздо здоровее есть мясо. Домашние котлеты, отбивные, антрекоты и бефстроганов, — наставительно заметил Станислав Дмитриевич. — Ну, а как этот факт объясняет сама Севрюгина? Я имею в виду увольнение.

— А я ее не спрашивал. Я поговорил с дочерью. Та тоже в курсе, что мать уволилась сама. Но дочь сказала, что Севрюгиной надоело вставать ни свет ни заря, ездить на работу через весь город. А у Пановых и график рабочий удобный, и денег не меньше. Но сама Ирина Григорьевна мне сказала, что теперь, после смерти Пановых, больше не хочет в домработницы наниматься, хочет снова по специальности устроиться.

— Вот как?

— Ах, да. Чуть не забыл, у Севрюгиной сейчас племянник гостит, из Тюмени приехал. Сам я его не видел. Это все.

— Ну что же, Денис, очень хорошо, — неожиданно похвалил Рюмина майор, от чего у Дениса даже глаза округлились, да и на лице Никиты выразилось недоуменное разочарование. Что могло быть хорошего в этих убогих фактах? Чем добытые Денисом сведения могли помочь в расследовании? Но майор на реакцию своих подчиненных внимания не обратил.

— Наличие племянника делает ситуацию еще более интересной, — проговорил Станислав Дмитриевич.

— Это каким же образом? — наклонился к майору Денис.

— Думаю, что с уверенностью могу утверждать, что у нас с вами, господа сыщики, выстроились две вполне полноценные версии и нарисовались два подозреваемых. Единственное, что осталось установить, действовали они сообща или каждый самостоятельно. И если самостоятельно, то кто же из них убил Пановых? Не понимаете? — взглянув весело на лейтенантов, спросил майор. — Кто лучше других знал подробности семейной жизни Пановых? Исключая близких родственников вроде сына?

— Домработница?

— Да. И в последнее время еще и водитель Панова Павел Барышников. Сегодня я выяснил, что Павлу Барышникову удалось свести своего шефа с сестрой, и у тех даже завязался роман. Барышников надеялся, что сестра сумеет развести Панова с женой и выйти за него замуж. Барышников неправильно оценил ситуацию, стал слишком развязан, нагл и беспардонен как с самим Пановым, так и с его окружением, за что получил отставку. Точнее, отставку получили оба, и Барышников, и его сестра. После этого Барышников, судя по всему, пытался шантажировать Панова, грозил все рассказать его жене, и возможно, имел какие-то видеоматериалы. Но на Панова его угрозы впечатления не произвели, и тогда…

— Барышников решил отомстить Панову?

— Пока что это мое предположение, но оно подкрепляется наличием у Елизаветы Пановой верного поклонника, по совместительству приятеля Павла Барышникова, который также был в курсе аферы, и вероятно, также надеялся с этого поиметь определенную финансовую выгоду.

— А откуда вы знаете, что он был в курсе? — полюбопытствовал Денис.

— Поведала лучшая подруга Елизаветы Барышниковой. Девушка охотно делилась с ней планами на будущее. И когда Панов ее уже бросил, говорила подруге, что Павел заставит его раскошелиться. Что касается участия Василькова, я приятель Елизаветы Барышниковой, в деле, это пока что мое личное предположение.

— Так надо бы его допросить, — предложил Денис, он вообще вел себя с начальством свободно, в отличие от трусоватого и предпочитающего отмалчиваться в сторонке Никиты Грязнова.

— Именно. И Барышников, и Васильков, и барышня — все трое дожидаются допроса, — скупо улыбнулся майор.

— Значит, это они убили Панова из мести? — уточнил Никита.

— Мотивов может быть несколько. И один другому не противоречит. Секретарша Панова рассказывала, что Барышников очень активно пытался втереться в доверие к окружению Панова. Думаю, так же он вел себя и в его семье, и с домработницей. Он мог что-то увидеть или подслушать, что дало ему повод думать о том, что семья Пановых знает тайну старинных сокровищ или прячет их. И вполне возможно, потеряв надежду выдать сестру замуж за Панова, решил поживиться, раздобыв сокровища. Барышников имел доступ в подъезд, мог легко заменить замок на двери чердака, ему могли открыть двери хозяева квартиры, или он мог заранее раздобыть ключи от квартиры Пановых. Сделать заранее слепок и изготовить свой комплект. Или попросту украсть комплект Арины Пановой.

— Да, выходит, попался голубчик! — обрадовался Денис, но тут же спохватился. — Но вы говорили о двух версиях и двух подозреваемых, — напомнил он майору.

— А разве вторая версия не очевидна? — приподнял брови майор.

И оба лейтенанта, тотчас же нахмурив брови, дружно приступили к стимулированию мыслительного процесса посредством почесывания макушки, мощения носа и усердного пыхтения.

— Вы меня огорчаете, — сухо заметил майор. — Кто еще имел свободный доступ в квартиру Пановых, имел возможность беспрепятственно поменять замок на чердаке и знал практически обо всем, что творится в доме, пользовался определенным доверием хозяев?

— Домработница! — первым выкрикнул Никита и, довольный собственной расторопностью, только что язык не показал Денису.

— Именно. Но сама она не могла зарубить топором бывших хозяев. Во-первых, у нее есть алиби, а во-вторых, как показала экспертиза, нанести удар такой силы мог только крепкий, сильный мужчина, женщина бы не справилась. Барышников и Васильков условиям отвечают, и я предположил, что домработница могла вступить в преступный сговор с водителем и его приятелем. К тому же я считаю, что сам Барышников с таким делом не справился бы, умишка маловато. Был у него руководитель.

— Кто? — нетерпеливо спросил Денис.

— Севрюгина, разумеется. Уж если кто-то и был в курсе всех тайн семейства Пановых, так это она. И кстати, знаете, что меня с самого начала смущало в этом деле?

— Что?

— Полиэтилен. Зачем он был нужен, если убийцы не планировали упаковывать в него трупы?

— Чтобы пол кровью не запачкать, — пожал плечами Никита.

— Согласен. Но с чего бы им беспокоиться о чистоте пола? Какой в этом смысл?

— Гениально! — воскликнул Денис Рюмин. — Это Севрюгина им велела взять полиэтилен, чтобы ей потом было легче полы отмывать!

— Точно, — кивнул майор. — А еще у нее имелся комплект ключей от квартиры. Она одолжила их убийцам, которые после операции просто-напросто вернули их ей. И этими же ключами она утром открыла квартиру Пановых, еще и небось протерла на всякий случай дверные ручки и прочие поверхности, чтобы отпечатков не осталось, а потом вызвала полицию и уселась на кухне слезы лить. Она же, кстати, поменяла замок на чердачной двери. Что проще? — проговорил Станислав Дмитриевич. — Сама зарубить топором Пановых она бы не смогла. И пытать, думаю, тоже, к тому же у нее алиби. А вот водитель Барышников идеально подходит на роль исполнителя. Но если в деле имеется племянник из Тюмени — жаль, что вы его не видели, Денис, — то в этом случае можно предположить, что домработница действовала самостоятельно, независимо от Барышникова.

— То есть вместе с племянником? А как же ее алиби? — с сомнением спросил Денис.

— А так. Сама она сидела у дочери, а племянник орудовал в квартире Пановых. К тому же помимо племянника у Севрюгиной имеется еще и зять, как сообщил Денис, дальнобойщик. Его алиби мы не проверяли, и внешние данные его нам также неизвестны, но, тем не менее, эта версия мне кажется не менее перспективной. Если главным мотивом убийства была охота за сокровищами, Севрюгиной было выгоднее привлечь родственников, чтобы не делиться с чужаками. Она сама говорила, что покойная Аглая Игоревна Болотникова любила с ней поболтать, выпить чаю и, возможно, во время таких посиделок случайно проговорилась о семейных сокровищах, ведь указания на место, где они скрыты, Максим Панов нашел именно среди вещей своей бабушки.

— Так они существуют? Реально существуют? — не сдержался Никита, и глаза его жадно сверкнули.

— Реально нашел? — одновременно с ним воскликнул Денис.

— Сокровища пока нет, но указания — да, — спокойно заметил майор, насмешливо глядя на озабоченные лица подчиненных. — Желаете принять участие в изъятии?

— Я? — мгновенно покраснел Никита, словно был пойман на чем-то сомнительном. — Нет, я просто так. Нет.

— А я бы не отказался, — честно заявил Денис. — Только вряд ли пригласят.

— Именно, — согласился майор, — а потому перейдем к допросу Барышникова и компании. А вас, Денис, я попрошу прямо сейчас раздобыть фото зятя Севрюгиной, выяснить, имеется ли у него алиби на время убийства Пановых, заодно выясните, как выглядит племянник Севрюгиной, сколько ему лет, чем занимается, как давно гостит у тетки. Только постарайтесь не спугнуть эту компанию, действуйте осторожно.

Денис кивнул и поспешил из кабинета. Конечно, ему не очень хотелось тащиться на ночь глядя к Севрюгиной и ее дочери, а хотелось поучаствовать в допросе Барышниковых. Но с другой стороны, майор для такого ответственного и тонкого поручения выбрал его, а не Никиту, а значит, ценит его больше, считает умнее, ответственнее. Это Денису было лестно, и подвести майора он никак не мог.

12 июня 2018 г. Санкт-Петербург

— Ольга Анатольевна, простите ради бога, это опять я, — состроив жалобную мину, повинился Денис.

— Вы что, с ума сошли, каждые три часа приезжать? Меня что, в убийстве подозревают? — раздраженно спросила дочь Ирины Григорьевны, не желая впускать Дениса в квартиру. — У меня дети только что заснули, муж скоро с работы вернется. А тут вас еще не хватало!

— Ой, простите дурака! — хлопая простодушно глазами, извинился Денис. — Такая глупость! Приехал в управление, а там начальство шурует с проверкой: «Где у вас протоколы беседы со свидетелями? Почему вы их в комитет не вызываете?» Да кому же охота время тратить по комитетам ездить? Правильно?

— Правильно, — сухо подтвердила Ольга, но лицо ее при этом изменилось и из злобного стало настороженным.

— Вот. И я так думаю. А потому помчался к вам, чтобы вас с мужем в комитет вызывать не пришлось. Если мы сейчас бумаги подчистим, они вас дергать по пустякам не будут, — бормотал себе под нос Денис, шаря по карманам. — Ах, да. Вот, — достал он блокнот. — Так. Значит, данные вашего мужа, ну, фамилия там, отчество, возраст и место работы, и где он был в ночь с шестого на седьмое. А то начальство орет, что мы халатно к делу относимся. Второстепенных свидетелей не опрашиваем.

— А он-то какое отношение имеет к Пановым? Он их в глаза не видел! — возмутилась Ольга Анатольевна.

— Вот поэтому мы его и не беспокоили, потому что никакого. Но у начальства свой подход. Не спи, не ешь, опроси полгорода, — сердито проворчал Денис. — Продиктуйте, пожалуйста, данные его паспорта, есть они у вас?

— Бред какой-то, честное слово! — дернув плечами, заметила Ольга, но за паспортом пошла.

Николаенко Семен Геннадьевич — радостно записал Денис, разглядывая изображенное на фото в паспорте худое лицо севрюгинского зятя.

— Что ж он у вас худой такой, не кормите? — наигранно шутливо спросил Денис.

— Как бы не так. Ест за троих, только все не в коня корм, — усмехнулась Ольга.

— Гм. Так, а где был Семен Геннадьевич с шестого на седьмое?

— В рейсе. Хорошо, рейс был короткий, к обеду уже дома был.

— Ясно. И место работы, пожалуйста.

— ООО «ВсеперевезеМ». Одним словом пишется, — нетерпеливо притоптывая ногой, диктовала Ольга.

— Оригинально, — строча в блокноте, пробормотал Денис. — Слушайте, Ольга! Может, выручите, чтобы мне к маме вашей не тащиться, устал я от этой беготни за день, голодный как собака и домой жуть как охота.

— А что такое?

— У вашей мамы сейчас племянник живет, продиктуйте его данные, ну без номера паспорта, разумеется. Но хоть что помните, адрес там, год рождения. Авось начальство отцепится.

— И его данные? Они что там у вас, с ума посходили?

— Начальству в суть работы вникать неохота, а придраться надо. Вот они бумажки взад-вперед и перекладывают, — пожаловался Денис. — Когда уж тут преступления раскрывать. Ну что, выручите?

— Ладно. Только давайте уже побыстрее, мне еще ужин готовить. — Денис расплылся в радостной благодарной улыбке. — Тушин Андрей Петрович, девяностого года рождения. Проживает в городе Тюмень, Пятый Степной переулок, дом, кажется, десятый. Квартиру не помню. Сейчас не работает, сократили, а раньше на каком-то комбинате работал, — усиленно морщась, вспоминала Ольга.

— А он вам, значит, двоюродным братом по матери приходится? — между прочим поинтересовался Денис.

— Ну да. У меня мама сама из Тюмени.

— Да вы что? Повезло вам, что в Питере родились. В Тюмени, наверное, и лета толком не бывает?

— Я там, если честно, и не была никогда, — призналась Ольга. — Далеко и добираться дорого.

— Ну да. Да и место не курортное, — поддакнул Денис.

— Точно. Лучше уж за эти деньги на море съездить.

— Родственник ваш, наверное, тоже обратно не спешит?

— Вообще-то да. Мама говорила, что Андрей сейчас работу ищет, хочет у нас остаться.

— Его можно понять. Он, наверное, здоровый, как все сибиряки, найдет что-нибудь. В инкассацию может пойти или в охрану.

— Ну да. Андрей здоровый, как шкаф, я ему тоже советовала попробовать в охрану устроиться.

— Ну, спасибо вам, что помогли, надеюсь, больше не побеспокою, — приложив руку к сердцу, поблагодарил Денис.

— Станислав Дмитриевич, это Рюмин, — отойдя подальше от Ольгиного подъезда, набрал номер майора Денис. — Зять Севрюгиной в ночь убийства был в рейсе. Сейчас еду в компанию проверять его алиби. А племянник Севрюгиной, по свидетельству ее дочери, здоровенный детина размером со шкаф. Я вам сейчас его данные скину, какие раздобыть сумел, пусть ребята по нашим каналам пробьют.

— Отлично, Денис. Пишу.

Продиктовав майору все, что выяснил у Ольги, Денис поспешил в офис компании «ВсеперевезеМ».

Павла Барышникова майор видел впервые, и тип этот ему сразу же не понравился. Его приятные дружелюбные манеры выглядели так, словно их натянули на него, как тесный костюм. Из Павла Андреевича так и лезли природные хамство и грубость. Разглядывая подозреваемого, Станислав Дмитриевич с сочувствием вспоминал секретаршу Панова Дашу. Терпеть навязчивость такого типа, как Барышников, занятие крайне неприятное.

— Присаживайтесь, Павел Андреевич. Майор Авдеев, Станислав Дмитриевич. Я занимаюсь расследованием обстоятельств смерти супругов Пановых.

— Да, я слышал. Ужас что такое! — со скорбным лицом, полным трагизма голосом проговорил Барышников.

Переигрывает, отметил про себя майор.

— Расскажите, пожалуйста, о ваших отношениях с покойным Пановым.

— Ну, у нас с Сергеем Борисовичем были прекрасные отношения. Он был человеком очень культурным, вежливым, к сотрудникам не придирался. Если у меня случались какие-то обстоятельства, всегда шел навстречу.

— А какие, например, у вас случались обстоятельства? — мягко поинтересовался майор.

— Да всякие бывали. Ну, болел там, например, или вот когда Пановых убили, я как раз накануне отпросился, приятель ко мне армейский приехал в гости из Астрахани. Давно с ним не виделись, встречу надо было отметить, я Панову все объяснил, что с утра выйти не смогу, он не рассердился, сказал, сам до работы доберется.

— Значит, седьмого утром вы за шефом не заезжали?

— Нет. Я же уже объяснял вашим сотрудникам, да и вам вот, — с простодушной улыбкой пояснил Барышников.

— Ну, хорошо. А какие отношения связывали вашу сестру Елизавету Барышникову с Сергеем Борисовичем Пановым?

— Сестру? — переспросил Барышников, пытаясь стремительно решить, какая именно линия поведения будет верной, и мыслительный процесс как на экране отпечатывался на его лице. — Ну, они были знакомы. Сергей Борисович даже пробовал ухаживать за ней. Но у Елизаветы жених есть, поэтому она ему отказала. Больше они не встречались, — солидно, изображая порядочного мещанина из какой-то бездарной пьесы, проговорил Барышников, наслаждаясь собственной благопристойностью.

— Ах вот как? А мне рассказывали, что вы специально свели сестру с Пановым, всячески поощряли их роман и даже рассчитывали развести Панова с женой и выдать за него собственную сестру, а когда план не выгорел, пытались шантажировать. Требовали денег, угрожали. Но натолкнулись на жесткий отпор и были даже уволены.

— Это что за хрень? — возмущенно воскликнул Барышников, но тут же спохватившись, снова попытался натянуть на себя личину добропорядочности. — Это клевета и происки завистников! Ничего подобного не было. Это вранье от начала и до конца!

— Вот как? Получается, ваша сестра вас оклеветала? — огорченно уточнил майор.

— Сестра? — Барышников был сражен наповал.

— Именно. Она не просто рассказывала о ваших планах, она хвасталась направо и налево ловкостью, с какой вы заманили Панова в ловушку, и что теперь, когда он отказался жениться на Елизавете Андреевне, вы непременно припрете его к стене и вытрясете из него немерено денег.

— Курва болтливая! — сорвался Барышников, но снова спохватился. — Извините. Вырвалось. Вечно она со своими розыгрышами, наболтает глупостей, а люди верят.

— Ну, в данном случае речь идет явно не о розыгрыше. Ее слова подтверждают и секретарша Панова, и начальник транспортного отдела, и подруга вашей сестры… — Майору очень хотелось добавить в этот список домработницу Пановых, но он слишком мало знал об отношениях Барышникова с Севрюгиной и не хотел спугнуть обоих.

— Секретарша? — хмыкнул Барышников. — Ну, нашли кого слушать. Да весь офис знает, что она была влюблена в Панова как кошка, а когда он за Лизкой начал ухаживать, от ревности чуть не повесилась!

— Да что вы? А по моим сведениям, у Панова регулярно случались романы, и его секретарша неизменно поддерживала с девушками ровные, доброжелательные отношения, так же как и с самим Пановым. И кстати сказать, хоть Панов и любил завести роман на стороне, он неизменно возвращался к жене и всегда честно предупреждал своих дам о том, что ничего серьезного у них быть не может. Думаю, предупредил и вашу сестру. Но вы, Барышников, переоценили собственные силы, решив, что сможете примитивным шантажом заставить Панова развестись с женой и жениться на вашей сестре, а когда этот номер не вышел, стали требовать денег. Компенсацию за моральный ущерб. Но и тут у вас ничего не выгорело. Панов был не из тех людей, которые поддаются на столь примитивное давление. Он уволил вас, причем сделал это без всякого скандала, и пригрозил, что если вы не одумаетесь, вами займется служба безопасности.

Барышников слушал рассказ майора, сцепив зубы и очевидно с трудом удерживая себя в руках. Каким бы мерзавцем он ни был, но в выдержке и хладнокровии ему было не отказать.

— Чушь и враки, — глядя в глаза майору, проговорил Барышников. Очевидно, что все переговоры с Пановым он предусмотрительно вел без свидетелей.

— Да нет. Не враки, — покачал головой майор, понимая, что доказать эту часть обвинений возможности он не имеет. — Но меня сейчас интересуют не ваши разборки с Пановым, а их продолжение.

Барышников смотрел на майора, выставив вперед подбородок.

— Не было никакого продолжения. После его расставания с Елизаветой нам было неудобно работать вместе, и я попросил меня перевести. Он согласился, но просил подождать пару дней, пока другой водитель не выйдет из отпуска. Я обещал подождать.

— А по моим сведениям, на вашем переводе настаивал Панов.

— Я попросил его о переводе. Он дал распоряжение начальнику отдела перевести меня. И все. И больше ничего не было.

— Не было, тогда зачем вы приехали к Панову в ночь убийства, да еще и Василькова с собой прихватили? — Это был чистой воды блеф.

Сейчас, во время допроса, четверо сотрудников отдела по приказу майора искали свидетелей, видевших Василькова или Барышникова в вечер и ночь убийства возле дома Пановых или выходящих из собственных квартир, садящихся в машину, вообще видевших их вместе в тот вечер. Но никакой точной информации майор пока не имел. А время шло, и, поддавшись минутному импульсу, он сказал то, что сказал.

— С кем? К Пановым? Когда? — По тому, как побледнел Барышников, как заметался его взгляд, майор понял, что попал в точку.

— Не отпирайтесь, Барышников, у нас есть свидетели, да и Васильков сейчас в соседней комнате пишет признательные показания, — стараясь сдержать облегчение, проговорил майор.

— Вранье! — выплюнул в лицо майору Барышников. — Вранье! Ничего Егор не пишет!

— Ошибаетесь. Сегодня днем я лично навестил вашу сестру, там же находился и ее приятель, у нас был долгий доверительный разговор, — чуть иронично пояснил майор. — И теперь они оба излагают собственные версии случившегося в соседних кабинетах.

— Да нечего излагать, ясно? Нечего! — завертелся на стуле Барышников, и его грубоватое лицо обрело наконец-то свое природное выражение, довольно неприятное, надо признать. — Не были мы у Пановых! Не были. Хотели поехать поскандалить, жене его вывалить, как он с Лизкой развлекался, чтобы жизнь подпортить сытой твари! Только дома у них никого не было, ясно?

— Что значит не было? В каком часу вы приехали к Пановым?

— Не помню, около часа ночи. Васька — сослуживец мой бывший — напился как свинья и заснул, а мне так тошно стало, что я Егору позвонил и говорю — поехали, мол, к Панову бабла потребуем.

— И что было дальше?

— Дальше? Прикатили, в подъезд сами вошли, у меня ключи остались. Консьержа у них не было, ему как раз два дня как морду набили. Ну, поднялись, стали в дверь звонить, не открывают, я от злости раза два ногой по двери врезал, да потом меня Егор уволок. Побоялся, что соседи полицию вызовут, если шум услышат. Ну, мы и отвалили. Не было их, ясно? — Голос Барышникова вибрировал от переживаний. — А когда я домой вернулся, Васька все еще спал, телик орал, так что когда меня на следующий день про убийство спрашивали, я сказал, что вместе с ним дома спал. Не трогал я его, ясно? Не трогал! Что я, псих какой? Мне деньги были нужны, а какой с покойника доход, да и психом надо быть, чтобы так подставиться, — нервно выкрикивал он, глядя на майора полными жалкого ужаса глазами. Жалел, что сорвался, но остановиться уже не мог. — А Лизка дура тупая, говорил ей, чтобы не ложилась под него, чтобы тянула подольше, чтобы привязать к себе. А она, шалава, за дешевый веник, ресторан и браслетик с потрохами продалась! Дура тупая! Да он к ней через неделю интерес потерял. Хоть бы забеременела, корова, так и этого не сообразила!

Слушать Барышникова было отвратительно, но приходилось. В таком состоянии, когда все тормозящие центры отказали, из парня можно было выудить все что угодно.

— Значит, Ирина Григорьевна — домработница — не знала, что вы к Барышникову поедете?

— Ирина? А она здесь при чем? — остановился удивленный Барышников. Да майор, собственно, уже и сам понимал, что ни при чем.

— Значит, о сокровищах вы ничего не знали? — Лицо Барышникова так красноречиво вытянулось, что майору все стало окончательно ясно.

— Сокровищах? Это у Пановых, что ли, сокровища? Ирина о каких-то сокровищах разнюхала? Вот сука хитрая! Я ее сразу раскусил, тварь! Такая лиса, чуть зад хозяйке не полировала. А у самой глазюки жадные, злющие, пронырливые. Значит, это она их порешила, тварь, а на меня спихнуть хотела? — Последнее предположение Барышникова было, мягко говоря, не логично, учитывая, что о своей выходке с поездкой к Пановым он Севрюгиной не сообщал, но майор ему на промашки указывать не собирался. — А что за сокровища? Старинные? Много? Козел я, надо было не с Лизкой связываться, а с Пановыми закорешиться! — запоздало сокрушался Барышников, но майор к нему интерес уже потерял.

Истории, изложенные Елизаветой Барышниковой и Егором Васильковым, полностью версию водителя подтвердили, внеся в нее незначительные дополнения. Теперь майор с нетерпением ждал информации от Дениса.

Отговорить Максима от безумного предприятия Полине так и не удалось, а бросить его не позволяла совесть. Ладно, утешала она себя, отсижусь в машине. Не тут-то было.

— Та-ак, — припарковав машину возле Екатерининского сада, бодро потер руки Максим. В отличие от Полины он был весел и нездорово возбужден. — Надевайте поверх джинсов эти штаны на лямках и куртку. Вот вам планшет, будете надзирать за мной.

— Что делать? — пряча руки за спину, переспросила Полина.

— Стоять на шухере, изображая начальство, — пояснил Максим. — Я полезу на памятник с ведром и щеткой, а вы будете стоять внизу с этим планшетом и строго следить, чтобы я не халтурил и тщательно счищал голубиный помет с памятника.

— Вы это всерьез? Да кто поверит в эту чушь? Полиция сразу же потребует документы! — отбрасывая от себя комбинезон, не согласилась Полина. — Нет. Я сразу предупреждала, что это дурацкая затея и добром она не кончится.

— Да успокойтесь вы, я юрист и лучше вас знаю, что как может закончиться, — весело отмахнулся от нее Максим. — Вот вам документы «Общества защиты памятников» и согласование на очистку этого конкретного памятника с членами общества.

— Откуда у вас это? Вы мне не говорили, что у вас есть согласие, — с интересом взяла бумаги Полина.

— Я их только что сляпал на компе, перед тем как из дома выезжать, — переобуваясь в спортивные ботинки, пояснил Максим.

— Вы точно с ума сошли! А печати?

Взглянув в Полинино перепуганное лицо, Максим решил не травмировать ее подлинными деталями и, сменив тон, серьезно заверил:

— Полина, я пошутил. Мой приятель — председатель этого общества. Я попросил его помочь, вот он и закинул мне в почтовый ящик эти документы, подняться наверх, в квартиру, у него не было времени.

Полина недоверчиво взглянула в ясные глаза вруна, но, кажется, успокоилась.

— Ладно, — согласилась она после минутного колебания. — Но если нас посадят, будете сами мне адвоката оплачивать.

— Согласен. Одевайтесь.

— А как вы туда заберетесь? Тут все такое пологое и скользкое, — задрав голову, с ужасом смотрела на памятник Полина.

— Не волнуйтесь. Я в молодости скалолазаньем занимался и сейчас иногда тренируюсь. Как-нибудь вскарабкаюсь, — надевая какие-то ремни, успокоил ее Максим. — Вы только ведите себя спокойно и не кричите.

И Максим полез. По Невскому проспекту неспешно текла толпа гуляющих, в саду на лавочках устроились несколько парочек и веселая компания. Вокруг было светло, ясно, как днем. Мимо проезжали машины, и Полина каждый раз болезненно вздрагивала: а вдруг патрульная? Происходящее казалось ей дурным сном.

А вот Максим, не обращая внимания на окружающее, преспокойно лез на памятник, за спиной у него болталось ведро со щеткой. Пока Полина крутила по сторонам головой, он сумел зацепить за что-то наверху веревку и теперь преспокойно карабкался наверх.

Сумасшедший! И зачем она с ним связалась? Этот сердитый, сугубо прикладной вопрос неожиданно вызвал неуместные воспоминания о поцелуе. И Полина почувствовала, как щеки ее вспыхнули и сердце заколотилось. И чтобы привести себя в чувство, она была вынуждена тихо и зло себе прошипеть:

— Ну, уж точно не из-за этого! — Пока Полина отгоняла неуместные воспоминания, Максим благополучно достиг цели, а полиция так и не появилась. — Ну как? — подойдя вплотную к памятнику, громким шепотом спросила она у своего компаньона. А кстати, если они компаньоны, ей должна полагаться доля сокровищ! Как только он спустится, надо будет сразу же ее потребовать или пригрозить сдать его в полицию!

— Тише, — шикнул на нее Максим, пристраиваясь у Светлейшего князя на коленях. — Следите за обстановкой.

— Ой!

— Что ой? Полиция? — встревоженно завертел головой Максим.

— Да нет. Звонок телефонный, и кажется, это тот полицейский, который мне сегодня утром звонил, вы еще отвечать не велели.

— Блин. Прямо как чувствует, когда звонить! Сбросьте вызов и вообще уберите звук у телефона, он меня нервирует. — И Максим, успокоившись, принялся обследовать статую князя Потемкина.

— Максим, он опять звонит!

— Наплевать, — пропыхтел Максим. — Не отвечайте. И не мешайте.

А через минуту, отцепив страховку, он уже спрыгнул с постамента. И хватив Полину за руку, потащил к машине.

— Нашли?

— Да.

— Ой, кажется эсэмэска, — доставая телефон, пискнула Полина. — Это опять он.

— Да что ж ему нужно, ночь-полночь? — запрыгивая в машину, проворчал Максим. — Ну, прочитайте уже! — Теперь он был нервным, дерганым, то ли от пережитого напряжения, то ли из-за майора.

— Максим, он пишет, что за нами охотятся убийцы, чтобы мы были осторожны и немедленно связались с ним и сообщили, где находимся, — полными ужаса глазами смотрела на экран Полина.

— Убийцы? — скептически проговорил Максим. — Думаю, он просто пронюхал про сокровища, уж не знаю как.

Договорить Максиму не удалось. Двери машины бесшумно распахнулись, и в салон втиснулся незнакомый здоровяк, впечатав Максима в его спутницу, но ненадолго. Другой здоровяк так же молча выдернул Полину из салона машины и запихнул ее на заднее сиденье.

От этого тихого насилия у Полины кровь застыла в жилах, она даже пискнуть не могла от охватившего ее ужаса. Максим пришел в себя быстрее.

— Кто вы такие что вам надо? — возмущенно воскликнул он и тут же почувствовал уткнувшийся ему в ребра ствол.

— Цыц. Не будете вякать — еще поживете, — грубо велел тот, что втиснулся за руль.

— Что вам от нас надо? — строгим, ничуть не испуганным голосом спросил Максим, хотя ощущение оружия на собственных ребрах было ему и в новинку, но его организм в стрессовых ситуациях всегда отключал ненужные эмоции, оставляя работать только холодный разум, а тот подсказывал, что в двух шагах от Невского проспекта их убивать не будут. Значит, сейчас бояться нечего.

— Я тебе это расскажу чуть попозже, — усмехнулся сидевший рядом мужик. — Мобилу давай, и ты, курица, тоже. — И повернул ключ зажигания.

1957 г. Ленинград

Аглая, по-девчоночьи размахивая стареньким парусиновым портфелем отца, который чудом уцелел в блокаду, выскочила из прохлады сводчатого вестибюля Восточного факультета на залитую майским солнцем набережную и зажмурилась от яркого слепящего света. Вдохнула свежий запах воды, приоткрыв один глаз, взглянула на сверкающую гладь Невы, на сияющий купол Исаакиевского собора за рекой, помахала рукой, как старому другу, Медному всаднику. Ей хотелось обнять целый свет — столько радости плескалось в ее сердце, лилось через край.

Аглая обожала позднюю весну. Цветущие сирени на Менделеевской линии, искрящиеся на солнце воды Невы, свежую зелень травы на газонах, какую-то невыразимую буйную силу жизни, пробивающуюся сквозь городской асфальт, наполняющую сады и скверы, искрящуюся в лицах людей на улице, особую весеннюю мелодию, звучащую в ее сердце. Мир жив, прекрасен и будет еще прекраснее, потому что нет войны и больше никогда не будет. И не будет больше голода, и не будут больше умирать дети, и будет расти и расцветать ее любимый город, ее Родина.

Аглая счастливо рассмеялась, не смущаясь улыбок прохожих. Да, она счастлива! Она защитилась! Она, Аглая Болотникова, теперь кандидат наук!

Смешно и как-то странно. Она, вчерашняя студентка, — и кандидат наук! Надо обязательно позвонить маме и Коле, они оба волнуются, как у нее все прошло. Аглая порылась в кармане портфеля, отыскала маленький черный кошелечек и, как назло, не нашла подходящей монетки. Вся мелочь осталась в кармане сарафана, в котором она обычно ходила в университет, а в праздничном платье, в котором она пришла на защиту, и карманов-то не было. Гм. Что же делать?

Аглая растерянно оглянулась по сторонам. Как назло, на улице перед факультетом не было ни одного знакомого. В сторонке стоял какой-то незнакомый парень, высокий, с широченными плечами и покатым лбом, и пристально разглядывал Аглаю.

А, была не была, решила новоиспеченный кандидат наук.

— Молодой человек, извините, у вас не найдется пятнадцать копеек для телефона-автомата? — Аглая взглянула на паренька тем взглядом, перед которым мать с детства устоять не могла. Наивно-простодушным взглядом ребенка, с едва уловимой лукавой, озорной искоркой.

Молодой человек под ее взглядом сперва покраснел, как свекла, потом суетливо полез шарить по карманам.

— Вот. Пожалуйста, — с запинкой ответил он, с испугом таращась на Аглаю.

Может, абитуриент, поступать приехал откуда-то из глубинки, а ее принял за преподавателя, вот и смутился, спеша к телефону-автомату, размышляла Аглая.

— Мамуля? Это я. Все прошло великолепно. Ни одного серьезного замечания не было. Все очень доброжелательно. А председатель ученого совета, когда подошел меня в конце поздравить, даже похвалил за глубину и оригинальность работы!

Мама, как и предполагалось, была сдержанна в своих похвалах, но Аглая знала, что в душе она ужасно ею гордится и даже, возможно, всплакнет от счастья, пока никто не видит. После войны и гибели отца мама очень изменилась, стала суровее, сдержаннее, словно замерзнув в блокадную зиму, до сих пор не могла отогреться. Аглая ее очень жалела.

Ну, а теперь надо позвонить Коле. Ой, а монетки-то больше и нет. Аглая, глядя на автомат, огорченно вздохнула.

— Вам еще монетка нужна? — услышала она басистый голос. — Вот, пожалуйста. — Возле автомата стоял тот самый парень и протягивал еще монетку. Впрочем, какой же он парень, взрослый мужчина, не моложе ее самой. Лет двадцать пять, не меньше. А может, даже и больше. Вон глаза какие взрослые.

— Спасибо. Неудобно как-то.

— Берите, берите. Я вижу, у вас радость какая-то, надо ею поделиться, — улыбнулся сдержанно незнакомец.

— Спасибо. У меня действительно радость. Я сегодня диссертацию защитила, — не выдержала и похвасталась Аглая. — И очень успешно.

— Поздравляю, — шире и смелее улыбнулся парень. — Такой новостью надо обязательно поделиться.

— А вы поступать приехали? — не спеша набирать номер, поинтересовалась Аглая.

— Нет, — испуганно покачал головой парень. — Я просто, на экскурсию. Я на заводе работаю, на «Уралмаше». В Свердловске. А в Ленинград на экскурсию приехал, в отпуск.

— А возле университета как оказались?

— Просто гулял. Сфинксов смотрел, набережную.

— Вы подождите минутку, я вам все здесь покажу: и Академию наук, и Кунсткамеру. — Аглае было так хорошо и радостно сегодня, что хотелось осчастливить весь мир, и этого доброго паренька из далекого Свердловска, со знаменитого завода «Уралмаш». Название какое могучее!

— Алло? Коленька? Да, это я! Все отлично! Да, да, очень хвалили! Заявление? — Щеки Аглаи покрылись ярким румянцем. Весь последний год, а Аглая по старой школьной и студенческой привычке считала не календарные, а учебные года, Коля уговаривал ее пожениться, но Аглая поставила условие: сперва защита, потом свадьба. И вот теперь откладывать действительно незачем. — Хорошо, — сказала она с улыбкой. — Когда захочешь. Ты придешь к нам сегодня? Нет? Снова аврал? Коля, это нечестно! Да. Да. Хорошо. Завтра в пять. Договорились.

Ну вот, а она так надеялась отпраздновать свою защиту с Колей! Но у того на заводе сдача проекта, госзаказ, сроки поджимают, пятилетку в три года и так далее, и тому подобное. Сегодня опять с ребятами будут ночевать в конструкторском бюро. Хорошо хоть завтра скинут задание и они наконец-то смогут увидеться и даже пойдут в ЗАГС подавать заявление.

— Девушка? Вы закончили? — Аглая очнулась от своих мечтаний и увидела за стеклом автомата плотненького мужчину в светлом костюме и с сердитым лицом, который нетерпеливо постукивал по стеклу монеткой.

— Ой, извините, пожалуйста, — выходя из автомата, пробормотала Аглая.

Ну, что ж. Если Коля сегодня занят, мама как всегда задерживается на работе, Аглая покажет парню с «Уралмаша» их чудесный город.

— Товарищ, — подошла она к тактично стоящему в сторонке молодому человеку, — вас как зовут?

— Василий.

— А меня Аглая. Очень приятно. А хотите, Василий, я вам Ленинград покажу?

— Мне? — На лице парня засветилась радость, смешанная с удивлением.

— Вам, — рассмеявшись его удивлению, подтвердила Аглая. — Идемте, я очень хорошо знаю город и все-все вам расскажу и покажу. Пять поколений моей семьи родились в Ленинграде, — с гордостью пояснила она. — Идемте.

Василий с нетерпением ожидал прихода поезда в Ленинград, он не спал почти всю ночь, прилипнув носом к окну, пытался высмотреть, не покажется ли в ночном сумраке город. Вспоминал рассказы отца об огромной Знаменской площади, памятнике царю на приземистом, кряжистом коне, о храме на углу проспекта, о большой гостинице с мраморным холлом и о том, как неласково встретили там отца, о широких длинных проспектах и домах-дворцах. И в итоге под утро его так сморило, что он проспал до самого вокзала, проснулся, только когда поезд к перрону подошел, да и то потому, что соседи по вагону растолкали.

В Ленинграде Василия встретили. Сергей Репнин встретил. Серега и его родители в Свердловске, когда эвакуировались вместе с заводом, у них в баньке жили. Всю войну прожили. Батя с Серегиным отцом дружил, частенько по вечерам сиживали, про Ленинград разговаривали, когда время, конечно, было. А потом батя помер, а Репнины, когда в Ленинград возвращались, адрес ему оставили, мол, приезжай, всегда рады будем. А Василий с Серегой одногодками были, сдружились и после войны переписывались. Вот к нему-то Василий погостить и приехал.

О том, зачем едет, дружку своему Василий, конечно, не рассказал, сказал, в отпуск. Его как раз на заводе премировали за победу в соцсоревновании, вот на эти деньги и прикатил. А собирался, конечно, давно. Как школу окончил, так все и мечтал их с батей планы осуществить, да все побаивался. Молодой еще был, да и денег на такую дорогу пойди набери. Но мечту свою не забывал. И вот случилось.

Город на Василия большое впечатление произвел. Памятника царю на площади перед вокзалом, правда, уже не было, и церковь тоже снесли. Вместо нее построили вестибюль метро. «Площадь Восстания» называется. Серега сказал, им лучше на троллейбусе ехать, но Василий все равно попросился в метро спуститься, хоть одну станцию проехать, а то ведь он про метро только в газетах читал. Красота в метро была такая, словно во дворце! Эх, жаль, батя не дожил, вот бы полюбовался. И эскалатор на Василия сильное впечатление произвел, ехал он на нем и представлял, как будет дома ребятам рассказывать про движущуюся лестницу.

Потом они с Серегой на троллейбусе по Невскому проспекту ехали, он только успевал головой крутить. А когда памятник царице увидел, Серега сказал, Екатерине Второй, чуть в форточку не выпал. Хотел прямо сразу из троллейбуса выпрыгнуть. Серега удержал. Не спеши, говорит, отдохнешь с дороги, завтра воскресенье, вместе пойдем по Невскому гулять. Очень Василию компания нужна, как же. Ну, да деваться некуда, пришлось сделать вид, что рад. А с другой стороны, может, и хорошо, что Серега ему город покажет, он, Василий, осмотрится чуток, и тогда уже за дело.

И вот тут-то удача изменила Василию. Когда в понедельник отправился он в адресный стол, ему там сообщили, что никакая Вейсбах у них не значится. Может, погибла, может, из эвакуации не вернулась, а может, замуж вышла и фамилию сменила. Вот те раз! О таком повороте Василий как-то и не подумал. Отец ему всегда внушал, что Вейсбах найти проще простого, лишь бы выжила. А нет, так сына ее отыскать можно. А еще у нее вроде дочь имелась. Но ведь никаких Вейсбахов в справочном не значилось. Что ж делать?

Василий был парень неглупый, рукастый, сметливый, но только ум его работал медленно и неповоротливо. В школе он звезд с неба не хватал. Учился средне, в основном усердием брал, зато на заводе сразу в передовики вырвался, и в доме у него все на своих местах было. Колька, брат, как война закончилась, в Московский университет поступил. Когда они еще в эвакуации в Свердловске были, он на какие-то курсы ходил, с преподавателями познакомился, со студентами подружился. Колька у них в семье самый ушлый был, даже отцу фору давал, хотя тот и не знал этого. В общем, как война закончилась, Колька в Москву уехал. С отличием университет окончил, женился на какой-то профессорской дочке, еще на третьем курсе, домой теперь носа не кажет, так, напишет иногда, мать с праздником поздравит, и все. Зазнался совсем.

Василий умом был попроще, так что с вставшей перед ним проблемой справиться никак не мог. Серега, заметив его задумчивость, стал приставать, что стряслось, да в чем дело. Ну, Василий и наплел, мол, дали ему задание знакомые, разыскать своих родных, он попробовал, да не вышло. Вот тут Серега ему очень помог.

Узнав от Василия, что Вейсбах когда-то жила на Кирочной, Сергей именно оттуда начал свои поиски. Он поднял на уши всех знакомых и знакомых знакомых, утверждая, что после войны в Ленинграде осталось так мало коренных ленинградцев, что рано или поздно он найдет людей, знавших Зинаиду Павловну лично. И не обманул. Через три дня позвонил какой-то его приятель и сказал, что отыскал женщину, у которой девичья фамилия была Вейсбах. Сейчас она носит фамилию Ивина, зовут ее Ариадна Евгеньевна, работает инженером на каком-то заводе, а дочь ее учится в магистратуре Ленинградского университета на Восточном факультете, и завтра у нее защита диссертации.

Поскольку адрес семейства был неизвестен, Сергей посоветовал Василию съездить в университет. Разыскать нужную аудиторию оказалось не проблемой, народ в университете учился веселый, доброжелательный, и нужный кабинет показали, и Аглаю Ивину тоже. Она как раз выступала перед какими-то строгими дядьками в очках.

Стройная, русоволосая, с огромными глазищами и милыми ямочками на щеках. В темном, праздничном платье с белым кружевным воротничком и туфлях на каблуке она выглядела как-то несерьезно, словно в мамин наряд нарядилась, и когда ей что-то по очереди говорили сидящие в президиуме товарищи, она то и дело расплывалась в довольной, смущенной улыбке.

Василий раньше отчего-то думал, что когда он этих Вейсбахов разыщет, у него внутри сразу же классовая ненависть проснется, как у отца когда-то. Но глядя на стоящую в аудитории девушку, он испытывал не ненависть, а симпатию. И даже поймал себя на том, что когда она улыбалась, он и сам невольно улыбался вместе с нею. Пришлось себя одернуть. Василий даже в сторонку отошел, чтобы на нее не таращиться.

Заседание вскоре закончилось, народ повалил в коридор, последней вышла Ивина. Василий за ней пристроился. А она вприпрыжку по коридору, и портфелем еще размахивала, ну, точно школьница, с лестницы кубарем скатилась, Василий за ней еле успевал. А потом чуть не налетел, потому что она как из дверей университета вышла, так и замерла, зажмурившись от солнца, он еле-еле затормозить успел. Отошел в сторонку и смотрел, как она дурачится. Девчонка!

А потом как-то все вдруг так сложилось, что они познакомились и она повела его город смотреть. Василий в душе, конечно, радовался. Вон как повезло! Так она еще его и домой приведет, а уж там… Про «там» он думать себе пока не позволял, ни сейчас, ни когда она вот так искренне ему улыбается, про город свой любимый говорит, про то, как в блокаду выживали, про отца, который на фронте погиб. Он у нее, оказывается, летчиком был, и его прямо в небе над городом подбили. Но до гибели он успел не один вражеский самолет сбить и даже орден получил, а посмертно звезду героя.

— А ваш папа тоже воевал? — глядя на Василия серыми огромными глазищами, спросила Аглая, и Василию вдруг стыдно стало, что не воевал его отец, но про Петьку вспомнил и ответил с облегчением:

— Нет. Он не мог, инвалидом перед войной стал, он в тылу много работал, а вот брат воевал. Танкистом был и тоже погиб героем. В танке сгорел. — И чуть не впервые за Петра настоящую гордость испытал.

Аглая посмотрела на него серьезным внимательным взглядом, взяла молча за руку, и они пошли дальше, по набережной. И у Василия от такого ее поступка вдруг в носу защипало, и сердце вдруг защемило, ему показалось, что Аглая ему в этот момент вроде сестры стала.

Они долго так по городу гуляли, до самого вечера. Пышки ели из бумажного кулька на берегу реки со смешным названием Мойка. Аглая сказала, что в желтом красивом доме с балконами, мимо которого они проходили, Пушкин когда-то жил и туда его после дуэли привезли. А на нагретых солнцем ступенях Исаакиевского собора они эскимо ели, и Василий этим эскимо нос измазал, а она ему своим платком вытерла, и они смеялись. И вообще, так легко, как с Аглаей, ему никогда и ни с кем не было. Хорошая она была, добрая, умная и не зазнавалась.

А вечером, как Василий и надеялся, она пригласила его домой чай пить. Василий, когда они к дому подошли, насторожился, приготовился хоромы, набитые царским добром, увидеть, глупо, конечно, он же знал, что все в Тобольске спрятано, но все равно думал, что в доме у них богато будет, а ничего подобного не нашел. У них с матерью в дому и то побогаче будет.

Мать Аглаи, Ариадна Евгеньевна, оказалась самой обыкновенной, на графиню ничуть не похожей. Невысокая, полненькая, с очень усталым лицом и натруженными, как у матери Василия, руками и очень приятным мягким голосом, таким ласковым, что хотелось ее все время слушать. И Василий слушал, а потом не заметил, как сам разговорился. Оказывается, умение слушать это тоже искусство. Он так разошелся, что едва не проболтался, почему и зачем в Ленинград пожаловал, еле успел язык прикусить. И хотя он как-то вдруг запнулся на половине фразы и замолчал, нахохлившись как воробей, обе хозяйки сделали вид, что ничего не заметили, и буквально через минуту обстановка разрядилась, и опять в комнате стало тепло и уютно.

Домой к Репниным Василий возвращался в глубокой задумчивости. Он почти до рассвета бродил по набережным, практически не замечая гуляющие парочки, плывущие по Неве баржи, даже развод мостов заметил не сразу, только когда его милиционер возле моста окликнул.

На следующий день Василий взял билет домой. Большую часть своей сознательной жизни он мечтал, что настанет день, когда он извлечет из тайника спрятанный полвека назад царский клад и, мгновенно разбогатев, сможет уехать на море, купить там большой дом и жить в свое удовольствие. Не работая, гулять в дорогих ресторанах, иметь шикарных, похожих на киноактрис женщин, носить дорогие костюмы. Ради этого он пахал на заводе, стал передовиком производства, чтобы заработать денег на поездку в Ленинград и алиби на случай неприятностей. Но ничего из его глупых мечтаний не вышло.

Не сможет он, как отец, пытать двух безвинных женщин, таких милых, добрых, не сможет убить, даже ради бриллиантовой короны, ради моря, ради денег. И решив это для себя раз и навсегда, Василий взял билет на поезд и уехал домой в Свердловск и больше уже никогда в город на Неве не возвращался. И еще, приехав домой, он повесил в доме на видном месте последнюю фотографию брата Петра, на ней он был совсем молодой, вихрастый, улыбался такой веселой беззаботной улыбкой, словно собирался жить вечно. Эта фотография была сделана за год до его гибели.

— Деда, расскажи мне еще про царскую корону, и про шкатулку с бриллиантами, — забираясь к Василию Демьяновичу на колени, просила младшая внучка.

— Ириш, давай лучше про Ивана-царевича, — усаживая девочку поудобнее, предлагал дед Василий.

— Нет, про корону и про царя с царицей, — упрямо твердила внучка, и дед Василий, оглядевшись, не слышит ли их кто, принимался рассказывать девочке о спрятанных в городе Тобольске сокровищах и о том, что где эти сокровища запрятаны, можно узнать, лишь поехав в Ленинград, далекий красивый город, где летом ночи белые, где древние египетские сфинксы замерли над водой, где сверкают золотом купола соборов и шпилей, где метро. Он рассказывал об этом удивительном городе все, что рассказывала ему когда-то давно большеглазая девушка с удивительным именем Аглая. Рассказывал, что много-много лет назад карту сокровищ разделили на несколько частей и спрятали в городе, и теперь, только отыскав части карты, можно найти сокровища.

— Деда, а ты пробовал их найти? — болтая ногами, заглядывала Василию Демьяновичу в лицо внучка.

— Нет, внученька, не пробовал. Отец мой пробовал, дед Демьян, но он узнал только людей, которые знают, где хранятся части карты, а саму карту не нашел.

Этот разговор во всех подробностях у деда с внучкой повторялся часто, с тех самых пор, как Василий Демьянович однажды, не припомнив ни одной сказки, рассказал внучке о царских сокровищах. С тех пор семилетняя Иришка, приходя к деду в гости, всегда просила рассказывать именно про них и больше ни о чем слушать не хотела.

Так и росла Иришка с любимой сказкой, былью, семейной легендой, с семейной тайной о царских сокровищах, спрятанных в Тобольске, и даже отыскала на дне старого сундука копии, снятые дедушкой Демьяном в ГПУ с допросных бланков Клавдии Михайловны Кобылинской. К общечеловеческой истории Ирочка была равнодушна, а вот к истории царской короны, стоящей, возможно, миллиарды рублей, нет. И даже если государство ей только полагающиеся по закону тридцать процентов заплатит, этого все равно хватит на джинсы американские, машину «Волгу» и ежегодные поездки на море в Ялту, а заодно и на трехкомнатный кооператив, размышляла, подрастая, Иришка.

Так вот она и росла, прикидывая, как лучше распорядиться деньгами, полученными за находку сокровищ, а найдет она их обязательно, вот только подрастет.

12 июня 2018 г. Санкт-Петербург

— Понял вас, Денис. Как только выясните алиби зятя Севрюгиной, сразу же звоните, — напутствовал Рюмина майор. — Ну что же, пока Денис проверяет алиби Николаенко, мы с вами попробуем собрать сведения на племянника Ирины Григорьевны.

Тушин Андрей Сергеевич, двадцати восьми лет, бульдозерист. С фотографии, которую майору удалось отыскать в Интернете, на него смотрел здоровенный парень с наметившимся брюшком, мощной челюстью, самодовольным выражением лица и нагловатыми насмешливыми глазами. Дураком Андрей Сергеевич не выглядел. Майор еще пощелкал клавиатурой и установил, что Тушин до работы бульдозеристом некоторое время трудился в НИИ, имеет степень бакалавра, которую получил по окончании Тюменского нефтегазового университета. Что же вас толкнуло в бульдозер, Андрей Сергеевич, задал вопрос изображенному на фото человеку майор.

— Хорошо, — кивнул сам себе Станислав Дмитриевич. — Плохо, что в Тюмени сейчас ночь.

— А при чем здесь Тюмень?

— При том, что именно из Тюмени к нам прибыл племянник Севрюгиной. Никита, вы что, спите на рабочем месте? — оторвал взгляд от компьютера майор.

— Может быть, — обиженно промямлил Никита. — Рабочий день ведь давно закончился, ночь уже, — зевая, добавил он.

— А ну-ка соберитесь, старший лейтенант. Вы находитесь на службе, к тому же в кабинете руководства, извольте вести себя соответственно. И имейте в виду: отдыхать мы будем, когда раскроем дело об убийстве супругов Пановых. А до тех пор понятие «рабочий день» отменяется, — строго заметил майор и вернулся к компьютеру.

А Никита сердито засопел, борясь с зевотой.

— Вот что, Никита, выясните, когда именно Тушин прибыл в Петербург. А я пробью по нашим базам, не числится ли за ним правонарушений.

— Вы хотите, чтобы я прямо сейчас, — Никита выразительно взглянул на часы, — в десять вечера поехал к Севрюгиной? Может, этот вопрос подождет до завтра?

— Нет. Я хочу, чтобы вы связались с аэропортом и попытались выяснить это через них.

— А если он ехал поездом?

— Тогда с железнодорожным вокзалом. Выясните, на какой вокзал прибывают поезда из Тюмени, и действуйте.

— Так вечер же уже, ну кого я сейчас застану из сотрудников вокзала? — не спешил выполнять поручение Никита.

— Послушайте, Никита, — оторвавшись от компьютера, холодно проговорил майор, — если вы не можете решить такой вопрос по телефону, поезжайте на вокзал лично, там есть служба безопасности, она работает круглосуточно и имеет доступ к интересующей нас информации. А свой тон оставьте, пожалуйста, для личных вопросов в нерабочее время. Если же вас не устраивают условия работы в Следственном комитете, вы всегда можете подать рапорт об увольнении. Уверяю вас, он будет подписан. А саботировать собственные приказы я никому не позволю.

Эту отповедь майор сделал совершенно ровным, можно сказать, доброжелательным тоном, но что-то в его взгляде заставило Никиту плотно закрыть рот и больше своими мыслями и настроениями с начальством не делиться.

— Выяснил, Станислав Дмитриевич, — спустя полчаса вернулся в кабинет Никита, на лице его были написаны глубокие обида и усталость.

— Что выяснили?

— Когда Тушин прибыл в Петербург. Он прибыл пятого мая.

— Очень хорошо, — сделал у себя пометку майор. — Я пробил Тушина по нашим базам и выяснил интересную деталь. Оказывается, против Тушина выдвигалось обвинение в изнасиловании, но потом дело было закрыто, потерпевшая забрала заявление. Понимаете, куда я клоню?

— Еще бы! — оживился Никита.

— Только что звонил Денис, — продолжил майор, — алиби Николаенко подтвердилось.

— Так что же это значит? Выходит, это не Севрюгина?

— Это значит, что зять ее ни при чем. Возможно, племянник справился сам, а может, привлек кого-то в напарники. Вот что, Никита, возьмите ребят и поезжайте к Севрюгиной с племянником. Пора их брать, голубчиков.

— А если у нас улик не хватит?

— Надеюсь, хватит у криминалистов. Они же взяли генетический материал с тела покойной Пановой.

— Станислав Дмитриевич, Севрюгиной дома нет, и племянника тоже.

— Знаю, Никита. Разворачивайтесь и поезжайте в южном направлении. Кажется, у нас появился шанс взять эту компанию с поличным.

Незадолго до звонка Никиты, пока майор изучал личность Андрея Тушина, ему позвонил дежуривший возле дома Панова Илья Гаврилов:

— Станислав Дмитриевич, Панов с девицей полчаса назад покинули квартиру, одеты были в форму работников коммунальных служб, с ними было ведро. Сейчас Панов залез на памятник Екатерине Второй.

— Интересно. Продолжайте за ними следить, ни в коем случае не вмешивайтесь. Если что-то случится, сразу звоните мне.

И Гаврилов перезвонил, и пятнадцати минут не прошло.

— Станислав Дмитриевич, на них напали. Двое. Втиснулись к ним в машину, судя по всему, те самые люди, о ком вы говорили, по описанию очень подходят.

— Отлично. Следуйте за ними, держите связь, я выезжаю. И, Гаврилов, ни в коем случае не выдавайте себя!

Едва машина тронулась с места, сидевший за рулем бандит велел своему напарнику вынуть пушку и воткнуть Полине в ребра, чтобы ее дружок не дергался.

Максима такая предусмотрительность сильно огорчила, он надеялся, что необходимость вести машину заставит первого бандита потерять бдительность и тогда он сможет что-то предпринять. Но если они будут держать Полину на мушке, он действовать не рискнет.

Так они и ехали в полной тишине, под прицелом сидящего сзади бандита. Машина уверенно двигалась в южном направлении. Они миновали Кировский завод, выехали на Петергофское шоссе, свернули направо в сторону Сиверской.

Интересно, зачем их везут за город — чтобы похоронить? — невесело размышлял Максим. Такую возможность после случившегося с родителями он не исключал. Или у них там «малина» и они желают побеседовать в спокойной обстановке? В конце концов, из четырех ключей Максим добыл только один, вряд ли он приведет бандитов к сокровищам. За следующие три можно будет поторговаться.

Дурак. Какая торговля? — тут же обругал он себя. Несговорчивых они пытают. Он попытался поймать отражение Полины в оконном стекле. Бедная, зачем он только втянул ее в это? Сидела себе спокойно в библиотеке, никого не трогала. Он представил, что с ней могут сделать эти два бугая в случае его несговорчивости, и испытал приступ дурноты и злости. Нет, этого он допустить не сможет. Надо сделать все, чтобы они отпустили Полину. Это главное, а там уж как сложится. Провались эти Романовы со своим добром, если из-за него гибнуть приходится!

Полина с тоской смотрела в окно. Зачем и куда их везут? Почему им не завязали глаза? Бандиты не боятся показать, куда их везут, потому что хотят потом убить, или место, куда их везут, просто лес и никак не наведет на их след? Полина мечтала, чтобы их везли именно в лес. Допросили бы там, она бы выложила все, что знает, бандиты бросили бы их с Пановым на произвол судьбы, а сами уехали. На дворе поздняя весна, белые ночи, леса в Ленинградской области жидкие, все, что можно, давно вырубили браконьеры и вывезли в Финляндию, так что они с Пановым не заблудятся. Только бы их отпустили!

Но Полининым мечтам не дано было осуществиться. Машина долго петляла по каким-то дорогам среди красивых холмов, рощ, новых благоустроенных поселков, пока не свернула в старое, плотно застроенное садоводство. Полина едва не разревелась от страха и разочарования.

Сидящий за рулем бандит достал телефон и, набрав чей-то номер, коротко сообщил: «Мы подъезжаем».

— Слышь, заклей своему приятелю рот, — кинул он назад Полине скотч, — и себе потом тоже.

Полина подчинилась, а куда деваться. Пистолет неприятно тыкался ей в ребра, и она страшно радовалась, что на дороге практически не попадались кочки. А то вдруг бы пальнул. Когда машина въехала в поселок, им с Максимом натянули на головы шапки. Натянули до самого подбородка и велели не трогать.

— Ну, все. Вылезайте по одному, — велел водитель, когда машина остановилась, и сам он покинул салон. — Сперва девица.

Не успела Полина вылезти, как ее тут же подхватила чья-то сильная рука. Затем вылез из машины Максим. Его, видимо, тоже подхватили и потащили куда-то в дом. Полине сначала было видно тропинку, потом бетонное крыльцо, затем линолеум, а после их повели вниз в подвал по крутым бетонным ступеням.

Сколько людей вокруг них находилось, понять было невозможно, слышалось только дыхание, но Полине отчего-то казалось, что вокруг них с Максимом собралось не менее десяти человек. А может, это страх, у которого глаза велики, рисовал в ее сознании всякие ужасы.

Их посадили на стулья, привязали, и первый бандит, обыскав Максима, вытащил у него из кармана найденную карту.

— Вот он, сверток, который они из памятника вынули, — объяснил он кому-то. — Посмотри, цел, не повредился от времени?

Зашуршала обертка, кто-то прошаркал ногами в другой конец подвала.

— Ну, чего там? — Полине показалось, что это был голос второго бандита.

— Это не все! Это какая-то ерунда. Ты видишь эти пробелы? — взволнованно проговорил женский голос. — Должна быть еще какая-то бумага, дополняющая эту! Блин! Мы рано их взяли, теперь придется самим все доделывать! Давайте выясняйте у этих ублюдков, где остальные части, они наверняка знают!

Вот оно — то, чего так боялась Полина.

«Господи, помоги мне потерять сознание от страха, я не хочу, чтобы меня мучили! И умирать не хочу!»

Максим, услышав распоряжение женщины, от бессилия заскрежетал зубами и с удвоенной энергией принялся крутить кистями рук в надежде вырваться. Бандитов было всего двое, и как он успел заметить, один из них, тот, что сидел рядом с Полиной, был не сильно велик, так что при небольшом везении у него были шансы справиться с обоими. Не потому, что он был так уж крут, а потому, что он собирался бороться за свою жизнь и за жизнь Полины.

Женщина, дав приказ, сразу ушла. Ее шаги прозвучали на лестнице, хлопнула дверь.

— Ну что, сынок, сам все расскажешь или, как родители, упираться будешь? — алчно поинтересовался бандит, что сидел рядом с ним в машине.

От этих слов у Максима потемнело в глазах. Злоба и ненависть наполнили его мгновенно, так, словно внутри него разорвалась мегатонная бомба. Он задергался, извиваясь в своих путах, пытаясь вырваться, дотянуться до этих сволочей. Перегрызть им глотки! Разорвать собственными руками. Такого приступа ярости он не испытывал никогда в жизни.

— Ты смотри, как задергался, — насмешливо проговорил тот же голос. — Ишь как ему хочется до нас добраться. А попробуй-ка ты, голубчик, вот этого. — И Максиму смачно, наотмашь врезали по лицу кулаком.

Помогло. От удара Максим пришел в себя, красная пелена спала и он снова смог соображать. Нет, ненависть слабее не стала, но включился разум, а это было уже хорошо.

— Ну вот. Помогло. А теперь давайте решать, с кого начнем, а то, может, вы и так все расскажете? А? — продолжал насмехаться бандит, и Полина, которая еще в машине была готова выложить все и сразу, вдруг задумалась: а отпустят ли их после быстрого и полного ответа или закопают в ближайшем овраге, как отработанный материал? А потому она затаилась и решила положиться на Максима. Он был определенно умнее, опытнее, работал юристом в какой-то богатой фирме. И вообще, не зря же ему столько денег платят, пусть выкручивается, а она подождет.

После заявления бандита Максим испугался, что Полина из страха перед пытками и смертью выложит все добытые ими сведения. Зря он ей рассказал, как погибли его родители. Если она проговорится, им конец.

Но Полина молчала, и Максим вздохнул с облегчением.

— Ну что ж. Нет, так нет. Начнем с тебя, красавица. — И Полина почувствовала, как чей-то здоровенный кулак влетел ей прямо в живот.

Боль была такая, что у нее в глазах потемнело. На миг ей показалось, что у нее внутренности разорвались, она хотела закричать от боли, глотнуть побольше воздуха, но ничего не вышло, рот был заклеен, на лице шапка. От недостатка кислорода стало еще хуже, веревки не давали согнуться. Все, что она могла, это жалко стонать.

Но и этого звука было достаточно Максиму. Он напрягся, обдирая кожу, рванул руки, ему понадобилась вся выдержка, чтобы не подать виду, что он уже наполовину свободен. Надо было развязать веревки, чтобы вскочить со стула, а потому бандит успел ударить Полину еще раз, а она лишь стонала, шумно вдыхая воздух.

Но это было все. Резким движением Максим сорвал с себя шапку, вскочил со стула и, как и мечтал, вцепился в горло сволочи, пытавшей и убившей его родителей.

Полина стонала от боли, она не могла понять, что происходит, откуда этот странный шум, рычание, ругань, какие-то удары. Кто-то несколько раз задел ее стул.

Максим со все еще заклеенным ртом катался по полу, насев на первого бандита. Тот, что поменьше, навалился на него сверху. И все они кучей катались по полу.

— Станислав Дмитриевич, мы в садоводстве, — сообщил Гаврилов. — Они только что заехали в ворота садового участка, — забор железный, глухой, с улицы ничего не видно, сейчас попробую выбрать местечко понеприметнее и заглянуть за него. Может, на дерево залезу, если смогу. Вы далеко еще?

— Минут через двадцать будем, там еще Рюмин к вам торопится. Может прибыть первым, ты его тормозни от активных действий. Пока я не приеду, ничего не предпринимать. Лучше выясните, что там и как.

— Есть.

Когда Станислав Дмитриевич прибыл на место вместе с догнавшим его по дороге Никитой Грязновым, Денис Рюмин с Ильей Гавриловым в нетерпении ожидали его у поворота дороги.

— Станислав Дмитриевич, их всего трое! — спешил к нему навстречу Денис. — Севрюгина сидит в доме, я ее в окно разглядел, а мужики с пленниками, похоже, в подвале. Я весь дом кругом обошел, их нигде не видно. Станислав Дмитриевич, надо брать их быстрее, вдруг они Панова с девицей уже в фарш превратили, нам нач