Лого

Юлия Алейникова - Медальон Великой княжны

Юлия Алейникова - Медальон великой княжны

Людям рядом с нами больше всего нужна просто доброта.

(Из дневников императрицы Александры Федоровны)


Глава 1

13 июля 2017 г. Санкт-Петербург

— Слушай, Крот, давай, не тяни, место хоть и глухое, но если засидимся, и почикать могут. — Тихим хриплым голосом торопил стоящий на краю ямы Лысый.

— Да, погоди ты, тут еще более свежее захоронение. Посвети.

— Ну что, есть что-нибудь?

— Погоди, работаю. — Крот в перчатках с фонариком и кисточкой рылся в развороченном склепе. — Видно, семейство в революцию не вымерло, раз такие поздние захоронения есть. Слушай, здесь каменная плита, надо бы ее приподнять, наверняка основная камера под нею, — наклоняясь к земле, проговорил Крот. — Хитрые были, глубоко хоронили, потому, наверное, и не разграбили красножопые после революции. Хотя мне тут бабулька одна рассказывала, что еще до революции об этом кладбище скверные слухи ходили, про живых мертвецов, что по ночам из могил вылазят и по кладбищу дозором ходят. Может, еще и поэтому не разграбили. Короче, молодцы Щербатовы, позаботились о нас, грешных.

— А ты уверен, что это все брехня, насчет мертвецов? — не спеша лезть в яму, спросил Лысый.

— Слышь, ты что-то очень нервный стал для человека, который не первый год чужие могилы грабит. — Крот вылез из ямы. — Приступай давай, а то время идет.

Лысый погладил бритую под ноль шишковатую макушку, прихватил лом и спрыгнул в яму.

— Тяжелая, сволочь. Лежит так плотно, что и не зацепиться. — Он пыхтел около получаса, пока наконец проклятая плита с места не сдвинулась; кое-как отодвинув ее в сторону, он, отдуваясь, вылез из ямы. — Давай, твоя очередь, — доставая из рюкзака бутылку с водой, пропыхтел он.

Покойников Лысый до сих пор побаивался, а потому непосредственная процедура изъятия ценностей всегда ложилась на Крота. Но он и не спорил, считая, что так оно надежнее. Крот был не брезглив, прагматичен и недоверчив. Всякие там россказни о живых мертвецах не вызывали у него ничего, кроме презрительной улыбки. Крот был закоренелым, убежденным атеистом. Причем не по воспитанию, а по сути своей. А еще у него было совершенно не развито воображение, что ему крайне мешало в школе при написании сочинений, но очень помогало в его нынешних занятиях.

— Тесновато тут, — пролезая в отверстие под плитой, пожаловался Крот.

— Да и хрен с ним, — отмахнулся Лысый. — Есть там что стоящее?

Он нетерпеливо топтался на краю ямы. Хоть склеп и находился в заросшем сиренью и черемухой заброшенном конце кладбища, он все равно нервничал: поселок, на краю которого находились руины старой развалившейся барской усадьбы графов Щербатовых, был крупным, как раньше говорили, городского типа. Тут тебе и молодежь, и пьяницы, и леший знает, кого еще не дай бог нелегкая принесет. А еще справа ферма, а на ней наверняка сторож имеется. Шансов, конечно, мало, что его ночью на кладбище понесет, но все же, кто знает? Если понесет, финал известно какой — скандал и вызов полиции, а Лысый не любил ни скандалов, ни полиции. С последней, как правило, договориться всегда удавалось, но иногда выходило накладно. Окупятся их с Кротом старания или нет, еще неизвестно, а ментам что? Они не процент с дохода берут, а просто мзду. Вот и нервничал Лысый на краю ямы.

— Ну?

— Ну, ну. Сам хочешь слазить? — огрызнулся снизу Крот, изучая при свете фонаря содержимое склепа.

— Нет.

И компаньоны замолчали. Какое-то время было слышно только тихое шебуршение Крота в яме, шелест листвы, скрип старых деревьев, на свежем ночном ветерке несколько раз тревожно вскрикнула ночная птица, а еще неведомые шепоты и вздохи носились по старому кладбищу, заставляя Лысого пугливо ежиться и втягивать бритую голову в широкие покатые плечи.

— Не иначе покойники стонут. Ругаются, что потревожили, — пугливо шептал он себе под нос, боясь оглянуться на едва уловимый шорох за спиной.

— Крот, ты скоро уже? — едва справляясь с голосом, тихонько позвал Лысый.

— Лезу уже, не психуй, — выбрасывая на край раскопа полотняный мешок, затянутый на веревочку, вроде школьной сменки, проворчал Крот. — Давай задвинь плиту, закидай по-быстренькому яму, и валим.

— Да ну ее к лешему, — отмахнулся Лысый, берясь за мешок.

— Не ну ее, а закидай. Мы тут с тобой не один день крутились, может, кто запомнил. Мне лишние неприятности не нужны, — забирая у Лысого мешок, распорядился Крот.

Он был в их дуэте главным. Разыскивал захоронения, собирал информацию, разведывал, что да как, и сбывал добычу. А Лысый был тягловой силой. Работали семьдесят на тридцать. Но в последнее время Лысый стал лениться, жадничать, и между компаньонами уже несколько раз вспыхивали ссоры. Пока что Кроту удавалось призвать Лысого к порядку, но о будущем их взаимоотношений он задумывался все чаще.

Лысый, скинув куртку, энергично махал лопатой, а Крот, устроившись тут же на складном стуле — он уважал в работе хотя бы минимальный комфорт, раскладывал на мешке добычу.

— Ну чего там? Стоящее что-нибудь есть? — отрываясь от работы, спросил Лысый компаньона.

— Несколько орденов, перстни, крестики, коронки, медальон, пока не открывал, пуговицы, несколько колец, запонки, серебряные пряжки. Из интересного — ордена и печатка с родовым гербом. За них можно неплохо выручить, — не спеша перечислил Крот, не забывая посматривать по сторонам. — Ты давай не отвлекайся. Время — деньги.

— Здорово, — входя в прихожую, протянул руку Крот.

— Здорово. Как съездили? Что-то интересное попалось? — провожая гостя в комнату, поинтересовался Кирилл.

Крота он знал давно, еще в то время, когда тот был просто Виталькой Кротовым и учился с ним в одном классе. Тогда они приятелями не были, слишком уж разные у них были характеры и интересы. Виталька — спортсмен и хулиган, а Кирилл — интеллектуал и эстет, хотя и не рохля, спортом тоже занимался, но не карате, а модным теннисом. Оба пользовались успехом у девчонок и на этой почве даже соперничали. Но все это было давно, до девятого класса. Потом Кирилл перешел в гимназию. А встретились вновь они уже много позже, случайно, разговорились. Виталий, узнав, что Кирилл стал кандидатом исторических наук, попросил его взглянуть на одну вещицу. Так и потянулось. Кирилл даже сферу своих исторических интересов поменял, сдвинувшись с века шестнадцатого в девятнадцатый, поскольку наиболее интересные находки Крота относились именно к этой эпохе, и даже прослушал курс атрибуции и экспертизы культурных ценностей. Крупным специалистом он, конечно, не стал, но его оценки найденных Кротом вещей становились все увереннее и профессиональнее. К тому же кроме обычного профессионального интереса это занятие приносило неплохой доход. А иногда даже процент от прибыли. У Кирилла имелись знакомые коллекционеры, и некоторые особенно интересные вещицы он продавал сам.

— Да в общем и целом улов неплох, — не без гордости проговорил Крот, входя в комнату и усаживаясь возле рабочего стола Кирилла.

— Чистил?

— Промыл слегка, — пожал плечами Крот. — Так, от земли сполоснул.

Кирилл убрал со стола бумаги, постелил одноразовую клеенку и кивком головы велел Кроту выкладывать на стол его находки.

— Действительно, богатый улов. Где это вы так поживились? — сказал, надевая перчатки, Кирилл.

Он был очень брезглив, и никакая любовь к истории этого изменить не могла.

— Так тебе и расскажи, — ухмыльнулся Крот, их отношения не грешили излишней близостью и доверительностью.

Пока Кирилл изучал добычу, Крот от скуки посматривал в окно. Кирилл жил в шикарном месте, на углу Итальянской улицы и канала Грибоедова. Из окна его кабинета был виден Спас на Крови, а из окон гостиной — Казанский собор и Дом книги. Местечко было крутое. Кроту такое и не снилось, он проживал скромненько, в спальном районе, в типовой трешке с родителями. Точнее, в последнее время он снимал скромную однушку неподалеку от родичей, но о своей квартире пока только мечтал.

— В общем, так. Насчет этих вещичек я похлопочу, — откладывая в сторону ордена и печатку, проговорил Кирилл. — Остальное сам. Вот тут я тебе свои комментарии набросал, — вытаскивая из принтера листок, пояснял кандидат наук. — А насчет этого медальона… можешь оставить на пару дней?

Крот приподнял брови.

— Особой ценности он не представляет. Определенно работа начала двадцатого века. Есть клеймо мастера. «Зефтинген Леопольд». Фирма солидная, поставщики Двора Его Величества, но вещь сама по себе рядовая. Внутри есть монограмма, предположительно, владелицы, — лениво пояснял Кирилл, вертя в пальцах безделушку. — Хотел попробовать выяснить, кто такая изображена на снимке, может, удастся какую-нибудь историйку раскопать.

— Ладно. До понедельника можешь оставить, — после короткого раздумья разрешил Крот.

— Давай до среды, у меня еще дела перед отпуском… — неопределенно взмахнул рукой Кирилл.

— Ладно. До среды.

Закрыв за Кротом дверь, Кирилл вернулся в кабинет и нетерпеливо взял со стола медальон. Овальный, в идеальном состоянии, ни единой царапины, на толстой витой золотой цепочке. Внутри медальона была помещена маленькая черно-белая фотография. Юная девушка с пушистыми волосами ласково смотрела на него с печальной полуулыбкой. Кирилл был практически уверен в том, что знает эту девушку. И инициалы на крышке медальона «МР». Ошибки быть не могло. Но все же Кирилл, бережно положив на стол медальон, подошел к книжному шкафу и, пробежавшись глазами по полкам, извлек оттуда массивный тяжелый том. «Династия Романовых». Пролистав наспех большую часть, он добрался до иллюстраций. В отличие от большинства современников Кирилл все еще доверял книгам больше, чем интернету. Вот та самая фотография. Тот же ракурс, то же выражение глаз, то же платье. Великая княжна Мария Николаевна Романова, дочь последнего российского императора.

Кирилл опустился в кресло и глубоко задумался. Потом достал из ящика стола небольшую коробочку и положил туда медальон, затем вновь расстелил клеенку, надел перчатки и достал из другого ящика большую картонную коробку, в которую сложил добытые Кротом ценности.

На очистку и дезинфекцию ушло какое-то время. Но Кирилл терпеливо и дотошно выполнил все необходимое, стараясь отгонять от себя мысли, где именно еще совсем недавно хранились эти предметы. А затем приступил к их внимательному изучению.

Увы, ничего стоящего, никаких монограмм, никаких намеков на владельцев изучение орденов Святого Андрея Первозванного, Святой Анны и Святого Владимира первой степени не дало, впрочем как и звезды Белого Орла. Значит, все же придется обращаться к Кроту. Тот, конечно, всего не расскажет, но кое-какую информацию из него выудить можно.

— Крот? Это я. Появился интерес к вещам, но нужны подробности. Скинь все даты и фамилии, которые были на могиле. — Кирилл давно уже приучил Крота снимать все возможные данные с захоронения, даты, имена, фамилии, иногда такие детали помогали датировать вещи, а иногда поднимали цену предметов.

Место захоронения Крот ни за что не сообщит, а вот эту информацию должен.

— Не так много там и можно было разобрать, — неохотно проговорил Крот. — Склеп графов Щербатовых. Давай я тебе скину по инету все, что разобрать удалось, только часа через три, не раньше, у меня еще дела сегодня.

Пришлось согласиться. А пока Крот занимался своими делами, Кирилл решил поинтересоваться семейством графов Щербатовых. Так, для общего развития, чтобы время быстрее шло, ну и для дела, разумеется.

Информацию Крот скинул. Тут были фотографии склепа и переписанные им самим имена и даты. Судя по состоянию склепа, Кроту пришлось поработать, чтобы хоть что-то разобрать. Даты восемнадцатого и девятнадцатого веков Кирилла не заинтересовали. Заинтересовали две последние. «А.С. Щербатова (в девичестве Плещеева) 1912–1997», и вторая более поздняя надпись «Дмитрий Евгеньевич Щербатов 1935–2006».

«Кто же вы такие? И как к вам медальон попал?» — размышлял Кирилл, глядя на имена и годы жизни и смерти.

Он увлеченно рылся в компьютере, пытаясь разыскать хоть какие-то упоминания об этих людях в доступных ему архивах и документах, пока звонок в дверь не вырвал его из исследовательской эйфории.

— Настасья? — Кирилл нервно взглянул на часы: неужели так увлекся, что забыл о встрече? Но, во-первых, Настино лицо было безмятежно, а во-вторых, часы показывали только восемь.

— Сюрприз! — целуя его в щеку и проскальзывая в квартиру, сообщила Настя и, не снимая туфель, направилась прямиком в кабинет. — Какая миленькая штучка. — Коробку с орденами Кирилл уже успел убрать, но медальон по-прежнему лежал на столе, и теперь Настя, взяв его в руки, не спеша и с интересом разглядывала. — А внутри что?

— Фотография великой княжны Марии Николаевны, — мягко забирая вещь у Насти, пояснил Кирилл.

— Твой?

— Нет, Крот дал на время, хочет проследить историю, — пояснил Кирилл, собираясь спрятать медальон в стол. — Завтра заберет, — добавил он на всякий случай, испугавшись, что Настасья может пожелать его себе в подарок или хотя бы на время.

— Княжна, говоришь? Дай еще раз посмотрю. — И Настя, отобрав медальон, уселась за его рабочий стол, внимательно рассматривая вещь. — М.Р., — прочитала она монограмму. — Простенький какой. Впрочем, они же любили простоту и скромность, как свидетельствуют фотографии и мемуары. Ладно, забирай. Надеюсь, ты не забыл, какой сегодня день? — расположившись в рабочем кресле, как на троне, с царственным видом спросила Анастасия.

— Ну что вы, сударыня, — с театральным поклоном ответил Кирилл. — Правда, я планировал поздравить вас в более торжественной обстановке.

— А я желаю быть поздравленной немедленно, — капризно заявила девушка.

— В таком случае, сударыня, вам придется подождать.

Кирилл вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь. Хорошо жить в центре города, подумал он, набирая номер цветочного магазина внизу.

— Девушка, мне двадцать пять крупных красных роз, очень свежих и очень красивых, в стильной упаковке с доставкой на четвертый этаж. Срочно! Вам за это отдельные чаевые, — обворожительным тоном промурлыкал Кирилл.

Через десять минут он вошел в кабинет, где скучала Анастасия, в костюме, с букетом и, выудив из ящика стола бархатную коробочку с кулоном из белого золота, преподнес подарок капризной принцессе.

— М-м! Какая прелесть! — прикладывая к груди кулон, воскликнула Настя и, бросившись Кириллу на шею, едва его не задушила. — Ну что, идем праздновать? Кстати, я сегодня у тебя останусь, в доме полно гостей, родители, как обычно, назвали целый табун родственников, поэтому я, собственно, и сбежала, ненавижу эти старперские посиделки. — Настя скривила хорошенькие пухленькие губки. — Настенька сю-сю-сю, умница-красавица, жениха тебе хорошего…

— Ты бы вполне могла сказать, что таковой уже имеется, — с шутливым укором проговорил Кирилл.

Строго говоря, предложение Насте он еще не делал, но к перспективе женитьбы в ближайшем обозримом будущем относился спокойно. Двадцать девять лет вполне подходящий возраст. С Настей они были вместе уже почти два года, так что все плавно двигалось к маршу Мендельсона, белому лимузину и Дворцу бракосочетания.

— Я не могла им так сказать, поскольку у меня нет жениха, а только поклонники, — вывернулась из его объятий Анастасия, и он в очередной раз залюбовался ее округлыми аккуратными формами и стройными ножками.

На Насте сегодня было весьма вызывающее красное платьице, которое не столько скрывало, сколько открывало все ее достоинства.

«Поженимся — запрещу ей подобные вульгарные наряды», — решил Кирилл.

— Ну что, мы идем?

— Разумеется. Давай сначала цветы в воду поставим, — засуетился Кирилл. — Только вот куда? У меня такой большой вазы нет.

— Поставь в ведро — и дело с концом, — легкомысленно распорядилась Настя, любуясь кулоном, который уже успела надеть.

— О, женщины! — простонал Кирилл и пошел за ведром.

16 июля 2017 г. Санкт-Петербург

— Сюда, Станислав Дмитриевич, — торопливо показывал начальству дорогу старший лейтенант Рюмин. — В этой квартире.

В типовой бедно обставленной однушке среди вывернутых ящиков, распахнутых шкафов и наваленного горой тряпья посреди комнаты на полу лежал парень на вид не больше тридцати в черных джинсах и черной футболке. С колото-резаной раной в сердце и стеклянными неподвижными глазами.

— Уже выяснили, кто это? — глядя на убитого, спросил капитан Авдеев.

— Да, некто Кротов Виталий Андреевич, двадцати девяти лет. Квартира не его, снимал. Нашла тело мать. Он собирался к ним зайти с утра, она ему котлет нажарила, еще чего-то приготовила. А он не пришел и на звонки не отвечал. Родители убитого через три дома живут, ну мать и решила сама ему еду занести. Вдруг парень по делам уехал, не успел предупредить. Квартиру открыла своим ключом, а тут…

— Ясно. Где она?

— На кухне. С ней соседка убитого, корвалол принесла, сейчас отпаивает, — пояснил Рюмин.

— Хорошо. Пусть пока успокоится. Эксперты уже отработали?

— Да, только что уехали. Тело не выносили, вас ждали, — с легким укором проговорил Рюмин.

Станислав Дмитриевич сегодня ночевал на даче, на работу опоздал, потому что перед самым его отъездом из строя вышел насос, дом остался без воды. Пришлось срочно ремонтировать — оставлять жену с двумя маленькими детьми без водоснабжения было немыслимо, к тому же воскресенье, совесть надо иметь. Так что осматривать место происшествия пришлось лейтенанту Рюмину самостоятельно. Что где-то ему, безусловно, льстило, но накладывало определенную ответственность. А вот ответственности Рюмин не любил.

— Так что, выносить? — Еще раз уточнил он у задумавшегося начальства.

— Раз эксперты закончили, выноси, — кивнул капитан. — Со свидетелями что?

— Грязнов с участковым соседей опрашивают.

— Чем занимался покойный, известно? — осматривая комнату цепким взглядом, спросил Станислав Дмитриевич.

— Вот с этим сложнее. Официально нигде не работал. Мать что-то темнит. Похоже, знает, но почему-то помалкивает. — Криво усмехнулся Рюмин. — Пока я на нее не нажимал.

— Квартиру хорошо осмотрели?

— Да. Никаких следов наркоты нет. Но обнаружились какие-то старые пуговицы, булавка вроде старинная, портсигар, тоже вроде старый. На вид не особо ценный. В телефоне покойного есть фотографии надгробий. Похоже, он был черным копателем, — неуверенно предположил Рюмин. — Или черным археологом. Не знаю уж как точнее. Но никаких ценностей или инструментов в квартире мы не обнаружили.

— Надо хорошенько изучить телефон покойного, опросить родных и разыскать приятелей, — составлял план действий капитан Авдеев. — Родные, кроме матери, у него есть?

— Да, отец и сестра старшая.

— Очень хорошо. Значит, так. Я пойду, попробую поговорить с матерью убитого, а ты помоги ребятам.

— Галина Федоровна, Виталий погиб, и ваш рассказ ему уже не сможет навредить, — выпроводив с кухни соседку, разговаривал с матерью погибшего Кротова капитан Авдеев. — А вот нам очень поможет отыскать его убийцу. Так что я вас очень прошу быть со мной откровенной, — заглядывая в глаза женщины, убеждал Станислав Дмитриевич.

Галина Федоровна, полненькая, замученная, с заплаканными глазами, смотрела на него испуганно и жалобно, явно не зная на что решиться.

— Галина Федоровна, кем вы работаете?

— Кассиром в гипермаркете, — настороженно ответила Кротова.

— А ваш муж?

— Мастером в автосервисе. У него хорошая работа в дилерском центре, вы уж туда, пожалуйста, не сообщайте, — разволновалась она.

— Ну что вы! И зачем? Я это для того спросил, чтобы вы поняли, что вы с мужем честные люди, вам бояться нечего. А сын ваш, даже если и занимался чем-то не совсем законным, все равно уже отвечать перед законом не будет, а вот его убийцы ответить должны.

— Хорошо. Только он мне не очень-то про свои дела рассказывал, — решилась наконец-то Галина Федоровна. — Это уж я сама подслушала, когда он еще с нами жил, ну и пару раз кое-какие вещи видела. Правда, не знаю точно, где он их брал и куда девал потом, — тоже.

— Ясно.

— Копали они что-то с приятелями. То ли в старых усадьбах, то ли еще где. Вроде у кого-то из его друзей штука такая была, которая металл под землей ищет. Вот они с этой штукой в выходные по пригородам разъезжали. Клады искали. Виталик тогда еще работал в салоне МТС. А потом вдруг уволился. Мы с отцом очень переживали. А он только отмахивался. А потом машину себе купил. Сам. Хоть и подержанную, но иномарку. Они вместе с отцом ее в порядок привели. А потом он от нас съехал. Стал квартиру снимать. А где деньги берет, нам не говорил.

— Может, сестра в курсе его дел?

— Да нет. Что вы! У них со Светланой очень разница в возрасте большая, да она и живет не с нами, а с мужем. Только по праздникам и видимся. Да вот иногда на выходные внуков подкинут.

— Все понятно. Но друзей вы его знаете? Имена, фамилии.

Галина Федоровна опять чего-то испугалась.

— Ой, а ведь и не знаю, наверное. Может, только старых его приятелей. С новыми-то он нас не знакомил.

— Хорошо, составьте, пожалуйста, список его знакомых, желательно с адресами и фамилиями, хотя бы с фамилиями, — попросил Станислав Дмитриевич. — Всех, кого вспомните, и сделайте пометки, где он с ними познакомился и когда. Если, конечно, знаете. Не торопитесь. Не вспомните сразу, я вам оставлю свой номер телефона, позвоните, дополните. И вообще, любая новая информация, которая у вас появится, мало ли, его искать кто-то будет или позвонят, скажут, что он денег был должен, сразу же звоните мне.

— Итак, господа сыщики, что мы имеем? — удобно расположившись в рабочем кресле, спросил капитан Авдеев.

Станислав Дмитриевич был молод, энергичен, хорошо образован, элегантно одет, счастливо женат. Все в нем было гармонично, все, кроме работы. Работа и должность Станислава Дмитриевича вступали в открытое противоречие с его внешним обликом и внутренним миром.

— Стасик, объясни мне, ну как человек с высшим образованием, закончивший с отличием университет!!! Может работать в полиции? Как? — вопрошала его мать, страдальчески заламывая руки. — Среди хамов, грубиянов, среди людей с низким уровнем интеллекта, с сомнительными моральными устоями. Каждый день видеть трупы, общаться с отбросами общества, копаться в грязи. Я не понимаю!

Объяснить маме что-либо было невозможно, поэтому Стасик и не пытался, предпочитая отмалчиваться. Не дождавшись ответа от любимого сына, мама обращалась к невестке.

— Лена, хоть ты мне скажи, ему скажи! Ведь сколько раз ему предлагали перейти на работу в адвокатскую контору. В лучшие фирмы города звали. С его опытом и связями ему бы цены не было!

Лена мужа прикрывала, объясняя маме, что он обязательно так и сделает, но чуточку попозже. Она его обязательно уговорит. Стас был ей благодарен, особенно за то, что она его никогда не уговаривала. Еще до свадьбы они обсудили вопрос его работы и больше к нему не возвращались. Лена поняла и приняла.

Нет, она не была идеальной женой, всепрощающей, терпеливой и всем довольной. Она ругалась, когда он поздно возвращался домой, когда забывал купить хлеб или подгузники или вместо того, чтобы погулять в выходной с ребенком, мчался на работу, но поменять эту самую работу не заставляла.

— Итак, что мы имеем? — повторил свой вопрос капитан Авдеев. — Докладывай, Рюмин.

— Виталий Кротов, по свидетельству экспертов, был убит с десяти до двенадцати часов утра, ближе к одиннадцати. Ударом в сердце тонкого колюще-режущего предмета, подробнее все изложено в заключении эксперта. Орудие убийства не найдено. После убийства квартиру тщательно перетряхнули, очевидно, что-то искали. Нашли или нет, неизвестно. С отпечатками пальцев эксперты еще работают. Но похоже, что сам убийца работал в перчатках. Опрошенные свидетели в утро убийства ничего подозрительного не заметили. Дом большой, высотный, относительно новый, соседи друг друга знают плохо. Многие квартиры сдаются в аренду, — унылым речитативом докладывал Рюмин. — В общем, никто ничего не слышал и не видел. Смогли разыскать несколько приятелей покойного, большинство из них не знает, чем занимался Кротов, но один, Гаврилов Илья, говорит, что вроде бы Кротов раскапывал старые могилы, проще говоря, грабил. Покойный о роде своей деятельности распространяться не любил, но однажды сболтнул по пьяни. Все знают, что у него был компаньон, один из друзей даже слышал, как Кротов называл его по телефону Лысым, настоящего имени пока выяснить не удалось. Постоянная девушка у покойного была, сейчас выясняем, как зовут, с родителями он ее не знакомил. Пока все.

— Молодец, есть с чем работать, — холодно заметил капитан, глядя на своего подчиненного равнодушным взглядом акулы, которого все в отделе очень боялись, ибо знали, что он не сулит ничего хорошего. Лучше бы наорал, отругал. Но Авдеев голоса повышать не любил. Ругаться тем более. И эта нетипичность поведения всех здорово нервировала. — Вы телефонные звонки Кротова за последние сутки проверили? Абонентов разыскали?

— Нет, — вжал голову в плечи Денис Рюмин. — Так ведь некогда же было, столько работы провернули, — попытался он защититься, заранее чувствуя безнадежность затеи.

— И каковы результаты ваших трудов? Версии? Улики? Подозреваемые? — с прежней презрительной холодностью поинтересовался капитан.

— Скорее всего, убили подельники, компаньоны. Видимо, не поделили добычу, — едва заметно пожав плечами, предположил Рюмин.

Сидящий тут же Никита Грязнов предпочитал отмалчиваться, прячась за спину старшего товарища.

— Добычу? Какую? Когда? С какими компаньонами? — Продолжал бомбардировать подчиненных короткими, четкими вопросами капитан.

— Плохо, старший лейтенант Рюмин. Очень плохо, — заключил он после продолжительного красноречивого молчания лейтенанта.

— Лейтенант Грязнов, проверить все телефонные звонки Кротова за последние двое суток до гибели. Выявить всех абонентов, представить распечатку всех СМС, мессенджеров и прочее, разыскать Кротова в социальных сетях. И ко мне с докладом. Рюмин продолжает работать со свидетелями и проверять свою версию. Завтра утром в девять у меня с результатами, оба.

— Есть, — отрапортовал, поднимаясь, Грязнов.

— И спи-отдыхай, — пробормотал себе под нос Рюмин. — Слушай, Никита, давай объединим усилия, — предложил он, едва выйдя в коридор. — Сейчас быстренько пробьем всех кротовских абонентов по базе, поделим их и вперед, а? А Авдееву я скажу, что я без телефона этих свидетелей отыскал.

— Денис, ты что, Авдеева не знаешь? Да он тебя в пять сек раскусит. Глянет в распечаточку звонков, пять минут нас с тобой послушает и все поймет. Не-ет. Мне лишние неприятности не нужны. Я уж сам со своей работой справлюсь, а ты лучше свою версию проверяй, — уклонился от предложения скользкий Грязнов.

— Предатель, — разочарованно протянул ему в спину Рюмин.

Но на судьбу сетовать можно было сколько угодно, а отвечать перед Авдеевым придется все равно, и спросит он жестко.

Авдеева многие недолюбливали, многие ему завидовали, но все уважали и считали крепким профессионалом. Начальство его жаловало. Считало образцовым сыщиком новой формации, этому способствовали манера одеваться, добротные деловые костюмы, модные рубашки и галстуки, стилистика речи, яркая, выразительная и лишенная всяческих непристойных междометий даже в самые критические моменты, чему способствовали университет, папа — профессор консерватории и мама — известный концертмейстер. В кого уродился сам Станислав Дмитриевич Авдеев, оставалось только диву даваться. Мальчик с такой наследственностью! Довершали облик Авдеева острый ум, холодная расчетливость, последовательность и сыщицкое чутье. Единственным его недостатком была капризность. Он не любил скучных проходных дел. Всегда норовил их спихнуть на коллег, но такая капризность ему, как приме Следственного комитета, прощалась.

А потому Денис Рюмин тяжело вздохнул, подпоясал свои чресла и решительно двинулся выполнять оперативное задание.

— Чо надо? — распахнул Рюмину дверь здоровый лысый парень в растянутой майке, заношенных шортах, издающий одуряющий запах пота. — Квартирой ошибся, олух?

— Да нет. Похоже, что не ошибся, — лениво растягивая слова, проговорил Денис Рюмин, не спеша доставать удостоверение. — Мне Лысый нужен. Ты, что ль, будешь?

— А что, не похож? — усмехнулся парень, но тут же строго заметил: — Только кому Лысый, а кому и Александр Игоревич.

— Значит, не ошибся, — вдвигаясь в квартиру, удовлетворенно заметил Денис Рюмин.

Лысый закрыл дверь и с интересом потопал за гостем в комнату.

— Ты кто такой? — задал он очередной светский вопрос, бесцеремонно разворачивая Дениса к себе лицом.

— Я-то, — неторопливо ответил Рюмин, внимательно осматривая скромную обстановку и новый плазменный телевизор. — Мне подарок для бабы нужен, умные люди подсказали к тебе обратиться. Ширпотреб меня не интересует, нужна вещь, бабло имеется. Ну так как?

— Кто прислал? — напрягся Лысый.

— Прислал меня один солидный человек, а ему птичка сболтнула. Так что давай, вываливай, что есть. Если что понравится, возьму, — похлопывая себя по оттопыренному карману, пообещал Рюмин.

— Гм.

Лысый был явно озадачен. Вещей у него не было, их всегда забирал Крот. Он их оценивал и сбывал по своему усмотрению. У него были связи, денежные клиенты. И Лысый всегда был с этим согласен до последнего времени. А точнее, до тех пор, пока к Лысому не переехала Лерка и не принялась на правах гражданской жены совать нос к нему в кошелек.

Именно Лерка натолкнула его на мысли о неправильном дележе добычи.

— Между прочим, Сашенька, ты всю тяжелую работу на себе волочишь, а этот твой только руками водит да золото в мешок складывает. Падальщик! — сморщив хорошенький носик, говорила Лерка, усаживаясь к Лысому на колени. — Сашенька, неужели ты не понимаешь, — щекотала она ему ушко, а Лысый млел и пускал слюни от счастья. — Раз вы компаньоны, должны пополам делиться! Тем более сам подумай, сколько на тебе работы, этот белоручка без тебя не справится. Хочет дальше бабки зарабатывать, пусть делится по-честному.

И Лысый кивал и соглашался, а потом шел к Кроту, и тот на пальцах ему объяснял, что таких тупых любителей на халяву бабла срубить, как он, Лысый, на каждом углу десяток ошивается, а вот где это бабло срубить, знает только он, Крот. Так что пусть Лысый заткнется и валит на все четыре стороны, если ему что-то не нравится. И Лысый соглашался и шел домой. А там его встречала Лерка, хорошенькая, как куколка, с длинными загорелыми ножками, круглой попкой и пухлыми губками, и все начиналось сначала.

Вследствие такого вот прессинга Лысый несколько раз за последнее время напивался. И даже, кажется, сболтнул в пьяном угаре, что имеется у него старинное золотишко или еще что-то в том же духе. Вот уже и результат его болтовни на пороге объявился. Лысый поскреб череп, соображая, как быть. В торговле антикварными украшениями он совершенно не шарил, но, с другой стороны, что тут сложного, коли деньги сами в руки плывут?

— Слышь, чувак, тебя как звать-то?

— Денис.

— Так вот, Денис. Есть пара колечек и кресты нательные. Тебе что надо?

— Лучше кольцо, — приободрился Рюмин.

— Ладно. Давай так. Оставь номерок, на днях созвонимся, и покажу тебе, что есть, заодно и о цене договоримся.

— На днях мне не надо. Мне сейчас надо. Что, насвистел про золото, а теперь думаешь, как выкрутиться, или кинуть меня решил? — набычился Денис, всем своим видом давая понять, что его не проведешь.

— Да нет. Не боись, — заулыбался Лысый. — Все по чесноку. Просто золотишко сейчас у напарника. Надо забрать, вот тогда и встретимся.

— У того, которого ты пришил вчера? — вцепившись в Лысого глазами, спросил старший лейтенант Рюмин.

— Чего? — то ли не расслышал, то ли недопонял Лысый, но на его простоватом лице даже тревоги не отразилось.

— У Крота, говорю?

— А ты откуда знаешь? — Вот теперь Лысый вскинулся не на шутку, только что за горло не схватил.

— Оттуда, что труп гражданина Кротова был найден нами вчера утром в его квартире, — доставая удостоверение, все так же лениво проговорил Рюмин.

Но теперь реакция Лысого была быстрой и резкой. Он вдруг мгновенно собрался, превратившись в огромный упругий мяч. И наскочив на Рюмина, кинулся к двери. Но Денис при всей его кажущейся ленивой расслабленности был к подобному фортелю готов, а потому ловко сделал Лысому подножку. Тот навернулся, а Рюмин, прыгнув ему на спину, защелкнул на парне наручники.

— Ну вот, Александр Игоревич, приятно познакомиться, старший лейтенант Рюмин, Следственный комитет. Вставайте и давайте побеседуем. Только, пожалуйста, без резких движений, — помогая Лысому подняться, ласково говорил Денис.

— Так что, гражданин Сидоренко, убили своего компаньона, ценности из разграбленной могилы себе присвоили и торгуете ими помаленьку? — усевшись напротив Лысого за кухонным столом, поинтересовался Денис Рюмин.

— Ничего у меня нет. И ничем я не торгую и Крота не убивал, — глядя на лейтенанта исподлобья, решительно проговорил Лысый. — И вообще не знаю, кто такой этот ваш Крот.

— А вот это глупо. Есть куча народа, который подтвердит ваше знакомство, — притормозил его Рюмин.

— Может, и знал, и что с того? Мало ли кого я знаю, что мне теперь, убивать всех подряд? Я не маньяк, — не спешил расколоться Лысый.

— Нет, конечно, — согласился с его заявлением Денис. — Ты не маньяк. А Кротова убил, потому что добычу не поделили. Что, мало отстегивал или заныкал особенно ценную вещицу? — внимательно наблюдая за Лысым, высказывал предположения Рюмин. — Или это ты заныкал, а Кротов принялся скандалить, вот и подрались?

— Да не дрались мы, и ничего я не ныкал, и он ничего не ныкал, и вообще я его уже пять дней не видел. И ценностей у меня никаких нет, — огрызался Лысый.

— Ай-ай-ай. Врать нехорошо. Ведь достаточно провести обыск, и все тайное тут же станет явным, — поцокал языком Рюмин.

— Блин, да хоть обыщись, — нагловато усмехнулся в глаза Рюмину Лысый-Сидоренко. — Все, что нашли, забрал Крот.

— Ах, все же ценности были, но их забрал Крот? — поймал его на слове Рюмин.

Лысый тут же нахмурился и замолчал.

— Да ладно, колись давай. Меня ваши делишки, которые проходят по статье двести сорок четыре и наказываются штрафом, не интересуют, — уговаривал ласково Рюмин. — Меня интересует убийство Кротова, а где вы могилы потрошили, мне до лампочки. Так что я бы на твоем месте больше беспокоился, как бы за убийство не сесть пожизненно, а не о ваших мелких шалостях волновался.

На лице Лысого отразилась напряженная работа мозга, кожа на лбу собралась в морщины толстыми складками, как у шарпея, он тяжело запыхтел, и Рюмину начало казаться, что он сейчас заискрит от перегрева. Но Лысый справился.

— Все находки забирал себе Крот. Он их оценивает и сбывает, а мне долю засылает. У него связи есть, — проговорил Лысый, а потом с вызовом добавил: — Так что обыщись. И Крота я не убивал. Зачем мне это надо?

— Тут все просто. Добро награбленное не поделили, — пожал плечами лейтенант.

— Нет. Сказал же уже. И вообще, я его уже пять дней не видел. А кстати, — оживился Лысый, — когда его убили? Может, у меня на это время твердое алиби есть?

— А какого числа виделись?

— Двенадцатого. Точнее, тринадцатого рано утром, как раз приехали из области. Он меня домой закинул около шести и уехал. С тех пор и не виделись, — охотно пояснил Лысый.

— И не созванивались?

— Нет, почему? Он мне звонил на следующий день, сказал, что на часть вещей вроде бы имеется покупатель, остальным, сказал, еще будет заниматься.

— А что за покупатель, где он его нашел, не говорил?

— Сказал, что у оценщика есть люди, которые интересуются. Он как раз от него вышел, сказал, что на днях перезвонит, — охотно рассказывал Лысый.

— А что за оценщик, откуда он его знает? Давно?

— Да вроде какой-то его знакомый. Они еще раньше до меня знакомы были. Учились, что ли, вместе? — Пожал плечами Лысый.

— Он что же, в антикварном магазине работает или Крот к нему на дом ездил, а может, он в музее трудится?

— Нет. Он ни в каком магазине не работает. Крот говорил, вроде ученый какой-то и что он Крота никогда не обманывает. Потому что не барыга какой-нибудь, а порядочный человек.

— Вот как? Порядочный? Ученый? Очень интересно, — заметил довольный Рюмин.

Эх, хорошо, что Авдеев настоял на том, чтобы Рюмин продолжил работу со свидетелями. Вон как оно все удачно обернулось, а информация Грязнова тоже пригодится, по ней они отыщут этого самого ученого оценщика.

— Значит, разговаривали вы с ним тринадцатого, — проговорил вслух Рюмин.

— Ну, да. Вроде.

— И что, с тех пор вас не беспокоило, что он пропал?

— Да нет. А что ему пропадать? Такие дела быстро не делаются, — пожал плечами Лысый. — И потом, четырнадцатого у бати день рождения был, мы праздновали, шашлыки, то-се. На следующий день, это воскресенье было, продолжили, а в понедельник у меня отходняк был, и ребята зашли пивка выпить, а сегодня вы вот прикатили. А так бы я Кроту позвонил вечером. А может, завтра.

— Да, — протянул задумчиво Рюмин.

Лысый вел жизнь насыщенную, полную интеллектуальных утех, когда ему о приятеле волноваться? Только когда деньги закончатся. Вероятно, пока еще не закончились.

— Значит, пятнадцатого вы были на даче, праздновали?

— Ну, да. А что, его в воскресенье того? — обрадованно спросил Лысый.

— Гм. Кто кроме ближайших родственников может подтвердить, что вы были на дне рождения?

— Да кто угодно! Мы же на даче праздновали, так что соседи с трех сторон, батины сослуживцы, потом дядь Федя, племянник мой Андрей, Алка с Виктором. Потом еще Лерка, это жена моя, гражданская, — неизвестно зачем пояснил Лысый, — потом еще брательник двоюродный приезжал с семьей, как раз в воскресенье. Да тьма народу!

— Ясно. Ну а как звали оценщика, помнишь?

— Не-а. Да вроде Крот и не говорил никогда. Он вообще не болтливый был. Информацией не любил делиться. Говорил, что знания это сила, и помалкивал, — усмехнулся Лысый.

— А Крот всегда через него вещи толкал?

— Нет. У него были еще люди. А иногда даже в скупку относил или в магазин. Антикварный, — вспоминал Лысый. — Один раз даже на мой паспорт сдавали.

— В один и тот же магазин?

— Нет, всегда в разные. Говорил, что примелькаться не хочет. Но вообще, он не любил с магазинами связываться, предпочитал через знакомых толкать. В крайнем случае через интернет.

— Гм. Имена, фамилии знакомых вы, конечно, не знаете?

— Откуда? Говорю, не любил он трепаться. Слушай, может, снимешь браслеты? Все равно же я не виноват? Надоело сидеть руки за спину, ни почесаться, ни закурить.

Рюмин браслеты снял.

— Ладно, давай имена, телефоны, кто твое алиби подтвердить может, — велел он, доставая блокнот.

Обрадованный Лысый достал мобильник и принялся диктовать телефоны.

— А вот тут у нас фотки, — протянул он Рюмину мобильник. — Можешь глянуть, все по чесноку.

С экрана мобильника на Рюмина смотрели красные довольные рожи со следами неумеренных возлияний на фоне соответствующего антуража.

9 мая 1918 г. Екатеринбург

— Павлуха, дома?

После громкого стука раздался в сенях чей-то грубоватый требовательный голос. А затем, пригнув голову, в комнату вошел загорелый, высокий, как всегда чуть насмешливый Ванька Скороходов, давний Павлухин приятель, с которым они познакомились еще пацанами на Злоказовском заводе.

— Здорово, — пристраивая в уголок винтовку, солидно поздоровался Ванька, протягивая руку. — Как поживаешь? Чего на заводе нового? С завода-то не ушел?

— Здорово. Да нет. Куда мне? — заваливаясь обратно на лавку, лениво протянул Павлуха. — Да и весело там сейчас. А ты чего пришел, по делу али так?

— По делу, — убрав с лица неуместную кривоватую ухмылку, проговорил Ванька. — Ты вот что. Не хочешь пойти в охрану, царя охранять? Деньги хорошие платят, и работа не пыльная.

— Я в охрану? Да ты че? Я же никогда…

— Да ты погоди, — остановил его Ванька. — Ты послушай. Я ж не в тюрьму тебя зову, — с досадой проговорил старый приятель, снимая с лохматых соломенных вихров выцветшую старую фуражку. — Людей у нас не хватает надежных. Понимаешь? Царевен завтра привозят, с бывшим наследником. Люди нам нужны. Я за тебя поручился. — Ванька смотрел на ленивое сонное лицо бывшего своего приятеля и все больше горячился. — Да ты пойми, несознательный ты элемент! Это ж государственной важности дело! Ты же рабочий человек, должен это понимать. Ну и потом, — чуть замявшись, добавил Ванька, — чай, не каждый день живого царя с царицей увидеть можно. То есть бывшего, конечно.

— А ты че, правда царя видал? — впервые с начала разговора оживился Павел, даже садясь на лавке от любопытства.

— А то! Видал, — снова кривовато заухмылялся Ванька. — Еще и не раз.

— И чего, какой он из себя?

— Да, такой какой-то, — пожал плечами Ванька, — обыкновенный. С тебя, наверное, будет, с бородой, усами, как на фотографиях. Несолидный какой-то. Говорит тихо, ходит в простой гимнастерке, в сапогах стоптанных, никакой важности. А вот царица, та да, — с уважением добавил Ванька. — Та во такая вся, — показал он непонятное руками. — Прямая вся, высокая, как глянет, так сердце в пятки. Ну, чистая царица! Хоть и старая уже. И голос у нее, и манеры важные, хотя мы ее и редко видим, у себя все сидит с мигренью какой-то. Доктор возле нее так и вьется. А еще с ними великая княжна приехала, тоже бывшая. Мария. Ну, я тебе скажу, брат… — мечтательно закатил глаза Ванька.

— Что, красивая? — Еще больше заволновался Павел.

— Ужас до чего. Вся из себя ладная, высокая, румяная, глазищи — во! И с нами не задирается. Когда их с Николашкой гулять водят…

— С кем?

— С царем бывшим. Это у нас так в охране его называют. Ну, всякие там, за глаза, конечно. А так Николай Александрович. Гражданин Романов, — объяснял Ванька, жутко гордый своей осведомленностью в столь важных и секретных вещах. — Только ты это, — спохватился он, — это все секретно! Я тебе только потому рассказываю, что в охрану зову. У нас там знаешь кто главный? Авдеев, слесарь с нашего Злоказовского. Помнишь его?

— Помню. Дрянь-человек, — сплюнул на пол Пашка, снова теряя интерес к делу.

— Ты давай не заговаривайся! Он теперь знаешь, о-го-го, — остановил его Ванька. — И вообще. Харчи, довольствие денежное — что надо, и работа не пыльная. А обстановка вокруг города сам знаешь. Так что проявляй свою пролетарскую сознательность и не выкобенивайся.

Так Павлуха, Павел Михайлович Лушин, оказался в том самом доме особого назначения. Приземистом, двухэтажном, похожем на лабаз каменном доме, стоявшем на углу Вознесенского проспекта и Вознесенского переулка.

— Из наших, говоришь, заводских? — С прищуром разглядывал его Авдеев при первой встрече. Неряшливый, с помятым лицом и красными мутноватыми глазами, но важной неспешностью в голосе и солидной основательностью в движениях. — Кого охранять будем, знаешь?

— Знаю, — с вызовом и неприязнью глядя на Авдеева, протянул Павлуха.

— То-то. К городу рвутся чешские соединения, белогвардейская контра наступает, да и у нас тут не все спокойно. Революционные массы требуют казни тирана, а бывшие царские прихвостни плетут заговоры по его освобождению. — Подняв вверх чумазый указательный палец, разглагольствовал Авдеев, пока Павлуха с тоской разглядывал заплеванную, с неубранной кроватью в углу, с заставленным всяким хламом и объедками столом комендантскую. — Так что, товарищ Лушин, готовы вы в этот опасный момент взять на себя пролетарскую ответственность за судьбу кровавых злодеев, пивших долгие годы народную кровь?

— Готов. А жить где придется, здеся али на квартире? — почесав за ухом без всякого осознания момента, спросил Павлуха. Не любил он этой трепотни. Вот не любил, и баста. Потому и на митинги не ходил, устал от горлопанов. Сперва, конечно, нравилось, даже дух захватывало, до чего говорят смело да бойко, а потом наскучило. И сейчас стоял и от скуки заусенец отгрызал.

— Ладно, — солидно кивнул Авдеев. — Жить будешь напротив, на казенной квартире. Выдайте бойцу оружие и обмундирование да покажите здеся все. А уж на дежурство завтра заступишь. Сегодня у нас день важный, — напоследок заметил Авдеев и махнул рукой, чтоб убирались, значит.

— Мошкин, Василий Прокопович, заместитель коменданта, — протягивая руку, представился невысокий крепенький мужичонка в черной кожанке, ждавший их в коридоре. — Пойдем, покажу, что ли. Тута за энтой вот дверью семейство обретается. Здеся, значит, комендант. Ну, ты видал уже. Рядом караульная. А здеся знаешь что? — хитро сощурив глаз, спросил у Павлухи Мошкин. — Ватерклозет.

И убедившись по Павлухиному невыразительному лицу, что тот ни хрена не понял, пояснил.

— Уборная барская. Загляни, небось не видал такого. — И он широко распахнул дверь.

Павлуха такого и впрямь не видал. Все в белом кафеле, посреди комнаты ваза белая, а в сторонке такое же белоснежное корыто и краники к нему, видно, чтоб воду подавать. Это Павлуха сообразил.

— А посудина эта белая для чего? — чуть смущаясь, спросил он, тыкая в сторону ватерклозета.

— Хм, — довольно ощерился Мошкин. — Уборная и есть. Сюда, значит, дела делаешь, а потом вот дергаешь, — он дернул за цепочку, и самым неожиданным образом откуда непонятно с громким журчанием выплеснулась вода. — О буржуйские замашки! Теперя сюда все ходют — и караул, и семейство. Все равны. А тута они моются, — указал он уже без всякого интереса на ванну и снова вышел на лестницу.

— На первом этаже караул живет. Латыши. Ты будешь напротив квартировать, в доме Попова, вона через улицу. Скороходов, покажешь. — Ванька согласно кивнул. — Вот так, — спускаясь по лестнице мимо вооруженных винтовками и гранатами часовых, — продолжал Мошкин. — С ребятами завтрева познакомишься, а переезжать надо сегодня. Ладно, бывай. Проводите до ворот, и чтоб у меня! — грозно рыкнул он на прощание.

— Ну чего, как? — тихонько спросил Ванька, когда они вышли на улицу.

— А чего Авдеев про важный день говорил, чего у них там сегодня? — с любопытством спросил Павлуха, разглядывая с улицы высоченный дощатый забор, недавно возведенный вокруг дома.

— Да говорил же я тебе: дочери ихние приезжают и наследник, — тихонько тянул Скороходов Павлуху прочь от дома. — Ты давай перебирайся сегодня, а я тебе комнату покажу пока. Со мной жить будешь. Комната хорошая, окнами прямо на дом выходит, и до службы опять же два шага. Самое главное в нашем деле — это по городу не болтать. И вообще, пореже отлучаться. А то небось знаешь, что такое ЧК?

— Знаю небось, — передразнил его Павлуха, моментально теряя интерес к дому.

— Но ты не дрейфь!

Не спалось Павлухе в эту тревожную майскую ночь, наполненную сырой свежестью тающих снегов, пронзительную вздохами и стонами ветра в голых деревьях под окном. Все вертелся он на кровати, прислушиваясь к шорохам, скрипам незнакомого дома, к едва слышному похрапыванию приятеля своего Ваньки Скороходова. Не спалось ему от непривычности места и от жуткого любопытства. Как оно там, в Ипатьевском доме? Спят ли?

Княжны приехали вчера ближе к полудню, он как раз вещички свои в дом Попова перетаскивал. Его, правда, задержали на углу, пока они из пролеток не выгрузились, но он все ж хоть и издали, но поглядел. Хм. Барышни как барышни, одеты скромно, и наследника видел как на руках несли. А завтра его первое дежурство. Павел еще раз перевернулся с боку на бок, тихонько приподнял занавесочку, крохотную такую щелочку сделал и сразу же опустил. Вокруг того дома вдоль забора чуть не кажный метр по часовому с ружьем и бомбой. А ну как метнет? Ванька говорил, что приказы у них самые строгие: чуть что — сразу огонь. А в доме все одно, окон не видно, да и замазаны они известью, чтобы пленники в окна не пялились и на них чтобы не таращились. Хотя куда там, за таким-то забором?

И заснул он крепким, молодым сном, отложив до утра все волнения и заботы.

Из дневника Николая II:

«10 мая. Четверг.

Утром нам в течение одного часа последовательно объявляли, что дети в нескольких часах от города, затем, что они приехали на станцию, и, наконец, что они прибыли к дому, хотя их поезд стоял здесь с 2 часов ночи! Огромная радость была увидеть их снова и обнять после четырехнедельной разлуки и неопределенности. Взаимным расспросам и ответам не было конца. Очень мало писем дошло до них и от них. Много они, бедные, перетерпели нравственного страдания и в Тобольске, и в течение трехдневного пути. За ночь выпал снег и лежал целый день. Днем вышли минут на 20 в сад, было холодно и отчаянно грязно. До ночи ожидали привоза с вокзала кроватей и нужных вещей, но напрасно, и всем дочерям пришлось спать на полу. Алексей ночевал на койке Марии. Вечером, как нарочно, он ушиб себе колено и всю ночь сильно страдал и мешал нам спать».

17 июля 2017 г. Санкт-Петербург

— Хорошо, Рюмин. Очень хорошо. С Лысого возьмете подписку о невыезде. Давайте список вещей, которые они раскопали в ночь с двенадцатого на тринадцатое, — протянул руку капитан Авдеев.

«Блин! Ну что за человек этот Авдеев, вечно найдет, к чему прицепиться. А ведь так хорошо все начиналось», — пригорюнился Рюмин, чувствуя себя последним ослом.

— Что, нет списка? — убирая руку, разочарованно поинтересовался капитан. — Старший лейтенант Рюмин, озвучьте, пожалуйста, еще раз, какую версию вы разрабатываете? — тоном преподавателя попросил Авдеев.

И Денис Рюмин тут же почувствовал, что зачет ему не сдать. Дежавю.

— Версию, что Кротов с компаньоном не поделили добычу, вследствие чего Кротов был убит компаньоном, — уныло проговорил Рюмин, наверняка зная, что уже засыпался.

— А какую добычу не поделили компаньоны? — тем же вкрадчивым тоном спросил капитан Авдеев.

— Ту, которую выкопали в ночь с двенадцатого на тринадцатое, — с видом проштрафившегося школяра ответил Рюмин.

— А что они выкопали в ночь с двенадцатого на тринадцатое? — продолжал занудно выяснять капитан.

Не мог сразу же обозвать идиотом и сказать, что только последний осел не составил бы список изъятых из могилы ценностей. Издевается.

— Не знаю, — сердито буркнул Рюмин, краем глаза поглядывая на довольно ухмыляющегося Грязнова. «Погоди, Никитушка, и твоя очередь придет», — пообещал мысленно Денис.

— Не знаете, — повторил за ним Авдеев. — Плохо, — огласил свой вердикт капитан.

Перезачет. Добавил про себя Рюмин.

— После совещания отправитесь к Лысому, Сидоренко, и составите подробный список, желательно с описаниями предметов, — распорядился капитан. — Алиби Сидоренко проверить самым тщательным образом. Докладывайте, Грязнов.

Никита заерзал в кресле, выпрямляя спину, и, расправив перед собой бумаги, приступил к отчету. «Подхалим несчастный, — зло заметил про себя Денис, вырядился в такую жару в костюм, к начальству подлизывается». Сам Никита предпочитал свободный стиль в одежде. Например, футболку и слаксы.

— Значит, так, Станислав Дмитриевич, вот распечатка всех звонков покойного начиная с одиннадцатого числа. На всякий случай взял с запасом, — пояснил Никита с самым серьезным видом. — Входящие, исходящие, СМС, здесь трафик, вот тут распечатка с паспортными данными всех абонентов. Отдельно список его контактов в алфавитном порядке с паспортными данными.

Выкладывая информацию, Грязнов только что не светился от самодовольства, как лампочка Ильича. А чем гордится-то? Чем? Тем, что смотался в компанию-оператора и, тряся корочкой, потребовал у девицы распечатку? А сам в это время кофеек попивал из автомата. Экий подвиг! Но Денис явно недооценивал объективность своего начальства.

— Хорошо, — неторопливо просматривая распечатки, проговорил Авдеев. — Кого из списка абонентов Кротова вам удалось проверить, скажем, за период с двенадцатого по пятнадцатое июля?

— Я… Это я…

Авдеев смотрел на подчиненного внимательным невыразительным взглядом, вежливо ожидая продолжения.

— Я… В день убийства, — нашелся наконец Никита Грязнов, — ему несколько раз звонила мать. — Он быстренько порылся в своих бумажках и достал нужный листок. — Вот, сперва был входящий вызов, а потом после часа дня несколько непринятых. Очевидно, Кротов уже был мертв.

— Очевидно, да, — холодно согласился капитан.

— Так это и эксперты еще вчера установили, — тихо, куда-то в сторону заметил Рюмин, стараясь сдержать самодовольную ухмылку, за что тут же получил яростный взгляд Грязнова.

— Дальше, — прервал их безмолвную пикировку капитан.

— Дальше звонила некая Вероника Крылова, очевидно, девушка покойного Кротова. По сути, это единственная женщина, кроме матери, которая звонила ему за последние дни. И возраст подходящий.

— Так это девушка Кротова или вы предполагаете, исходя из распечатки?

— Я так предполагаю, — после секундной паузы вынужден был признать Грязнов, врать капитану было опасно. Все равно в угол загонит, так уж лучше сразу.

— Какие еще сведения вы сумели раздобыть? — без всякого намека на издевку поинтересовался капитан, отчего его вопрос прозвучал еще неприятнее. Уж лучше бы сразу обозвал ленивой скотиной, и дело с концом!

Но Станислав Дмитриевич Авдеев никогда не обзывался, даже в детстве. Бессмысленным оскорблениям личности он предпочитал доходчиво и аргументированно объяснить, почему эта самая личность не права, чтобы впредь она этих ошибок не совершала. Но личности, особенно подчиненные ему личности в следственном комитете, отчего-то не ценили тонкого педагогичного подхода своего начальства, а, напротив, предпочитали грубые примитивные оскорбления.

Станислав Дмитриевич огорчался. Но принципов своих не менял.

— Значит, так, уважаемые коллеги, — это, казалось бы, вежливое, корректное обращение было воспринято проколовшимися лейтенантами как очередное издевательство, — надо в кратчайшие сроки ликвидировать все недоработки. Рюмин, вы уже получили задание, можете приступать. Грязнов, вам необходимо встретиться с родителями покойного Кротова, предъявить им список, собрать максимум информации о значащихся в нем абонентах. Вы, Рюмин, также возьмите с собой экземпляр распечатки и покажите Сидоренко, возможно, он кого-то сможет опознать. Непосредственно с абонентами в контакт не входить, за исключением этой самой Вероники Крыловой. Нам нужен оценщик, точнее, не оценщик, а ученый! Расспросите аккуратно родителей Кротова, кто из знакомых покойного имеет высшее образование в интересующей нас области: искусствоведение, история. Действовать надо осторожно, ни в коем случае не спугнуть его раньше времени. Задача ясна?

— Так точно, — в один голос отрапортовали лейтенанты и поднялись со своих мест.

— Свободны. Завтра в двенадцать с отчетом у меня, — распорядился Авдеев, взглянув на часы.

— Гм, — пробубнил, закрыв дверь начальственного кабинета, Грязнов. — А спать, есть и жить нам не надо?

— Чего тебе жаловаться? Прокатишься на метро до «Озерков», а мне вот в Гатчину тащиться. Знаешь, какие сейчас на шоссе пробки? — со вздохом одернул его Денис.

Теперь, когда два молодых самоуверенных разгильдяя покинули его кабинет, должным образом наставленные на путь истинный, Станислав Дмитриевич смог наконец снять пиджак, расслабить галстук и закатать рукава рубашки. При подчиненных он себе подобной вольности никогда не позволял. Начальство всегда должно быть собранным и безупречным, только тогда оно может требовать того же от подчиненных.

Хочешь требовать с других, начни требовать с себя. Этот и прочие жизненные принципы Станислав впитал в себя с детства, сперва от бабушки, происходившей из древнего рода князей Алабышевых, а затем от отца, профессора консерватории и просто глубоко интеллигентного человека, которого он уважал и чьим мнением очень дорожил.

Отослав подчиненных, Станислав Дмитриевич снял пиджак, распахнул окно в надежде на вечернюю прохладу, удобно расположился в кресле и принялся думать.

Итак. Все в деле указывает на личность некоего оценщика. И скорее всего, с вероятностью в… скажем, девяносто процентов, так оно и есть. Стас взял распечатку телефонных звонков за тринадцатое июля, именно в этот день Кротов, по словам Сидоренко, встречался с этим самым оценщиком.

Вот звонок Кротова Сидоренко в четырнадцать сорок пять. Значит, у оценщика он был раньше. Что ж, в этот день звонков у Кротова было не так уж и много. С утра он звонил матери. Затем той самой Веронике Крыловой, которую, судя по всему, действительно можно считать девушкой погибшего, и остается еще два звонка. Некоему Ивану Фомину и Кириллу Трифонову. Вот их-то проверить и надо.

Разумеется, все эти несложные выкладки он мог бы произвести и в присутствии Рюмина с Грязновым, но у капитана Авдеева было неписаное правило: кто не умеет работать головой, тот работает ногами. «Ничего, молодые, пусть побегают», — вздохнул Станислав Дмитриевич, закидывая руки за голову и беззаботно крутясь в рабочем кресле. А вот ему пора на заслуженный отдых, к жене и детям. «Вот только стоит, пожалуй, навести справки о Фомине и Трифонове. И на дачу! Главное — выскочить из центра, а уж там — педаль в пол и полетели, если повезет, через час буду дома, — довольно улыбаясь, размышлял Стас. — По полицейской части оба субъекта не проходили. Придется порыться в соцсетях. Для начала отыщем страницу покойного Кротова, оттуда и начнем».

Страница Кротова «ВКонтакте» отыскалась быстро, там нашлась и страница Ивана Фомина. На интеллектуала парень не тянул, среднее незаконченное, вынес свой вердикт Станислав Дмитриевич. Просмотрев страницу внимательно, он пришел к выводу, что парень, скорее всего, занимается загородным домостроением, должность не выше прораба. А возможно, просто шабашит на частных заказах.

А вот Кирилла Трифонова «ВКонтакте» не обнаружилось, точнее, их было много, но ни один не отвечал требованиям капитана. Что ж, стоит, пожалуй, попробовать дать запрос в Яндексе, набрав имя и фамилию, иногда такие простые действия давали неплохой результат. Кириллов Трифоновых выпало немало. Были тут частные предприниматели, аниматоры, диджеи, управляющие ресторанами, водители-дальнобойщики, стоматологи. Станислав Дмитриевич продолжал листать, пока его взгляд не зацепился за строчку «диссертационный совет».

— Ага! — Стас в предвкушении потер руки.

Санкт-Петербургский государственный университет. Исторический факультет. Бинго! Дальше дело пошло легко и быстро. Он набрал сайт университета, просмотрел личную страницу старшего преподавателя Трифонова, распечатал фотографию с сайта и с удовлетворением посмотрел на часы. Вся процедура поиска оценщика заняла у Станислава Дмитриевича менее получаса.

— Учитесь, салаги, — пробормотал он себе под нос.

Кирилл Юрьевич Трифонов, двадцати девяти лет. Кандидат исторических наук, сотрудник университета. Приятное лицо. Сфера интересов: кандидатская посвящена шестнадцатому веку, затем интересы смещаются. Последняя монография посвящена государственной службе российского дворянства первой половины девятнадцатого века. Ордена Российской империи. «Как интересно! Ну просто-таки прикладная работа!» — усмехнулся Станислав Дмитриевич.

А вот теперь стоит подумать. Что же толкнуло успешного ученого, сотрудника университета на убийство? Жадность? Сложные жизненные обстоятельства? Шантаж? Если жадность — сколько должны стоить найденные Кротовым в могиле драгоценности, чтобы толкнуть успешного, небедного человека на убийство? Несколько миллионов? Несколько десятков миллионов? Второе вернее.

Нужен список находок. Эх, Рюмин, и чтоб тебе получше соображать, старший лейтенант называется. Теперь теряем время.

Было бы неплохо собрать заранее о Трифонове побольше информации, но так, чтобы не спугнуть. Станислав задумался. Кто из его знакомых по-прежнему связан с университетом? Впрочем, простая связь его не устроит, нужны выходы на истфак. Общие знакомые… К кому бы обратиться? Может, кто-то из маминых знакомых?

Поездка на дачу как-то само собой отошла на второй план и забылась. Станислав Дмитриевич сидел, погрузившись в собственные мысли, не замечая опускающихся на город сумерек.

— Точно! — Возглас капитана разорвал сонную тишину кабинета.

Станислав Дмитриевич несказанно оживился, достал мобильник и, пролистав несколько страниц записной книжки, нашел нужный номер.

— Олег Ильич? — произнес он подчеркнуто солидным официальным голосом.

— Да, слушаю, — отрывисто ответил Олег Ильич, очевидно, поглощенный каким-то важным делом.

— Вас беспокоят из следственного комитета Санкт-Петербурга.

Олег встал на паузу.

— Из следственного? Стас, ты, что ли? — проговорил наконец Олег Шишмарев обычным человеческим голосом, перестав изображать из себя загруженную делами звезду Петербургской коллегии адвокатов.

— Именно, — улыбнулся Станислав Дмитриевич.

— Ну, здорово. Рад слышать, — отозвался бывший однокурсник.

— Взаимно.

— Ты по делу или так, соскучился?

— Соскучился и по делу, — не стал юлить Станислав Юрьевич.

— Выкладывай.

— Однако, господин адвокат, вы напрочь лишены лирики. Хоть бы из вежливости поинтересовались, как мои дела, как жена, дети? — укорил приятеля Стас, поскольку в его планы входил отнюдь не короткий телефонный разговор, а … Впрочем, не будем забегать вперед.

— Ну, как жена, как дети? — настороженно спросил Олег.

— Спасибо, хорошо, на даче сейчас. А как твои? — с улыбкой проговорил Станислав Дмитриевич.

— Спасибо, и мои хорошо. Слушай, что-то ты меня пугаешь. Тебе что надо, а? — потребовал объяснений Олег.

— Ты извини, конечно, за бестактность, — приступил к делу Станислав Дмитриевич, стараясь проявить максимальную тактичность. — Но ты все еще на Лиле женат?

— Чего?

— На Лильке, спрашиваю, женат? Не развелся? — погромче и поконкретнее спросил Станислав Дмитриевич, отбросив политесы.

— Ну да.

— А она у тебя все еще на кафедре работает?

— Ну да, — все тем же настороженным голосом ответил Олег, словно ожидая в любой момент какого-нибудь фортеля.

— А ты не можешь ее спросить, не знает ли она старшего преподавателя с кафедры истории России Кирилла Трифонова?

— Ах вот оно что! Не мог сразу сказать? — с облегчением выдохнул Олег. — Ладно, спрошу.

— Нет. Ты не просто спроси. Ты прямо сейчас спроси, и если знает, пригласи меня в гости прямо сегодня. Ну, или если тебе это неудобно, я могу с ней в любом месте побеседовать. Хоть на лавочке во дворе, — выдал все сразу Станислав Дмитриевич, как и просил его собеседник.

— Ну ты, друг, даешь! — усмехнулся Олег. — Дайте попить, а то так есть хочется, что переночевать негде. Ладно. Жди, сейчас перезвоню.

— Приезжай, — услышал через несколько минут приглашение Станислав Дмитриевич. — Адрес в сообщении скину. С тебя букет, — коротко распорядился Олег.

— Обижаешь!

Букет для Лили Станислав Дмитриевич выбрал с душой, не для отмазки, не огромное блюдо из подвявших роз у метро, а элегантное произведение флористики в фирменном магазине, заодно приобрел бутылку вина и, вооруженный джентльменским набором, двинулся в гости, предварительно позвонив жене и убедившись, что у нее все в порядке. Насос работает как часы, дети здоровы, а сама Лена в хорошем настроении.

— Привет, Стас, проходи. — Лиля Шишмарева была маленькой пухленькой улыбчивой брюнеткой с копной мелко вьющихся волос. — Ой, какой букет красивый! Спасибо. Олег, Стас пришел! Проходи, пожалуйста. Я на кухню. Ты уж извини, ужин самый обычный, Олег о твоем приезде в последний момент предупредил, так что никаких изысков, — ни на секунду не умолкала Лиля. — Ты проходи в комнату, он там телевизор смотрит. Слышишь, как орет?

Олег действительно сидел в комнате перед телевизором. Точнее, он спал под звуки громко орущего телевизора.

— Эй, хозяин, проснись, — легонько потряс его за плечо Стас, выключая звук телевизора. — Гости пришли.

— А? О, приехал? — потягиваясь, пробормотал Олег. — Устал как собака, лето, а дел невпроворот. Сегодня с утра в суде торчал. Ну, а ты как? Смотришься огурцом, даром что в полиции служишь, — с легкой завистью отметил Олег.

На фоне бородатого, обзаведшегося кругленьким солидным брюшком Олега Станислав Дмитриевич, гладко выбритый, подтянутый, с модной короткой стрижкой, смотрелся свежо и молодо.

— Движение — жизнь, а сон у телевизора — медленная смерть, — нравоучительно заметил он, присаживаясь рядом с хозяином. — Переходи к нам, загоняют так, что и спортзал не понадобится.

— Нет уж, нет уж. Мы уж лучше сами, — отмахнулся Олег. — Ты Лильку видел? Что там с ужином?

— Готовится.

— Уже готов, — заглянула в комнату Лиля. — Так что руки мыть и за стол. Стас, я на кухне накрыла, ты не возражаешь?

— Замечательно. Обожаю кухни.

— Я Трифонова плохо знаю, — не спеша приступила к рассказу Лиля, когда ужин был уже наполовину съеден, а тосты за хозяев и гостей подняты. — Но специально для тебя расспросила про него девочек из деканата. Те всегда все про всех молодых, перспективных и неженатых мужчин знают. Так вот. Мужик умный, напористый, со временем может дорасти до завкафедрой. Имеется невеста. Девчонки ее видели, она им не понравилась, — с улыбкой проговорила Лиля. — Судя по их рассказам, капризная, избалованная красотка, дорого и вызывающе одетая. То есть золотая молодежь. Что ей понадобилось от Трифонова, не знаю, но, по мнению девочек, чувства у них взаимные.

— Интересно.

— А еще он через три дня уходит в отпуск, по сведениям деканата, они с этой самой невестой летят в Испанию. Это все, — развела руками Лиля. — Думаю, со списком его научных работ ты можешь ознакомиться и на сайте.

— Спасибо, солнышко, ты меня несказанно выручила! Значит, через три дня в отпуск? — плотоядно улыбнулся Станислав Дмитриевич.

18 июля 2017 г. Санкт-Петербург

— Вот, Станислав Дмитриевич, полный список того, что Кротов с Сидоренко привезли из последней экспедиции, — протянул капитану аккуратно распечатанный список Денис Рюмин. — Конечно, этот список составлен со слов Сидоренко, а это еще тот специалист, но утверждает, что ничего не путает, подробностей, конечно, не знает, но как что называется и сколько штук — знает твердо. Алиби его подтвердилось, вчера до часа ночи его знакомых опрашивал. Все как один подтверждают, что все воскресенье с раннего утра был на даче, никуда не отлучался. Вот список опрошенных. Фамилии, паспортные данные, адреса, как положено, — положил перед капитаном еще один листок Денис, ехать в Гатчину третий раз ему не улыбалось.

— Молодец, Рюмин, — просматривая список, похвалил капитан Авдеев.

Но Денис расслабляться не спешил. Вчера Авдеев тоже начал за здравие, а чем закончилось, известно. Но Станислав Дмитриевич придираться не стал, а перешел к Грязнову.

— Докладывайте, лейтенант.

— Был у родителей погибшего Кротова и у сестры. Сестра с братом почти не общалась, друзей его не знает.

— Об этом было известно еще в день убийства, — коротко заметил капитан Авдеев. — Дальше.

— Мать точно не знает, кто из знакомых Кротова стал ученым, тем более искусствоведом, Кротов в юности спортом увлекался, а не искусством, и друзья у него были соответствующие. Вот список тех, кого из знакомых сына она знает, — протянул Авдееву бумажку Никита. — Но вряд ли кто-то из них может быть связан с оценщиком. Ребята все больше простые. А вот Вероника Крылова, я с ней тоже вчера виделся, сказала, что Кротов, когда из поездки вернулся, встречался с каким-то Кириллом. Я проверил, в списке контактов Кирилл только один. Трифонов. Это все.

— Гм. Трифонов Кирилл Юрьевич, кандидат исторических наук, старший преподаватель кафедры истории России Санкт-Петербургского государственного университета. Проживает на улице Итальянской, дом один. Не так давно написал монографию о служилом дворянстве, большая часть которого посвящена российским орденам, — продолжая просматривать список предметов, проговорил неторопливо Станислав Дмитриевич.

От этого короткого комментария лица обоих лейтенантов вытянулись, а сами они в очередной раз почувствовали себя безнадежными идиотами.

Но Грязнову было все же хуже, отметил про себя Денис Рюмин. Он-то сам раздобыл список, которого, судя по всему, сам Авдеев не достал, а вот Грязнов впустую потратил целый вечер, собрав информации меньше, чем сам Авдеев, который уж наверняка никуда за ней не ездил, а сидел спокойненько у себя в кабинете.

Как Авдееву удавались такие трюки, Рюмин понятия не имел, но случалось подобное нередко. Весь отдел бегает по городу, землю носом роет, а потом — оп, и Авдеев, который даже из кабинета не выходил, словно фокусник, вывалит вдвое больше информации по делу.

— Значит, так, — отрываясь от списка, проговорил капитан. — По моим сведениям, Трифонов через три дня собирается ехать в отпуск в Испанию. Если убийца он и причиной убийства стали находки Кротова, которые Трифонов захотел присвоить, то велика вероятность, что он попытается вывезти их за границу и там продать. В пользу этой версии говорит тот факт, что у Трифонова имеется невеста, девушка капризная, избалованная, предположительно из состоятельной семьи, очевидно, требующая определенного достатка. В отпуск они едут вместе.

— А что, — полюбопытствовал Никита Грязнов, — много накопали? В смысле, дорого стоят их находки?

— Не видя вещи, сказать сложно, — доброжелательно пояснил капитан, поощрявший в подчиненных здоровую любознательность. — Например, орден Андрея Первозванного, имеющийся в списке, составленном Сидоренко, может стоить от миллиона рублей до миллиона долларов, параметров оценки много. Орден Святой Анны — несколько сотен тысяч рублей, Звезда Белого Орла — около двух миллионов рублей, а еще орден Святого Владимира. Это приблизительные цифры, которые могут варьироваться в зависимости от состояния орденов, мастера, их изготовившего, времени изготовления. К тому же в списке значатся перстни, какая-то отдельно отмеченная печатка, нательные кресты. А вдруг они все бриллиантами усыпаны? Не видя вещей, нам остается только гадать, — развел руками капитан Авдеев.

— Ни фига себе, такие деньги! — воскликнул Денис Рюмин. — Конечно, свалит в Испанию, толкнет там старинные ордена и будет жить припеваючи, — подвел он черту. — Наверняка это он! Надо брать, Станислав Дмитриевич!

— Горячий вы человек, Денис, — притормозил его капитан Авдеев. — На каком основании?

— Ну-у… — задумался Рюмин.

Грязнов сидел тихо и высовываться не спешил, потому что видел: у капитана определенно имеется план, заранее составленный и тщательно продуманный. Так что с него на сегодня позора довольно.

— Нет, так не пойдет. У нас нет никаких доказательств того, что Трифонов и есть оценщик. У нас нет доказательств того, что Кротов накануне смерти встречался с Трифоновым и тем более передал ему свои находки.

— Обыск! — Нашелся Денис.

— Обыск — это хорошо. Но, во-первых, прокурор потребует оснований, а во-вторых, откуда мы знаем, где именно Трифонов хранит ценности? А может, он держит их в камере хранения аэропорта или у своей невесты?

— А что делать?

— Для начала установить негласную слежку. И, разумеется, встретиться с этим самым Трифоновым. Прощупать его, что за тип. Из страны его выпускать нельзя. Значит, взять подписку о невыезде.

— Сюда его вызовем?

— Нет. Лучше встретиться у него на квартире, посмотрим, что за тип, — азартно проговорил Станислав Дмитриевич.

— Разрешите идти? — бодро спросил Рюмин, поднимаясь.

— Куда?

— Трифонова допросить.

— Нет уж. Я сам. А вы с Грязновым постарайтесь выяснить, кому, кроме Трифонова, покойный Кротов сбывал плоды своих неправедных трудов. Сидоренко упоминал, что у него были какие-то каналы помимо Трифонова. Тот, как я понимаю, только сливки снимал.

— А зачем это нужно, раз и так все ясно? — ворчливо поинтересовался Рюмин, разочарованный поворотом дела.

— Пока еще ничего не ясно, — строго одернул его Станислав Дмитриевич. — Пока что мы отрабатываем одну из версий, наиболее, с нашей точки зрения, перспективную, но не будем забывать и о других возможностях. Кстати, выясните, что за особа эта Вероника Крылова, может, она тоже замешана в убийстве, может, это по ее наводке убили Кротова, хотели ограбить, но опоздали, ценности он успел передать Трифонову.

— А действительно, — оживился Грязнов. — Если Кротова убил Трифонов, зачем он шкафы переворачивал, знал же, что там ничего нет?

— Для виду. Чтобы на ограбление списать, — ответил ему Рюмин, направляясь к двери.

— А если нет? Ты знаешь что, ищи связи Кротова, а я Крыловой займусь. — решил Никита Грязнов. — Я с ней уже встречался, мне проще будет.

Вероника Крылова работала менеджером в небольшой фирме, торговавшей железной арматурой, кровельным железом, железными заборами и прочей неромантичной продукцией из металла. Располагалась контора на территории бывшего завода, за типовой проходной, в двух небольших комнатках, заваленных образцами продукции.

Разговаривать в столь тесной дружеской обстановке было невозможно, и Никита пригласил барышню прогуляться по территории бывшего завода.

— Вероника, расскажите, в каком настроении Виталий вернулся из последней «экспедиции», у вас не создалось впечатление, что он чего-то боится? — Начал издалека Никита.

— Нет. Обычный вернулся. Даже довольный. Сказал, что неплохо поработали, — пожала плечами Вероника, доставая сигареты.

— А он вам не показывал свои находки?

— Иногда показывал, но в этот раз не успел. Мы с ним в тот день не виделись, у меня дела были, я в салон была записана, — тряхнула довольно жиденькими светлыми волосами Вероника. — А потом он их уже отдал. Я же вам говорила.

— Ну, да. Конечно. Я только не понял, он все отдал, вы ничего не путаете?

— Да, кажется, — наморщила брови Вероника. — Он часть находок отдал этому, своему приятелю…

— Кириллу Трифонову? — уточнил Грязнов.

— Да, тому, который ему вещи оценивал, а остальное скупщику отнес.

— А вы с ним когда увиделись?

— В субботу. У меня выходной был, мы вместе целый день провели.

— А ночевали вы тоже у него? — напрягся внутренне Никита.

— Нет. Я вам уже говорила. Дома. Родители не любят, если я ночевать не прихожу, — с видом утомленной примы поведала Вероника.

— Скажите, а Виталий никогда не упоминал имени скупщика или, может, говорил, где он живет или работает, а может, вы как-то вместе к нему заезжали? — разглядывая Веронику, расспрашивал Грязнов.

Девушка не была красавицей, нос длинноват, глаза глубоко посажены, кожа бледная, несмотря на солнце и лето, но фигурка у нее была что надо. Высокая полная грудь, размер четвертый, не меньше, тонкая талия, ножки чуть полноватые, но ровненькие. И самое главное, все натуральное. Никита даже облизнулся.

— Нет, я же говорила, Виталик не любил рассказывать о своих делах.

— А вам нравилось то, чем он занимается? — спросил Никита, лишь бы что спросить.

— Нет. Конечно, лучше бы он в салоне связи работал, — не задумываясь, ответила Вероника, и Никита сразу же понял, что неискренне. — К тому же не так много он и зарабатывал.

— Да? А сколько? — Тут же ухватился за ее слова Никита.

— Не знаю точно. Но вы же видели его квартиру, и машина у него была подержанная, и потом, он не так уж часто копал, больше искал эти самые могилы.

— Да? А вот у меня имеются сведения, что ордена, которые он в последнюю свою поездку добыл, стоят миллион долларов, — глядя, как лицо Вероники вспыхивает красными пятнами, точно светофор, рассказывал Никита, — а еще мне его сестра говорила, что Виталий на квартиру хорошую копил. И вроде даже почти всю сумму собрал. — Это было правдой, и Никите сестра покойного Кротова сообщила, что собственная квартира в центре города, пусть и небольшая, была мечтой Виталия.

— Понятия не имела! — вскинулась Вероника. — Мне он ничего не говорил. Только вечно жаловался, что денег нет.

Значит, серьезных планов на девицу Кротов не имел. Да и встречались они всего месяца четыре, вспомнил Никита. Да, кажется, Вероника доверием у Кротова не пользовалась.

— Ну что ж, Вероника, мой телефон у вас есть, если что-то вспомните, звоните, — для проформы попросил Никита, размышляя уже о том, что стоит встретиться с лучшим другом покойного Кротова Ильей Гавриловым. Хотя, по словам матери, они последнее время редко виделись, у Гаврилова не так давно родилась двойня, так что парню было не до друзей-приятелей, но все же, мужская дружба, возможно, принесет больше результатов, нежели любовная интрижка.

И Никита с удовольствием проводил взглядом идущую к офису Веронику. Задница у нее тоже была что надо.

— Кирилл, сколько можно работать? Тебе ведь даже не платят за это. Ты в отпуске с завтрашнего дня, — стоя над Кириллом, увещевала его Настя. — Мне надоело, что ты вечно занят, я хочу на пляж, в кино, в клуб, я хочу развлекаться!

Она топнула стройной загорелой ножкой.

— Солнышко, потерпи. Через три дня у тебя будет все, — не отрываясь от компьютера, пообещал Кирилл. — А сейчас мне надо кое-что закончить.

Он быстренько дописал письмо, щелкнул по клавише «отправить» и повернулся к Анастасии. Та стояла надутая, но от этого не менее хорошенькая.

— Настюш, мне надо закончить с этим делом до отъезда. Чтобы ничто не омрачало наш отдых. — Он посадил ее к себе на колени и чмокнул в маленький аккуратный носик.

У Насти была несколько приторная, кукольная внешность, слащавые манеры, средненький интеллект, вульгарная манера одеваться и капризный характер, этот прелестный набор дополнялся зашкаливающим самомнением.

Кирилл частенько задавался вопросом, что его так привлекает в этом незамысловатом создании. Но что-то определенно привлекало, иначе почему он уже два года предпочитал Настино общество обществу более достойных, интересных и даже красивых молодых женщин? Загадка.

Второй неразрешимой загадкой было, почему Настя выбрала его среди прочих поклонников, среди которых были и побогаче, и поуспешнее, чем он, в том числе и представители золотой молодежи, беззаботные и обеспеченные, гораздо более подходящие ей по образу жизни и вкусам.

— Кирилл, или мы сегодня выбираемся в люди, или в Испанию поедешь один! — грозно предупредила Настя, вставая с его коленок. — Ты мой характер знаешь.

Кирилл знал, а потому притянул ее обратно, преодолев не очень бурное сопротивление. После нескольких пылких, продолжительных поцелуев они плавно переместились в спальню, а спустя час Настя покидала его квартиру вполне удовлетворенной, подобревшей и веселой.

— Кира, заканчивай поскорее со своей скукотищей, — промурлыкала она на пороге, — я умираю от тоски. И кстати, ты не против, если мы с Дианой сегодня куда-нибудь выберемся?

— Конечно, нет, — еще раз целуя ее, разрешил Кирилл. — Веселись.

Едва дверь за Настей закрылась, он тут же вернулся к компьютеру.

— Так, так, так, — азартно проговорил Кирилл, просматривая очередное письмо.

За прошедшие несколько дней Кирилл изрядно потрудился. Конечно, тринадцатого и четырнадцатого из-за Настиного дня рождения ничего стоящего предпринять не удалось, но зато потом, с помощью фотографии склепа и запечатленных на нем дат и имен, Кирилл смог вычислить, где именно под Петербургом располагалась усадьба князей Щербатовых. Его не интересовали дореволюционные захоронения, что весьма облегчало поиски. А потому уже в понедельник он наведался в местный поселковый совет с коробочкой конфет для секретарши, бутылкой дорогого коньяка для председателя и запасом шоколадок и прочих мелких сувениров для рядовых сотрудниц. И с помощью личного обаяния, напористости и коньяка выяснил все что можно о двух последних захоронениях в склепе. Ему удалось раздобыть копию свидетельства о смерти обоих интересующих его лиц. Следующим шагом был визит в городской загс и получение справки о смертях и рождениях А. С. Щербатовой (Плещеевой) и ее сына Д. Е. Щербатова, а также об их браках, о детях Д. Е. Щербатова и о детях детей. Вооруженный столь скудной информацией, Кирилл перешел к следующему шагу — поиску места жительства этого семейства и его потомков. Благо, как следовало из документов, все они проживали и умирали на территории нынешнего Центрального района Петербурга. Такая кучность весьма облегчала задачу Кирилла. Если бы не набеги Настасьи, он бы полностью отдался исследовательскому экстазу, позабыв обо всем на свете. Увы! Насте не было дела до его увлечений, она требовала внимания с эгоистичностью избалованного ребенка.

Вчера Кириллу удалось подружиться с работницей одного из паспортных столов Центрального района, девушкой молоденькой и легкомысленной, которой он, очевидно, понравился как мужчина. Конечно, он и сам приложил к этому немало усилий, коварно и расчетливо вселив в нее неосуществимую надежду на продолжение флирта. И вот теперь Симочка, так звали девушку, тратила собственное рабочее время на поиски интересующих его данных и даже попросила помочь ей подругу, работающую в другом паспортном столе. К счастью, девушке удалось кое-что накопать и отправить Кириллу по электронной почте. Теперь настал его черед, надо было встретить Симочку после работы и пригласить в кафе. Ее помощь могла Кириллу еще понадобиться, а Настя, к счастью, уже придумала себе занятие на вечер.

Надо сказать, Анастасия была очень ревнива, и узнай она о том, что Кирилл встречается с другой!.. Даже страшно подумать, чем бы это могло кончиться для бедной Симочки. Могло и травмами средней тяжести. Иногда Настя демонстрировала просто-таки плебейские манеры, но именно в таких случаях в Кирилле пробуждалась по отношению к ней почти африканская страсть. Очередной парадокс.

15 мая 1918 г. Екатеринбург

— Видал, как зыркнула? — гоготал пучеглазый разбитной охранник, рассказывая в караулке, как вместе с наружной охраной только что сопровождал на прогулке великих княжон. — А мне что? Зыркай не зыркай, чай, не то сейчас время. Они ходют по саду, а я это себе знай напеваю «Смело товарищи в ногу…». Крючатся, а слушают, деваться-то некуда. Наше таперече время.

— А видал, Васька вчера в гальюне углем намарал, царица, значит, и Гришка Распутин при ней? — давился глумливым смехом другой охранник, Суетин.

Павел, сидя в углу и помалкивая, косился на своего бывшего приятеля Ваньку, а тот лишь глаза в сторону отводил. В разговоре не участвовал, но посмеиваться — посмеивался. А вот Павлухе отчего-то было вовсе не смешно. Шла вторая неделя, как подвизался он в доме бывшего инженера Ипатьева. И императора уже не раз видал, и императрицу, и княжон, и даже наследника. Хотя тот все время хворал и ни разу еще из комнаты не вышел. Но в первые два дня Авдеев его специально с собой таскал в комнаты семейства. И даже обедали они вместе.

Поставят по приказу Авдеева большущую кастрюлю в ихней столовой, усядется семья за столом, и давай туда вслед за ними солдатня ломиться. Один раз, при Павле, этот вот самый Суетен царя бывшего под локоть пихнул. Подвинься, мол, не вишь — тесно. И ложек не хватало, и вилок, и есть всем приходилось в очередь. А то бывало, если Авдеева в доме нет, так могли и вовсе царское семейство из-за стола попереть. Хватит, мол, с вас, похлебали и будя. И продукты, что Романовым присылали, всяк растащить норовил. Ну тут в общем-то понятно. Семьи у кажного, кажному охота гостинчик домой передать. А все одно — воровство. А только до революции исстари воровство все одно грехом почиталось. И Павел, глядя на то, что творится в этом доме, отчего-то все больше жалел несчастного царя, такого тихого, жалкого, и девушек было жаль, они-то чем виноваты? Не нам выбирать, где родиться. Тут уж как Господь рассудил. Вот императрица Павлу не нравилась, уж больно заносчива да и, говорят, шпионка немецкая.

А княжны те ничего, хорошенькие. И правильно Ванька ему говорил про Марию-то. Павлухе она тоже с первого взгляда приглянулась. Да и правду сказать, он таких вот красавиц и не видал. Высокая, пышная, с румяными щечками и улыбается так лучисто, так приветливо, и глазищи голубые-голубые. И вот что удивительно, царская дочка, во дворцах росла, а говорит просто и о простом. Два дня назад, в саду, когда гуляли, семейство кажный день под конвоем на два часа в сад выпускали, сама к ним подошла, заговорила. Спросила откуда, сколько лет, кем работали, где и так просто все, по-приятельски. Павел сперва засмущался, а потом сам не заметил, как разговорился с ней. А вот другая княжна, Татьяна, та совсем другая. Очень на императрицу похожа и заносчивая такая. Ходит, нос задрав, хотя тоже красивая, тощевата только. И уж больно важная, на лице так и написано, что никто тут ее мизинца не стоит. А все же и она, и старшая их Ольга, и младшая, девчонка совсем, все чего-то делают, шьют, вышивают, даже стряпать умеют. И одеты скромно.

И очень уж они молиться любят. Павел сам, когда в карауле стоял, слышал сквозь двери, как они песни духовные пели и как вслух читали. Да-а. Не такими он представлял царских дочек. Думал — все нафуфыренные, капризные и избалованные. А они совсем другие.

Рядом с ним раздался новый взрыв грубого похабного смеха.

Павел поежился и вышел из караулки. Не нравилось ему в этом доме, не нравилось.

— Слышь, а чего это сегодня гулять не ходили? — спросил Павел у стоящего в коридоре угрюмого латыша.

Эти латыши, а может, и не латыши, были ребята неразговорчивые, и Павлуха от них старался держаться подальше. Ванька ему шепнул, что они подчиняются напрямую начальнику местной ЧК, а это не та компания.

— Не ходили — значит, не ходили, — негромко, с чуть заметным акцентом ответил латыш. — Твоя забота какая?

— Да просто спросил, — любопытно вытягивая шею, чтоб заглянуть в чуть приотворенные двери царских комнат, спросил Павел.

Сегодня, принимая караул, он вместе с разводящим, как всегда, заходил в комнаты семьи, чтобы убедиться, что все пленники на месте. Дурацкая затея. Куда им деться? Но дело не в этом, а в том, что, кроме наследника, все остальное семейство выглядело вполне благополучно, и почему гулять тогда не идут?

— Чтоб на тюрьму больше похоже было, в тюрьме тоже не всякий день выпускают. Сам-то в тюрьме не сидел?

— Бог миловал, — хотел перекреститься Павел, да не успел.

— Нет теперь Бога, — глянул на него латыш, да так, что у Павла рука онемела.

— А гулять не выводили, может, чтобы не сбежали.

— Да куда им бежать, заборище вон какой, — кивнул головой в сторону окна Павел.

— Не твое дело, какой заборище, — оборвал его рассуждения латыш и грозно добавил: — И вообще, нечего здесь слоняться, больно, я смотрю, ты заботливый. Закончил дежурство — проваливай. А нет — на пост ступай.

Да Павел и сам уже был рад убраться подобру-поздорову.

Но тут отворилась дверь комнаты, и на лестницу вышла княжна Мария Николаевна, она очень спокойно кивнула часовым и направилась в сторону ватерклозета. Из караулки, как назло, высунулся Васька Курносов. Противный расхлябанный парень из прихлебателей Мошкина и Авдеева.

— Куда пошла? — по-хамски остановил он девушку, отчего та едва заметно покраснела.

Подобные мерзкие сцены случались в доме нередко, но вот чтобы так, при Павле, еще ни разу.

— Мне нужно в туалетную комнату, — очень спокойно, с достоинством ответила девушка, и у Павла от стыда за Курносова щеки вспыхнули.

— Со мной пойдешь. Больно самостоятельные стали, — грубо рявкнул Курносов и легонько пихнул княжну в спину. — И чтоб дверь не закрывать!

И тут Павел не сдержался. Хотел сдержаться и не смог. Сам не понял как, а только схватил Курносова за руку.

– Слышь, оставь девку в покое! Дай ей спокойно по нужде сходить.

— А ты чего лезешь? Ты кто здесь такой? — Тут же кинулся на него Васька. — Царский прихвостень? Может, ты вообще из сочувствующих или монархист переодетый?

Дело принимало скверный оборот. Но деваться было некуда.

— Никакой я не прихвостень, а приказа не было в уборную провожать, — ответил Павел, стоя на своем и размышляя, чем все это закончится. Хорошо если просто выпрут, а если…

Мария Николаевна поспешила уйти, а из караулки высунулся на шум Ванька Скороходов.

— Вы чего, мужики, не поделили? Вась, ты чего? Это ж дружбан мой с завода. Наш, злоказовский. Вась… — Ваньке удалось вклиниться между Павлом и Курносовым и расцепить их.

— Скажи этому своему… чтоб не лез больше. У меня с этими царскими сволочами свои счеты. Они братуху моего в Питере расстреляли, а батька с матерью в деревне с голодухи подохли, когда эти в своих дворцах жировали, а я кровушку свою на фронте проливал! — Глаза Васькины так бешено вращались в глазницах, Павлу по-настоящему страшно стало.

— Вась, Вась, он не будет, это он так, не подумав, — пытался утихомирить взбесившегося Курносова Ванька. — Ты это… пойдем, выпьем, успокоимся. А Павлуха он наш, злоказовский. Пошли.

И он с горем пополам втолкнул Курносова обратно в караулку.

Павел в караулку не пошел, на улицу вышел, успокоиться немного.

В саду было тихо, солнышко припекало, почки набухли на яблонях, скоро оденутся все белым цветом. «То-то княжны, наверное, обрадуются», — думал Павел, щурясь под теплыми ласковыми лучами.

— Павлуха, что на тебя нашло? Совсем умом тронулся? — Раздался позади него встревоженный Ванькин голос. — Забыл, где находишься?

Павел обернулся, неторопливо с особой внимательностью вгляделся в лицо старого своего дружка.

— Скажи мне, Вань, а как тебе здесь служится? — спросил и сам себе удивился.

— О чем это ты? — еще больше понижая голос, спросил Иван и воровато оглянулся.

— О том самом.

— Может, и не нравится, — буркнул Иван, сразу весь как-то сдуваясь. — А только вот что я тебе скажу, Павлуха. Не будет нас с тобой тут, кого пришлют? Думаешь, им от этого лучше будет? — Ванька выразительно взглянул на дом.

— Нет.

— То-то! Может, я потому тебя и позвал в охрану, что тошно тут одному сидеть, среди этих… Так что терпи и не высовывайся, а то они, знаешь, и охранников потянуть могут, — многозначительно закончил Иван и, взяв приятеля за рукав, повел обратно к дому. — А вон, кстати, и арестанты наши, гулять выпустили, — оживился он, останавливаясь. — Вывели все же!

И Павел с удивлением заметил, что лицо Ванькино, да и его собственное, как-то посветлело и даже вроде в улыбке расползаться начало, да только Павел быстро сообразил, одернул и себя, и Ваньку.

— Добрый день, Павел Терентьевич, Иван Прокофьевич. — Проходя мимо них, поздоровался бывший самодержец.

— Добрый день, Николай Александрович, — с трудом удерживаясь от поклона, ответил Павел.

Татьяна и Ольга только кивнули молодым караульным, проходя мимо.

— Добрый день, Павел Терентьевич, — услышал он нежный, приветливый голос и на этот раз удержаться от улыбки не смог.

— Добрый день, Мария Николаевна.

— Благодарю вас, — добавила она тихонько.

— Да что там! Как вам спалось сегодня?

— Благодарю, хорошо. — Княжна, невероятно красивая, свежая, бело-розовая, словно яблоневый цвет, улыбалась ему в ответ. — Погода какая сегодня чудесная! А я уж начала бояться, что нас сегодня не выпустят. Обидно было бы весь день дома просидеть.

— А как здоровье Алексея Николаевича? — Встрял в разговор Иван, явно рассчитывая на свою долю внимания.

— Благодарю вас, пока болеет, но промежутки между болями стали длиннее. Его Евгений Сергеевич сейчас опять осматривает.

Павлу хотелось еще что-нибудь сказать, да больше ничего как-то не придумалось, и Ванька, как назло, замолчал. Княжна поклонилась им и пошла к своим. А Павел с Иваном, вздохнув, как по команде, отправились в караулку.

— Жалко ее, — прошептал приятелю Иван, — так и пропадет ни за грош! В лучшем случае в какой-нибудь монастырь отправят, я слыхал, они просились. А в худшем…

— Да, а ведь могла бы замуж за какого-нибудь королевича выйти, — поддакнул ему Павел. — Жила бы сейчас в Европах и бед не знала.

Вечером в караульной, как всегда, грохотал рояль. Как всегда, после отъезда коменданта к себе на квартиру, Мошкин устраивал шумную попойку. Демин уже пел под бренчание балалайки похабные частушки, а Павел с Иваном, молча переглядываясь, думали о находящихся за стеной людях, которые сейчас молились, или читали вслух духовные книги, или просто разговаривали, но наверняка о чем-то хорошем, и было им горько и досадно, и очень стыдно. А потому Павел едва дождался окончания своего дежурства.

Из дневника императрицы Александры Федоровны:

«Екатеринбург 15 (28). Май. Вторник.

+9°.

Ночью дождь лил как из ведра. Бэби спал в целом неплохо, хотя просыпался через каждый час, боль стала не такой сильной. Опять приходил в нашу комнату.

+20°.

Остальным принесли обед только в 2 [часа] 25 [минут].

Они выходили погулять на час.

Наконец-то пришел Владимир Николаевич Деревенко, не смогла поговорить с ним, так как Авдеев всегда присутствует. Я спросила, когда же, наконец, Нагорного снова пустят к нам, так как не знаем, как мы сможем обходиться без него. Авдеев ответил, что не знает. Боюсь, что мы больше не увидим ни его, ни Седнева снова.

Бэби очень сильно страдал некоторое время, потом, после лекарства и свечи, ему стало лучше. После чая я впервые постригла волосы у Николая.

+15°.

После ужина Бэби снова унесли в постель в его комнату. Боли усилились. К 11 часам мы улеглись в постель».

Из дневника Николая II:

«15 мая. Вторник.

Сегодня месяц нашему пребыванию здесь. Алексею все по-прежнему, только промежутки отдыха были больше. Погода была жаркая, душная, а в комнатах прохладно. Обедали в 2 часа. Гуляли и сидели в садике час с 1/4. Аликс стригла мне волосы удачно».

28 мая 1918 г. Екатеринбург

— А ну встать! — рявкнул раздраженно Авдеев, входя в караулку и гневно оглядывая следы ночного гулянья. — Мошкин, опять колобродили? Говорил же… Под суд захотели? Кто опять гальюн уделал? Скоты.

— Так мы ж того… просто как бы это… караульные пользуются… — путано принялся оправдываться Мошкин, с трудом собирая разбегающиеся спросонья и вчерашней попойки мысли.

— Караулку прибрать и вон отсюдова по домам. И чтоб завтра все трезвые были. Лушин, со мной принимать арестованных, — обернулся комендант к стоящему у него за спиной Павлухе.

Павел быстренько оправился и следом за Авдеевым без стука вошел в комнату семьи.

Они как раз заканчивали завтрак. Вся семья с доктором Боткиным и прислугой, кроме наследника, сидела за столом.

— Здравствуйте, граждане Романовы, — останавливаясь на пороге и закладывая руки за спину, поприветствовал присутствующих комендант.

— Доброе утро, — сдержанно кивнул Николай Александрович, остальные повторили за ним, словно эхо.

А Павел с замиранием сердца поймал приветливый взгляд и полуулыбку Марии Николаевны. И из-за спины Авдеева ответил ей кивком и улыбкой, но быстро собрался: не хватало еще от коменданта получить за панибратство с семьей тирана, после такого и вылететь недолго.

Авдеев пристально, высокомерно оглядел каждого из сидящих за столом, словно желая удостовериться, что это именно они.

— А где Алексей Николаевич?

— У себя в постели. Желаете взглянуть? — сухо поинтересовался Николай Александрович. — Он все еще болеет, и я уже обращался с просьбой к Уралсовету разрешить доктору Деревенко осмотреть мальчика.

— Отказано. Говорил же вам, — с вызывающей грубостью ответил Авдеев. — Идем, посмотрим на мальчика.

Николай Александрович поднялся, вместе с ним поспешила встать из-за стола Татьяна, и они втроем отправились в спальню. Павел остался в столовой.

— Приятного аппетита, — потихоньку пожелал он оставшимся в столовой.

— Благодарю, — ответила ему только Мария, остальные напряженно прислушивались к тому, что творится в соседней комнате. А Павел беззаботно, добродушно рассматривал княжон и царицу. Царица была уже старая, с высокомерным выражением лица, сидела как-то неподвижно, словно истукан, а вот девушки были славные. Павел очень полюбил слушать, когда они пели хором. Наверное, и на фортепьянах играть умели, только Мошкин у них рояль отобрал.

— Что ж, продолжайте есть. О прогулке сообщу дополнительно, мне еще в Уралсовет ехать. Лушин, за мной.

Павел незаметно поклонился и вышел следом за комендантом.

— В общем, так, всем ко мне, — закрыв за собой двери в комнаты пленных, распорядился Авдеев тихим напряженным голосом. Сегодня он был на удивление трезв, собран и, кажется, даже слегка напуган. — В городе беспорядки. Сейчас толпа анархистов и всяких там контриков прет с лозунгами на Успенскую площадь. Ардатов, сволочь, со своей частью перешел к белякам. Все силы Совета брошены на борьбу с этими гадами. Ясно? Наша задача, чтоб к дому ни одна сволочь не подобралась. Если что, сразу открывайте огонь. И бомбами их. Бомбами! В дом никого не пускать. Как что — сразу огонь!

Латыши, как всегда, спокойные, лишь многозначительно переглянулись, а вот Павел, Ванька Скороходов и еще пара человек из заводских боязливо поежились.

— Нечего дрейфить, — перехватив их взгляды, цыкнул Авдеев. — Предателей и малахольных буду расстреливать на месте. Все ясно?

Подсобрались, кивнули.

— То-то. Я к Медведеву, а вы чтоб у меня! — грозно сжал кулак Авдеев.

Из дневника Николая II:

«28 мая. Понедельник.

Очень теплый день. В сарае, где находятся наши сундуки, постоянно открывают ящики и вынимают разные предметы и провизию из Тобольска. И при этом без всякого объяснения причин. Все это наводит на мысль, что понравившиеся вещи очень легко могут увозиться по домам и, стало быть, пропасть для нас! Омерзительно! Внешние отношения также за последние недели изменились: тюремщики стараются не говорить с нами, как будто им не по себе, и чувствуется как бы тревога или опасение чего-то у них! Непонятно».

— Ох, Павлуха, не нравится мне это. Ох, не нравится, — ворочался вечером на койке Иван Скороходов. — Как думаешь, возьмут белые Екатеринбург?

— А че им не взять? Их вон сколько, а город кому защищать, чекисты да эти! Как их? Рабочие с Верх-Исетска, с Ермаковым. Возьмут, как есть, возьмут. А вот че тогда с царем будет? — шепотом высказал свой главный вопрос Павел.

— Не знаю, — поворачиваясь на спину, озабоченно ответил Иван. — Их ведь прежде хотели в Москву везти, на суд. Да чего-то не повезли, здесь оставили. Может, теперь повезут?

— А если нет?

— Если, если! — рассердился вдруг Ванька. — Откуда я знаю? Может, белые отобьют.

Павлу такой вариант нравился, но вот отчего-то плохо ему верилось, что комиссары позволят такому случиться.

— А слыхал, как Белобородов с Голощекиным сегодня анархистов разгоняли? Не хуже царской охранки, — взволнованно прошептал Ванька, свешиваясь с кровати. — Я, с дежурства шел когда, прогулялся к Успенской площади, тоже слегонца шугнул парочку эсеровских горлопанов, а то собрались булыжником в одного из наших лупануть.

— Да, теперь начнется. Долго не протянем. Если белочехи нагрянут, гонять уже будут большевиков, — вздохнул Павел. — Сам-то что делать будешь, если белые нагрянут? — поворачиваясь к приятелю всем телом, спросил он.

— Не знаю, с комиссарами уйду, наверно. Что мне еще делать? Нас новая власть небось не погладит по головке, донесут добрые люди, чем мы тута занимались, — горько усмехнулся Ванька. — О, житуха, с этими не сахар, а с теми еще хреновее. Ну, а ты че думаешь?

— Да ни че. Домой вернусь, и всего делов, — снова переворачиваясь на спину, проговорил Павел.

— С ума сошел? Донесут ведь! Узнают, где служил еще, и к стенке поставят. Сейчас времена знаешь какие? Мы их, они нас.

— Не поставят. Я не такой дурак на каждом углу свистеть, чем на хлеб зарабатываю. На днях к сеструхе ходил, сказал, что уголь на Товарной кидаю.

— Да что она, не видит, что ли, что на тебе и пыли угольной нет? Вон, руки чистые.

— Да она баба не шибко умная в тонкости вдаваться, да и дите у нее малое, некогда ей, но по соседям обязательно разнесет, так что свидетелей у меня, если что, хоть отбавляй, — самодовольно усмехнулся Павел.

— Ну ты и фрукт, — завистливо вытаращился на приятеля Ванька.

Из дневника Николая II:

«5 июня. Вторник.

Дорогой Анастасии минуло уже 17 лет. Жара и снаружи и внутри была великая. Продолжаю чтение Салтыкова-Щедрина — занимательно и умно!

Гуляли всей семьей перед чаем. Со вчерашнего Харитонов готовит нам еду, провизию приносят раз в два дня. Дочери учатся у него готовить и по вечерам месят муку, а по утрам пекут и хлеб! Недурно!»

Из дневника императрицы Александры Федоровны:

«Екатеринбург. 7 (20) Июнь.

Четверг.

+10°. Прекрасная погода. Бэби хорошо спал, его принесли в нашу комнату в 11 ½ [часа].

1 час. Обед. Харитонов приготовил макаронный пирог для других (и меня), потому что совсем не принесли мяса. Я подрезала Николаю волосы.

2 [часа] 45 [минут]. Мы все вышли в сад на час.

4 часа. Пришел Владимир Николаевич [Деревенко].

4 ½ [часа]. Чай.

Играла в карты, работала.

Татьяна читала мне Духовное чтение.

Я приняла сидячую ванну, так как горячую воду можно было приносить только из нашей кухни.

4 недели со дня приезда детей.

8 часов. Ужин, затем Бэби ушел в свою комнату.

Играла в безик с Николаем и около 11 [часов] легла в постель, потому что очень устала».

Дни тянулись за днями, жаркое лето вступило в свои права, в городе не хватало продуктов, было много солдат и мало порядка. Город страдал от нечистот, отбросов и бешеных собак. Все чаще случались грабежи и погромы, большевики, чувствуя, как сжимается кольцо вокруг столицы Урала, все яростнее и непримиримее боролись с политическими и классовыми противниками, но Павел всего этого почти не замечал, его жизнь за высоким дощатым забором Ипатьевского дома текла в другом измерении.

Весела ли сегодня великая княжна Мария Николаевна? Сколько раз гуляла в саду с сестрами, как чувствует себя Алексей Николаевич? Не украли ли у них провизию? Не обидел ли кто из охраны? О чем шепчутся Авдеев с Мошкиным, какие сплетни гуляют по городу о дальнейшей судьбе Романовых? Анархисты требуют немедленного расстрела царской семьи? А что Советы? Да еще Курносов с того самого раза стал к Павлу как-то неприятно внимателен, теперь, не обернувшись по сторонам, даже поздороваться с кем-то из пленных Павел не решался.

Однажды, лежа жаркой душной ночью у себя в комнатухе, Павел ворочался с боку на бок, размышляя о подслушанных сегодня тревожных известиях. И наконец, не выдержав, разбудил приятеля.

— Вань, а Вань? Спишь, что ли? Ванька? — потряс он за плечо храпящего Скороходова.

— Ну? — рыкнул тот спросонья. — Чего, вставать? Тревога? Чего?

— Тише ты! — шикнул на него Павел. — Я это. Разговор есть.

— Какой разговор? Чего ночью то?

— А когда? Днем у Авдеева? — многозначительно проговорил Павел, и Иван тут же насторожился.

— Слыхал, о чем сегодня Авдеев с Мошкиным шептались? Вроде кто-то семейство похитить хочет и даже письмо им передал. Как думаешь, правда?

— Брехня, — отмахнулся Скороходов. — Авдееву всюду заговоры мерещатся. Выслужиться хочет перед Советом. Вот и изобретает. Если б чего было, тут бы уже Лукоянов с чекистами дежурил, а не мы с тобой, — лениво заметил Ванька. — Слушай, а я вот что хотел! Вечером еще хотел сказать, да закрутился. — И он, наклонившись к Павлу, поманил его пальцем. — Я тута вчерась слыхал, как поваренок Ленька с поваром Харитоновым разговаривал, что у Марии Николаевны завтрева именины.

— Да ладно? — оживился Павел.

— Да тише ты, — цыкнул на него Иван. — Я вот подумал, а что, если ей пирог именинный принести? А? Обрадуется небось? А то у них, сам знаешь, и последнее отбирают, не с чего им самим пироги печь. Видал, как вчера Петька Суетин с Парамоновым по сундукам царским лазали, а потом с набитыми карманами домой пошли? Натискали чужого добра, сволочи, а Темка Рогозин вчерась мяса кусок внаглую украл.

— Сволочи!

— Вот я и говорю, давай с пирогом?

— Давай, только где ж мы его возьмем?

— А я кондитерскую знаю на Главном проспекте, как по Колобовской вверх идти налево. Я уж и с хозяином договорился. Для кого, конечно, не сказал, а так, вообще. Только с деньжатами у меня неважно. Ну что, скинемся? А? Так я утром сразу и сбегаю.

— Скинемся, — кивнул Павел. — Только ты скажи, чтоб постарался, и когда в дом понесешь, тоже осторожнее.

— Да я в мешок положу, скажу, что мать харчи передала.

И два приятеля уснули крепким счастливым сном.

Утром Иван чуть свет помчал в кондитерскую и на службу опоздал. Павел стоял в карауле как на иголках. Сегодня Авдеев запаздывал, опять, видно, в Уралсовет подался. После вчерашнего разгона митингующих в городе по-прежнему было неспокойно. Чекисты шныряли по дворам и закоулкам, вылавливая белую контру и анархистов, хватая «бывших», не разбирая правых и виноватых.

В доме Ипатьева было тревожно. Никто не бренчал на балалайке, неслышно было похабных шуточек, никто не задирал арестантов. Все словно бы чего-то ждали. В уборной появилось объявление, говорят, сам царь составлял: «Убедительно просят оставлять стул таким же чистым, как его занимали». Никто даже не сорвал.

А Ваньки все не было.

— Слышь, Лушин, Скороходов куда подевался? Не видал я его сегодня, — проходя мимо, спросил Мошкин.

— Что я ему, нянька?

— Ты мне поговори еще, сейчас Авдеев вернется, он всем покажет, кто здесь няньки, а кто нет, — рявкнул на него Мошкин, утирая рукавом новой кожанки сопливый нос. «Видно, сбегал вчера на барахолку и сменял на царское добро. Не зря в сарае в сундуках рылся», — с презрением оглядел начальство Павел.

— Вона, Ванька бежит, — кивнул он на спешащего через двор Скороходова.

— К матери за гостинцем бегал с утра, — тут же объяснился Иван, показывая вещевой мешок. — Заодно бельишко чистое захватил.

— Живо на пост. И что б у меня… — грозно свел брови Мошкин, продолжая изображать большого начальника.

Ванька пожал плечами и потопал в караулку, успев незаметно подмигнуть Павлу.

— Надо успеть, пока Авдеев не вернулся. Он сейчас злой как черт ходит, лишний раз на глаза попадаться не хочется.

— А латыши? Может, на прогулке лучше? — с опаской предложил Павел, боязливо косясь на здоровенного латыша с отсутствующей миной возле дверей в царские комнаты.

— Да че он? Палить небось не начнет. А вот Авдеев, тот может и к стенке приспособить, не сам, так сдаст товарищам, — не согласился Скороходов. — Давай так: я зайду, а ты на стреме постоишь. Я скажу, как положено, мол, от нас с Павлом Терентьевичем, с именинами, и все такое. А?

— Точно скажешь? — В Павле осторожность боролась с ревностью и дурацким желанием посмотреть на Марию Николаевну, когда Скороходов ей пирог отдаст. Послушать, как она их благодарить станет.

Вышло все даже лучше. Латыш пошел на двор перекурить, а Павел с Иваном, прикрыв дверь в караулку, захватив пирог, постучали в комнаты семьи.

Но лучше вышло только в первые три минуты.

Кода они, неловко улыбаясь, вошли в залу, княжны в ней не было, она в спальне читала вслух матери и брату. Анастасия сбегала за сестрой, с ней вместе вышли бывший император и Татьяна. Иван, до этого бойко рассуждавший, как он поздравит княжну с днем ангела, вдруг замер, словно камень, вцепившись в пирог.

— Добрый день, — поздоровалась Мария Николаевна, с радостным любопытством глядя на пирог.

— Здрасте, — еле выдавил из себя Павел, которому передалось волнение приятеля.

Пауза затягивалась, княжна молчала, Павел с Иваном тоже. Да еще Николай с Татьяной таращились на них, и Анастасия в сторонке хихикала. Вот это самое хихиканье и помогло Павлу справиться с собой. Обидно стало, что даже девчонка над ним потешается.

— Это вот, значит, вам, — кое-как выговорил он, кивая на пирог. — С именинами. От нас то есть.

Тут Иван ожил и широко шагнул к Марии Николаевне, неся на вытянутых руках пирог. Пирог был румяный, караваем, с завитушками из теста и цифрами «девятнадцать».

Взять пирог Мария Николаевна не успела. Распахнулась дверь, и на пороге появился красный от злости Авдеев. Павел едва успел в сторону отпрыгнуть. Получилось, что за дверь. За спиной Авдеева маячил Василий Курносов. Донес, сволочь. Как есть, донес!

— Это что еще? Заговор? Сочувствие самодержавию? Побег готовите? — Грохотал, яростно вращая глазами, Авдеев. — Свикке! Этого арестовать и живо ко мне! — выхватывая у растерявшегося Ваньки Скороходова пирог, орал комендант.

Пирог выскользнул из его трясущихся рук и, упав на пол, разлетелся, превратившись в бесформенную кучу.

— Сволочь! Расстреляю! — продолжал орать Авдеев.

Павел от страха словно окаменел и продолжал стоять за дверью как истукан.

— Послушайте, товарищ комендант… — проговорил своим тихим голосом Николай. — Произошла ошиб…

— Молчать! Какой я тебе товарищ?! Арестованных на прогулку не выводить! Немедленно провести личный досмотр и обыск!

Когда дверь за Авдеевым с грохотом захлопнулась, Павел все еще продолжал стоять навытяжку, молча тараща глаза на семейство. Лицо у Марии Николаевны было несчастное, Анастасия смотрела с испугом на отца, даже Татьяна, всегда высокомерная и холодная, с жалостью и сочувствием взглянула на Павла.

— Ужас, как все вышло, — прошептала Анастасия.

— Павел Терентьевич, что же теперь будет? — робко спросила его Мария Николаевна, и он от этого обращения наконец ожил.

— Сами виноваты, — вздохнул он. — Глупо придумали. — Он с грустью и неловкостью взглянул на пропавший пирог. — Извините.

— Нет, нет, что вы. Это было так приятно и мило. Спасибо вам, — поспешила его утешить Мария Николаевна.

Павел кивнул и потянулся к двери.

В коридоре царила шумная кутерьма, кто-то бежал по лестнице вниз, кто-то поднимался, лез, толкаясь локтями, к караулке, толпились латыши с винтовками, Мошкин с Суетиным лезли в кабинет к коменданту, остальные ребята из заводских галдели на пороге кабинета, на Павла никто и внимания не обратил. Он тихонько пристроился к своим, стараясь разобрать, что творится у Авдеева, и только тут заметил стоящего в стороне Курносова. Тот, неприятно ухмыляясь, поглядывал на него и даже подмигнул, гадина, мол, всех вас выведу на чистую воду. Павел с трудом взял себя в руки и, отвернувшись, постарался в его сторону больше не смотреть, гадая в душе, видел Курносов, как он из царских комнат выходил, или нет.

Потом приезжало начальство, военный комиссар и прочие, Павел в это время прятался в сарае.

Ваньку, конечно, не расстреляли, просто посадили под арест как подозреваемого в сочувствии к самодержавию. Павла он не выдал, только когда его уводили, глянул на приятеля без всякой обиды, мол, держись, браток. А на все вопросы, зачем царю пирог притащил, глупо ухмылялся и говорил, дурак, мол, влюбился. Девка больно красивая.

Вот поэтому, наверное, и не расстреляли, поверили, что и правда дурак.

Из дневников императрицы Александры Федоровны:

«Екатеринбург

14 (27). Июнь.

Четверг.

19-й день рождения Марии.

+17°.

Рано утром в комнате 22°.

Весь день прибирала вещи, плела кружева, Е. С. [Боткин] часто сидел со мной, так как сейчас уже может сидеть. Бэби разъезжал повсюду в кресле на колесиках.

1 [час]. Обедала. Потом остальные вышли гулять, Ольга оставалась со мной.

Владимир Николаевич [Деревенко] не приходил, но опять приходили военный комиссар и Председатель комитета, проверяли комнаты, не разрешили открыть второе окно, поэтому Харитонов и младший Седнев будут спать в комнате Бэби, так как в ней не так жарко, как в их комнате рядом с кухней. Жара усилилась.

8 часов. Ужин. 23° в комнате.

Почти не спала».

Из дневника Николая II:

«Нашей дорогой Марии минуло 19 лет. Погода стояла та же тропическая, 26° в тени, а в комнатах 24°, даже трудно выдержать! Провели тревожную ночь и бодрствовали одетые…

Все это произошло оттого, что на днях мы получили два письма, одно за другим, в которых нам сообщали, чтобы мы приготовились быть похищенными какими-то преданными людьми».

Но дни проходили, и ничего не случилось, а ожидание и неуверенность были очень мучительны.

18 июля 2017 г. Санкт-Петербург

Итак, Кирилл, взглянув на часы, уже начал было собираться на свидание, когда его отвлек от этого занятия звонок в дверь.

— Блин, — замер посреди комнаты Кирилл. «Неужели Анастасия передумала идти в клуб? У нее просто фантастическое чутье, знает же, когда появиться», — несколько раздраженно размышлял Кирилл, скидывая рубашку и натягивая обратно домашнюю футболку.

Звонок разразился новой трелью.

— Да иду я. Иду! — сердито воскликнул он, спеша к двери. — Ну что случилось?

Не глядя в глазок, Кирилл распахнул дверь.

— Да? Ой. Вы кто? Гм. Простите. Я… Вы ко мне? — глядя на стоящего за дверью незнакомого мужчину, проговорил невнятно Кирилл.

— А вы Трифонов Кирилл Юрьевич? — вежливо спросил мужчина.

— Именно.

— Тогда к вам.

— Слушаю. Хотя сразу предупреждаю, у меня крайне мало времени, — тут же заметил Кирилл, взглянув на часы. Опаздывать на свидание было неприлично. Тем более на первое. И тем более на деловое.

— Вы позволите мне войти? — вежливо спросил мужчина, не спеша переходить к делу.

— Сперва представьтесь, — несколько резковато проговорил Кирилл, которого порядком начала раздражать бессмысленная трата времени. И если бы не приличный внешний вид визитера, хороший костюм, интеллигентное лицо, приятные манеры, он бы уже давно захлопнул дверь у него перед носом.

— Авдеев Станислав Дмитриевич, капитан Следственного комитета Петербурга.

— Капитан Следственного комитета? — удивленно переспросил Кирилл. — Что-то произошло?

— Может, вы все же позволите мне войти? — с вежливой настойчивостью проговорил капитан.

— Прошу, — отступая от двери, пригласил Кирилл. — И будьте любезны предъявите документы.

Пока Кирилл изучал удостоверение гостя, Авдеев изучал хозяина квартиры.

Примерно таким он себе и представлял Трифонова по фотографии на сайте. Выше среднего роста, подтянутый, с темными густыми волосами, узким лицом и крупным прямым носом. Не красавец, но женщинам наверняка нравится.

— Что ж, проходите в комнату, мне надо сделать один звонок.

Симочку стоило предупредить, судя по капитану, как его там? Разговор определенно затянется.

— Так, я вас слушаю, — входя в гостиную и усаживаясь в кресло, проговорил Кирилл.

— Вы знакомым с Виталием Кротовым? — решил не показывать козыри сразу Станислав Дмитриевич.

— С Кротовым? Да, конечно. Вместе учились в школе, — не раздумывая, ответил Кирилл. — А что с ним случилось? «Неужели Витальку почикали на разграблении могил? — быстренько соображал Кирилл, — что тогда? Тогда ему штраф, — это Кирилл знал точно, — а ко мне претензий нет и быть не может. С какой стати? Вещи в глаза не видел, о его делах не знаю. Без ордера не обыщут, а ордера у них наверняка нет. А когда будет, в квартире не будет вещей». Он интуитивно поднес руку к груди и потрогал висящий на шее медальон. Примерив его из любопытства несколько дней назад, Кирилл вдруг ощутил твердое нежелание с ним расставаться. Близость медальона была похожа на солнечного зайчика, притаившегося на груди. От его присутствия было легко, уютно и радостно.

— А как давно вы видели своего знакомого?

— Думаю, дней пять назад. Он заезжал ко мне ненадолго, кажется, в четверг или в пятницу?

«Умный мальчик», — отметил про себя Станислав Дмитриевич. А впрочем, другого он и не ожидал.

— А какова была цель визита?

— Простите. Прежде чем продолжить, мне бы хотелось понять: что случилось с Кротовым? — ответил вопросом на вопрос Кирилл: было бы глупо и подозрительно не поинтересоваться, зачем к нему пришли из Следственного комитета, все равно что признать за собой вину.

— Виталий Кротов был убит, — коротко, спокойно пояснил капитан, словно сообщал о том, что у Витальки на вокзале кошелек вытащили.

— Убит? — Кирилл был потрясен. Убит. Виталик Кротов был убит. — Как? Когда?

— В воскресенье, пятнадцатого июля, был зарезан у себя в квартире, — снова охотно ответил капитан.

Реакции Трифонова были очень правильными, натуральными, можно даже сказать, искренними. Но капитан достаточно повидал на своем веку преступников, чтобы не быть столь легковерным.

— В воскресенье, — на автомате повторил Кирилл, пытаясь осмыслить обрушившуюся на него новость.

Виталика зарезали. Зарезали дома. Не случайное убийство, а преднамеренное. Охотились за его добычей? Знали, что он приехал не с пустыми руками? Значит, навел кто-то из своих, из ближнего круга. Виталик был не болтун.

— Уже известно, кто это сделал? — поймав внимательный взгляд капитана, спросил Кирилл.

— Нет. Идет следствие.

Кирилл сидел и судорожно размышлял, что можно сообщить следствию, а что будет опасно. Ему искренне хотелось помочь следствию найти убийц Кротова. Но при этом ему не менее горячо хотелось самому избежать неприятностей. А то, как следственные органы умеют передергивать факты и сваливать вину на невинных людей ради закрытия дела, Кириллу было хорошо известно из телевидения и интернета. Подставляться под удар он не собирался. И какое бы положительное впечатление ни производил капитан Авдеев, Кирилл разыгрывать из себя доверчивого идиота не станет.

— Ясно, — коротко ответил он на сообщение капитана, не добавив ни единого комментария.

Капитан тоже молчал, глядел на Трифонова открытым невыразительным взглядом. Но переиграть Кирилла ему не удалось. После нескольких минут молчания Кирилл скупо улыбнулся и проговорил:

— Я вижу, капитан, что вопросов у вас больше нет, а потому позвольте вас проводить, как я уже говорил ранее: у меня дела. И я уже опаздываю.

— Конечно, — поспешно согласился Авдеев, признавая, что так задешево Трифонова купить не удастся. Нервы у молодого человека крепкие, уровень IQ достойный. — Еще один вопрос. Вы знали, чем занимается Кротов?

«Ну, вот и приехали», — скривился в душе Кирилл, внешне оставаясь равнодушным.

— Да, я знаю. Иногда он приходил ко мне посоветоваться по поводу своих находок.

— В смысле — по их стоимости? — уточнил капитан.

— Нет, что вы! Я же не оценщик и не сотрудник антикварного магазина, — с легкой улыбкой покачал головой Кирилл. — Скорее его интересовала общая информация. Например, как назывался наградной знак? Или к какому времени он мог относиться? Или что за монограмма была изображена на обороте вещи, или клеймо мастера. В принципе, приложив определенные усилия и порывшись в интернете, Виталий и сам мог бы собрать эту информацию, но он не любил подобные занятия и предпочитал обращаться ко мне.

«Ай да хитрец», — отметил про себя Станислав Дмитриевич. Он любил иметь дело с достойным противником.

— В этот раз он тоже приносил вам какие-то вещи?

— Да. Несколько орденов, — согласился Кирилл.

— И вы их осмотрели?

— Разумеется. Там был орден Андрея Первозванного в отличном состоянии. Ордена Святой Анны, Звезда Белого Орла и Святого Владимира первой степени, — старательно перечислил все, кроме медальона, Кирилл.

— Это все?

— Там были еще печатка и нательные кресты, но я же не ювелир, — пожал плечами Кирилл. — Так что изучать их было бессмысленно, он так просто показал.

— А где сейчас эти вещи, они еще у вас?

— Нет, конечно. Виталий их показал, я рассказал ему, что смог, он забрал их и уехал, — без всякой суеты и волнения пояснил Кирилл. Ни одно слово не прозвучало фальшиво.

— Вы не знаете, каким образом Кротов сбывал награбленное? — Капитан специально использовал столь сильное выражение.

— Признаться, никогда этим не интересовался. Я в принципе не приветствовал его занятий и уж тем более не хотел иметь к ним никакого отношения, — категорически заявил Кирилл.

— И, однако, вы его консультировали?

— Да уж. Проявил слабость, — покаянно проговорил Кирилл.

— А кого из знакомых Кротова вы знаете? Может, его компаньонов?

— Нет, что вы. Кроме общих одноклассников — никого.

Беседа заходила в тупик.

— Вы не знаете, куда после вас отправился в тот день Кротов? — Тем не менее продолжал беседу капитан, заранее зная ответ.

— Нет. Не имею представления.

— Тогда самый последний вопрос: что вы делали в воскресенье с восьми утра и до пятнадцати часов?

А вот этот вопрос Кириллу очень не понравился. Ну, просто очень. И капитан это тут же заметил.

— Так где вы были в воскресенье утром? — повторил он свой вопрос с чуть большим нажимом.

Деваться было некуда. Врать смысла не имело. Но подать информацию правильно стоило.

— Утром в воскресенье я ездил к родителям. Надо было отвезти им перед отпуском цветы, чтобы их поливали, — едва заметно краснея, пояснил Кирилл.

— Вы разводите цветы? — не сдержался капитан.

— Нет. Но у меня есть несколько растений, они оживляют интерьер, и кто-то должен за ними ухаживать.

— А не проще попросить соседей?

— Нет, — с едва уловимым раздражением ответил Кирилл. — Перед отъездом я поставлю квартиру на сигнализацию, и мне бы не хотелось пускать в свою квартиру посторонних.

— Резонно. А где живут ваши родители? — вернулся к неприятной для Кирилла теме Станислав Дмитриевич.

— В Озерках, — вынужден был признаться Кирилл.

«Бинго!» — возликовал в душе капитан.

— В котором часу это было?

— Около двенадцати.

— А до этого?

— До этого я был дома, затем загрузил цветы и поехал к родителям. Пробыл у них около часа, затем вернулся домой и остаток дня работал.

— Я попрошу вас сообщить мне адрес ваших родителей. И еще, я так понял, что в ближайшие дни вы собираетесь уходить в отпуск?

— Совершенно верно, — напрягся Кирилл.

— Я вынужден попросить вас не покидать города.

— Как вы это себе представляете? У меня оплачен тур в Испанию. Куплены билеты. Забронирован отель. Вы хоть представляете, сколько денег я потеряю, если не поеду? — На этот раз раздражение Кирилла рвалось наружу неудержимым потоком.

— Я весьма сожалею, но в интересах следствия вынужден пойти на эти меры, — прежним ровным голосом проговорил Станислав Дмитриевич.

— Интересно, а кто мне компенсирует затраты? Ваше управление? Кто мне возместит испорченный отпуск? Вы осознаете, что делаете? Я категорически отказываюсь терять деньги из-за ваших расследований. В конце концов, я свободный человек, не нахожусь под арестом и имею право распоряжаться собой по собственному усмотрению.

Кирилл вынужден был замолчать, чтобы справиться с эмоциями.

Господи, если поездка в Испанию сорвется, Настя его сгрызет! Она его бросит! Она устроит такой скандал!.. Даже подумать страшно. И к тому же деньги за поездку заплачены немалые, они планировали ее еще с зимы! Что за бред?

— Кирилл Юрьевич, мне по-человечески понятно ваше возмущение, но дело в том, что мы расследуем серьезнейшее преступление, убийство, и я просто вынужден прибегнуть к этой мере. Уверяю вас, что мы постараемся как можно быстрее во всем разобраться, и, возможно, вы еще сможете провести свой отпуск именно так, как планировали. А пока подпишите, пожалуйста, вот это предписание, — протянул Кириллу бумажку Станислав Дмитриевич.

— До окончания предварительного следствия? — недоверчиво переспросил Кирилл. — Я что, являюсь подозреваемым? На основании чего? Того, что мои родители живут в том же микрорайоне, где проживал и Кротов? Но там проживают тысячи людей, с них же вы не берете подписку?

— Не все они были связаны с покойным, это раз, а во-вторых, у нас есть предположение, что вы принимали более активное участие в незаконном бизнесе Кротова, нежели признаетесь, — спокойно пояснил Станислав Дмитриевич. — К тому же подписка о невыезде является наиболее мягкой мерой из всех возможных в данном случае. Так что подписывайте, Кирилл Юрьевич. Не вынуждайте нас к более радикальным мерам.

Кирилл посмотрел на следователя тяжелым взглядом, не спеша выполнить просьбу. Более радикальные меры? Кротов мог рассказать о нем своему компаньону, этому Лысому. Кирилл его никогда не видел, но слышал о нем от Виталия. Мог рассказать о том, что отдал ему находки. Если у капитана окажется при себе ордер на обыск, дела его плохи. Возможно, у них имеются еще какие-то улики. Например, отпечатки его пальцев в квартире Виталия.

Ему нужно выиграть время.

— Я должен позвонить, — поднимаясь с места, проговорил Кирилл и вышел из комнаты.

В идеале сейчас было бы позвонить грамотному юристу. Но, к сожалению, у Кирилла не было знакомых юристов. Оставался интернет.

«Подписка о невыезде» быстренько набрал он в Googl. Гм. Совершенно ясно, что применение к нему данной меры вполне законно. В случае с подозреваемым, а пока он, очевидно, только подозреваемый, подписка действует в течение десяти дней. Нервно теребя медальон, он быстренько пробежал глазами несколько статей.

Не паниковать. Не паниковать. Он подозреваемый, а не обвиняемый. Испания, конечно, пропала. Ордера на обыск у них, скорее всего, нет. Даже точно нет. Иначе бы не церемонились. Нужно выиграть время. Избавиться от орденов, хорошо, что он еще не успел никому о них сообщить. А дальше…

Дальше… Не важно. Сейчас надо избавиться от капитана. А там будет видно. В конце концов, по городу ему передвигаться не возбраняется!

— Итак, — пододвигая поближе к Кириллу бланк подписки, проговорил капитан.

Кирилл больше не ломался, а вынул ручку и подписал бланк.

— Что ж. Благодарю за понимание, — удовлетворенно кивнул головой Станислав Дмитриевич. — Думаю, не имеет смысла напоминать, что, если вам станут известны какие-то факты по делу или же вы вспомните что-то важное, срочно звоните нам. Вот моя визитка. — И капитан положил на столик маленький белый прямоугольничек.

Закрыв за капитаном дверь, Кирилл вернулся в комнату.

Что ему делать? Кирилл никогда не имел дел с полицией. Он был законопослушным гражданином, простым обывателем, каких тысячи. Его никогда не тянуло на подвиги, он не был склонен к авантюрам. Даже правила уличного движения старался не нарушать без надобности. И вдруг — подозреваемый в убийстве?!

Бред! Но что же теперь делать?

«Симе позвонить!» — опомнился Кирилл. Ждет ведь девушка. Пришлось наврать с три короба про стихийные неприятности, прорвавшуюся трубу и еще какую-то несуразицу и попросить перенести свидание на другой день. Девушка, подавив разочарование, согласилась. Ну вот. Теперь можно подумать о себе. Так что же ему делать?

Прежде всего не паниковать. Надо собраться и проанализировать ситуацию. Презренную мысль позвонить немедленно родителям Кирилл со стыдом задавил в зародыше. У них и так у обоих проблемы с сердцем. К тому же через неделю родители должны ехать в Крым, Кирилл нашел для них очень хороший санаторий, а если они узнают, что с ним такое несчастье, отдых полетит в тартарары. И они вместо санатория попадут в больницу. Нет. Надо справляться самому. Да и чем могут ему помочь родители — отец, сотрудник Института востоковедения, и мать, сотрудник агентства ИТАР — ТАСС? Ничем. Знакомых в полиции у них нет.

Эти мысли промелькнули в сознании Кирилла и растаяли, как голубой туман, оставив его наедине с жестокой реальностью.

Прежде всего, что у полиции может быть на него? Однозначно, они имеют распечатку телефонных звонков Крота, список его абонентов, могли разыскать Лысого, и тот сказал им, что Виталий регулярно обращался к какому-то однокласснику, а может, и не к какому-то, а именно к Кириллу Трифонову, откуда знать, как много Крот рассказывал своему компаньону про их с Кириллом дела? Так вот, обращался за консультациями, а в последнее время даже сбывал через него свои находки. Дело сомнительной законности.

Раскопать связи Кирилла в мире коллекционеров, вероятно, не так уж и сложно. Другое дело, что эти люди не любят распространяться о своих делах. А значит, если Кирилл будет помалкивать, то есть шанс, что и они не расколются и не наговорят лишнего. Боже! Он уже рассуждает как закоренелый преступник, криво усмехнулся Кирилл.

Так. За что его могут реально зацепить? Ордена! Андрей Первозванный стоит целого состояния. Для полиции это весомый повод для убийства. Главный мотив! Теперь им осталось разжиться доказательствами. Виталька наверняка отчитался перед Лысым о том, как идут дела, тот, следовательно, в курсе, что ордена остались у Кирилла, а значит, в курсе и полиция. Ведь Лысый наверняка был в числе подозреваемых и, чтобы отвести от себя подозрения, вывалил операм все, что знал. Кому же в тюрьму хочется? А следовательно, главное для Кирилла — это избавиться от орденов, пока интеллигентнейший капитан Авдеев не раздобыл ордер на обыск.

Первым порывом Кирилла было схватить ордена, выскочить на улицу и выбросить их, к лешему, в канал Грибоедова. Пусть поищут!

Но, во-первых, его могли перехватить. Кто его знает, может, капитан выставил своих людей возле подъезда, во-вторых, как бы ни хотелось Кириллу выпутаться из этой ситуации, но умышленно уничтожать культурные и исторические ценности у него рука не поднималась.

Значит, надо придумать что-то другое. Что? Вызвать Настю и попросить ее подержать пакет у себя. Ну, ее точно так же могут остановить у подъезда и обыскать. Спрятать в квартире? Глупо.

«А ордена между тем главные улики. И еще Испания…» — тоскливо размышлял Кирилл.

До поездки осталось три дня. Допустим, он дня на два задержится, в принципе не трагедия. Сумеют наши доблестные сыщики найти убийцу Виталия Кротова за пять дней? Не факт. И вообще, будут ли они его искать, если у них имеется чудесная кандидатура на роль убийцы — Кирилл Юрьевич Трифонов?

Кирилл почувствовал, как удавка затягивается на его шее. Так, ладно. Допустим, он придумает, как избавиться от орденов. Какие еще обвинения ему могут предъявить?

Он был во время убийства в непосредственной близости от дома Виталика. Он сам в этом признался. А с другой стороны, какой смысл врать? Только хуже сделаешь. Раз врет, значит, виноват. Еще что?

Больше ничего Кирилл придумать не мог. Он встал из-за стола и задумчиво подошел к окну. На Итальянской, напротив арки их двора, возле машины стояли какие-то люди. Двое мужчин в светлых брюках и рубашках беседовали о чем-то, то и дело посматривая на его окна.

«Та-ак», — отступая за занавеску, подумал Кирилл. Подсуетился капитан Авдеев. Значит, побега с драгоценностями не будет. А что делать? Отправить их с курьером? Пробраться ночью по чердаку в соседний подъезд? Да Кирилл даже не представляет, есть у них сквозной чердак или нет! И где ключи от этого чердака? И что в этом толку, если соседний подъезд имеет выход в тот же самый двор? Что же делать?

Был бы мусоропровод, спустил бы. Кирилл то и дело теперь подходил к окну и поглядывал на молодых мужчин возле светлого «Форда Фокуса».

Что же делать? Больше всего Кириллу мешала искать выход мысль о том, что вот в это самое время капитан Авдеев может получать у прокурора ордер на обыск.

— Блин, блин! Блин! — От отчаяния постучал лбом о стену Кирилл. Помогло!

Его лицо преобразилось, а на губах появилась счастливая улыбка. Он быстренько вынул из маленького домашнего сейфа ордена, завернул каждый по отдельности в разорванную тут же футболку, разложил по пакетикам. Сложил их в один побольше, скрутил его, завернул в бумагу, замотал надежно скотчем. Затем приложил к пакету лист бумаги, заранее надписанный. «Свентессону Карлу Матвеевичу. Лично в руки». Имя и фамилию он выдумал. Получилась какая-то несуразная. Какой-то Свентессон. Откуда он взялся в его голове, этот Свентессон? А с другой стороны, даже хорошо, что фамилия и имя получились такие заковыристые. Затем снова замотал сверток скотчем, но так, чтобы записку было видно. И сменив домашнюю футболку на свежую рубашку, тихонько покинул квартиру.

В подъезде было тихо. Он осторожно сбежал вниз по лестнице на второй этаж. Здесь в квартире слева от лестницы доживала свой век последняя из прежних обитательниц подъезда, тишайшая и милейшая Азалия Львовна. Азалия Львовна была старушкой очаровательной, но имела один существенный недостаток. Она обожала кошек. Причем обожала их не как-то отвлеченно, а весьма прикладным образом. В ее отдельной двухкомнатной квартире проживало около пятнадцати котов всех мастей. Точное количество живности было никому доподлинно не известно, иногда их становилось больше, иногда меньше. Это зависело во многом от времени года, ближе к зиме их поголовье увеличивалось, а весной, как правило, уменьшалось. И тогда эти орущие разнополые создания носились по чердакам и подъездам дома, доводя жильцов до исступления. Соседи страшно бесились, жаловались в жилконтору, но поделать с Азалией Львовной ничего не могли, она лишь мило улыбалась на жалобы и претензии и бессовестно отказывалась признавать разбежавшихся животных своими, а заодно и пускать посторонних в квартиру. Как следствие, она ни с кем из соседей не дружила, а они с ней даже не здоровались. Вот к ней-то сейчас и направлялся Кирилл. Когда-то Азалия Львовна приятельствовала с его покойной бабушкой, в чьей квартире он сейчас и проживал, и он очень надеялся, что его-то уж она не прогонит. Азалия Львовна симпатизировала Кириллу, испытывая при виде его сентиментальную ностальгию по старым добрым временам. Кирилл хотел обратиться к ней с небольшой просьбой. Особенно удобно было то, что об их знакомстве никто не знал.

— Кирочка? — распахивая дверь, мягко и радостно произнесла Азалия Львовна. — Проходите, дорогой! Я так рада вас видеть!

— Благодарю вас, — поспешил воспользоваться приглашением Кирилл, пока никто из соседей не заметил их в подъезде. — Как ваше самочувствие? Я так давно вас не видел, — улыбался он, целуя даме маленькую сморщенную ручку, стараясь при этом глубоко не дышать.

— Ах, Кирочка, какое может быть самочувствие в моем возрасте? Оно есть, и слава богу. А вы ко мне по делу или так просто решили навестить? — с хитрым прищуром поинтересовалась Азалия Львовна.

— По делу, — изображая смущение, признался Кирилл. — Я к вам с небольшой просьбой.

— Слушаю, мой дорогой.

— Я, видите ли, через пару дней уезжаю, родители тоже. А тут, как назло, дней через десять должен приехать знакомый моих друзей из Владивостока и забрать для них небольшую посылочку. Она хрупкая, посылать по почте не хочется, сами знаете, как у нас почта работает, получишь одни осколки.

— Конечно, конечно. Вы хотите оставить ее у меня? — поспешила предупредить его просьбу Азалия Львовна.

— Если это возможно.

— Конечно! Отчего же нет? Давайте.

— Вот тут на записке его имя, ни с кем не спутаешь, его дед был шведом. А ему я сообщу ваш адрес и телефон, он, когда приедет, позвонит и заедет за посылкой, — улыбался Кирилл, протягивая Азалии Львовне пакет.

По большому счету его можно было и не заклеивать столь тщательно, Азалия Львовна никогда в жизни не позволила бы себе заглянуть в него, даже если бы он был и вовсе раскрыт. Но Кирилл боялся непредвиденных ситуаций. А так надежнее.

От орденов он избавился, в каком-то нервном ажиотаже потирал руки Кирилл. Ловко и хитро! И все равно на душе у него было неспокойно.

А двое мужчин за окном теперь тихо дремали, сидя в машине.

— Нет орденов — нет доказательств, — твердо проговорил сам себе Кирилл. — И вообще. Я ни в чем не виноват. Надо расслабиться и заняться обычными делами. Например, поужинать. — Он взглянул на часы и тут же ощутил сильный приступ голода.

Кириллу удалось с аппетитом поужинать, и даже сесть за работу, и даже увлечься ею. Он изучил присланные Симочкой копии архивных форм девять, по которым ему удалось выяснить, что в настоящий момент на Восьмой Советской улице проживает сын Дмитрия Евгеньевича Щербатова, некто Леонид Дмитриевич. Кириллу даже удалось выяснить его номер телефона, и теперь он, машинально поглаживая медальон, размышлял, не поздновато ли будет звонить незнакомому Леониду Дмитриевичу.

Что удивительно, отдавая Азалии Львовне на хранение ордена, он даже не подумал расстаться с медальоном. Кирилл словно забыл, как и откуда медальон попал к нему, подсознательно он был уверен, что медальон его и так было всегда.

Из размышлений его вырвали телефонный звонок и тревожный голос матери.

— Кирилл, у нас только что была полиция, — без всяких вступлений почти прокричала Анна Сергеевна. — Мы с папой ничего не понимаем. Они говорят, убили Виталика Кротова, помнишь, этот мальчик учился с тобой в средней школе?

— Естественно, помню, — очень спокойно ответил Кирилл.

— Говорят, его зарезали в собственной квартире. Это все ужасно, но мы не понимаем, почему они пришли к нам? — В мамином голосе явственно угадывались истерические нотки. — Они зачем-то спрашивали, во сколько ты к нам приехал, сколько ты у нас пробыл? Зачем ты к нам свои цветы привез, если мы сами собираемся в отпуск?

— И что ты им сказала?

— Правду. Что тетя Лена будет их поливать. И твои и наши. Она все лето в городе сидит. А про Виталика Кротова я вообще ничего не поняла. При чем тут ты, Кирилл?

— Мам, разумеется, я ни при чем. Просто так получилось, что некоторое время назад мы с ним случайно встретились на улице, разговорились, потом он мне позвонил, хотел проконсультироваться по вопросам истории. Мы пару раз встречались. А теперь полиция, очевидно, проверяет всех его знакомых. В том числе и меня. У меня они тоже сегодня были.

— Кирилл, ты что-то недоговариваешь. Какая история? Я помню этого мальчика. Это был настоящий хулиган, на него постоянно жаловались учителя, он плохо учился и наверняка, когда вырос, стал каким-нибудь бандитом!

— Нет, мам, он нормальный парень. Окончил институт, работал менеджером в салоне связи, потом куда-то в другое место устроился, — пытался успокоить мать Кирилл. — И даже, насколько я успел заметить, не пьет. Точнее, не пил.

— Кира, это правда? Ты действительно не имеешь к этому отношения? — Теперь в голосе матери звучали слезы.

— Мамуля, ну успокойся. Ну честное слово — никакого. Где я, где Виталик! Я сам обалдел, когда услышал от полиции, что случилось.

— Ну, ладно. А то я что-то вдруг разнервничалась. Убийство! Такой ужас, — вздыхала, приходя в себя и успокаиваясь, Анна Сергеевна. — Ну а у тебя все в порядке? Как там Настя твоя? — В последнем вопросе слышалось легкое неодобрение.

— У меня все нормально. У Насти тоже, — улыбнулся Кирилл.

Родители, вполне ожидаемо, Настю не одобряли. Мама спала и видела, как он бросает ее ради милой, скромной девушки со степенью магистра, еще лучше — кандидата наук. Ну, или хотя бы просто скромной и милой. Увы, Кирилл был необъяснимо привязан к этой вульгарной особе и категорически не собирался ее бросать.

— Это тестостерон, — философски успокаивал маму отец, — вот перебесится и найдет себе нормальную. В крайнем случае разведется через пару лет. Лишь бы детей не нарожали.

Настя о таком к себе отношении догадывалась, но виду не подавала и сцен Кириллу не закатывала, за что он был ей благодарен.

Этой ночью Кирилл спал сладким мирным сном, и во сне ему снилась юная девушка с пушистыми светлыми волосами и удивительно ясными голубыми глазами. И Кирилл улыбался во сне, потому что такой светлой, такой чудесной, невероятно чистой и прекрасной девушки он никогда прежде не встречал и смотреть на нее было уже счастье. И хотелось, чтобы чудесный сон этот длился и длился.

21 июня 1918 г. Екатеринбург

После ареста Скороходова Павел стал осторожнее. Теперь он не заговаривал с семьей. Издали кивал, старался не стоять в карауле возле самых дверей, в комнаты их не рвался. Ждал, когда все уляжется. Но про него никто не вспоминал, на допросы не тягали, в ЧК не вызывали. Значит, не сдал Иван старого друга. Не сдал. А вот он, Павел, струсил. А с другой стороны, было б их двое, точно обвинили бы в заговоре и наверняка к стенке поставили, а может, и семейству не поздоровилось бы. Павел уже давно чувствовал недоброе. Чувствовал, но помалкивал. Не с кем ему теперь было делиться. Не с кем. А тут еще Курносов повадился с ним в смену дежурить.

А в начале июля случилось сразу же несколько важных перемен. Сперва Авдеев арестовал своего помощника Мошкина за воровство. И Павел его целиком и полностью поддержал. Мошкин был подлец, вор и хам. И туда ему была и дорога. Но, видно, слишком уж долго тянул с этим вопросом Авдеев, потому как следующим поперли с должности его самого. При Павле это было.

Явились несколько человек из Уралсовета, в том числе сам начальник Белобородов, и еще какие-то с ним, переговорили с семьей и забрали с собой Авдеева. А в комнате коменданта обосновался другой. Строгий, чернявый, сразу видно — из евреев. Павлу он не понравился, и правильно. Не успело начальство с Авдеевым уехать, как к дому подкатила машина, повыскакивали из нее латыши и прямехонько в дом.

— Товарищи, — выйдя из своего кабинета, объявил Юровский, — в связи с отстранением товарища Авдеева, разгильдяйством и тем, что были выявлены среди охраны случаи воровства принадлежащих семье Николая Романова вещей, охрана внутри дома будет заменена. С этого дня в доме будет постоянно находиться отряд наших латышских товарищей.

Павел уже успел краем глаза заметить, как они устраиваются в большой комнате на первом этаже.

— Те из вас, кто не был замечен в нарушении дисциплины, поступают в распоряжение товарища Медведева, командующего наружной охраной дома. — Павел даже выдохнул с облегчением, этот порядок наведет, вон какой, сразу всех прищучил. А то, что он теперь снаружи будет караулить, ну так и ладно. Ему же спокойнее. А даст бог, еще и Курносова попрут, он ведь тоже любил над семейством поизгаляться, чтобы он воровал, Павел, правда, не видел, но в остальном…

А потом пошла чистка. Юровский этот оказался типом пронырливым, дотошным и въедливым. Он проверил все, даже пулеметы, после чего так отчихвостил пулеметчиков, что от тех только пух с перьями полетели, а потом выгнал их с треском.

Помощника себе нового привез, Никулина, молодого, но хваткого. Такой далеко пойдет. Все молчком, а глаза — как ледяные шурупы, так и вкручиваются в нутро. Павел от него старался подальше держаться. И вот чуть не в первый день пошли Никулин с Юровским к Романовым и велели снять с себя все драгоценности, только какую-то чепуху оставили. Бывшие охранники, говорят, были пойманы на воровстве ваших вещей. А как раз накануне тот самый Юровский с Никулиным даже в саду закопанные серебряные ложки отыскали. Как только смогли? Видно, донес кто-то. Так вот, все драгоценности царские собрали, переписали и в шкатулку, а шкатулку сургучом запечатали и царю бывшему на хранение отдали! О как. И каждый день с тех пор по утрам ее осматривают. Не пропала бы. И сарай, где вещи царские хранятся, Юровский тоже опечатал, чтоб никакая сволочь не влезла. Во порядки! С семейством говорит всегда вежливо, никаких обзывательств, или частушек похабных, или песен про интернационал, ни-ни. Даже в ватерклозете теперь чистота.

Павел Юровского даже зауважал. Не могли сразу его в коменданты назначить? А то эта сволочь Авдеев со своим помощничком развели тут кабак. Ну да ничего, посидят теперь под арестом, подумают. Может, и Ваньку теперь выпустят? А вот Курносов никуда не делся.

С приходом Юровского жизнь в доме потекла тише, отлаженнее. Сам комендант приходил на службу в девять, уходил в шесть, а вот Никулин, тот жил в комендантской. И латыши жили внизу, тихо жили, без песен и ругани, словно круглые сутки в карауле.

Монашки из Ново-Тихвинского женского монастыря, что приносили пленным сливки и яйца для наследника, теперь встречаются строже и пускаются в дом с неохотой. Павел сам видел, как с ними беседовал Никулин, спрашивал, мол, а в тюрьмы другим заключенным вы тоже продукты носите?

Жалко им, что ли, что у мальчишки еда будет нормальная? Маленький же совсем и хворый. Павел однажды, еще при Авдееве, видел, как у того приступ болезненный был, да и не ходит он почти, все на коляске. И доктора к нему теперь редко пускают. Чего парня мучить? Пожалели бы, хоть и царский сын, а все ж ребенок. И княжон Павел теперь почти не видит. Марию Николаевну уж дня три не видал. И от всех этих мыслей спалось ему по ночам плохо, беспокойно. Все ворочался он с боку на бок и очень по товарищу своему скучал, по Ваньке. Как он там в тюрьме? Когда его выпустят и за что держат? За пирог? Дикость какая-то.

Из дневника Николая II:

«25 июня 1918 г.

Наша жизнь нисколько не изменилась при Юровском. Он приходит в спальню проверять целость печати на коробке и заглядывает в открытое окно. Сегодня все утро и до 4 часов проверяли и исправляли электрическое освещение. Внутри дома на часах стоят новые латыши, а снаружи остались те же — частью солдаты, частью рабочие! По слухам, некоторые из авдеевцев сидят уже под арестом!

Дверь в сарай с нашим багажом запечатана. Если бы это было сделано месяц тому назад!

Ночью была гроза, и стало еще прохладнее».

А Юровский цепким глазом следит за всем, что творится в доме. Даже прогулки царской семьи наблюдает вместе с заместителем своим, Никулиным. Чтоб не дай бог кто из них с охраной не заговорил. Боится. Только непонятно чего.

Павел на днях ходил по городу, скверный это теперь стал город, опасный. Без винтовки не выйдешь. Так вот, встретил он возле рынка знакомца своего давнего Петра Шерстнева. Тот, как революция началась, сразу в большевики подался и теперь даже занимал какой-то пост в Уралсовете, что-то по хозяйственной части. Встретились, поговорили о том о сем, потом Петр его в кабак затянул. Павел-то пить в такой компании опасался, только стопку ко рту подносил, очень его служба в доме Особого назначения изменила. То ли повзрослел, то ли поумнел, а только вся дурь молодецкая с него слетела. Вот и с Петькой все больше помалкивал да сквозь зубы цедил, а тот и не заметил. Напился и давай болтать, что, мол, в Уралсовет письма приходят от местных областных Советов с требованием расстрелять царское семейство. Нечего сатрапа за народный счет кормить, смерть самодержавию и прочее. Левые эсеры наседают и анархисты. Все требуют царя расстрелять, а то нагрянут беляки и немецкая буржуазия и снова самодержавие восстановят.

— А семейство его что? Куда их? — заволновался Павел. О расстреле царя это понятно, он и сам давно это понимал, но вот что с остальными? Девицы и наследник, эти-то чем виноваты?

— А всех в расход, — махнул рукой Петька. — Белобородов с военным комиссаром Голощекиным держат их пока как заложников на случай, если казаки или эти, как их… белочехи к городу подойдут. А то б давно в расход пустили.

Назад Павел шел, словно пьяный, ничего не видя. Не соображая, шатаясь так, что редкие прохожие от него отпрыгивали в стороны. И слезы у него по щекам текли горячими струйками, только он не замечал их.

Расстреляют. Всех расстреляют. И ее расстреляют. Так и виделось Павлу светлое, румяное лицо великой княжны с сияющими голубыми глазами. Звучали в ушах те немногие слова, что он слышал от нее. Мария Николаевна. Мария. Маша. Да, да. Он сам слышал однажды, давно, еще сразу после приезда княжон, как кто-то из сестер, а может, и наследник, назвал ее в шутку Машка. А она не обиделась. Они редко смеялись теперь. Точнее, вовсе не смеялись. А раньше, в другой жизни, наверное, были очень веселые и песни пели, наверное, веселые. И на балах танцевали с разными там принцами заморскими. «Эх, и чего они замуж не вышли? Сидели бы сейчас за границей…» — с тоской думал Павел, бредя по темному ночному городу. «Что теперь будет? Хоть бы белые скорее в город вошли…»

Из письма доктора Е. С. Боткина:

«26 июня 1918 г.

Дорогой мой, добрый друг Саша. Делаю последнюю попытку писания настоящего письма — по крайней мере, отсюда, — хотя эта оговорка, по-моему, совершенно излишняя: не думаю, чтобы мне суждено было когда-нибудь куда-нибудь откуда-нибудь писать. Мое добровольное заточение здесь настолько же временем не ограничено, насколько ограничено мое земное существование. В сущности, я умер — умер для своих детей, для дела… Я умер, но еще не похоронен или заживо погребен — как хочешь: последствия почти тождественны… У детей моих может быть надежда, что мы с ними еще свидимся когда-нибудь в этой жизни, но я лично себя этой надеждой не балую и неприкрашенной действительности смотрю прямо в глаза… Поясню тебе маленькими эпизодами, иллюстрирующими мое состояние. Третьего дня, когда я спокойно читал Салтыкова-Щедрина, которым зачитываюсь с наслаждением, я вдруг увидел как будто в уменьшенном размере лицо моего сына Юрия, но мертвого, в горизонтальном положении с закрытыми глазами. Вчера еще, за тем же чтением, я услыхал вдруг какое-то слово, которое прозвучало для меня как «папуля». И я чуть не разрыдался. Опять-таки это не галлюцинация, потому что слово было произнесено, голос похож, и я ни секунды не сомневался, что это говорит моя дочь, которая должна быть в Тобольске… Я, вероятно, никогда не услышу этот милый мне голос и эту дорогую мне ласку, которой детишки так избаловали меня…

Если «вера без дел мертва есть», то дела без веры могут существовать. И если кому из нас к делам присоединилась и вера, то это только по особой к нему милости Божьей. Одним из таких счастливцев, путем тяжкого испытания, потери моего первенца, полугодовалого сыночка Сережи, оказался и я. С тех пор мой кодекс значительно расширился и определился, и в каждом деле я заботился и о «Господнем». Это оправдывает и последнее мое решение, когда я не поколебался покинуть моих детей круглыми сиротами, чтобы исполнить свой врачебный долг до конца, как Авраам не поколебался по требованию Бога принести ему в жертву своего единственного сына…»

Теперь Павел и день и ночь прислушивался, что происходит в доме, как коршун следил за комендантом и Никулиным, ища признаков приближавшейся трагедии, с ужасом и каким-то неестественным нетерпением и глупой пустой надеждой: а вдруг обойдется. Не пропускал ни слова о новостях с фронта, о том, что не хватает защитников города, что у военного комиссара Голощекина всего один отряд и в городе неспокойно. А когда слышал по ночам выстрелы, все надеялся, что это тайные заговорщики идут освобождать семью. Но ничего в доме не происходило.

Юровский, чернявый, бородатый, с узким противным лицом и такими же узкими змеиными глазами, все так же четко нес свою службу. В отличие от Авдеева вежливый, культурный, но провизию из монастыря носить пленникам запретил и вообще велел им отпускать паек, как всем жителям города. Павел слыхал, как латыши обсуждали разговор Юровского с Боткиным. Доктор просил разрешить монахиням передавать продукты, потому что детям необходимо нормальное питание, но комендант твердо ответил, что семейство не работает и не служит и, следовательно, должно обходиться тем же пайком, что все жители города. С одной стороны, он, конечно, был прав, но больно уж жалко было Павлу этих потерявших все людей, вырванных из привычных условий жизни, всеми покинутых, оскорбляемых, ненавидимых всеми, стоящих на пороге скорой смерти, что ничего он не мог с собой поделать. Он знал, что его сестра с племянником едва не умирают с голоду, но жалел почему-то больше детей бывшего царя. А потом латыши рассказывали, что к Юровскому обращался царский повар Харитонов и жаловался, что никак не может из четверти фунта мяса готовить блюд. Слово «блюд» произносилось противным сюсюкающим голосом. А Юровский ответил ему, что нужно привыкать жить не по-царски, а как все. Латыши и еще несколько человек, кто слышал этот рассказ, долго еще посмеивались и над поваром, и над царем, и Курносов там был и ржал громче всех, отпуская всякие мерзкие шуточки и все косясь на Павла: как тот, не кинется царя защищать? Но Павел не кинулся, а сказал, что это справедливо, и товарищ Юровский поступил по совести. А что тут еще скажешь?

А еще Юровский приказал в доме проводку починить. А еще за дисциплиной следит жестко, так, кажется, и ждет, кого бы к стенке за измену. А говорят про него разное. Что он только с виду такой весь из себя выдержанный и спокойный, а на самом деле как вспыхнет, так сразу за наган и повторяет все время: «кто не с нами, тот против нас», это значит несогласных расстреливать на месте. «Ох, когда же все это закончится?» — вздыхал по ночам Павел, ворочаясь с боку на бок. И зачем он только пошел в этот дом Особого назначения? Жил ведь себе и жил, ничего не боялся, ни о чем не думал, кроме как брюхо себе набить.

Громыхали летние грозы, палило солнце, дурманно пахло садами, дождики моросили, на единственное распахнутое окошко царских комнат по приказу Юровского поставили толстую решетку. Без всяких обсуждений. Просто пришли и поставили. Теперь им и вовсе как в тюрьме стало.

Когда Павел их в саду изредка видел, с ужасом замечал произошедшие в семействе перемены. Царь ходил всегда подавленный и угрюмый, и охранники отводили от него взгляды, выглядел он старым и каким-то рыхлым. И княжны были поникшие, растерянные, и даже наследник, которого иногда выносили в сад на руках, был каким-то скучным и подавленным. Словно навис над ними грядущий ужас, накрыл предчувствием, как тенью.

Из воспоминаний Я. М. Юровского:

«Внутренний распорядок во времени был такой: утром вставали до 10 часов. В 10 я являлся для того, чтобы проверить, все ли арестованные налицо. По этому поводу Александра Федоровна высказывала неудовольствие, что она не привыкла так рано вставать. Тогда я сказал, что могу проверять, когда она будет еще в постели. На это она заявила, что она не привыкла принимать, когда она лежит. А я заявил, что мне безразлично, как ей угодно, но проверять ежедневно должен.

Насколько мне удалось заметить, семья вела обычный мещанский образ жизни: утром напиваются чаю, напившись чаю, каждый из них занимался той или иной работой: шитьем, починкой, вышивкой. Наиболее из них развита была Татьяна, второй можно считать Ольгу, которая очень походила на Татьяну и выражением лица. Что касается Марии, то она не похожа и по внешности на первых двух сестер: какая-то замкнутая и как будто бы находилась в семье на положении падчерицы. Анастасия самая младшая, румяная, с довольно милым личиком. Алексей, постоянно больной семейной наследственной болезнью, больше находился в постели и поэтому на гулянье выносился на руках. Я спросил однажды доктора Боткина, чем болен Алексей. Он мне сказал, что не считает удобным говорить, так как это составляет секрет семьи, я не настаивал. Александра Федоровна держала себя довольно величественно, крепко, очевидно, памятуя, кто она была. Относительно Николая чувствовалось, что он в обычной семье, где жена сильнее мужа. Оказывала она на него сильное давление. В положении, в каком я их застал, они представляли спокойную семью, руководимую твердой рукой жены. Николай с обрюзгшим лицом выглядел весьма и весьма заурядным, простым, я бы сказал, деревенским солдатом.

Заносчивости в семье, кроме Александры Федоровны, не замечалось ни в ком. Если бы это была не ненавистная царская семья, выпившая столько крови из народа, можно было бы их считать простыми и незаносчивыми людьми. Девицы, например, прибегали на кухню, помогали стряпать, заводили тесто, или играли в карты в дурачки, или раскладывали пасьянс, или занимались стиркой платков. Одевались все просто, никаких нарядов. Николай вел себя прямо «по-демократически»: несмотря на то, что, как обнаружилось позднее, у него был в запасе не один десяток хороших новых сапог, он носил сапоги обязательно с заплатами. Немалое удовольствие представляло для них полоскаться в ванне по несколько раз в день. Я, однако, запретил им полоскаться часто, так как воды не хватало. Если посмотреть на эту семью по-обывательски, то можно было сказать, что она совершенно безобидна».

4 (17) июля 1918 г. Екатеринбург

А Павел мучительно ждал развязки, перебирая в голове фантастические планы возможного спасения семьи, и не верил в его возможность, и снова ждал. Ждал и дождался.

Город был на осадном положении. То и дело по улицам двигались артиллерия, пехота, несколько раз проходили мимо дома конные отряды. Все чаще среди товарищей, охранявших дом Особого назначения, заходили разговоры о том, как долго еще Белобородов с Голощекиным смогут удерживать город и что будет потом? Волновались, не спали ночами, ловили новости. Павел тоже не спал ночами, тоже ловил новости, но беспокоился он не о себе.

Второго июля в жизни Павла случилось неожиданное, прямо-таки волшебное событие. Он как раз в саду дежурил, когда семейство гулять вышло. В комнатах по приказу Юровского пришлые бабы мыли полы, а все семейство, кроме императрицы и Татьяны Николаевны (императрица вообще гуляла редко), вышло в сад. Никулин надзирал за царем и барышнями, а Юровский остался в доме следить за бабами.

Павел сразу заметил, что Мария Николаевна была какой-то беспокойной, то и дело поглядывала на Никулина, несколько раз встречалась с Павлом взглядом. И будто что-то сказать хотела, но не решалась. А тут вдруг возле ворот какой-то шум раздался, громкие разговоры, позвали коменданта. Никулин, велев охране смотреть в оба, пошел разбираться.

В это время Мария Николаевна ускорила шаг и, подойдя к Павлу, сунула ему что-то в руку.

— Это вам, на память, — шепнула она и поспешила догнать идущих по дорожке сестер.

Павел, у которого от ее близости, от запаха волос и голубого света глаз дыхание перехватило, продолжал стоять навытяжку, боясь моргнуть, чтобы не исчезло чудесное видение, крепко сжимая в руке что-то круглое и теплое. Он бы так и год простоял, да почувствовал затылком что-то недоброе. Обернулся. Так и есть. Курносов зубы скалит. Стоит в сторонке чуть позади и таращится. Павла в испарину бросило. Неужто заметил, как княжна памятку передала? Да нет, не мог. Он сзади стоял, чуть сбоку, справа, а княжна медальон ему в левую руку положила. Не мог заметить. Павел тут же сделал вид, что поправляет винтовку, затем за табаком в карман полез и заодно подарок в нагрудный карман опустил. А как только Никулин вернулся, в уборную побежал, чтобы рассмотреть подарок.

Оказался небольшой овальный золотой медальон на цепочке. А когда Павел его открыл, увидел в нем фотографический портрет Марии Николаевны, она сидела вполоборота, с длинными распущенными волосами, вся в белых кружевах. Павел так залюбовался изображением, что очнулся, лишь когда в дверь застучали.

— Ну чего застрял, вылазь давай! — грубо окликнули снаружи, и Павел тут же узнал голос Васьки Курносова.

— Ничего, подождешь. Запор у меня, — ответил ему Павел, спеша надеть медальон на шею и спрятать под гимнастерку.

— Да хоть понос! Вылазь, говорят!

А когда Павел выходил, таким взглядом его окинул внимательным, будто знал, зачем Павел в уборную ходил.

На следующий день Павел опять видел семейство на прогулке, но больше Мария Николаевна к нему не приближалась, улыбнулась издали, и все. Потом монахини из монастыря яйца принесли и сливки, и Павел очень радовался за наследника и княжон, что наконец-то комендант проявил к ним хоть какое-то сочувствие. А вечером уже после ужина Юровский зачем-то прислал в помещение команды в дом Попова поваренка Леньку Седнева, который с царской семьей все это время жил и с которым наследник играл. Павел попытался узнать, зачем мальчонку отправили, но никто толком ничего не знал, это уже сам Ленька шепнул Павлу по секрету, что к нему дядя приехал и комендант обещал им свидание устроить. Павел долго об этом размышлял, пытаясь понять, что затеял комендант, и если дядя приехал, то зачем Ленька до сих пор у них сидит и даже постель ему готовят. А если не приехал дядя, то что тогда? Павел весь вечер провел в необъяснимой тревоге.

Из дневника императрицы Александры Федоровны:

«Екатеринбург.

3 (16). Июль.

Вторник.

+11°.

Пасмурное утро, позже — хорошая солнечная погода. У Бэби легкая простуда.

Все выходили гулять утром на ½ часа. Ольга и я готовили наши лекарства.

Татьяна читала мне Духовное чтение. Они вышли гулять, Татьяна оставалась со мной, и мы читали: Книгу пророка Амоса и пророка Авдии. Плела кружева. Каждое утро к нам в комнаты приходит комендант, наконец, через неделю принес яиц для Бэби.

8 часов. Ужин.

Совершенно неожиданно Лику Седнева отправили навестить дядю, и он сбежал, хотелось бы знать, правда ли это и увидим ли мы когда-нибудь этого мальчика!

Играла в безик с Николаем.

10 ½ [часа]. Легла в постель. +15 градусов».

К вечеру стало прохладно, но Павел все равно держал окно открытым. С тех пор как Ваньку Скороходова арестовали, он жил в их комнатушке один, новые охранники, приведенные Юровским, жили на первом этаже в доме Особого назначения, а оставшимся на службе после изгнания Авдеева места и так хватало. А потому никто не мешал Павлу вертеться с боку на бок возле открытого окошка. Но в доме за высоким забором царила обычная тишина, и Павел незаметно заснул, и снилось ему, что гуляет он по цветущему саду и идет ему навстречу по зеленой свежей траве прекрасная, с длинными, пушистыми, рассыпавшимися по плечам волосами Мария Николаевна. И одета она вся в ослепительно-белые одежды и сверкает так, словно вся с ног до головы бриллиантами усыпана. И улыбается ему своей ласковой, чуть озорной улыбкой. И так Павлу хорошо, так легко, весело, и идет он ей навстречу, и улыбается изо всех сил.

И так счастлив был Павел, так ему было хорошо, словно в рай попал. Вот ему до княжны всего шагов пять осталось, и она к нему руки уже протянула, и он к ней, а только вот что-то все время отвлекало Павла, мешало ему полностью насладиться этим сном, что-то тревожное и надоедливое. Павел так рассердился, что даже проснулся, и тут же услышал за окном шум мотора.

Этот шум мгновенно вырвал его из чудесного сна и заставил настороженно уставиться в окошко. Точнее, осторожненько выглянуть из-за занавесочки. За забором Ипатьевского дома определенно что-то творилось, звуков почти не долетало, но Павел буквально кожей чувствовал невидимое шевеление. «Что же это? Решили вывезти? В Москву? В другое убежище? А может, вывезут, и того?» — носились в несчастной Павлухиной голове быстрые страшные мысли. Он с ужасом таращился на дом, не зная, что делать. В панике вспоминал, кто сейчас стоит возле дома в карауле? Якимов? Да не, вроде он в дом вернулся после развода караулов. Кабанов? Курносов? Клещев? К этим не сунешься. Кто еще? Летемин?

Павел пытался вспомнить, но от страха мысли путались, и он принялся суматошно одеваться, надеясь на ходу что-нибудь придумать. Одеваться в темноте было неудобно, он то не попадал ногой в штанину, то надевал рубаху задом наперед. Руки дрожали, свет зажечь он боялся, даже дышал как-то придушенно. И тут грянуло…

Беспорядочные приглушенные выстрелы разорвали мирную тишину ночи. Заревел мотор грузовика. Но Павел все равно слышал. Все равно слышал! Он схватил с кровати ремень и в расстегнутой гимнастерке, с ремнем в руках помчался на улицу, прыгая через три ступеньки на темной скрипучей лестнице. Перебежал через улицу, и снова пальба. Он остановился, застегнул ремень, одернул гимнастерку — и к воротам.

— Летемин? Летемин? — окрикнул он видневшегося в темноте караульного. — Это я, Лушин. Пусти.

— Ты что? — раздался из темноты испуганный голос.

— Я это, Павел Лушин! Пусти, говорю! У меня срочное донесение для Юровского! Быстрее давай! — Голос его звучал взволнованно, но твердо, требовательно даже. Но Павел ничего этого не замечал, только понимал, что ему нужно, жизненно необходимо попасть внутрь. Туда, в дом!

Летемин помешкал, но все-таки решился. Из дома донеслось еще два одиночных выстрела. Павел опрометью бросился в дом.

На первом этаже в большой пустой комнате рядом с той, где спали латыши, горел свет, на пороге стояли несколько человек из охраны, из комнаты доносились голоса. Потом еще один гулкий выстрел. Павел в два прыжка подскочил к дверям. И тут же шагнул назад. От ужаса увиденного у него потемнело в глазах.

Трупы! Трупы! Кровь! Царь, наследник, царица… и девушки! Павел сделал усилие и заставил себя посмотреть, отыскать… И тут в комнате раздался крик. Жуткий, полный радости пронзительный крик: «Слав Богу! Меня Бог спас». И тут из подушек среди окровавленных тел поднялась, пошатываясь, горничная, она успела взглянуть на стоящих в дверях, раздался еще один выстрел. Павел подскочил и вскрикнул. Кто-то добил горничную выстрелом, Юровский и начальник внешней охраны дома Медведев одобрительно кивнули. По дому разнесся пронзительный собачий вой.

Павел услышал, как у него за спиной кого-то вытошнило. Его бы и самого стошнило, если бы не надо было искать княжну. Но у него было дело, и он просто не мог… Он должен был знать, должен был быть уверен…

И наконец он разглядел ее. Она лежала рядом с младшей сестрой с застывшим, искаженным от ужаса лицом, глядя в потолок своими небесно-голубыми лучистыми глазами. Ее грудь была покрыта алыми расползающимися пятнами. Он не выдержал и громко всхлипнул, словно захлебнулся.

— Эт-то еще что такое за сопли? — раздался где-то рядом насмешливо-презрительный голос. Павел оторвал глаза от княжны и столкнулся взглядом с Курносовым. Тот стоял в комнате, держа в руках, как показалось Павлу, еще дымящийся револьвер, и лицо его при виде Павла исказила лютая кровожадная ненависть.

— Царский прихвостень, сука продажная! — прохрипел едва слышно Курносов, и Павел вдруг отчетливо понял: надо бежать.

Он развернулся и опрометью бросился прочь от страшного подвала, от застывших лиц, от крови и смерти. Кто-то попался ему на пути, он оттолкнул, выскочил за ворота и побежал вверх по улице, стараясь скрыться от страшного грохота шагов за спиной.

Он бежал по темной, словно вымершей, улице, где за черными глазницами окон прятались запуганные, оглушенные революцией, террором, расстрелами и арестами люди, и понимал — никто ему не поможет, а потому бежал молча. Дышал, берег силы.

— Стой! Стой, сволочь! Все равно достану! — орал ему в спину Курносов, но Павел, задыхаясь, лишь прибавлял шагу.

— Стой, стрелять буду! — раздался сзади еще один голос.

И Павел отчетливо понял: уйти ему, после того что он видел, живым не дадут. А впереди был поворот, а там другая улица, и там была какая-то темная подворотня. Туда! Ему нужно туда!

Но добежать до поворота не получилось. Раздался выстрел, что-то горячее и злое пронзило грудь, Павел от неожиданности споткнулся, ему стало трудно дышать, боль разлилась по всему телу, лишая его воли, сил, заваливая на тротуар. Он упал, ударился лбом о мостовую. Услышал над собой голоса, какие-то нереально громкие, гулкие, потом темная тень нависла над ним.

— Попал, молодец! Давай обратно. Трупы грузить надо.

— Сейчас. Иду.

Павел почувствовал, как чья-то грубая рука бесцеремонно залезла к нему под гимнастерку. Медальон! Павлу захотелось схватить эту руку, остановить. Но сил на такой подвиг у него уже не было. А потому он почувствовал резкий рывок, цепочка лопнула, и теплая тяжесть медальона перестала давить на его грудь. И Павел провалился в темную вращающуюся бездну.

Воспоминания участника расстрела Никулина Г. П., записанныевМоскве12 мая1964 года:

«…товарищ Ермаков, который себя довольно неприлично вел, присваивая себе после главенствующую роль, что это он все совершил, так сказать, единолично, без всякой помощи… На самом же деле нас было исполнителей 8 человек: Юровский, Никулин, Медведев Михаил, Медведев Павел четыре, Ермаков Петр пять, вот я не уверен, что Кабанов Иван шесть. И еще двоих я не помню фамилий.

Когда мы спустились в подвал, мы тоже не догадались сначала там даже стулья поставить, чтобы сесть, потому что этот был… не ходил, понимаете, Алексей, надо было его посадить. Ну… тут моментально, значит, поднесли это. Они так это, когда спустились в подвал, так это недоуменно стали переглядываться между собой, тут же внесли, значит, стулья, села, значит, Александра Федоровна, наследника посадили, и товарищ Юровский произнес такую фразу, что: «Ваши друзья наступают на Екатеринбург, и поэтому вы приговорены к смерти». До них даже не дошло, в чем дело, потому что Николай произнес только сразу: «А!», а в это время сразу залп наш уже один, второй, третий. Ну, там еще кое-кто, значит, так сказать, ну, что ли, был еще не совсем окончательно убит. Ну, потом пришлось еще кое-кого дострелить…»

Из воспоминаний участника расстрела царской семьи М. А. Медведева(Кудрина):

«Тишина. Звенит в ушах. Кого-то из красноармейцев ранило в палец руки и в шею то ли рикошетом, то ли в пороховом тумане латыши из второго ряда из винтовок обожгли пулями. Редеет пелена дыма и пыли. Яков Михайлович предлагает мне с Ермаковым, как представителям Красной Армии, засвидетельствовать смерть каждого члена царской семьи. Вдруг из правого угла комнаты, где зашевелилась подушка, женский радостный крик:

— Слава Богу! Меня Бог спас!

Шатаясь, подымается уцелевшая горничная — она прикрылась подушками, в пуху которых увязли пули. У латышей уже расстреляны все патроны, тогда двое с винтовками подходят к ней через лежащие тела и штыками прикалывают горничную. От ее предсмертного крика очнулся и часто застонал легко раненный Алексей — он лежит на стуле. К нему подходит Юровский и выпускает три последние пули из своего “Маузера”. Парень затих и медленно сползает на пол к ногам отца. Мы с Ермаковым щупаем пульс у Николая — он весь изрешечен пулями, мертв. Осматриваем остальных и достреливаем из “Кольта” и ермаковского “Нагана” еще живых Татьяну и Анастасию. Теперь все бездыханны».

19 июля 2017 г. Санкт-Петербург

— Итак, коллеги, — окидывая собравшихся в кабинете Грязнова и Рюмина полным скрытого удовлетворения взглядом, проговорил капитан Авдеев, — какие у вас новости по делу Кротова?

Лейтенанты переглянулись, и Никита Грязнов, которому хвастаться было особенно нечем, предложил Рюмину, как старшему, отчитаться первым.

— Я попытался еще раз раскрутить Сидоренко на предмет другого скупщика. Но тот ничего о нем не знает. Вообще. Говорит, что Крот копанием могил занимался еще до него, с каким-то мужиком, на которого шестерил за малую долю. Но мужик тот вроде как уже насосался и за границу свалил. Родственники у него какие-то были, то ли в Америке, то ли в Израиле. А дело свое, так сказать, Кроту передал. Ну, как передал? Подсказал, как лучше захоронения искать, и координаты скупщика подкинул. Разрешил на него ссылаться. Но с Лысым Крот информацией никогда не делился.

— А что же, Сидоренко, выходит, на слово ему верил, что сколько стоит? — с удивлением спросил Станислав Дмитриевич.

— Ну, по первости верил, а потом у них конфликты начались. Но Крот ему твердо сказал: «Не хочешь, чтобы я барахло сбывал, забирай свою долю и сбывай сам, как хочешь». Сидоренко, может быть, и рад бы, да он в этом деле совершенно не соображает. Его если не Крот, так кто другой кинет, еще и полицию наведут. Это он так рассуждал, — пояснил Денис Рюмин. — Так что деваться ему было некуда.

— Так. И что же дальше? Удалось вам выйти на след этого самого скупщика или нет?

— Я выяснил у Сидоренко даты их предыдущих вылазок и получил в компании мобильной связи распечатки звонков Кротова в следующие несколько дней после каждой из экспедиций.

— Хорошо, — одобрительно кивнул Авдеев.

— Сопоставил звонки, связался с родителями Кротова, его близкими приятелями, Сидоренко и Крыловой, проверил телефонные номера и в итоге выделил несколько абонентов. Пробил их по базе, но отработать еще не успел.

— Молодец. Продолжай работать в этом направлении, — еще раз одобрительно кивнул капитан, и Рюмин потихоньку выдохнул. — У вас что, Грязнов?

— Кажется, с Крыловой все чисто. Она утверждает, что с Кротовым она увиделась лишь четырнадцатого и что к тому времени у него ничего из ценностей не осталось. Про скупщика ей ничего не известно. У меня вообще сложилось мнение, что Кротов ей не особо доверял и серьезных планов на ее счет не имел, — рассказывал Грязнов. — Например, она понятия не имеет, что он копит деньги на квартиру в центре и уже собрал почти всю сумму. Ей он все время жаловался на отсутствие денег, и Крылова искренне считала, что эти сомнительные занятия приносят Кротову весьма небольшой доход.

— А почему вы уверены, что искренне? — Задал неожиданно каверзный вопрос Авдеев.

— Ну как? Я же с ней разговаривал, — растерялся Никита. — Когда она услышала про квартиру, даже в лице переменилась. Если бы Кротов был жив, думаю, она бы ему устроила.

— Да? А на каких основаниях, если, по вашим сведениям, их отношения нельзя было назвать серьезными?

— Да без всяких оснований, просто по-женски, — пожал плечами Никита.

— Сомневаюсь, — протянул задумчиво капитан. — А где Кротов хранил сбережения?

— Не знаю, в банке, наверное?

— Выясните точно, где Кротов хранил сбережения.

— Есть. А зачем это надо? Вряд ли он держал такую крупную сумму дома.

— Мы не знаем, где он ее держал, мы не знаем, что именно так огорчило Крылову в этой ситуации. И как я понимаю, мы до сих пор не знаем, где именно была Крылова утром воскресенья.

Грязнов почувствовал, как спина его покрывается липким потом. Идиот! Надо было так проколоться.

— Денис. Вы ведь уже общались с Крыловой? — обратился капитан к Рюмину.

— Совершенно верно.

— Ваше мнение о девице?

— Внешность средненькая. Рядовая девица. Рядовая работа. Живет с родителями. Думаю, она догадывалась, что у Кротова имеются деньги. И именно они ей больше всего в нем нравились, хоть добраться до них у нее и не получалось. Никакой скорби по поводу его кончины Крылова не испытывает и даже изобразить не пытается. Если честно, — добавил он после небольшой паузы, — я бы выяснил, с кем раньше встречалась Крылова.

— Мысль интересная и правильная. Грязнов, займитесь и, пожалуйста, постарайтесь держать свои эмоции под контролем. Вот закроем дело, можете за ней приударить, если захочется, — лишенным насмешки голосом посоветовал капитан, и оттого его совет только больнее задел Никиту Грязнова.

После такого напутствия Никита покраснел как рак и почувствовал к Веронике Крыловой со всеми ее формами устойчивое, глубокое отвращение.

— Значит, с этим ясно. Грязнов продолжает разрабатывать Крылову. Рюмин ищет скупщика, — подвел черту Станислав Дмитриевич. — Теперь что касается Трифонова.

Лейтенанты подтянулись и замерли.

— Значит, так. Вчера я встречался с Трифоновым. Проживает молодой человек в чудесном месте, на углу Итальянской и канала Грибоедова. Два шага до Невского проспекта, шаг до Русского музея, до Спаса на Крови, до Дома книги, до Казанского собора, — казалось, не без зависти перечислял Станислав Дмитриевич. — Квартира большая, не меньше трех комнат, проживает один. В квартире сделан свежий дорогой ремонт. Сам Кирилл Юрьевич, как и ожидалось, очень не простой субъект. За время нашей беседы не допустил ни единого промаха, даже в отсутствие алиби, по сути, признался сам.

— У него нет алиби? — встрепенулся Рюмин.

— Более того! В воскресенье утром он навещал своих родителей. А знаете, где живут его родители? — встал на эффектную паузу Авдеев. — Через два дома от дома Кротова.

— Фью! — присвистнул Рюмин. — И когда он там был?

— Появился около двенадцати. Может, чуть пораньше.

— Брать голубчика! — Денис Рюмин с трудом держал себя в руках.

— Рано, Денис, рано, — остановил его Станислав Дмитриевич. — Трифонов настаивает на том, что Кротов не оставлял ему орденов, просто приходил проконсультироваться, а потом забрал их с собой.

— Обыск!

— Совершенно верно, — одобрил его идею Станислав Дмитриевич. — Разрешение у прокурора я сегодня получил. Так что выдвигаемся. Как докладывает наружное наблюдение, Трифонов после моего ухода из квартиры не выходил. Но, кажется, засек наших ребят. Говорят, то и дело подходит к окну и выглядывает из-за занавески.

— Нервничает, значит, совесть нечиста, — удовлетворенно заметил Денис.

Визит полиции хоть и был Кириллом ожидаем, но тем не менее заставил его нервно вздрогнуть, а самым неприятным во всей процедуре было наличие свидетелей, соседей из квартиры напротив. Они бросали на Кирилла сочувствующие взгляды, виновато улыбались, но подобная пантомима не могла ввести Кирилла в заблуждение. Стоит им только вернуться в родную квартиру, они тут же примутся перемывать ему кости с ядовитым злорадством, строя предположения о причине обыска, одно страшнее другого. Мерзость.

Обыск проводился тщательно, профессионально, скрупулезно до омерзения. Когда сотрудники органов полезли в ящики его рабочего стола, Кирилл скривился, когда стали пересчитывать на глазах у посторонних его наличность, испытал чувство гадливости. А когда перетряхнули внутренности ящиков с нижним бельем, едва не сгорел от стыда, хотя излишней стыдливостью никогда и не страдал. Довершило фиаско этого неудавшегося дня появление Анастасии.

Когда Кирилл услышал звонок в дверь, он по-хорошему попросил капитана позволить ему спровадить Настю. Но тот с наигранным сожалением отказал, а его помощнички, сопливые оперы, просто-таки лучились от ехидного предвкушения. «Ну теперь держись, вот теперь мы тебя на тепленьком прихватили!» — читалось на их лицах. Ну и, разумеется, получили, что хотели.

— Вы кто такой? Вы что здесь делаете? — с места в карьер понеслась Настя. — А где Кирилл? Кирилл! Что здесь происходит? Почему эти рыла в твоих вещах роются? — тыча пальцем в сотрудников, завопила возмущенно Настя.

Голос у нее был хороший с рождения, а многолетние занятия классическим вокалом в детской музыкальной студии помогли полностью раскрыться ее дарованию. Настины визгливые вопли наверняка были слышны у Азалии Львовны.

Пришлось объяснять ей всю историю с убийством Виталика, подозрениями полиции и прочими неприятными подробностями.

— Они что, не знают, что ты — уважаемый ученый, человек с именем и репутацией? Они что, принимают тебя за мелкого карманника? За бандита с большой дороги? Они считают, что ты с кистенем охотишься за кладбищенскими сокровищами? За мишурой, снятой с разлагающихся трупов? — При желании Настя умела изъясняться ярко и выразительно, не прибегая к сленгу и мату. — Ты ордер на обыск у них проверял? Ты почему мне сразу не сообщил о творящемся здесь беспределе? Немедленно предъявите документы! — оборачиваясь к замершему у нее за спиной капитану, приказала Настя. — И вы все тоже! Я сейчас же перепишу их данные и напишу жалобу на имя прокурора!

Ничего не подозревающие сотрудники Следственного комитета предъявили документы, и Настя их добросовестно скопировала. Кирилл только качал головой, безнадежно уронив ее на руки. Уж он-то свою суженую знал куда лучше полиции. И точно, когда полицейские вернулись к обыску, из прихожей донесся громкий Настин голос.

— Алло? Телевидение, программа «Городской беспредел»? У меня для вас горящая новость! Непосредственно сейчас, в эту самую минуту, проводится обыск в квартире известного петербургского историка, ученого с мировым именем, он стал жертвой полицейского произвола! Его обвиняют в бандитском нападении! Они фабрикуют дело, подкидывают улики! Ему даже запретили обратиться к адвокату!

— Что это такое? — опомнился первым капитан, пока его подчиненные стояли, разинув рты, с несказанным удивлением слушая Настины крики.

— Гражданка, прекратите сейчас же дезинформировать прессу! И отдайте мне телефон!

— Помогите! У меня силой отнимают средство связи! Записывайте адрес! Меня сейчас будут бить! — надрывалась в трубку Анастасия.

— Прекратите безобразие! Вы мешаете следственным органам, — грозно гудел капитан. — Рюмин, задержите гражданку за препятствие работе.

— Ничего, я сейчас еще на телеканал «100» позвоню, в местную программу «Вести», да я весь город на ноги подниму. Я сейчас позвоню на горячую линию прокуратуры, полиции и в Министерство юстиции! Я позвоню в ФСБ, в отдел по борьбе с коррупцией! О-о! Вы меня еще узнаете! — надрывалась Настя.

— Я же вас просил, разрешите девушку тихо отправить, — попенял капитану Кирилл, когда тот, сплавив орущую Настю своему помощнику, вернулся в комнату.

Капитан только зло на него взглянул.

С появлением Насти атмосфера в квартире заметно изменилась. Теперь понятые — соседи — смотрели на полицейских как на коррумпированных подонков, а на Кирилла — как на жертву произвола. И это, признаться, были приятные перемены. Настроение полицейских так же заметно скисало. Они переворачивали комнату за комнатой, шкаф за шкафом, а никаких следов орденов обнаружено так и не было. Соседи уже начали терять интерес к происходящему и терпение. Они вдруг вспомнили, что завтра рабочий день, что они имеют право на отдых, и даже начали ворчать, что полиция, вместо того чтобы жуликов ловить, притесняет честных граждан.

Когда по окончании обыска капитан Авдеев приносил Кириллу свои извинения за причиненные неудобства, Настя разразилась очередной гневной филиппикой в адрес полиции, грозя вытребовать с них компенсацию за моральный ущерб, и Кирилл, заглянув в глаза капитана, понял, что вот теперь начинается настоящая вендетта. Капитан публичного позора ему не простит. А в виновности Кирилла он только укрепился. Так что Настины вопли и звонки на ТВ, как и предполагалось, принесли эффект, обратный ожидаемому. Оперативники порядком разозлились, и еще неизвестно, чем все это закончится.

— Ну, извини! Не сдержалась! — без всякого раскаяния сказала Настя в ответ на его сетования и, подойдя к Кириллу сзади, принялась массировать ему загривок с таким усердием, что было не ясно, кому она больше снимает стресс — ему или себе. — А что касается «виновен, не виновен». Так он тебя и так уже назначил и других искать не собирается.

— Ох, кстати, по поводу «не собирается». С меня взяли подписку о невыезде. Так что в Испанию тебе, скорее всего, придется ехать одной. Ну, или Диану с собой возьми. Отдохнете, повеселитесь, — наигранно бодрым голосом предложил Кирилл.

— С Дианой? Повеселиться? Ты за кого меня принимаешь? Я никуда без тебя не поеду! Точка, — топнула ножкой Настя.

— Насть, какой в этом смысл? Деньги пропадут, — устало вздохнул Кирилл. Происшествия сегодняшнего дня его изрядно вымотали.

— О’кей. Отправим в поездку Диану, она, может, часть денег нам вернет.

Кирилл молча смотрел на Настю, ожидая продолжения. И оно не замедлило воспоследовать.

— Я никуда без тебя не поеду. И вообще, неужели ты не понимаешь, что тебе грозит тюрьма? — садясь рядом с ним и заглядывая в глаза, спросила Настя.

— Понимаю.

— То, что они ничего не нашли сегодня, тебя не спасет.

— Я знаю.

— И что ты собираешься делать?

— Нанять хорошего адвоката. Сегодня как раз рылся в интернете, искал отзывы.

— Адвокат нам, конечно, нужен. Но знаешь, единственное, что тебе может по-настоящему помочь…

— Это поимка настоящего убийцы, — закончил за нее фразу Кирилл.

— Вот именно, — обрадовалась Настя. — И если мы его по-быстренькому найдем, то еще успеем в Испанию.

Кирилл на столь наивное заявление только улыбнулся.

— И нечего смеяться, — обиделась Настя.

— Хорошо, если хочешь, давай наймем сыщика, только вряд ли это поможет.

— Это не поможет. Наши сыщики только неверных супругов горазды ловить, — отмахнулась Настя. — Хочешь сделать хорошо — сделай сам, — нравоучительно произнесла она.

— Настя, я не сыщик. И к тому же за мной следят, — все так же устало проговорил Кирилл.

Разговор его утомлял, его утомляла Настя со своим наивным энтузиазмом, его нервы были на пределе, ему было страшно, хотелось подумать, спрятаться, хотелось, чтобы все это было сном. Он протяжно, тоскливо вздохнул, отчего Настя тут же подскочила к нему и, забравшись на колени, принялась жалеть, как маленького.

— Бедненький мой. Хороший, любимый, самый замечательный, — сюсюкала она. — А кто за тобой следит?

— Вон, под окнами в серебристом «Форде», — радуясь возможности стряхнуть с себя Настю, проговорил Кирилл.

— Ах, вот как! Надо отсюда сваливать, — решительно проговорила она. — Собирай вещи. Только немного. Дней на пять. В крайнем случае на шесть. Думаю, за это время мы управимся.

— Настя, куда я денусь? Из дома один выход через арку, а там полиция. — Сегодня Кирилл был полон пессимизма, тесное общение с полицией подействовало на него подавляюще.

— Это не твоя забота, — отмахнулась Настя. — Только драпать лучше в разгар дня. Скажем, часов в двенадцать. В это время на улице куча машин и народу, проще улизнуть.

На следующий день, без двух минут двенадцать, на улицу Итальянскую со стороны площади Искусств выехал туристический автобус. Почти одновременно с ним со стороны канала Грибоедова на Итальянскую завернул тонированный джип. Поравнявшись друг с другом, они притормозили на полминуты, временно перекрыв обзор сидевшим в машине оперативникам, в это время из-под арки дома номер один быстрым шагом вышел человек с большой спортивной сумкой через плечо и нырнул на заднее сиденье джипа, затем и автобус и джип продолжили движение. А сидевшие в машине утомленные бездельем оперативники даже внимания на произошедшее не обратили.

А спустя полчаса из дома вышла Настя, уселась в свою машину и беспрепятственно уехала.

— Ну что, куда везти? — выруливая на Невский, спросила у Кирилла Диана.

— Давай в «Галерею», — без всякого энтузиазма ответил Кирилл.

— В торговый комплекс? — удивилась девушка. — Это у вас такие ролевые игры? — с насмешливым интересом взглянула в зеркало заднего вида Диана. Она была лучшей Настиной подругой, но посвящать ее в свои проблемы Настя с Кириллом не стали.

— Вот именно — игры, — кисло улыбнулся Кирилл. — Подвезешь?

— Нет проблем.

— Деда, это я, — влетая в квартиру, сообщила Настя. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — полным неодобрения голосом сообщил Сергей Александрович. Внучку он обожал, что вовсе не мешало ему осуждать ее образ жизни. — Опять у Кирилла ночевала?

— Ага, — направляясь к себе в комнату, кивнула Настя.

— Не понимаю, что это за отношения. Бегаешь к нему, как кошка, — ворчал дед Сергей, идя следом за внучкой. — Вот ответь мне, если он такой замечательный, почему вы не женитесь?

Тема со свадьбой поднималась дедом не реже двух раз в неделю.

— Поженимся, — беззаботно отвечала Настя. — Вот поживем в свое удовольствие и поженимся. А пока нам и так хорошо.

— А куда ты вещи собираешь, ведь в Испанию вам только завтра лететь?

— А мы не полетим. Точнее, позже полетим, — доставая чемодан и кидая в него вещи, ответила Настя.

— То есть как? Почему?

— Ох, дед, — останавливаясь, обернулась к нему Настя. — У Кирилла такие неприятности! Так жаль, что у тебя никого из знакомых не осталось в органах!

— А в чем дело? — насторожился дед, как-то весь распрямляясь, как на параде.

— Да полная жуть! Помнишь, я тебе рассказывала, что у Кирилла есть приятель, который могилы раскапывает, Крот? Он ему еще недавно ордена старинные приносил, медальон, помнишь, я рассказывала?

— Да, помню. Скверное занятие, и твой Кирилл тоже хорош, иметь таких знакомых, да еще и помогать им! Тьфу.

— Дед, не в этом дело. Дело в том, что этого приятеля недавно убили, а теперь пытаются все на Кирилла свалить! — возмущенно воскликнула Настя.

— Допрыгался, — не без злорадства заметил дед, успокаиваясь. — Ну а ты здесь при чем?

— Как при чем? Я хочу ему помочь. У него вчера обыск проводили, представляешь?

— Обыск, зачем?

— Как зачем? Ордена искали. Думают, что он этого Крота из-за орденов убил, — собирая с туалетного столика косметику, жаловалась Настя.

— И что, нашли?

— Нет, конечно! Но они все равно не отстанут, — убежденно проговорила Настя. — Вот поэтому мы сами должны найти убийцу.

— Это что еще за бред? Ты что, с ума сошла, убийц ловить? — Теперь дед занервничал не на шутку. — Никуда я тебя не пущу и родителям скажу. Поезжай-ка ты в Испанию, а про поганца этого и думать забудь! Могилы грабят, теперь еще и в убийстве обвиняют! Завидный жених, нечего сказать!

— А вот это, деда, не тебе решать! — оставляя чемодан, воскликнула рассерженно Настя. — И вообще. Кирилл сбежал из дома, потому что за ним следят, и теперь мы вместе будем скрываться и искать убийцу. И не надо нервничать, — немного смягчаясь, добавила Настя, видя расстроенное лицо деда. — Я буду звонить.

Слушай, — уже на пороге обернулась Настя, — а может, все же кто-то из твоих знакомых работает еще, а? Кириллу очень нужна помощь.

— Мои знакомые уже кто на пенсии, кто на кладбище. И вообще, чем тут можно помочь? Улики, что ли, подтасовать? — снова нахохлился дед.

— Ну и ладно. Сами справимся, — пообещала Настя и хлопнула дверью.

Июль 1918 г. Екатеринбург

Павел осторожно потянулся, прислушиваясь к ощущениям в груди. Он лежал в доме Агафьи Дмитриевны уже неделю и каждое утро благодарил Господа Бога за Его милосердие. Не иначе княжна Мария Николаевна за него с того света хлопочет! Как сказал доктор, который потихоньку навещал Павла по просьбе его хозяйки, от смерти Павла спасла промашка в один сантиметр. Промахнулся Курносов, на какую-то малость промахнулся, а Павел вот он, живой.

И не одно это чудо случилось с Павлом в ту страшную памятную ночь. Не спасла бы Павла эта промашка, истек бы он кровью на тротуаре, не случись эта история аккурат под окнами сестры милосердия Агафьи Дмитриевны Жуковой, женщины решительной и бесстрашной. Не успели еще стихнуть шаги Павлухиных преследователей, а она уж склонилась над распростертым на тротуаре страдальцем. Перетащила вдвоем с дочерью его в дом, перевязала, за доктором знакомым сбегала, и ведь доктор-то, вот счастье, всего в трех домах от них жил. В общем, спасли Павлуху добрые люди. Спасли, выходили и даже вопросов не задавали. И вот лежал теперь Павел в чистой горнице на застланной кровати и любовался на солнечные пятнышки, что плясали по беленому потолку. Слушал, как за окном шумит под легким ветерком пыльный куст сирени, как жужжат за окном мухи и пчелы, как громыхает по мостовой чья-то телега, как в кухне потихоньку звякает посудой хозяйка.

Неслышно раздвинулись занавески, и в комнату заглянула хозяйская дочь, Маруся. Вот ведь тоже совпадение. Увидела, что Павел уже не спит, вошла с тихой улыбкой. Красавица. Стройная, с высокой грудью, с длинной русой косой, серыми глазами, румяная, одно слово — кровь с молоком. И сразу видать, что Павел ей приглянулся. Да и что не приглянуться? Парень видный. Высокий, плечистый, лицом светлый, не кривой, не косой, и волосы пшеничные, да такие густые, что мать-покойница бывало шутила: с такими за вихор таскать хорошо. И все бы у них могло сладиться, да вот только, глядя в серые Марусины глаза, вспоминал Павел другие, голубые, лучистые, и начинало ныть у Павла за грудиной, так ныло, что даже рукой тер. А Маруся — добрая душа хлопотать начинала, думала, рана.

— Доброе утро, Павел Терентьевич, — улыбнулась девушка, вплыла в комнату, потрогала прохладной мягкой рукой лоб. — Как чувствуете себя? Не болит сегодня? А самовар вот-вот будет. Я вам сейчас умыться принесу.

Павел в ответ только улыбался благодарной виноватой улыбкой.

Так все у них и шло. Павел выздоравливал, хозяйка с дочкой за ним ходили, а вокруг города Екатеринбурга гремели взрывы, грохотали пушки, строчили пулеметы, и не сегодня завтра ожидалась горожанами смена власти. Осталось большевистской власти от силы день-два. Да леший с ней, с этой властью! Туда ей и дорога! Как ни худо при царе было, а уж детей невинных при ней по подвалам не стреляли. И снова заныло у Павла сердце.

Вспомнил он, как пришел в себя, как разговаривать начал, как спросил, что в городе творится. Думал: а вдруг горожане, узнав о зверстве, которое комиссары в Ипатьевском доме учинили, на улицы высыпали и даже, может, арестовали иродов за беззаконие кровавое и судить будут. И как он едва в горячку не впал, когда узнал, что городские газеты пишут.

Царя расстреляли, а его семью вывезли в надежное место. Да уж, надежное. На тот свет. Куда уж надежнее! И ведь как и где схоронили, ни одной живой душе неизвестно. Но Павел о своих мыслях помалкивал. Даже хозяйке с дочкой о виденном в Ипатьевском доме ни словечком не обмолвился. А стреляли в него на улице бандиты, медальон вот сорвали с груди, а больше поживиться было нечем. Так вот он и жил. Солнечными пятнами на потолке любовался, чай пил, выздоравливал, а потихоньку плакал. Плакал о великой княжне, о ее оборванной жизни, о других невинно убиенных. А по ночам ему иногда снился крик горничной: «Слава Богу! Меня Бог спас!», и тогда он кричал сам во сне. А Маруся прибегала к нему в одной сорочке, накинув на плечи платок, и клала ему на лоб холодный компресс. Да разве тут компрессом поможешь?

Когда Павел встал и первый раз вышел на улицу, в городе уже вовсю хозяйничали белочехи и Законодательное собрание Урала. Если город и встречал чехословацкие части как освободителей, то очень скоро пожалел об этом от всей души. Чудом Павлу удалось выжить в этой безумной кровавой мясорубке, в которой еще почище, чем при большевиках, хватали, арестовывали, избивали, грабили.

Тюрьмы переполнены, дергают людей без всяких оснований — глянул не так, оделся не по вкусу, слишком богато, или наоборот, — оборванец. Расстреливают всех подряд, монархистов, анархистов, эсеров, большевиков — тех непременно. Обращение с арестованными жестокое. По углам слышно перешептывание: «При большевиках не было такого произвола, как теперь».

Письмо Центрального Областного Бюро Профессиональных Союзов Урала — Совету министров, Уральскому, Сибирскому правительствам и Национальному совету чехословацких войск. (Они даже не знают, к кому именно обратиться.)

«Вот уже второй месяц идет со дня занятия Екатеринбурга и части Урала войсками Временного Сибирского Правительства и войсками чехословаков, и второй месяц граждане не могут избавиться от кошмара беспричинных арестов, самосудов и расстрела без суда и следствия.

Город Екатеринбург превращен в одну сплошную тюрьму, заполнены почти все здания в большинстве невинно арестованными. Аресты, обыски и безответственная и бесконтрольная расправа с мирным населением Екатеринбурга и заводов Урала производятся как в Екатеринбурге, так и по заводам различными учреждениями и лицами, неизвестно какими выборными организациями, уполномоченными.

Арестовывают все кому не лень, как то: военный контроль, комендатура, городские и районные следственные комиссии, чешская контрразведка, военноуполномоченные заводских районов и различного рода должностные лица. Факты производства ареста и обысков несколькими организациями и лицами не могут быть терпимы ни при одном Правительстве, и особенно имея в виду предстоящую войну с немцами».

Павла от подобной участи спасла опять же добрейшая Агафья Дмитриевна, раздобыв ему бумажку инвалида и на всякий случай спрятав в погребе. Поскольку никто из соседей Павла толком не видел, при большевиках лежал он тихонько дома, при белых еще тише сидел за занавесочками, а то и вовсе в подполе, удалось ему пережить и эту напасть. Раз в начале сентября, сидя возле окна, он увидел, как по улице патруль волок каких-то избитых мужиков в гимнастерках, один из них споткнулся возле Павлухиного окна, получил прикладом в шею, выругался и кое-как поднялся. Павел из-за ситцевой с кружевной оборочкой занавески как раз успел разглядеть знакомца своего по Ипатьевскому дому Кабанова, того, что вместе с Юровским и Никулиным семью расстрелял.

Эх, что ни говори, а есть справедливость на свете! Есть. И Павел, перекрестившись, пересел подальше от окошка, очень при этом надеясь, что ждет злодея заслуженная участь. «Хорошо б белочехи и остальную сволочь похватали и к стенке! Ваську, например, Курносова, может, не успел сбежать с комиссарами, хоронится где-нибудь сейчас в подвале, шкура», — размышлял Павел, беря с лавки сочное желто-красное яблочко.

А ближе к Крещению сыграли они с Марусей свадьбу. Да какая свадьба в такое-то время, так, обвенчались потихоньку, да и делу конец. Да и то, что толку сохнуть по девице, которая и живая бы тебе не досталась, а уж теперь… Царствие ей небесное и вечная память! А Маруся, она живая, горячая, да и хозяйка на все руки, и дом опять-таки свой, и у матери на сестру милосердия выучилась, должность в госпитале имеет. Чего ему еще?

Август 1937 г.

Павел уверенно шагал по гулкому мрачному грязно-зеленому коридору мимо дверей с решетчатыми окошками. Спокойно шагал, не вздрагивал. Это он раньше поеживался да побаивался, лет десять назад, когда теща — добрая душа Агафья Дмитриевна пристроила его по знакомству в тюрьму, а чем не работа? Зарплата хорошая, паек, место надежное. Тюрьма, чай, при любой власти нужна, и охранять ее кто-то должен, а Павел беспартийный. Тут, кстати, очень пригодилось, что он в доме Особого назначения служил. Сознался, а куда деваться? Дети. Кормить надо, а в стране то голод, то холод, то еще какая напасть. Теща тоже уже не девочка, сдавать стала, да и не потянуть ей такую ораву. Жене Марусе с четырьмя-то ребятишками дай бог с хозяйством управиться. Обстирать, накормить, да еще огород. Вот и пошел Павел, ужасаясь собственной участи, стыдясь самого себя, словно предавал память о голубых лучистых глазах, о первой своей чистой любви. Да еще и про Ипатьевский дом в анкете написал, рука хоть и дрогнула, а пришлось.

И пошло. Первое время, как на работу выходил, вздрагивал всем телом, вступая под эти сводчатые тяжелые потолки, словно в подземелье спускался. По ночам стонал, вспоминая вопли да стоны заключенных, которые днем слышал из допросных да из камер. А когда бессонница одолевала, лежал в ночи и думал, что в ту самую ночь, когда безвинных детей царских в подвале расстреляли, словно дверь какая открылась в преисподнюю и затопило страну всю ужасом и кровью. Кресты с храмов посбивали, святых отцов расстреливают, народ тысячами губят — за какую вину? Не ясно. Голод, сиротство, кровь и, самое страшное, ОГПУ-НКВД. Но это было тогда, а теперь Павел привык к толстым стенам, стальным дверям, решеткам, гулким коридорам. Он перестал слышать и видеть, что творится за этими дверями. И вообще мало что вокруг замечал, кроме красных транспарантов и громких бодрых маршей. Он просто жил и нес свою службу, перестав пытаться разобрать, кто правый и кто виноватый. Раз и навсегда уговорив себя, что на то есть следователи, и это их дело. Хотя и испытывал иногда тайное удовлетворение, видя, как волокут по коридору какую-нибудь недавно сытую, лоснящуюся партийную морду, теперь дрожащую и перепуганную, растерявшую весь свой жирный лоск. В такие минуты вспоминал он Ипатьевский дом, Авдеева, Мошкина, Курносова и прочих подонков, мучивших и убивших великую княжну и все ее семейство, и представлял, как и их вот тоже волокут по такому вот коридору сперва на допрос, а потом и к стенке.

Вот и в этот день Павел, дослужившийся до должности начальника караула, спокойно шагал по слабо освещенному коридору принимать нового арестанта. Заложив руки за спину, свесив на грудь темноволосую, тронутую сединой голову, между двух охранников стоял невысокий худощавый мужчина в толстовке и поношенном пиджаке — арестант как арестант. Павел звякнул запорами, распахнул дверь, арестованный поднял голову, взглянул на него…

«Курносов!» — едва не выкрикнул Павел, да вовремя язык прикусил.

Узнавать арестованных дело неразумное. Сдержался, равнодушно отвел взгляд, взял у сопровождающего бумаги. А вот Васька вцепился в него глазами, не оторвешь. Тоже узнал, сволочь. «Думал, убил тогда? Да нет. Ошибочка», — зло подумал Павел.

— В триста пятнадцатую, — сухо распорядился он, не позволяя себе смотреть на арестованного. Курносов шагнул в коридор. Двое ребят из караула повели его по коридору.

Курносову не положена была одиночка, но Павлу нужно было время. Всего на один разговор. До приглашения к следователю. А уж там будет все равно, куда его девать. Все одно — ненадолго.

Павел оставил у дверей своего человека, Петруху Егорова. Свояка, которого года три назад привел на службу. Велел караулить, а сам вошел в камеру.

— Ну здравствуй, Василий, — проговорил он, разглядывая сидящего на нарах человека. — Что, думал, похоронил меня? Вот и я думал, что тебя еще тогда, в восемнадцатом, белые прикончили. — Голос Павла звучал неприязненно и высокомерно. Теперь он был хозяин.

— Как видишь, вывернулся, — усмехнулся ему в ответ Васька. Нагло так усмехнулся, без всякого страха. — А ты здесь не за прошлые ли заслуги обретаешься? — С пугающей проницательностью поинтересовался Курносов.

У Павла даже загривок вспотел.

— Вижу, за те самые. Не рассказал чекистам, как пироги царю таскал, а? Испужался, что самого к стене приспособят?

— Ты вот, однако, не таскал, а товарищи, как погляжу, преданности твоей не оценили. Не сегодня завтра к стенке определят, только сперва поизмываются как следует. У нас тут знаешь какие умельцы орудуют? — поборов глупую, непонятную робость, ответил Павел и как можно небрежнее поинтересовался: — За что ж тебя сюда поместили, ты же вроде из большевиков, верный пес революции, сознательный, и вдруг у нас?

— Вот за то и поместили, что сознательный. — На этот раз голос Василия прозвучал по-настоящему зло, а глаза сверкнули такой же ненавистью, как тогда, в подвале. — Не угодил партийному начальству, совесть не продал за спецпаек да за буржуйские хоромы. Первый секретарь, сволочь, избавиться поспешил, пока его не подсидели. Живет, тварь сытая, как барин, прислуга у него, жена вся в шелках, машина с шофером. А то, что у нас половина рабочих с семьями в гнилых бараках ютится, ему наплевать! — хряпнул кулаком по нарам Курносов.

Павел с удивлением посмотрел на прежнего знакомца.

— Насчет буржуйских хором не знаю, — подходя вплотную к арестованному, проговорил Павел, — а вот прежде ты чужим добром не брезговал.

Курносов непонимающе уставился на Павла, словно и не слышал его вовсе.

А Павел бесцеремонно запустил Курносову за пазуху руку, тот только дернулся да зыркнул из-под бровей, и с едва сдерживаемым торжеством вытянул, зажав в ладони, золотую цепочку, тот самый медальон.

— Что, забыл, как он у тебя очутился? Привык? А не снятся они тебе по ночам? — раскрыв медальон и с жадностью вглядываясь в милое юное лицо в ореоле пушистых волос, спросил Павел. Просто спросил, по-человечески.

— Нет. Я приказ выполнял. А на их руках кровь миллионов, — с убежденной горячностью ответил Курносов.

— Нет. Не было на них никакой крови. На нем была, а на них нет.

— Дурак ты, Пашка, — покачал головой Курносов. — Тогда был и сейчас есть. Кем бы они, по-твоему, выросли? Знаешь пословицу: яблочко от яблоньки недалеко падает? Да не ликвидируй мы их тогда, сколько бы еще крови могло пролиться?! Попы да монархические элементы не дали бы рабочему народу ярмо романовское скинуть. Всех их надо было под корень. Правильно партия решила. Правильно, — стукнув кулаком по скамье, твердо проговорил Василий. — А медальончик этот побереги, может, еще выживу… — Многозначительно пригрозил он, вновь с наглым вызовом взглянув на Павла. — А может, и раньше сочтемся. Вот поведут меня на допрос, и расскажу я им про то, как ты, Павел Лушин, царевым прихвостнем был… да за княжон заступался, да вместе со Скороходовым пироги им таскал, а в пирогах-то, может, и взрывчатка была спрятана? А? Что затряслись поджилки-то? — рассмеялся он так хрипло, словно залаял, и на лице его не улыбка, оскал волчий появился.

— Что ж, поглядим, — надевая на шею медальон, не менее грозно проговорил Павел. — А только прощай, если и не расстреляют сразу, то все одно в лагере сдохнешь. А кто из нас чьим прихвостнем был, так это доказать еще надо. — Бодро так сказал и вышел из камеры.

Потом, конечно, с неделю спал неспокойно, ворочался, от каждого шороха вздрагивал, все ждал, когда же на допрос потянут по Васькиному доносу. Да, видно, обошлось. То ли не заложил его Курносов, то ли не поверили ему, а только никто Павла не побеспокоил.

А Курносова он потом еще раз видел, когда его, избитого, тащили по коридору с допроса. Если бы не седая голова и толстовка, Павел бы его и не узнал. Лицо было похоже на кровавое месиво, ноги перебиты, сломана рука, да и спине, кажется, досталось. «Не жилец», — решил, глядя ему вслед, Павел и зашагал прочь, больше не оборачиваясь.

20 июля 2017 г. Санкт-Петербург

— Станислав Дмитриевич, что же теперь делать будем? Может, у его родственников обыск провести? — борясь с горечью поражения, предложил Денис.

— Нет, Денис, этого мы делать не будем. Сдается мне, что наш подозреваемый не так прост, чтобы прятать улики в родительском доме. Уж если у него хватило ума спрятать их до нашего появления, он сделал это умно и надежно, — потирая устало переносицу, проговорил капитан Авдеев. — Но меня беспокоит не это.

Грязнов с Рюминым вытянули внимательно шеи.

— Вот что кажется мне странным, — глядя в окно на проплывающие высоко в небе желто-розовые вечерние облачка, проговорил капитан. — Кротов убит ударом в сердце. Точным рассчитанным ударом.

— И что? — разочарованно спросил Денис. Он-то думал…

— А то, — отрывая взгляд от окна, проговорил Станислав Дмитриевич. — Вы Трифонова видели? Типичный интеллигент. В меру спортивный, я узнал, он посещает бассейн, тренажерный зал, с детства играет в теннис.

— И что? — снова спросил Денис, и на этот раз получил в ответ холодный неодобрительный взгляд капитана.

— Он не служил в армии, не был хулиганом, не посещал курсов самообороны, не занимался боевыми искусствами, откуда такая техника и точность?

— Мало ли чем он мог увлекаться в молодости, — отмахнулся Денис. — Может, они на даче с пацанами от нечего делать какие-нибудь техники осваивали по интернету или приятель какой-нибудь научил.

— Чему? Людей убивать? — Выразительно посмотрел на горячего Рюмина Станислав Дмитриевич. — Нет, что-то здесь не сходится. И еще: зачем Трифонов убил Кротова?

— Как зачем? Мы же, точнее, вы же сами говорили, — на этот раз в разговор включился и Грязнов, — чтобы украсть ордена, вывезти за рубеж и продать, и жить припеваючи на эти деньги.

— Вот и получается, что я глупости говорил. Точнее, погорячился, — виновато улыбнулся Станислав Дмитриевич.

У Никиты с Денисом даже челюсти отвисли. Авдеев говорил глупости? Да быть не может!

— А вы что думали, я вам Дельфийский оракул? — насмешливо глядя на подчиненных, спросил капитан.

— Кто? — уточнил Денис.

— Мифы Древней Греции почитай на досуге, — посоветовал Авдеев. — Очень занимательно.

— А…

— Ну так вот. Если Трифонов собирался поступить так, как мы предполагали, зачем ему понадобилось убивать Кротова? Кротов, судя по всему, ему доверял. И наверняка Трифонов просто мог сесть в самолет и улететь с орденами, тот бы и не спохватился неделю, а может, и больше. Но нет. Трифонов является зачем-то на квартиру к Кротову и убивает того. Спрашивается, что они не поделили?

— А может, они деньги не поделили? Может, Трифонов захотел процент побольше? — предположил Грязнов. — Не договорились, началась драка, и Трифонов его зарезал.

— Откуда Кротову знать, сколько выручил за его находки Трифонов? Это раз. Во-вторых, следов борьбы ни на теле Кротова, ни в квартире не обнаружено.

— Блин. А кто ж тогда убил? — Лицо Дениса Рюмина выражало глубочайшее разочарование.

— Вот именно. Кто?

— Нет, Станислав Дмитриевич, — вмешался Никита, — а может Трифонов побоялся, что Кротов его в Испании отыщет и долю потребует или в полицию на него заявит. Ведь Испания не Аргентина и не Занзибар какой-нибудь. Туда добраться пара пустяков.

— Что ж, вполне возможно, — пожал плечами Авдеев. — Вот только способ убийства…

— Так что мы теперь, с Трифонова подозрения окончательно снимаем? — разочарованно спросил Денис Рюмин.

— Нет, конечно. Как я и говорил ранее, нам нужны свежие версии. Но это уже завтра. А сегодня по домам, — хлопнув ладонью по столу, распорядился капитан.

Капитан с сожалением взглянул на часы. Ехать на дачу снова было поздно. Ему представились качели под яблоней, запах скошенной травы, особенная тишина, нарушаемая шелестом ветра, далеким лаем собаки, песней ночной птицы. Мотыльки, вьющиеся возле освещенного окна. Посиделки с Леной на террасе. Стас любил ездить на дачу по будням. В выходные все было не то. Шумные компании соседей, шашлыки, запах дыма, музыка, машины туда-сюда носятся. Мрак. Но ничего не поделаешь. Раньше пятницы выбраться на дачу не удастся. Капитан потянулся, встал с кресла. Захватил пиджак и вышел из кабинета, усиленно соображая по дороге, чем бы ему сегодня поужинать.

Если Кротова убил не Трифонов, то кто? Тот, кто рассчитывал, что находки все еще у него, и хотел поживиться? Или же это сделал человек, вообще не имеющий отношения к сомнительной деятельности Кротова? Месть, любовь, ревность? Да что угодно. А они зациклились на Трифонове и потеряли время.

«Значит, надо начинать по новой, перетряхивать весь круг общения Кротова. Во-первых, его девицу Веронику Крылову. Грязнов с ней определенно недоработал. Во-вторых, найти его прежнюю девицу. Выявить, наконец, скупщика», — клюя носом перед телевизором, размышлял капитан. Перед ним стояли тарелка с макаронами, густо политыми томатным соусом с шампиньонами, и стакан с квасом. Пиво Станислав Дмитриевич органически не переносил. Плебейский напиток с мерзостным запахом и скверными последствиями для фигуры.

«Стоп. У Кротова есть сестра. Замужем, двое детей. Живет с мужем, где? Кротов копил на квартиру в центре. Деньги немалые плюс добыча с последнего набега — просыпаясь, развил бурную мыслительную деятельность капитан. А что, если его прикончил собственный зять? Кто он, чем занимается, они до сих пор поверить не удосужились. Эх, жаль, ночь уже», — с сожалением взглянул на часы капитан Авдеев.

Что ж, по крайней мере, у него имеется версия.

Денис сидел на кухне и с аппетитом наворачивал пюре с котлетами и салат из огурцов и помидоров.

— Дениска, квасу налить? — обернулась от плиты мама.

— Что ты ему квас предлагаешь, он наверняка пива хочет, — отрываясь от телевизора, подал голос отец.

— Пива хочет не он, а ты. Вон, пузо отрастил, смотреть противно, — сердито фыркнула мать.

— Да ладно вам! Квас так квас, — примирительно проговорил Денис. — Мам, подкинь еще котлетку.

Мама, тут же забыв про отца, с радостью засуетилась вокруг любимого сы́ночки.

— Кушай, Дениска. С этой работой совсем тощий стал. Что это за мода в десять вечера с работы приходить? У вашего начальства совесть есть?

— Наше начальство само раньше домой не возвращается. А у него дети, — с набитым ртом с трудом проговорил Денис.

— Так он, наверное, от семьи прячется, — догадалась мама.

— Ничего подобного, — заступился за капитана Денис. — Он прекрасный семьянин, к тому же непьющий.

— А вот это для начальства не плюс. Раз не пьет, значит, язвенник. А раз язвенник, значит, зануда и самодур. Язва, она знаешь как человека меняет, — поучительно сообщил отец.

— Он не язвенник, он спортсмен.

Что сказать на это заявление, отец не нашелся, и Денис продолжил ужин в молчании, под бубнеж телевизора, пока не ожил его мобильник.

— Здорово, Ден! — раздался в трубке бодрый голос Димки Семина. — Как дела, старик?

— Нормально. Сам как? — солидно поинтересовался Денис, прикидывая, не лучше ли уйти на время с кухни.

— Норм. Слушай, у тебя какие планы на выходные?

— Да никаких. Дело сейчас одно ведем, так что не знаю, будут у меня выходные или нет, — весомо роняя слова, поведал приятелю Денис.

— Да брось ты, такая погода классная! Мы тут с компанией на шашлыки собрались, давай с нами. Дача, озеро, девочки… — Последнее слово Димон произнес, многозначительно растягивая.

— Слушай, заманчиво, — крякая от предвкушения, проговорил Денис. — Ладно, давай завтра ближе к вечеру созвонимся. Постараюсь вырваться.

— И зачем тебе это надо? — сурово спросила Дениса мама, разворачивая от плиты свой внушительный корпус. Мама у Дениса была рослая, выше папы, солидного сложения, с решительным, как у бульдозера, характером, а папа был маленький, кругленький, но очень язвительный. — Напиться как свинья и с прошмандовкой какой-нибудь переспать? Заразу подцепить хочешь? Знаю я этих девиц, спят с кем ни попадя, а ты тоже хорош, кобель. Нет чтобы найти порядочную девушку, жениться и жить себе спокойно.

— Мам, — откладывая ложку, с обидой и отвращением проговорил Денис. — Ну что ты городишь? Мы там купаемся, загораем, в волейбол играем…

— В сексобол, и водка вместо купания. Знаю я, — отмахнулась от него грубо мать.

— Поезжай, сынок, — подал голос от телевизора отец. — Когда женишься, твоим уделом станет домашний борщ, пылесошение квартиры по субботам, пивной живот и лысина.

— Ну, спасибо отец! Научил! — шваркая в раковину недомытую тарелку, поблагодарила мужа Майя Харитоновна.

Нежное имя Маечка подходило ей так же, как балетная пачка сталевару. Не угадали родители, лучше бы Капитолиной назвали или Степанидой.

Послушав родителей, Денис твердо и бесповоротно решил ехать на шашлыки любой ценой.

«Невеста, порядочная девушка… — ворчал он про себя, и вот тут его осенило. — А что, если Трифонов вовсе не собирался обманывать Крота? Во время обыска он произвел на Дениса приятное впечатление, сидел тихий, поникший, соседей стеснялся и совершенно не нервничал из-за обыска, ну вот ни разу не дернулся. Зато невестушка его, Анастасия, — очень скандальная девица, нахрапистая, наглая, и сразу видно по ней — любительница красивой жизни, и желательно на дармовщинку. А что, если это она грохнула Крота? Для удара в сердце нужна не сила, а умение. А вдруг она на медсестру училась или ветеринара? Она убивает Крота или подряжает кого-нибудь, убеждает Трифонова оставить ордена себе, продать их и жить припеваючи. Хоть в Испании, хоть где. Или вообще прибрала эти самые ордена! Трифонов вернул их Кротову, она их украла, Трифонов сейчас никуда поехать не может из-за подписки, а Настя эта с орденами свинтит в Испанию, и поминай как звали! А что? Версия!» — повеселел Денис и с аппетитом закончил ужин.

Никита Грязнов лежал на диване в обнимку с Ксюхой и смотрел американский боевик, клюя носом.

— Никита, я пойду, — выбираясь из его объятий, обиженным голосом заявила девушка.

— Куда? — разлепляя глаза, спросил Никита.

— Домой. Куда еще? Поздно уже.

— Да подожди, может, останешься? — Потянул ее назад Никита.

— Зачем? Смотреть, как ты дрыхнешь? — В голосе ее прорывались нотки сдерживаемого раздражения.

— Ксю, ну прости, устал сегодня как собака. Авдеев совсем загонял. — Целуя ее шейку, жалобно объяснял Никита. — Ну останься, я сейчас проснусь.

— М-м. Проснешься. Мы по-быстренькому перепихнемся, а дальше что?

— В смысле? — не понял Никита.

— Без смысла, — зло стряхнула с себя его руки Ксюша. — Нормальные люди в кино ходят, в клубы, в боулинг. А я, как какая-то проститутка, прихожу тебя на дому обслуживать два раза в неделю. Хватит с меня! — Она вскочила с дивана. Глаза ее метали громы и молнии.

— Ксю, ты чего? — Вскакивая вслед за нею, поспешил в прихожую Никита. — Ксюнь, ты что такое говоришь, у нас же с тобой отношения, и вообще. И в боулинг мы ходим, и в кино. Но только на неделе у меня не получается.

— А когда получается? Раз в году? — Ксюша зло натягивала босоножки.

Никита не на шутку перепугался. Ксюшку он считал своей девушкой. В том плане, что на нее уже не надо было тратить деньги, развлекать, засыпать подарками, а можно было спокойно использовать по прямому назначению. А когда однообразие приедалось, он обращал свой взор на других девиц типа Вероники Крыловой, так, для разового удовольствия. Такое положение вещей его вполне устраивало. Ксюшка приходила к нему, когда у него было время. Иногда убиралась, иногда готовила что-то незамысловатое. С ней было комфортно, не хлопотно, да внешне она была хоть и не Анджелина Джоли, но вполне. И попка, и вообще. И так Никита к этому привык, что Ксюшин бунт обрушился на него как гром среди ясного неба.

— Ксюнь, ну ты чего? Все ж нормально было! Даже не ругались! — суетился вокруг нее переполошившийся Грязнов.

— Ага, не ругались. А чего с подстилкой ругаться? Подстелил и ладно. Лежит, не вякает, — сверкая глазами, выкрикивала Ксения. — Все, Грязнов! Найди себе другую дуру! За моими вещами Лизка зайдет. А впрочем, подавись ими!

И Ксюша хлопнула дверью так, что с потолка известка посыпалась.

— Ксюша! — очнувшись, сорвался с места Никита, но было уже поздно, двери лифта захлопнулись, а бежать вдогонку в одних трусах было глупо.

— Блин!

Вернувшись в квартиру, Никита почувствовал себя глубоко несчастным и брошенным. Он плюхнулся на диван, обхватил голову руками и принялся жалеть себя, сетуя на капризных баб, которые сами не знают, чего хотят. Не ценят хорошего отношения и отвечают черной неблагодарностью на любовь и заботу. Постепенно разочарование и обида сменились в нем злостью и раздражением.

— Тупая идиотка! — крикнул он в пространство. — Ничего, сама прибежит. Кому она нужна, дура. Была бы еще красавица писаная…

Никита приободрился. Вспомнил, сколько на свете незамужних дур только и мечтает, чтобы кто-нибудь на них внимание обратил, и, повеселев, завалился обратно на диван.

— Да и фиг с ней, — заключил он. — Обойдусь.

Так решил Никита и уставился в телевизор. Боевик был тупой, и скоро мысли стали беспорядочно клубиться, касаясь то одного предмета, то другого, пока неизбежно не вернулись к Ксюше.

«А чего я ожидал? Благодарности? Преданности? — вздыхал, жалея себя, Никита. — Всем известно, женщины, они как кошки… Предательницы. Вот и Ксюшка найдет себе завтра какого-нибудь», — почувствовал укол ревности Никита. А ведь и правда может найти. Она девчонка симпатичная. Это он к ней привык, а вообще-то… И тут Никите пришло в голову, что он совершенно не знает Ксюшу. Раньше знал, а за последний год привык и перестал обращать внимание. С кем она дружит, чем занимается, когда он занят? Он ведь ни разу ее не спросил. Где бывает, с кем? Эта мысль Никиту потрясла. Неужели это он такой идиот? Или все мужики одинаковые?

А если все, значит, и покойный Кротов. И значит, аппетитная Вероника с высокой грудью и маленькими жадными глазками вполне могла за спиной Кротова закрутить роман с каким-нибудь упырем и вместе с ним решила грабануть бывшего дружка. Никита сел на диване и собрался с мыслями. И почему он раньше, вместо того чтобы думать, как ему настойчиво советовал Авдеев, как тупой баран, таращился на чужие сиськи?

Ведь если подумать, Вероника самый очевидный кандидат на роль убийцы. Не сама, так чужими руками. Она же говорила Никите, что Кротов не любил ее посвящать в свои дела, не доверял, что уже само по себе примечательно. Значит, разумно предположить: он мог ей не сообщать, что отдал добычу Трифонову и скупщику. Зато в постели она могла вытянуть из него примерную стоимость последнего улова. Напоила. Приласкала, он наутро и не вспомнил ничего. Достаточно было просто знать, что Кротов с раскопок вернулся, и на рожу его довольную посмотреть. Вот она с дружком к Кротову в гости и нагрянула, а там пусто. Прокол. А как она разозлилась, когда узнала, что Кротов деньги на квартиру копил и что у него большая сумма имелась? Нет, надо было ему как следует девицу тряхануть. Вот завтра с утра он этим и займется и к Авдееву на доклад явится не с пустыми бумажками, а с фактами! И Никита, довольный собой, поставил будильник и, выключив телик, завалился спать, предвкушая завтрашние победы.

20 июля 2017 г. Санкт-Петербург

— Галина Федоровна, а чем занимается ваш зять? — ласково глядя в глаза матери убитого Кротова, спросил Станислав Дмитриевич.

— Мой зять? — поправляя черную кружевную косынку, спросила удивленно Галина Федоровна. — А при чем тут Слава? — На ее осунувшемся лице проступила тревога. — Вы что, его подозреваете? Сына убили, теперь хотите внуков сиротами сделать?

«Разговор можно заканчивать, — обреченно решил Станислав Дмитриевич, — позитивного диалога не будет, будет круговая порука и истерика».

— Нет, конечно. Просто к слову пришлось, хотел как-то издалека к делу подойти, — пожал плечами капитан Авдеев, и женщина заметно расслабилась. — Я хотел вас спросить, как давно Виталий начал встречаться с Вероникой Крыловой?

— С Вероникой? Недавно. С весны где-то, наверное.

— А что она за человек? Насколько у них были серьезные отношения?

— Не знаю, что за человек. Я и видела-то ее пару раз, не больше, — окончательно успокаиваясь, с удовольствием рассказывала Галина Федоровна. — Мне она, честно сказать, не понравилась. Были у Виталика и получше.

— Что же он с ними расстался?

— Вот уж не знаю. С другой стороны, хорошие девушки замуж хотят, а Виталик жениться не очень спешил. Вот они его, наверное, и бросали, — собирая пальцем со стола невидимые крошки, говорила Галина Федоровна.

— А Вероника, выходит, не спешила?

— Кто ее знает? — Пожала она плечами. — Но только не нравилась она мне. И я, честно сказать, радовалась, что у Виталика с ней несерьезно.

— А с чего вы это взяли? А вдруг он именно на ней жениться и собирался? — Продолжал вовлекать свидетельницу в разговор капитан, выжидая удобного момента, чтобы вернуться к зятю покойного.

— Да нет, что вы! Он ее и в дом-то никогда не приводил, случайно несколько раз на улице столкнулись. Она тоже тут поблизости живет.

— А как они познакомились?

— Друг какой-то познакомил. Не знаю точно. Да вы ее саму спросите! До ее дома рукой подать. Только она на работе сейчас, наверное.

— Спасибо. Зайду. Ваша дочь говорила, Виталий на квартиру копил?

— А? Да, копил. Очень хотелось ему в центре жить. Не знаю, что у него за блажь была. Уж сколько мы ему говорили, покупай рядом с нами: женишься, дети пойдут, мы с отцом хоть в няньках когда посидеть сможем. А то вон, Светка живет на Ветеранов, разве наездишься?

— Да, — сочувственно покивал Станислав Дмитриевич. — А свекровь-то у нее есть? Может, она поближе живет, помогает?

— Какое! — Махнула рукой Галина Федоровна. — Мать у Славки хоть и с ними живет, но болеет. Ей не до внуков.

— А сколько же у них комнат в квартире? — сочувственно спросил Станислав Дмитриевич.

— Две. В одной Светлана с мужем и детьми, в маленькой свекровь. Я уж им предлагала к нам переехать, когда Виталик стал квартиру снимать. А куда свекровь денешь? За ней уход нужен, лежачая она. Вот и мучаются.

— Теперь вы им с квартирой можете помочь, — закинул осторожно удочку капитан.

— Как это? — Искренне удивилась Галина Федоровна.

— Деньги, что Виталик на квартиру копил, они же теперь по наследству вам достанутся. Можете дочери помочь. Старую их квартиру продадите, купите новую, большую, поближе к вам, и свекровь можно будет перевезти.

— Ой, а ведь и правда! Я как-то и не думала. Не до того. — Обрадовалась Галина Федоровна.

— Вот-вот. А Виталий деньги в банке хранил?

— В банке. В том, где Светлана работает. Она у меня экономист по образованию, — не без гордости сообщила Галина Федоровна.

— Хорошая профессия, надежная. А зять тоже банкир?

— Нет. Славка с мужем моим в дилерском центре работает. Машины продает. Там они со Светланой и познакомились. Она к отцу на работу приезжала, то да се. В общем, как-то познакомились.

— Хорошая работа, — одобрил Станислав Дмитриевич. — Неужели они ипотеку не могли взять?

— Да какая хорошая? В стране сейчас кризис, машины никто не покупает. Оклад у него маленький, раньше хоть процент с продаж был, а теперь? Да еще того и гляди сократят. А детей обуй, одень, научи, вылечи. Все деньги, — сердито делилась Галина Федоровна. — Так что спасибо Виталиньке, покойничку, хоть сестре теперь поможет. — И она залилась слезами, а Станислав Дмитриевич, мягко попрощавшись, направился в дилерский центр, на беседу с Пичугиным Ярославом Михайловичем.

Денис Рюмин уже знал от ребят из наружного наблюдения, что Анастасия Ивановна Мукаева провела ночь у своего жениха, и намеренно торопился посетить ее родственников до возвращения девицы. По его сведениям, девушка проживала с родителями и дедом, родители, понятно, на работе, а вот на деда Денис Рюмин очень рассчитывал.

— Здравствуйте, — разглядывая с интересом приземистого, скверно выбритого старика с брюзгливым выражением лица и крупным носом, бодро поздоровался Денис. — А Настя дома?

— А ты кто такой, что тебе Настя ни свет ни заря понадобилась?

— Знакомый, и потом, какая же заря? — удивленно протянул Денис. — Одиннадцать уже.

— Вот-вот. Был бы знакомый, знал бы, что она в такую рань не принимает, — желчно изрек старик, собираясь закрыть двери.

Но Денис Рюмин был парень не промах и пасовать в таких ситуациях не привык.

— Слышь, дед, не выпендривайся. Настю позови. Я, можно сказать, с серьезными намерениями явился. А ты нам молодую жизнь на корню губишь, — развязно, нагловато проговорил Денис, очень рассчитывая на волшебное словосочетание «серьезные намерения». Трифонов жениться на Анастасии Мукаевой, судя по всему, не собирался. Оно и понятно, слепому было видно, что они не пара.

— Серьезные, говоришь? — Взгляд деда стал цепким и заинтересованным. — Ну заходи. Зовут как?

— Денис, — шагая через порог, честно сообщил Денис.

— Обувь снимай и иди в комнату, — велел Настин дед.

— А Настя-то где?

— А что тебе Настя, если у тебя намерения серьезные? — усмехнулся дед. — Ты сперва со мной поговори. Лет сколько, чем занимаешься?

— Бизнес свой. Не боись, на безбедную жизнь зарабатываю.

— А Настю откуда знаешь?

— В клубе познакомились.

— В клубе? Серьезное место, — продолжая изучать Дениса, заметил дед.

— Не хуже других, — продолжал играть роль Денис, чувствуя, что разговор складывается не так, как он хотел. Дед оказался дотошным, напористым, и Денис чувствовал себя подследственным. Положение надо было исправлять и решительно брать инициативу в свои руки. — Слушай, дед, я за Настей приехал, телефон у нее не отвечает, дома ее, я так понимаю, нет? Так что ты давай не темни, выкладывай, она что, дома не ночевала?

— А ты кто такой, чтобы я перед тобой отчитывался? Бизнесмен хренов, — мрачнея на глазах, проговорил дед. — Ты вот что, топай отсюда вместе со своими намерениями. У Настасьи жених имеется. Не тебе чета. А таких, как ты, мы с лестницы спускаем. Ясно? — И рука Настиного деда потянулась к стоящей возле дивана крепкой деревянной палке, похожей на клюку.

«Грозный старикан, — усмехнулся Денис. — Если они тут все такие, то запросто могли Кротова пришить. Квартирка у них так себе, просторная, но всего лишь трехкомнатная, и дом не новый, ремонтик сделан, но не шикарный. Такое впечатление, что все семейство на любимое чадо работает. А содержание чада явно обходится семейству недешево. Девица ездит на собственной машине, постоянного места работы не имеет, время от времени снимается для рекламы, одежду в бесплатных каталогах для супермаркетов рекламирует. А какие это приносит доходы — известно. Жених тоже не миллионер, а жить наверняка хочется припеваючи. К тому же Анастасия девица бойкая, нахрапистая, да что там говорить, наглая и распущенная. Эх, как бы все же деда раскрутить на откровенность? Как?»

— Извините, — резко меняя тон, проговорил Денис. — Сергей Александрович, — имя деда Денис выяснил заранее, — вы не сердитесь, это я так. Не всерьез. Думал, Настя дома, а она такая… в общем, размазня ей не нужен. Она крутых парней уважает, вот я и хорохорился. Напоказ.

Лицо деда смягчилось.

— Мне она нравится очень, — «смущаясь», произнес Денис. — Честно. И про намерения я не врал. Только она мне ни «да» ни «нет» не говорит, все время крутит, вот я и решил прийти с вами познакомиться, может, вы на нее повлияете?

— Будет она меня слушать, — с досадой проговорил дед. — Да и жених у нее вроде как есть.

— Вот именно — вроде! — обрадовался Денис. — А я не вроде. Я хоть завтра в загс.

Лицо деда, к радости Дениса, переменилось. Значит, в выборе слабой точки он не ошибся. И Трифонов, судя по тону, каким о нем Настин дед говорил, семейству не особенно нравится.

— А у тебя, говоришь, бизнес свой? Хорошо зарабатываешь?

— Ну да. У меня сеть авторемонтных мастерских, мы со страховыми компаниями сотрудничаем, так что дела идут хорошо, — не мудрствуя лукаво, врал Денис.

— Что ж, дело хорошее. А квартира есть?

— Есть. Пока однокомнатная, но большая и в новом доме.

— Гм, — одобрил дед.

— Только вот Настя — сегодня «да» скажет, а завтра передумает. А жениха этого, — с презрением проговорил Денис, — я видел. Что она в нем нашла — не пойму. А мне тоже ждать надоело, сколько можно! — с обидой в голосе воскликнул Денис.

— Ты вот что — парень, — совершенно серьезно проговорил дед. — Ты погоди еще чуток, не сдавайся, женщины, они настырных любят. И Настя тоже.

— Откуда вы знаете? — Вцепился тут же Денис. — Она вам сама говорила?

— Нет, конечно, чудак ты, — насмешливо проговорил дед. — В общем, подожди, поухаживай, подарки там, цветы, глядишь, все и устаканится. А пока иди, чтобы Настя тебя не застала. А то не понравится ей, что мы у нее за спиной шушукаемся. А характер у Настасьи, сам знаешь…

Денис знал.

— А кроме жениха, у нее никого больше нет? — не спеша уходить, расспрашивал он.

— Кроме жениха? Как не быть, при ее-то внешности! Да остальные это так, не всерьез, — отмахнулся дед. — Ты давай топай. И так уж лишнего сболтнул.

Ничего толком, конечно, Денис не узнал, но тот факт, что вокруг Анастасии Мукаевой всегда вертится некоторое количество кавалеров, давал ему право предположить, что она могла вступить с одним из них в сговор. Денис, выйдя из квартиры, спустился по лестнице на пару этажей, на случай если дед из любопытства подглядывает за ним в глазок. А потом потихоньку поднялся назад и позвонил в соседнюю с Мукаевыми квартиру. Денис заранее выяснил, что именно в этой квартире проживает одинокая пенсионерка, а следовательно, неисчерпаемый источник сведений о соседях.

— Здравствуйте! Старший лейтенант Рюмин, Следственный комитет Петербурга, — громко проговорил в дверную щель Денис и подсунул к глазку удостоверение.

Дверь ему открыла маленькая кругленькая бабулька с пышной копной седых кудрявых волос на голове. Волосы были такими густыми и упругими, что складывалось впечатление, словно ее прическа скручена из шпагатов и нахлобучена старушке на голову. Щечки у нее были кругленькие, глазки маленькие и хитро поблескивающие. На бабульке были надеты хрустящий от крахмала ситцевый халатик, он прямо топорщился на ней, и мягкие тапочки.

— Здравствуйте, проходите, — вежливо пригласила старушка, отступая в прихожую.

— Зайцева Зинаида Гавриловна, — представилась она. — Пенсионерка, ветеран труда.

— Очень приятно, — пряча улыбку, кивнул Денис.

— На кухню проходите. Чай будете?

— Нет, благодарю, — осматривая чистенькую без единого пятнышка кухню, отказался Денис.

Кухня была удивительно похожа на операционную. На кухонных столах не стояло ничего лишнего. Точнее, вообще ничего. Висящее на крючке вафельное полотенце резало глаз своей неестественной белизной. Пол сверкал, как будто бы его только что намыли.

Денис стыдливо поджал под себя ноги, опасаясь, что его носки недостаточно свежи для такого пола.

— Итак, я вас слушаю, — тоненьким, звонким голосом произнесла Зинаида Гавриловна.

— Я по поводу ваших соседей. Точнее, соседки. Анастасии Мукаевой. Вы ее знаете?

— А как же! Столько лет в одном подъезде живем. И ее, и родителей, и Сергея Александровича, и жену его покойную. Всех знаю, с тех пор как в этот дом переехали. Моя дочка с Настиным отцом в один сад ходила и в начальную школу. А потом они Ивана в английскую перевели, — сообщила Зинаида Гавриловна.

Денис в душе потирал руки.

— Меня, собственно, в основном интересует Анастасия.

— А что, натворила что-нибудь?

— Не знаю пока, — неопределенно ответил Денис, а потом подумал и добавил: — По-моему, она связалась с сомнительным типом…

— Вообще-то Настя девочка неплохая, только очень избалованная, — тем же тоненьким детским голоском проговорила Зинаида Гавриловна, наклоняясь к Денису, словно заговорщик. — Училась, конечно, на тройки, но не потому, что глупая, а просто лень. Ее с детства только наряды да мальчики интересовали. Я даже рада была, что мои внуки отдельно живут, а то бы задурила головы, несчастная любовь, знаете ли, еще не дай бог поженились бы в семнадцать лет. Она такая. Сколько тут у нас на лестнице мальчишек скандалило из-за нее или с ней, а то дрались, когда она в старших классах училась. Никакого покоя не было. Потом, слава тебе господи, школу закончила и даже в институт какой-то поступила. За деньги, конечно. До Насти у нас в подъезде всегда покой и тишина были. Дед-то ее, Сергей, раньше, до пенсии, в милиции работал, в нашем районном отделении. Так в подъезде всегда тишина. Ни пьяных, ни хулиганов, даже на стенах рисовать боялись. Сергей-то, он жесткий. Только с Настькой справиться не мог. Единственная внучка, — с радостью делилась Зинаида Гавриловна, очевидно, отчаянно скучавшая на пенсии. — Иван с женой, с Таней, день и ночь работают, она главным бухгалтером в какой-то большой компании, она мне как то говорила, да я забыла. Склероз. Вон лекарств целая коробка, только успевай принимать. И от сердца, и от давления, гипертония у меня, и память, и сосуды, — оживленно рассказывала кругленькая, румяная Зинаида Гавриловна, ее маленькие ножки в мягких тапочках не дотягивались до пола, и она ими по-детски болтала туда-сюда в такт своему рассказу. — Ко мне же «Скорая» в прошлом месяце два раза приезжала.

— А с кем же Настя сейчас общается? — Поспешил свернуть, пока не поздно, на интересующую его тему Денис. — Может, ее кто-то домой провожал или в гости заходил?

— Да нет. Какие же гости, если Сергей все время дома. Настя его хоть и не боится совсем и не слушается, но уж чтоб мужиков водить? Нет. Она сама часто не ночует. Говорят, да я и сама видела, у нее жених появился. Приличный. Мне Татьяна рассказывала. В университете преподает. И зарплата хорошая, и порядочный очень. Что он в Настьке нашел, не знаю, но вроде как они уже два года встречаются.

— Да, да. Про жениха я знаю. А кроме него? — Начал нервничать Денис, понимая, что его версия рассыпается на глазах.

— А кроме него — не знаю. Бывает, подвозит ее кто-то. Но кто? Понятия не имею. Настька в последнее время как то поспокойнее стала. Из старых приятелей к ней только Егор в последнее время заглядывает. А больше никого и не вспомню.

— Егор? Кто такой этот Егор? — Ухватился за последнюю соломинку Денис.

— Хахаль ее бывший. Еще с детского садика в нее влюблен. Вон садик у нас во дворе, видишь? Туда и ходили. В школу вместе за ручку пошли. Он крепкий такой был, все время за Настю заступался. Настька-то вредина была, но из-за Егора ее не трогали. Потом он ей наскучил, она ему отставку дала. Потом снова дружили, и так всю школу. Уж он, бедный, столько из-за нее пережил! — С сочувствием заметила Зинаида Гавриловна. — А потом вроде как привык. Позовет Настька — прибежит, прогонит — уйдет. Жалко парня. Мать его столько слез из-за этой поганки пролила, даже в армию парня отправила, думала, может, перегорит. Нет. Как заговоренный. Кроме Насти, никого не замечает. Вот он иногда заходит. Дед Сергей его очень любит, да и родители Настины. Он звезд с неба, конечно, не хватает, зато верный. Надежный. Да что толку? Вертихвостка она, и все. А еще скандалистка. Как что не по ней — такой визг поднимет, у меня через стенку слышно.

О том, как Настя умеет скандалить, Денис уже был осведомлен.

— А где, говорите, Егор этот живет?

— Да вон, в доме напротив, за садиком. Тридцать восьмая квартира. Только его сейчас дома, наверное, нет. На работе.

— А кем он работает?

— Инкассатором. Работа, конечно, опасная, грабят их часто, как по телевизору говорят. Но он парень не робкий, да и зарплата хорошая.

Денис стоял возле парадной, довольно щурясь на ярком солнышке.

Какой он все-таки молодец, не подвело его сыщицкое чутье. Егор этот в армии служил, Насте предан до самозабвения, работает в инкассации, смелый, сильный. И вполне возможно, умеет обращаться с холодным оружием. Не кандидат, а загляденье. Надо на этого Егора всю информацию собрать, какую можно, включая и фамилию с отчеством, и к Авдееву на доклад!

Никита Грязнов проснулся утром полный самых решительных намерений. Хватит уже выслушивать выволочки от Авдеева, хватит попадать в дурацкие ситуации и веселить Рюмина. Пора уже раскопать что-то по-настоящему стоящее.

Для начала Никита решил навестить ближайшего друга Виталия Кротова, Илью Гаврилова. Гаврилов был человек занятой, семейный, и чтобы побеседовать, пришлось ехать к нему на работу.

Гаврилов работал в небольшой мастерской, занимавшейся ремонтом бытовой техники, от утюгов до ноутбуков. Он сидел в небольшом закутке возле окна, окруженный стеллажами с разложенными на них кофеварками, миксерами, тостерами, кухонными комбайнами и прочей дребеденью, и самозабвенно ковырялся в разобранном на части пылесосе.

— Илья? Гаврилов?

— Да, чего надо? — мельком взглянув на Никиту, спросил тот, продолжая орудовать отверткой.

Илья был худощавым невысоким парнем с коротко стриженными рыжеватыми волосами и наметившейся лысиной. Лицо его разглядеть Никита не мог.

— Я по поводу убийства Виталия Кротова.

— А, из полиции? — невнятно пробормотал Илья, пытаясь отвинтить какой-то крошечный, намертво засевший в своей дыре винтик. — Уже приходили, проверили, у меня твердое алиби! — воскликнул добившийся успеха Илья.

— Да, но теперь меня интересует Вероника Крылова, вы ее знаете?

— Веронику? — Наконец оторвался от пылесоса Гаврилов, и Никита увидел, что лицо у него на удивление щекастое, нос маленький, уточкой, а глаза светлые, почти прозрачные. Да уж, красавцем Гаврилов точно не был. — Знаю. А что, ее теперь подозреваете?

— Мы всех пока подозреваем, — сухо ответил Никита. — Вы знаете, как они с Кротовым познакомились?

— Знаю, — снова возвращаясь к работе, ответил Гаврилов. — Мы отмечали возвращение Жеки из тюряги.

— Кого-кого? — подумал, что ослышался, Никита.

— Жеки, Женьки Крылова, брата Вероники, мы с ним в техникуме вместе учились. Вероника, она младше нас года на четыре, — как ни в чем не бывало пояснил Илья. — Отмечали у него дома. Тут Виталик позвонил, мы и его пригласили. Вот так они и познакомились.

— Значит, брат Вероники сидел? Родной?

— Родной.

— А за что сидел?

— За хулиганство или за мошенничество. Я точно не знаю. Они с пацанами какую-то разводку для дураков придумали. То ли машинку ауру считывать, то ли приворотное зелье. Точно не знаю. Но насосались они капитально. А посадили его вроде не за это, а за то, что он по пьяни подрался с кем-то, или избил кого-то, или его избить хотели те, кого он обманул. — Илья почесал отверткой макушку. — Вроде. Я точно не знаю, а он не любит на эту тему распространяться. Только сидел он недолго, год, может, полтора. У него адвокат хороший был, он на него почти все заработанные бабки потратил.

«Прелестно, нечего сказать, — крякнул про себя Никита. — Они который день убийцу ищут, обыски проводят, а убийца вот он, у них перед носом. Ну, Вероника! Ну, штучка! Конечно, она расстроилась, когда узнала, что у Кротова еще и деньги имелись, а не только найденные в могиле драгоценности. Могла бы и их прибрать. А так? Что им с братцем досталось? Кукиш с маслом. Если только Кротов вторую часть драгоценностей отдал скупщику. А может, не отдавал? А может, их Вероника с братцем прикарманили? Тот из тюрьмы только вышел, работать, очевидно, не привык, все деньги на адвоката ушли, а жить хочется красиво, вот они с сестрицей и придумали Крота кинуть! Ай да я! — расправив плечи, самодовольно радовался Никита, — будет сегодня чем перед Авдеевым похвастаться. Только главное, все сто раз проверить. Выяснить, как зовут этого брата, за что сидел, сколько, и хорошо бы разыскать скупщика. Тогда бы Авдеев точно похвалил за сообразительность».

— А не знаете, кому Кротов свои находки продавал?

— Не знаю. Но может, Гоголь знает, — вытряхивая из разобранного пылесоса на пол все внутренности, проговорил Илья.

— А это кто, Гоголь?

— Да это мужик один, с которым Виталик работать начинал. Он тогда еще зеленый был, кладоискательством увлекался, — по-прежнему не глядя на Никиту, рассказывал Илья. — Купил себе металлоискатель, ну на палке такая штука с наушниками, и давай окрестные леса прочесывать, помню, все пытался меня затянуть. Друзья у него появились, тоже на этом деле повернутые. Ну вот, через это дело он с Гоголем и познакомился.

— А Гоголь — это кличка или фамилия? — поинтересовался на всякий случай Никита.

— Кличка. Как его звали, не знаю. Но только он и научил Витальку кладбища раскапывать. Я его отговаривал. Грязное дело — покойников беспокоить, — сокрушенно заметил Илья. — Но Витальке было все равно. Он у нас маловпечатлительный. А спустя какое-то время он с работы ушел и только по кладбищам и гонялся.

— А как мне этого Гоголя найти?

— Не знаю, — так же невыразительно проговорил Илья. — Только я давненько о нем ничего от Виталика не слышал, вроде он это дело бросил.

Февраль — март 1943 г. Харьков

«Окружение, мать его! Вот что такое окружение, — бормотал Павел, проваливаясь по самые колени в рыхлый влажный снег. — Провались оно пропадом, это окружение». Холодная вода давно уже хлюпала в сапогах, да и шинель промокла насквозь, а конца проклятому лесу не было. И что его ждет в конце этого самого леса? Вот бы на деревеньку какую набрести или на хуторок. Еще вчера вечером, когда их рота блуждала по лесу в надежде прорвать немецкую линию фронта, над ними пролетел немецкий самолет, оно, ясное дело, все в снег, но самолет их бомбить не собирался. Просто пролетел, а вот вслед за ним принялся поливать по зимнему прозрачному лесу миномет. Засвистели среди стволов мины, загрохотали разрывы, все, понятно, врассыпную, кому помирать охота?

Санька Рогожин, взводный их, зазевался — и готово. Пополам парня разорвало прямо у Павла на глазах. А в лесу таких, как они, не один десяток пряталось, маленькими группками, потому что так прорваться легче, и косил миномет по осинам и березам, по телам солдатским, усыпая белый снег кусками кровавого мяса, заливая пронзительно алой кровью. Но Павлу повезло, выскочил из-под огня, когда уже стемнело. Куда забрел, и сам не понял, из своих никто не попадался, видно, со страху далеко зашел. С тех пор и блуждал один по лесу, не зная, куда идти, и боясь нарваться на немцев.

Да, не повезло им. Вышибли их немцы из Харькова, еще и в кольцо взяли. Основные части третьей танковой армии прорвались, а вот их часть отступление прикрывала, и они сами не заметили, как в тылу у фрицов оказались. Да и то, грех Бога гневить, сколько из их взвода народу до леса добралось? Человек восемь? А из роты? «Так что заканчивай, рядовой Лушин, на судьбу жаловаться», — усмехнулся невесело Павел, и лицо его, поросшее за эти дни колючей седой щетиной, скривилось в жалком подобии улыбки. Павел устало шагнул в сторону и прислонился спиной к темному сырому стволу. С трудом, будто рука была налита свинцом, дотянулся до ворота шинели, расстегнул пуговицы и вытянул за цепочку золотой медальон. Бережет княжна, не забывает на том свете, молится за него, горемычного. Два года Павел воюет, а кроме контузии и легкого ранения в руку, ничего страшного с ним до сих пор не случилось. Он поднес к губам теплый, гладкий, тяжелый овал медальона, прикрыл глаза, ощущая всем телом запах родного дома, и рука той, что подарила ему этот медальон, будто легла она ему на лоб, нежная, легкая, теплая, и он почувствовал, как уплывает куда-то.

Павел не спал уже третьи сутки. Как тут заснешь? Кругом мокрый снег, прогалины, холод до костей пробирает. Днем-то еще солнышко, а вот ночью как мороз ударит, вот тут запрыгаешь в мокрых портянках да отсыревшей шинелишке, да и есть хочется так, что живот к спине приклеился, и коленки подгибаются. Чего бы он только не отдал за пару часов нормального сна в сухой землянке и миску горячих щей… Павел мечтательно прикрыл глаза, чувствуя, что сейчас стоя заснет. Сквозь пелену усталости проникали в его утомленное сознание звуки мертвого зимнего леса. Далекие редкие выстрелы, скрип голых ветвей, неторопливая капель, шорох тонких прутиков на пронзительном мартовском ветерке. Сквозь веки его слепило высокое яркое солнце, и хотелось тянуться к этому теплу и свету, не открывая глаз. Превратиться в дымок, в туман и подняться туда, в вышину… Додумать эту мысль Павлу не удалось. Где-то в стороне, вправо, почудились тихие голоса, легкий шорох. Он замер, не открывая глаз. Это могли быть только свои. Немцам сторожиться нечего, эти с автоматами и собаками пойдут.

Павел оторвался от ствола и, осторожно ступая среди кустов и деревьев, пошел на голоса.

В небольшой ложбинке, навалив на снег валежника и сучьев, сидели пятеро таких же утомленных, голодных солдат, как и он. Они тревожно обернулись на шум его шагов, похватав в руки автоматы.

— Семен! Семен! — радостно воскликнул Павел, узнав в одном из сидевших на снегу солдат старшину их взвода Семена Горохова, крепкого тульского мужика, с которым служил уже полтора года и которого еще два дня назад потерял в неразберихе отступления. Павел скатился вниз и, как родного, обнял его.

— Ты слышь, потише, — отодвинул его старшина. — Задело меня. Сослуживец это мой, Павел Лушин. — Обернулся он к все еще стоявшим настороженно солдатам.

— А харчи у тваво сослуживца имеются? — взглянув снизу вверх на Павла, спросил невысокий седоусый мужичок в ушанке, с навсегда загорелым морщинистым лицом и большими мозолистыми ладонями.

— Ну что ты, Михалыч, сразу про харчи, дай присесть человеку. Знакомься, Павел, это Михал Михалыч Бедуля, мы его Дедуля зовем. Он до войны председателем колхоза был, хозяйственный мужик, — усмехнулся Семен. — А это вот Леонид Панфилов, студент, москвич, три месяца как на фронт попал, и в такую вот кашу, — кивнув на молоденького худощавого паренька, представил Семен. — А это вот Костя Малыгин, слесарь с тракторного, а это…

Семен представить его не успел.

— Курносов Василий, — сдвигая на затылок ушанку, представился худой, с запавшими щетинистыми щеками и совершенно седой головой человек.

Павел взглянул на него и не узнал. С Васькой Курносовым они были погодками, а сейчас перед ним стоял изможденный старик. И только горящие, как и прежде, глаза выдавали в нем давнего Павлухиного знакомца.

— Здорово, — наконец выдавил из себя Павел, и Курносов сразу же отвернулся.

— Из штрафной к нам прибился, — шепнул Павлу на ухо Семен. — Но мужик хороший, правильный.

Павел молча кивнул, но рука его невольно потянулась к вороту шинели.

— Так что с харчами у тебя, Павел Лушин? — напомнил о себе Михал Михалыч.

— Харчей нема, — развел руками Павел. — Сам бы не прочь закусить.

— Ну, это понятно, — насмешливо прогудел крупный, широколицый Костя. — Тут все не прочь.

До темноты решили отсидеться в прогалине, отдохнуть, а с темнотой двигаться на поиски выхода.

— Не могут они плотное кольцо по всей линии держать, — рассуждал Семен. — К тому же, я слыхал, основные части все ж таки прорвались, чего им напрягаться. Нам-то и надо щелку какую-нибудь отыскать. Вшестером проскочим. Паш, у тебя как с боеприпасами?

— Один магазин и две гранаты.

— Негусто. Патроны придется беречь. Эх, карты нет. Захватить бы какого-нибудь фрица с планшетом… — Мечтательно протянул Костя, и Павел сразу подумал, что тот наверняка из разведчиков.

— Да, карта бы не помешала, — согласился Михалыч. — Или из местных с кем покалякать.

— А если попробовать по солнцу идти? — Подал голос студент. — Если двигаться в одном направлении, то рано или поздно мы, по теории вероятностей, обязательно выйдем или к населенному пункту, или к дороге.

Остальные переглянулись, спрятав улыбки.

— Не боись, не заплутаем, — похлопал его по плечу Дедуля. — Рано или поздно куда-нибудь выйдем, вопрос — куда. Ладно, хлопцы, надо бы покемарить.

И он, нахохлившись как воробей, поджав под себя коленки, натурально захрапел на своей куче валежника. Павел не заметил, как и сам уснул. Проснулся, только когда его Семен за плечо трясти стал.

— Просыпайся, Павлуха, пора. Стемнело уже.

Рядом оправлялись, проверяли оружие другие бойцы, в стороне от Павла стоял Курносов. Он не делал никаких попыток заговорить с Павлом, но и не сторонился его, и Павел никак не мог решить, как держать себя с бывшим врагом. Может, так же отстраненно? Все-таки сейчас они по одну сторону баррикады, а враг, он там, за лесом. Да, теперь у них общий враг, и если государство решило поверить Курносову и дать в руки автомат, то и Павел может поступить так же. К тому же Павлу не было дела до грехов Курносова, за которые тот в лагерь угодил, был он виноват или нет, не его, Пашкиного ума, дело. А вот княжна… Но тут дело давнее, может, и она его уже простила. О том, что он в Павла стрелял, Павел и вовсе уже думать забыл, перегорело.

— Будем пробиваться к нашим на юго-восток, но возьмем чуть севернее, может, там будет поспокойнее, — закидывая на плечи вещмешок, говорил Дедуля. — Давайте, хлопцы, цепочкой по одному, и старайтесь зря не следить. Мало ли…

Они выбрались из ложбины. Павел шагал следом за Семеном, Курносов пристроился в конце шеренги. Они прошагали половину ночи, так и не встретив на пути ни одной живой души. То ли положили всех минометчики, то ли выжившие уже ушли вперед, к линии фронта.

Они шагали в призрачной тишине пробуждающегося к жизни мартовского леса, среди темных стволов вытянутых полосатых теней, и желтоватая луна наполняла мир вокруг них омерзительным кладбищенским светом. Раньше Павел любил луну, особенно в морозную ночь, идя из бани, всегда останавливался, задрав вверх голову, полюбоваться на красоту непроглядного черного неба, усыпанного сверкающими искрами звезд, и на луну, словно нарисованную высоко-высоко в небе, и на искрящийся ответными искрами снег и застывшие деревья. И всегда у него от этого зрелища на душе было светло, чисто и радостно, как будто праздник какой! Рождество или Новый год. Раньше любил, а теперь ненавидел. За последние два года все, что он видел при луне, это были трупы, куски изуродованных тел на поле боя, серые, усталые лица выживших товарищей, и, казалось, свет луны больше не искрится на снегу и не играет бликами на трепещущей листве, а несет по земле запах тлена и смерти.

Павел понятия не имел, откуда в его простой голове берутся такие мысли. Но за последние два года, сидя в окопах, шагая по дорогам, отдыхая после боя в землянках, в чистом поле, усталый до полусмерти, часто голодный, замерзший, немытый месяцами, в изношенном, пропахшем потом и порохом белье, он удивлялся, как может жить, сражаться, терпеть все это? Откуда у него да и у других берутся на это силы? Как это возможно — поднять себя в атаку под свистящие пули, бежать, стрелять, кидаться на врага. Сытого, здорового. И побеждать. Откуда берутся силы, выносливость и даже отвага?

Нет, Павел не был до сих пор ничем награжден, он был простым рядовым окопным Ваней, каких рядом с ним жило и гибло тысячи, и все же он был не простым человеком. И они были не простые люди, а какие-то особенные, отмеченные Богом. Ибо дал им Господь сил отстоять Родину, дом, выбить сытого, сильного, злого врага, выжить в этой бесчеловечной мясорубке и даже победить. Думал обо всем этом Павел и сам себе удивлялся, потому что за всю жизнь не было у него в голове столько умных, не относящихся к простой повседневной жизни мыслей. Изменила его война. Не отупила, не озлобила, а словно бы научила. Даже самому удивительно было.

— Тихо! — Дедуля поднял руку и замер впереди. Остальные тотчас последовали его примеру.

Вдали где-то впереди и, кажется, чуть правее слышались звуки выстрелов и, кажется, лай собак, а может, про собак и померещилось.

— Плохо дело, мужики, немцы взялись лес прочесывать, — оборачиваясь к остальным, проговорил Михалыч. — Вертать надо.

— Зачем поворачивать? Так мы будем всю жизнь по лесу бегать.

— Ты что, студент, белены объелся? На тот свет торопишься? — грубовато одернул его Костя. — Поворачиваем.

— Погоди, может, парень правильно говорит.

Павел от этого голоса даже вздрогнул.

Василий Курносов подошел к ним вплотную.

— Немцы откуда идут? Оттуда, — махнул он рукой на далекий шум. — Надо попробовать их обойти. Возьмем сейчас влево, глядишь, обойдем стороной.

— А если они на следы наши наткнутся? А если у них собаки? — недовольно хмурясь, спросил Семен.

— Если наткнутся на следы, и так найдут, и собаки тоже. А вот если пойдем, как раньше, цепочкой, да еще след в след, может, и поленятся за одним дураком по лесу гонять.

— А что? — потрепав загрубелой ладонью усы, проговорил Дедуля. — Может, он и прав. А, хлопцы?

Если им удастся обойти немцев и в живых остаться, и до линии фронта, глядишь, доберутся, а так еще неизвестно, сколько им по лесам бегать.

— Ну что, мужики, — пробасил Костя, — как решать будем?

— Можно попробовать, — осторожно ответил Семен.

— Я «за», — подал голос студент.

— Согласен, — не глядя на Курносова, ответил Павел.

— Значит, решили, — заключил Дедуля. — Веди, солдат, коли предложил.

И Курносов встал впереди их маленького отряда. Теперь пошли быстрее, проламывая сапогами хрусткую корочку наста, уклоняясь от веток, ступая в растоптанный след. И слушая, слушая, всем существом слушая лес. Чем быстрее они шли, тем ближе, различимее становился шум.

— Видно, на наших нарвались, ишь, стреляют, — пробормотал Дедуля, идущий следом за Василием.

— Ненадолго, — угрюмо ответил тот, и, словно по его слову, перестрелка закончилась.

— Положили, — скрипнул зубами Костя.

— Ну, все, ребятки, теперь за нами припустят, больше между нами и ими никого не будет.

— Только бы у них собак не было, — с предательской надтреснутостью в голосе проговорил Леонид.

И Павел почувствовал, как сердце его защемило от жалости. Паренек был ровесником его старшего, Митьки. Да только того на фронт по брони не пустили, на заводе работал, мать писала — сутками с завода не выходил, смена чуть не по двадцать часов, спал возле станка, а все ж не на фронте. А вот этому мальчишке не повезло, и матери его не повезло.

— Вот что. Я останусь, прикрою вас, если что, — сходя с тропы, решительно проговорил Павел. — Если немцы за вами сунутся, я хоть немного их задержу, а вы давайте, шевелитесь, если кто патронов хочет подкинуть, спасибо.

— Павел, да ты что, — подскочил к нему Семен. — Не дури. Вместе пойдем.

— А если не получится вместе уйти, всем погибать? — Он кинул косой взгляд на студента, и тот, поймав его, залился краской, словно девчонка, и хотел было возразить что-то, но Павел уже отвернулся.

— Ладно, — сказал Семен, — бери вот. У меня запасной магазин есть.

— У меня вот патронов немного, — подошел к нему Костя. — Держись. Если обойдется, догоняй.

— Эх, сынок. — Дедуля похлопал его по плечу, не глядя в глаза, и маленький отряд выстроился в линию.

— Василий, а ты чего? — окликнул стоящего в стороне Курносова Семен.

— Останусь. — Он махнул им рукой, оглядывая лес в поисках удобной позиции. — Вон там, на пригорке, заляжем, какое-никакое, а прикрытие. У той вон поваленной березы.

Павел кивнул, и они, больше не оборачиваясь на товарищей, зашагали вверх по пригорку. Когда они оглянулись в следующий раз, маленький отряд уже скрылся среди деревьев.

— Ты зачем остался? Убить меня решил? Счеты старые свести без свидетелей? — резковато, чуть испуганно спросил Павел.

Он был рад товарищу, но, как вести себя с Курносовым, не знал, да и можно ли ему доверять — тоже.

— А ты зачем? — не глядя на него, ответил Васька, выискивая место посуше.

Здесь, на пригорке, снег уже растаял, и мокрая, покрытая пожухлой прошлогодней листвой земля покрылась тонкой сверкающей пленкой инея.

Василий достал перочинный нож и нарезал с ближайшего подлеска тонких веток, накидал на землю, поправил ватник, проверил ружье и принялся молча осматривать позицию.

Павел, потоптавшись безтолку и не дождавшись ответа, стал тоже обустраиваться, стараясь не шуметь и в душе молясь, чтобы обошли их немцы, взяли в сторону, не заметили, не пошли по их следам.

— Ложись. Близко уже, — шикнул на него Курносов, выплевывая изо рта тонкий прутик. — Идут, голубчики.

Павел замер, прислушиваясь. Немцы двигались шеренгой, трескуче ломая кустарник, давая короткие предупредительные очереди.

— К нам идут, — снова коротко бросил Василий. — Человек десять, не меньше.

Едва немцы появились из-за деревьев, Курносов сразу открыл огонь. Он не палил суматошно, он не спеша прицелился и сразу же снял идущего впереди фрица.

Павел, у которого был автомат, тоже открыл огонь, стараясь скосить как можно больше, пока не попрятались.

— Не пали впустую, патроны береги, — бросил ему Васька, снова целясь. — Потом что делать будем? Подыхать?

Павлу хотелось огрызнуться, но Курносов был прав.

— Успел сосчитать? — снова крикнул Василий.

— Пятнадцать вроде.

— Уже нет, — зло выплюнул Василий. Пока Павел давал очереди, он успевал прицелиться и снял уже как минимум трех фрицев.

— Долго тут не продержимся, сейчас оклемаются и попробуют окружить. Отступать надо. Налево пойдем, в сторону от наших. Я там ельник заприметил, еще пару раз стрельнем и будем отходить.

В ельнике свет луны почти не пробивался. И они постарались поскорее затеряться среди стволов. Павел выбрал здоровенную толстую ель, привалился к стволу. Патроны кончались, и было ясно, что долго так не выстоять. Немцы орали, ругались, лупили по ним безостановочным автоматным огнем, так что и не высунешься. Но соваться в ельник боялись.

— Надо уходить, пока луна зашла, — крикнул откуда-то из темноты Василий. — У меня патроны вышли.

Павел никогда не забудет этого бегства по ночному весеннему лесу, этого битья сердца в горле, выстрелов, вспышек, мелькания тени и света, хруста наста под ногами, карусели стволов, криков погони, тяжелого своего дыхания, стука крови в висках. Ему стало казаться, что этому ужасу не будет конца, что он умрет, как загнанный зверь. И, наверное, умер бы, если бы не Васька Курносов.

Петляя между стволов, Павел попал в круг света и тут же ощутил мгновенную обжигающую боль, которая уронила его в снег, заставила зарычать, как дикого зверя, и забыть обо всем, кроме этой самой боли.

— Мать твою…

Этот тихий шепот был первым, что услышал Павел, когда вынырнул из темной обморочной ямы. Он с трудом разлепил глаза. Все плыло перед ним и кружилось, он с трудом различал сероватый неяркий свет, какие-то полосы, его тихонько потряхивало, внизу была боль. Уже не резкая, нестерпимая, а тупая, ноющая. Вокруг была тишина, не глухая, а какая-то живая, дышащая, и Павел стал вспоминать, кто он, где, что случилось. Вспомнил лес, немцев, как отстреливались они из ельника, а потом его ранило, и все.

Нет. Не все. Раз живой, значит, еще не все. И так Павлу от этого хорошо стало, так весело, что он не сдержался и засмеялся, тихо и глупо, и тут же сморщился от боли, так что не досмеиваться, а, сцепив зубы, стонать пришлось.

— Очнулся? — раздался чей-то тихий, хриплый голос. — А то я уж думал, зря тащу. Ты там не спятил, часом? А?

Павел, пересилив приступ, снова открыл глаза. Между высоких голых стволов на фоне светло-серого рассветного неба над ним нависала голова его давнего неприятеля Васьки Курносова.

— Ты…

— Я. А кто еще? Не дошли мы до своих еще. От немцев, слава тебе господи, оторвались, а до наших еще не добрались. — Василий отодвинулся куда-то в сторону, и слышно было, что сел рядом с Павлом, крякнув и вздохнув от усталости.

— Что с нами было? — едва шевеля засохшими губами, спросил Павел.

— Ранили тебя. Я постарался их подальше увести, пока по лесу плутал, добежали до болота, я в камыши и по пояс в воду, вода ледяная, все маты сложил. А жить хочется, пришлось выгребать. А немец, он мужчина нежный, избалованный, ему лезть в ледяную воду неохота. Постреляли с берега, поорали, да и ушли, решили, наверное, что я и так сдохну. Ну, я отсиделся для порядку и пошел кругом за тобой. Перевязал, как смог, положил на ветку и потащил. Вот, — он вынул что-то из-за пазухи и протянул Павлу. — Мы с тобой парочку немцев положили возле ельника, так вот нашел у одного коньяк и еще вот плитку шоколада. Больше ничего не было.

Павел с трудом протянул руку, взял предложенную фляжку и сделал один глоток. Голова тотчас поплыла.

— Закуси вот. — Курносов сунул ему в рот твердый, с острыми краешками кусок шоколада.

— Ты почему за мной вернулся? — стараясь разглядеть подробнее лицо Курносова, спросил Павел.

— Не приучен подличать, — криво усмехнулся Василий. — И потом, это тогда, в восемнадцатом, ты мне врагом был и царским прихвостнем. Да и за последнюю нашу встречу зла не держу, не ты меня в лагеря отправил, другие товарищи постарались, — с особенным чувством проговорил Курносов. — А сейчас мы с тобой по одну сторону, и враг у нас один, фашистская сволочь. Так что теперь мы с тобой в одной лодке, — зевая и с силой растирая колючим мокрым снегом лицо, проговорил Василий. — А с раной твоей, коль до сих пор не помер, глядишь, и дальше не помрешь.

— А у тебя из семьи есть кто? — вдруг неизвестно зачем спросил Павел.

— Нет. — Ответ прозвучал резко, коротко. Но потом Курносов все же добавил: — Сынок в двадцать седьмом от скарлатины помер, а жена в тридцать первом вторыми родами скончалась. Один я. — Они помолчали. — Ты вот что, — сказал, наконец, Курносов, — коли очухался, покарауль пока, а я посплю немного. Больше суток идем, а до наших еще не добрались. Отдохнуть мне надо. Через час разбуди и… — уже засыпая, велел он, и в следующий миг Павел услышал его глубокое, ровное дыхание.

Павел лежал долго, глядя в голубеющее высокое небо, сперва он не чувствовал ничего, кроме холода. Потом стал ощущать неудобно давящую под лопаткой ветку, потом тянущую, жгучую боль в ране, с трудом удерживал ясным уплывающее сознание. Думал о доме, о жене Марусе и детях, о том, как он хочет вернуться к ним. Вспоминал их дом, лицо Марусино видел, потом оно стало меняться, превращаться в другое, моложе, румяней, с ясными, лучистыми, голубыми глазами, в ореоле пушистых, сияющих на солнце волос. Княжна. Мария Николаевна. Павел обрадовался, потянулся к ней, но княжна отступила, покачала головой, улыбнулась грустной улыбкой, и Павел проснулся. Уже темнело.

«Сколько же я спал?» — Голова и тело горели, он потянулся, зачерпнул рукой снега, положил в рот, с наслаждением рассосал. Вытер рукой лицо. Рядом безмятежно спал Курносов.

— Проснись, проснись! Василий! Курносов! — Павел потянулся рукой, слегка перевалился на бок и застонал.

— А? Что? Пора уже? — Василий завозился, закряхтел, разминая тело. — Ох ты, елки-палки! Сколько же я спал? Ты чего раньше-то не разбудил?

Но Павел его уже почти не слышал.

— Эх ты ж господи, — потрогав его лоб, проворчал Курносов. — Ладно, потерпи. Уж столько терпел, давай еще чуток.

Василий с трудом поднялся на одеревеневших от долгого сидения ногах, голова кружилась от голода и усталости, но он встряхнулся, поправил ремень, закинул на плечо два автомата, один Павлухин, а один, что у убитого фрица прихватил, ушанку поправил и, ухватившись за ветку, потащил потонувшего в горячечном бреду Павла сквозь темнеющий весенний лес.

— Павел, Лушин! Очнись! Дошли! Чтоб его! Дошли!

Павел давно уже ничего не слышал и не чувствовал, кроме горящего в нем пожара. Но этот радостный, с пронзительными нотами слез голос вдруг прорвался к нему, заставил разлепить глаза.

— Дошли, Лушин! Наши! Понимаешь? — Тряс его за плечи Курносов, и из запавших его, красных от усталости глаз катились крупные прозрачные капли слез, лопаясь об иголки щетины, они текли ручейками по щекам и подбородку. — Выбрались. Смогли.

А потом он расстегнул Павлу шинель, приподнял его и снял с шеи медальон.

— Прости, Лушин. Тебе все одно в тыл, а мне еще воевать. — Целуя тяжелый, мутно золотой овал и пряча его под гимнастерку, торопливо, словно в бреду, говорил Курносов. — Он мне жизнь не один раз спасал, я бы и в тридцать седьмом вывернулся, если бы ты его не забрал. Нельзя мне без него. Никак нельзя. А ты выживешь. Уже выжил. Прощай, Павлуха.

Павел потянулся за ним, хотел схватить, отобрать, не дать… но сил уже не осталось, и он опять рухнул в горячее небытие.

20 июля 2017 г. Санкт-Петербург

— В общем, я разыскал этого самого Егора, парень здоровущий, как шкаф, служил в морской пехоте, человека ему зарезать, как нечего делать, — едва сдерживая эмоции, докладывал Денис Рюмин, и щеки его подрагивали от едва сдерживаемой самодовольной улыбки.

— Как ты это установил? Он тебе приемы показывал, служил в горячих точках? — без намека на шутку спросил капитан Авдеев.

— Нет, но… Да вы бы его видели, Станислав Дмитриевич! — Не сдавался Рюмин. — И вообще, у него алиби нет на день убийства. Он дома отсыпался. Родители на даче были, а он просто отдыхал, неделя у него выдалась трудная, — с иронией рассказывал Денис. — А сам при имени Анастасии Мукаевой аж подпрыгнул.

— Прыжки — это еще не доказательство. Проверить алиби самой Мукаевой стоит. Хотя сама она могла к Кротову и не ездить, — задумчиво проговорил Станислав Дмитриевич. — Что ж, версия пока сырая, ничем толком не подкрепленная, но вполне жизнеспособная, — заключил капитан. — Саму Мукаеву вы не видели?

— Нет. Только деда. Она все еще от Трифонова не вернулась. А дед у нее, кстати, до пенсии в местном отделении милиции служил. Говорят, жесткий был мужик. А вот внучку родную толком воспитать не смог.

— Откуда информация? — с интересом спросил капитан.

— От соседки.

— Что ж. Работайте. У вас что, Грязнов?

— Решил доработать с Вероникой Крыловой, — с напускным равнодушием проговорил Никита. — Выяснил, что у Крыловой имеется старший брат, он учился в одном техникуме с приятелем Кротова Ильей Гавриловым. Парень полгода назад вышел из тюрьмы, где отсидел год по статье 159 УК. Мошенничество.

— И что же натворил гражданин Крылов?

— Крылов до отсидки работал риелтором в крупной компании. И в какой-то момент связался с группой аферистов, с помощью Крылова и при его непосредственном участии они лишали жилплощади одиноких пенсионеров. Все шло хорошо. Но у одного из пенсионеров неожиданно нарисовались родственники, прибыли из далекой Сибири, быстренько во всем разобрались и подали заявление в прокуратуру. Может, все бы и замяли. Но родственники оказались непростые, надавили, где нужно, так что все члены банды сели. Крылов нанял крутого адвоката, может, слышали, Шишмарев?

— Шишмарев, говоришь? — Станислав Дмитриевич как-то странно усмехнулся, но тут же взял себя в руки. — Слыхал о таком. И что дальше?

— Ну, адвокат каким-то образом сумел представить дело так, что Крылов не понимал сути происходящего и сам вроде как пострадал. В общем, дали ему три года, отсидел он один, да и то зачли то время, которое он в предвариловке просидел. Короче, он теперь на свободе, без денег, но со старыми привычками широко жить.

— А тут, значит, Кротов со своим незаконным бизнесом. Ограбь его, он и не заявит, — закончил вслед за Грязновым капитан Авдеев.

— Именно! И сестрица его тоже не промах. Глазенки жадные, так и бегают! — Радостно делился наблюдениями Никита.

— А что с алиби?

— Алиби у них расчудесное. Родители на выходные на дачу укатили. Брат с сестрой вдвоем остались. Вероника утром какой-то подружке позвонила, около половины одиннадцатого, и с ней все утро по телефону проговорила, во время разговора несколько раз окликала брата. Типа «Жека, чайник поставь!» или «Жека, телик потише сделай», но голоса самого Крылова подруга не слышала.

— То есть вы с ней уже встречались?

— Да, — гордо ответил Никита.

— А она подтвердит под присягой, что не слышала Крылова? — строго глядя на Грязнова, спросил капитан.

— Ну, да, — растерялся Никита.

— Никита, иногда желание оперативного работника собрать доказательства переходит некую тонкую грань, и вместо допроса оперативник начинает программировать свидетеля на нужный ему ответ. Такие истории плохо заканчиваются. Свидетель, обработанный подобным образом, очень ненадежен, любой опытный адвокат перетянет его на свою сторону.

— Да нет, я не… — поспешил опровергнуть подозрения капитана Никита.

— Хорошо. С подругой мы еще побеседуем, — остановил его Станислав Дмитриевич. — Самого Крылова вы видели?

— Нет. Его не было дома. Разговаривал с Вероникой, пришлось снова к ней на работу смотаться. И знаете что, когда я спросил ее про брата, она в первый раз по-настоящему занервничала, — с гордостью сообщил Никита.

— А знаете, Никита, все это вы могли выяснить еще при первой встрече с девицей, — укоризненно заметил капитан, и Никита тут же сдулся, отчего Денису Рюмину сразу стало легче, а то на фоне грязновских новостей его собственная версия как-то побледнела и стала казаться убогой и неперспективной.

— Так точно, — кисло ответил Никита, но тут же спохватился. — Станислав Дмитриевич, я же на след скупщика вышел!

— Докладывайте!

— В общем, так. Мне Илья Гаврилов рассказал, друг Кротова, что со скупщиком Кротова прежний компаньон познакомил, передал, так сказать, по наследству, когда от дел отходил. Имени компаньона он не знает, но кличка у него была Гоголь. Гаврилов рассказывал, что Гоголь был старше Кротова, и он же и втянул его в дело с кладбищами.

— Интересно. Удалось разыскать этого Гоголя? Или хотя бы раздобыть о нем более полные сведения? — Капитан был явно доволен, а потому Никита снова приободрился, а Денис Рюмин окончательно скис.

— Я нашел Гоголя в списке абонентов Кротова, пробил через телефонную компанию абонента по номеру. Номер хоть и не обслуживается, но в архиве данные сохранились. Некто Лялькин Серафим Николаевич, семьдесят шестого года рождения, я смотался по адресу. В квартире проживают его родители, — горячась от избытка информации, рассказывал Грязнов. — Сперва не хотели открывать, потом не хотели пускать, долго проверяли, наконец пустили. Когда узнали, в чем дело, заговорили охотнее. Кажется, они меня не совсем правильно поняли, но, в общем, суть такова.

Гоголь этот уже пятый год в психушке скрывается, а вовсе не за границей. Не успел улизнуть.

— Та-ак, — протянул заинтригованный капитан, а Денис Рюмин почувствовал себя несчастным.

— Лет пять назад, они уже с Кротовым вместе работали, Гоголь отыскал одно перспективное захоронение. Поездка была подготовлена, дата назначена, но Крот неожиданно слег с желудочным гриппом. И Гоголь поехал один. Поездка оказалась удачной, но вышел один прокол. Какой-то новый русский за деньги соорудил себе генеалогическое древо и вписал туда этих самых князей, в чьей могиле хозяйничал Гоголь, и даже успел кого-то из родственников подхоронить в старинный склеп. Гоголь склеп разворотил, новый русский, который стал то ли депутатом, то ли вице-губернатором в области, то ли еще какой-то шишкой, пришел в ярость, Гоголя нашли и едва самого не закопали, причем живьем. Как ему удалось вывернуться — неизвестно, но только он добрался до психушки, симулировал полный сдвиг по фазе и с тех пор там отсиживается. Родителям он оставил все свои деньги на счетах, родственникам велел говорить, что уехал за границу, даже бывшей жене и сыну правду не сказал. Раз в месяц старики отвозят мальчишке деньги в долларах, которые Гоголь им специально оставил. Вот так.

— Забавно, — откидываясь на спинку рабочего кресла, заметил капитан. — Вот вам и еще одна версия для разработки. Чью могилу на этот раз вскрыл Крот?

Дело оказалось очень интересным. Станислав Дмитриевич даже едва заметно крякнул от удовольствия. Но сказать Грязнову он ничего не успел, помешал телефонный звонок.

— Станислав Дмитриевич, в квартире у Трифонова сработала сигнализация, — раздался в трубке торопливый голос лейтенанта Иванченко из наружного наблюдения. — Мы туда!

— Что значит — сигнализация? Трифонов сидит дома! — крикнул в замолчавшую трубку Авдеев, тут же спохватился и, убрав телефон, скомандовал: — По коням. У Трифонова что-то происходит.

— А разве мы наружку не сняли? — сбегая вниз по лестнице, поинтересовался Денис Рюмин.

— Нет. Нам нужны ордена, они у Трифонова. Пока не сняли. — Отрывисто отвечал капитан, прыгая через две ступеньки.

Благо в это время в управлении почти никого из сотрудников не осталось, потому что была пятница, вечер, и рабочий день уже давно закончился.

Когда Авдеев с ребятами примчался на место, в квартире уже сидела команда из вневедомственной охраны и названивала родственникам Трифонова.

— Иванченко, докладывай, — отозвав лейтенанта в сторонку, приказал Авдеев.

— Прокололись, Станислав Дмитриевич, — глядя виновато в сторону, доложил лейтенант.

— В смысле?

— Когда мы примчались, Трифонова в квартире уже не было.

— То есть как?

— Да так. Я еще днем заметил, что как-то подозрительно тихо он ведет себя. Окна не открывает, занавески не раздвигает, за весь день к окну ни разу не подошел.

— Подходил, но еще утром, — поправил напарника Сергей Гольцев.

— Ну да. Еще до отъезда Мукаевой.

— Та-ак, — протянул грозно капитан. — Когда и как уехала Мукаева?

— Около двенадцати вышла из арки, дошла до своей машины и уехала. Это еще при Ромашкине с Прониным было.

— Сам Трифонов не показывался?

— Нет.

— Упустили, значит, — сухо констатировал капитан, и подчиненные от этого короткого замечания медленно, но глубоко втянули головы в плечи.

— Станислав Дмитриевич, мы же тут человека на лестнице прихватили! — спохватился Иванченко. — Мы наверх бежали, а он вниз по ступенькам скакал. Отбивался, еле скрутили, кто такой — не признается.

— Где он?

— К кухне. Вон, на табуреточке сидит.

Станислав Дмитриевич распахнул дверь, ведущую в кухню, и у Никиты Грязнова аж дух от счастья перехватило.

— Станислав Дмитриевич, это Крылов! — с трудом совладав с голосом, шепнул он на ухо капитану. — Брат Вероники, тот самый.

На кухне сидел, нервно сжимая ладони, высокий парень со светлыми жидкими волосами и длинным носом, очень похожий на Веронику Крылову. Только глаза у него были больше и не серые, как у сестры, а карие, и от этого лицо его было приятнее и выразительнее. Увидев капитана, он вскочил и, набрав в грудь побольше воздуху, сразу же кинулся в атаку.

— Вы здесь главный? Я требую, чтобы мне немедленно объяснили, на основании чего меня задержали? Я спокойно спускался по лестнице, вдруг эти двое на меня накинулись, скрутили, вон руки до сих пор не отошли, и поволокли в чужую квартиру! Я требую… — буквально захлебывался от избытка чувств Крылов.

— Да вы успокойтесь, господин Крылов, присядьте. Сейчас мы во всем разберемся.

Крылов, услышав свою фамилию, сразу же обмяк, утратил боевой задор и буквально плюхнулся обратно на стул.

— Вот и славно, вы Олегу Ильичу уже звонили?

Крылов от такого вопроса побледнел еще больше. Рюмин с Грязновым понятия не имели, кто такой Олег Ильич, но по всему выходило, что капитан в очередной раз необъяснимым образом обскакал их обоих. Хотя вроде как еще часа полтора назад понятия не имел ни о каком Евгении Крылове.

— Ну что же, Евгений Михайлович, расскажите мне: как вы оказались в этом подъезде? — Доброжелательно предложил капитан Авдеев, усаживаясь напротив задержанного.

— К знакомому заходил.

— К какому знакомому, в какой квартире он проживает? — Уточнил капитан.

— В этой.

— В этой?

— А как зовут вашего знакомого?

— Кирилл Трифонов, — без запинки ответил Крылов.

Рюмин с Грязновым едва сдерживали эмоции от обилия комментариев.

— Вы заранее договаривались с ним о встрече?

— Нет, — резко и коротко отвечал Крылов.

— Скажите, а как давно вы знакомы с Трифоновым?

— Ну, не помню. Какое-то время.

— Какое, вспомните, пожалуйста. А заодно вспомните, где именно вы с ним познакомились?

— Не знаю, в какой-то компании, — дергая плечами, сжимая руки и то и дело поглядывая на часы, рассказывал Крылов.

— Вы кого-то ждете? — Простодушно поинтересовался Станислав Дмитриевич.

— А? Нет.

— Уверены? — Капитан задумчиво посмотрел на Крылова и другим, бодрым голосом предложил: — Что ж. У меня к вам есть предложение, Евгений Михайлович. Давайте я сам расскажу все, как было, а вы меня поправите, если я ошибусь. — Прибытие ушлого адвоката Олега Шишмарева, которого определенно успел вызвать Крылов, не сулило сыщикам легкой жизни, а потому стоило поторопиться.

— Вы никогда не были знакомы с Кириллом Трифоновым, — начал рассказ капитан Авдеев. — И даже ничего не знали о его существовании, пока ваша сестра Вероника Крылова не сообщила вам, что именно у Трифонова в данный момент находятся принадлежавшие покойному Кротову старинные ордена стоимостью миллион долларов. И вы не устояли. Миллион долларов! Ради них стоит рискнуть, а потом можно хоть на Багамы, хоть на Майорку, — пристально наблюдая за Крыловым, рассказывал капитан. — Вероника раздобыла для вас адрес, и вы прибыли на Итальянскую улицу в надежде подкараулить подходящий момент для проникновения в квартиру. Провели здесь половину дня, наблюдая за квартирой, очевидно, видели, как хозяин ушел, долго сомневались, набирались храбрости и, наконец, решились ее навестить. Но тут сработала сигнализация и помешала вам нарушить закон.

Судя по бледности лица горемычного Крылова, капитан был абсолютно прав в своих предположениях.

— С дверью вы надеялись справиться без проблем, потому как вашим соседом по камере был весьма талантливый молодой домушник Валерий Дудкин, по кличке Дудка. Но наличие сигнализации уберегло вас от нарушения закона, хотя уверен, что на замках квартиры мы обнаружим следы ваших усилий. — Крылов в ответ на предположения капитана только потел и покрывался нервными пятнами. — Но знаете, Евгений Михайлович, меня мало интересует ваше сегодняшнее приключение. Меня интересует убийство Виталия Кротова. И пожалуйста, не надо мне рассказывать, что вы не знаете, кто это.

— Знаю. Вероничкин хахаль, а про убийство ничего не знаю! — несколько истерично выкрикнул Крылов.

— Сомневаюсь. Хотя убивать его вы, возможно, и не планировали. Просто отобрать награбленное хотели, — легким, меланхоличным тоном говорил капитан. — В полицию он бы не побежал. Другое дело, что Кротов парень крупный, как вы с ним справиться собирались? Ведь не драться же? И не убивать? Или все же сразу решили убить?

— Да не убивал я никого! Не убивал! — В очередной раз нервно вскинулся Крылов.

— А что делали? — вкрадчиво спросил капитан.

— Ничего не делал. Не был я там, — буркнул, глядя в пол, Крылов.

— Странно, а вот эксперты обнаружили в квартире ваши пальчики, — пошел на явный обман капитан. Не успели они еще сравнить пальчики Крылова с обнаруженными в квартире отпечатками.

— Может, я их раньше там оставил, — повелся на уловку капитана парень.

— Да нет. Не раньше, — на этот раз вполне уверенно проговорил капитан. — Вот что я думаю, Крылов. В квартире вы в то утро были и кое-что из вещей Кротова прибрали, а вот убивать не убивали. Я прав?

Всем присутствующим была видна нелегкая внутренняя борьба, которая шла в душе несчастного Крылова. Победила совесть. Точнее, жажда облегчить душу.

— Ну был я там, был. Хотел напоить этого дурака, мы уж с сеструхой все продумали, она таблетки какие-то нашла, нахрюкался бы и уснул, а я бы спокойно все обшарил.

— А какой в этом смысл был, если драгоценностей у Кротова уже не было? — влез не к месту Никита Грязнов, за что тут же получил от капитана испепеляющий взгляд.

— Откуда я знал, что его раньше обчистят? — шмыгнул носом Крылов.

— Объясните нормально, — строго велел капитан.

— Когда я пришел, дверь в квартиру была просто прикрыта, я подумал, он уходить собрался или наоборот, заглянул, окрикнул, тишина, думаю: а что, если захлопнуть сейчас за собой дверь и быстренько по квартире пробежаться? Может, думаю, он у соседей задержался или еще куда выскочил, а дверь захлопнуть забыл. То, что там все перевернуто, я увидел, только когда в квартиру вошел, ну, думаю, все, опередили, вошел в комнату, а там Виталька лежит, мертвый уже. Я потрогал.

— И что же вы полицию не вызвали?

— Во-первых, испугался, а во-вторых, там, среди шмотья, несколько колец валялось, крестики старинные, денег тысяч пятнадцать. Ну, я все это прихватил и деру. Дверь за собой захлопнул, — с тоской проговорил Крылов. — Дурак я жадный! А все сеструха. «У Кротова денег как грязи, он жмот, ничего не тратит, а зарабатывает миллионы! Давай его обчистим, он в полицию не побежит. Деньги на дороге, можно сказать, валяются!»

Никита аж в лице переменился.

— Сестра вам говорила, что у Кротова много денег?

— Ну! Сказала, что он из последней поездки какие-то жутко ценные побрякушки привез и вроде как часть уже толкнуть успел, и пока деньги в банк не отнес, надо бы поторопиться. А что сам не продал, мы и без него найдем, кому толкнуть, — с горькой досадой рассказывал Крылов. — Дура жадная, уж сколько раз из-за нее в неприятности попадал. И в прошлый раз тоже… Сволочь! Сама всегда чистенькая, только я в дерьме!

— Значит, Вероника сказала вам, что Кротов уже получил деньги и часть вещей тоже у него? — уточнил капитан. — Откуда у нее такие сведения?

— От Кротова. Он ей сам наболтал. Она накануне вечером у него была, они выпили, потом, ясное дело, в койку и вытрясла все, что, почем и так далее. Она в койке кого хочешь разговорит, вот он и разболтал ей все.

— Ясно.

— Значит, дверь в квартиру была открыта. А как вы в подъезд попали?

— Мужик какой-то навстречу выходил. Он вышел, я вошел.

— Что за мужик?

— Не знаю. Старый уже вроде. Еле ковылял. Да я его не разглядывал. Он вышел, я вошел, и все.

— Ну, хорошо. Больше вы в подъезде никого не видели?

— Нет. Больше никого.

— Во сколько это было?

— Около одиннадцати, в начале двенадцатого. Вероничка меня все торопила. Боялась, что Виталька по делам уедет.

— А что же она сама его не ограбила, пока он спал? — задал резонный вопрос капитан.

— Она мараться не любит, дураков вроде меня все время ищет. Знала, что я на мели, что мне бабки нужны, и пилила каждый день. «Дело пустяковое, никакого риска, а я тебе алиби создам», — передразнил сестру Крылов. — Она умеет до селезенки доковыряться.

— Значит, так. Вы, Крылов, едете с нами, — распорядился капитан. — Грязнов, вы поедете за Вероникой Крыловой и привезете ее к нам. Рюмин…

Капитана прервал появившийся на пороге кухни бородатый толстячок в дорогом костюме.

— Мой клиент никуда не поедет, пока я не получу полное представление о том, что здесь происходит, — отдуваясь, заявил он. — Стас?

— Олег Ильич, они меня арестовать хотят! А я вообще ничего не сделал! — Тут же вцепился в спасительную руку адвоката Крылов.

— Здравствуйте, Олег Ильич, — сдерживая довольную улыбку, проговорил капитан Авдеев. — Сожалею, но ваш подзащитный должен поехать с нами. Он только что сознался в ограблении господина Кротова и попытке проникновения в квартиру господина Трифонова.

— Никуда не проникал и никого не грабил. Они все выдумали! — Принялся подло отпираться от собственных признаний Крылов.

Олег Ильич только тяжело вздохнул.

— Ладно, прокатимся, — решил он, глядя в глаза своему университетскому приятелю. — Но ты, Стас, меня знаешь…

— Знаю, знаю. Поехали, — улыбнулся Авдеев. — А ты, Рюмин, принимайся за поиски Трифонова. И начать советую с Анастасии Мукаевой.

Март 1943 г. Госпиталь

— Павлуха? Павел? Лушников? — раздался над Павлом чей-то незнакомый хрипловатый голос с веселыми недоверчивыми нотками.

Павел, нахмурившись с интересом, повернул голову на подушке. Перед ним стоял незнакомый мужик в больничной пижаме, с седовато-русыми коротко стриженными волосами, крупным носом и рыжеватыми густыми усами, с рукой на перевязи и насмешливо радостным взглядом блеклых серо-голубых глаз.

— Не узнаешь, что ли? Старых приятелей не узнаешь! — обходя койку, говорил незнакомец. — Эх ты, а еще дружком был.

— Я… Не-ет, я… — Чем дольше Павел вглядывался в лицо стоящего перед ним солдата, тем больше себе не верил.

— Да я это, я. Иван Скороходов, — весело рассмеялся тот. — Что, небось схоронил давно?

— Ванька! — Павел приподнялся на подушке, протягивая руку старому дружку. — Да как же, где ж ты все эти годы?

Иван наклонился и от души обнял Павла, да так, что у того хребет затрещал.

— Где ж ты пропадал-то все эти годы? — с трудом выбравшись из медвежьих объятий, спросил Павел. — Я ведь думал, расстреляли тебя тогда, в восемнадцатом, не одни, так другие. Ни слуху ни духу о тебе не было, я справлялся.

— Ты, брат, ходить-то можешь? — оглянувшись по сторонам, спросил Иван.

— Далеко не убегу, но вставать разрешили, — неуверенно ответил Павел. — До уборной дохожу.

— Вон до той лавочки у забора добредешь? — кивнул за окно Иван на стоящую возле забора на самом солнышке деревянную скамейку.

— Попробую, — осторожно вылезая из кровати, пообещал Павел. — Халат вот только накину.

Они сидели, прислонившись к нагретым солнцем доскам забора, курили самокрутки, ежились на свежем мартовском ветерке и не спешили начинать разговор. Обоим им вспоминались далекие годы их молодости. Революция, Временное правительство, митинги, демонстрации, стачки, большевики, красные транспаранты, снова митинги, декреты, патрули, аресты, погромы, анархисты, снова митинги, белые и снова большевики…

— Да уж, — вздохнув, тихо проговорил Иван, — такую мы с тобой мясорубку пережили. Детям рассказать — не поверят. Точнее, поверят, но не поймут. Я своим всего не рассказываю.

Он невесело усмехнулся.

— Так как ты тогда вывернулся и куда пропал? — повернулся к нему Павел.

— Никуда я не пропал. Как большевики меня в тюрьму засадили, так я там белочехов и дождался. А когда они пришли, стали заключенных проверять, а у меня в бумагах написано, мол, враг трудового народа. Меня, понятно, на свободу. Про то, что царя караулил, я им рассказывать не стал на всякий случай. Они, знаешь ли, Романовых тоже не особо жаловали, но мало ли что? Вышел я, прошелся по улицам, посмотрел, послушал и понял. Драпать мне с Урала надо. Не дай бог донесет кто, чем я тут занимался до ареста, может, белые повесят за то, что Советам служил, может, большевики, за то, что царским дочкам пироги таскал, — тихо, почти в самое Павлухино ухо рассказывал Скороходов, зорко посматривая по сторонам. — Ну и двинул я, значит, на вокзал, сел в первый попавшийся поезд и деру. И добрался я аж до самого Петрограда.

— Да ну?

— Точно тебе говорю, — усмехнулся Павел. — Как добирался, рассказывать не буду, можно целую книгу писать. Однако же добрался. Выхожу на вокзальную площадь, ну, думаю, прибыл, а дальше-то что? Денег ни копейки, жрать хочется, спать негде, город большой, это сразу видно, куда деваться?

— Ну? — Павел слушал Ванькин рассказ как завороженный. Сам он дальше деревни в пяти верстах от Екатеринбурга, Свердловска по-новому, и не был никогда, если фронта не считать. — А как Ленинград, что ты там видел-то?

— Подожди, я по порядку, — солидно притормозил его Иван. — Ну вот. Выхожу из вокзала, площадь большая, дома высокие, каменные, царь посреди площади стоит на коне, народ суетится, автомобили ездят, страшновато, не знаешь, к кому и обратиться. Матросы с красными повязками патрулями ходят. Куда, думаю, податься? И тут вдруг как в голову шибанет: в Совет народных депутатов. Куда ж еще мне, рабочему человеку, за помощью идти? Только где ж его искать? Отошел я от вокзала, вижу — улица, точнее, проспект, длиннющий, широкий, прямой, вот как по линейке, и конца ему не видно, в дымке теряется, а из дымки золотой шпиль просвечивает, как игла в небо воткнулась.

У Павла от таких удивительных чудес и, честно признаться, зависти даже рот раскрылся.

— Что ж это, говорю, за улица такая? А рядом со мной солдатик сидит на мостовой, калека безногий, это, говорит, Невский проспект, деревенщина ты этакая. Главная улица империи. Разговорились с ним, он сам местный, куда, говорит, тебя занесло, дурачину? У нас тут голодуха, жрать нечего, все бегут, кто куда может, а тебя в Питер принесло. Я, конечно, слыхал, пока ехал, что хлеба в Петрограде нет, голод, да как-то глупо не думал о том, что мне самому, значит, есть нечего будет, мне тогда главное было подальше от дому сбежать. В общем, деваться-то все одно некуда, прибыл уже, и показал мне тот солдатик улицу, по которой ровнехонько к Петросовету выйти можно, тоже длинная, широкая, Суворовский проспект называлась, сейчас-то переименовали в Советский. Широкий тоже, прямой. Я тебе вообще скажу, Ленинград это тебе не абы что, столица бывшая, там, брат, такие дома красивые, как дворцы, улицы прямые, широкие, Эрмитаж, дворец то есть царский. Я туда на экскурсию ходил, и даже не раз. Иду по залам, а сам Ипатьевский дом вспоминаю и все думаю: как это им после таких хором — все в золоте, в малахите, потолки высоченные, как в храме, красотища — в такой вот домишко, да еще и с решетками на окнах? А знаешь еще что? — совсем уж перешел на шепот Иван, — в Петергофе, это пригород такой Ленинграда, там дворцы царские, дачи всяких вельмож и все такое прочее, есть дача Николая Романова и его семьи, небольшой такой дом на пригорке с видом на море, парк кругом, красота, так вот на втором этаже этой дачи до войны был дом отдыха для Петросовета, и меня один раз года за четыре до войны наградили путевкой в этот самый дом отдыха. Веришь, нет, я всю ночь проплакал как дурак, хорошо, соседи по комнате храпели, так что рамы дрожали, никто моего позора не видел. Всю ночь княжон вспоминал, Марию Николаевну, все чудилось мне, что тени их по комнатам блуждают и вздыхают тяжко так, жалобно. Мол, за что нас горемычных, что худого мы людям сделали?

Павел от таких рассказов только головой качал и глаза таращил, а потом вдруг приуныл и тоже вздохнул, протяжно и жалостно.

— Да ты после войны приезжай ко мне, — встряхнулся Иван. — С семьей приезжай. У меня комната большая, хорошая на улице Петра Лаврова, недалеко от Смольного. Перед войной мы с женой должны были квартиру получить, да не успели. Так что приезжай. Эрмитаж тебе покажу, и вообще.

— Спасибо. Дожить бы еще до после войны, — как-то неохотно ответил Павел. — А что же с тобой тогда-то в восемнадцатом было?

— А, тогда-то? Ну, дошел я до Смольного, топал будь здоров, а что делать, денег на конку или, того лучше, на извозчика нет, хочешь, иди, не хочешь, сиди. Дошел, короче. Спрашивают меня на входе, вы откуда, мол, товарищ? Я как есть говорю, из Екатеринбурга. С Урала? С Урала. Ну и потащили меня куда-то. Но вижу, вроде не ругаются. Притащили в какой-то кабинет, вот, мол, товарищ с Урала. Кабинет большой, начальник там сидит в гимнастерке, лысоватый, чернявый, с усами. Я шапку снял, да вот, говорю, Иван Скороходов, рабочий со Злоказовской мануфактуры, из Екатеринбурга. Встретили как родного. Что у вас там товарищ, как? Чаем напоили, на ночлег определили под лестницей на каком-то диване, назавтра какое-то поручение дали, в общем, сам сообразить не успел, как уже при продовольственном отделе оказался приписан. Сперва в кабинете, а то иногда и под лестницей спал, потом комнату выделили. Поначалу трудно было, голод, дров нет, да еще белые наступают на город, Юденич. Ну, думаю, сбежал на свою голову из дому, дурачина, думал тихо отсидеться, а тут такое, еще и пропадешь ни за грош. Да ничего, отбились, выжили как-то. В двадцатом в партию вступил. Я к тому времени уже заместителем начальника отдела в Петросовете работал.

В двадцать втором уже полегче стало. А в двадцать третьем я со своей женой познакомился. Она у меня, знаешь, ученая. Когда познакомились, совсем девчонкой была. Учиться в Ленинград приехала, на артистку. Я с ней около вокзала и познакомился. Как раз из командировки возвращался. Смотрю, стоит на площади, как я когда-то, куда идти, не знает, город большой, страшный, в руке котомочка, глазищи испуганные и губки дрожат. В общем, познакомились. Проводил до института. В артистки ее, правда, не взяли, пошла на инженера учиться. Потом на заводе работала, потом в аспирантуру поступила, — с особой гордостью проговорил Иван. — Сейчас доцент, преподает в институте. Двое детишек у нас.

— А как же они в Ленинграде-то, там же блокада была, неужто выжили? — поинтересовался Павел, которому такая интересная, успешная Ванькина жизнь показалась какой-то уж слишком счастливой и гладкой.

— Живы. Я их в первые же дни войны в эвакуацию отправил. К матери ее, в Пермь. Я, брат Павлуха, хорошо помню девятнадцатый и двадцатый, каково это в войну в городе выживать, да еще и граница рядом. Нет. Отправил их от греха.

— А сам на фронт?

— Политруком. Но не сразу. Сперва я руководил эвакуацией из Ленинграда учебных заведений, и когда кольцо блокады сомкнулось, как раз сопровождал эшелон в Удмуртию. Обратно мне хода не было, да и зачем? Явился в военкомат, там сперва поработал, затем подучили маленько, и тогда уж на фронт.

— Как у тебя все сладко да гладко, — не сдержавшись, заметил Павел.

— Да ты никак завидуешь? — С прищуром взглянул на него Иван. — Да нет, Паш, гладко это только так, на словах. Не привык я плакаться. Понимаешь? Нельзя мне, по должности не положено. Вот воюю я с конца сорок первого. Что ты думаешь, это я первый раз в госпитале валяюсь? Нет, брат. — Иван достал из кармана халата бумажку, табак и не спеша скрутил папиросу. — В начале сорок второго ранение в живот, в конце сорок второго в грудь, бойцов в атаку поднимал, первого и скосило, сейчас вот осколочные, счастье, что по конечностям прошлось. А что касается жизни моей в Ленинграде, так вот в девятнадцатом в городе всех лошадей съели. Хлеба месяцами не было. Селедке гнилой были рады. Дров совсем не было, попробуй-ка перезимуй. Ты-то небось у тещи за печкой отсиделся с калачом за щекой? — спросил едко Иван.

— Откуда ты про тещу знаешь? — Подпрыгнул на лавочке Павел.

— Да вот знаю, — криво усмехнулся Иван. — Лет десять назад повстречал я в Ленинграде Михаила Зотова, не помнишь?

— Мишку, что ли, Зотова?

— Его родимого, его. С делегацией рабочих приезжал на экскурсию, как передовик, рассказывал о тебе.

— А что же он ко мне потом не зашел, привет от тебя не передал? — огорчился Павел.

— Думаю, побоялся. Ты же тогда в тюрьме трудился, в начальники выбился. А это такое место, которое каждый нормальный человек седьмой дорогой обходит, — пожал плечами Иван.

— Вот глупость! Домой бы зашел, — не сдавался Павел.

— А вот это уже не ко мне, — развел руками Иван. — Так что, Паш, не завидуй. Жизнь ты прожил сытую, спокойную, глядишь, и еще проживешь. Ты лучше расскажи, как в госпитале оказался.

— Слушай, а ведь ты, пожалуй, еще и не поверишь, — усмехнулся, в свою очередь, Павел.

— А ты все ж расскажи.

— Ну ты подумай, как жизнь людей сводит. Васька Курносов, говоришь? — дослушав рассказ, покачал головой Иван. — Тогда в спину стрелял, убить хотел, а сейчас из окружения вынес. Да, Васька всегда был парень горячий, сперва по сопатке даст, потом разберется. И на почве борьбы с классовыми врагами у него пунктик был. Боролся он с ними до безжалостности. А вообще он мужик хоть и вспыльчивый, но надежный, ни подлостей от него, ни интриг каких я никогда не ждал. А это немало. Наверное, и арестовали за то, что слишком много выступал, наверняка кому-нибудь на больную мозоль наступил, я эти дела помню. — Иван затянулся, выпустил сизую струйку и искоса взглянул на Павла. — А что за медальон он у тебя украл, как-то я не понял, жена, что ли, подарила или от родителей остался на память?

Павел покраснел. Эх, проболтался, дурак, помалкивать надо было! Почему надо было помалкивать, он и сам толком не понимал, но уверенность такую имел.

— Да вроде того, — промямлил он, а потом, сам стыдясь своего вранья, ответил по-честному: — Княжна мне его подарила, со своим портретом. Почти перед самой казнью сунула в руку потихоньку, когда в саду гуляла. На память, мол. Тогда уже Юровский здорово за всеми следил. В доме своих людей поставил, дисциплину навел, Никулин тот и вовсе всегда в комендантском кабинете ночевал. Не вздохнешь, не охнешь. Я его спрятал, медальон, думал, не видит никто, ан нет. Курносов углядел-таки. И когда в ту ночь за мной гнался, с груди снял, падла, не поленился, хоть и честный пролетарий, — зло проговорил Павел. — Себе прибрал, не стал большевикам сдавать добро.

— Дела, брат, — как-то растерянно протянул Иван. — Сама, значит, подарила, со своей фотографией? На память… Я, значит, с пирогом в тюрьму…

— Вань, я так думаю, пирог тут ни при чем, я за нее перед Курносовым заступился. Когда они измывались над ней, в уборную одну не пускали, и вообще, — торопливо напомнил Павел.

— Да, да. Помню.

— Иван Сидорович? Иван Сидорович, ну что же вы? Я вас по всему госпиталю ищу, вам же сегодня повязку снимать, а вы тут сидите, дымите, — спешила к ним, меленько перебирая ножками, пухленькая медсестра Даша. — Лушин, и вы здесь? Только вам вставать разрешили, вы уж и рады. Простудиться решили? Ну-ка быстро в палату. А вы, Иван Сидорович, идемте. Вас врач ждет, — подхватывая Скороходова под руку, стрекотала Даша.

— Ну, бывай, Павел, пошел в перевязочную. Увидимся еще, — махнул он Павлу на прощание рукой.

Но больше они не свиделись. Павлу на следующий день стало хуже, простудился он все же на свежем весеннем ветерке, к вечеру поднялся жар. А когда очухался, Ивана Скороходова в госпитале уже не было.

20 июня 2017 г. Санкт-Петербург

Сбежал! Сбежал от нее! Настя не могла в это поверить. Как он мог! Она, как последняя дурочка, носилась по городу, искала для них квартиру! Нашла, заплатила, между прочим! Из своих собственных денег. А его нет!

Настя чуть не плакала, сидя в машине. Она битый час пыталась дозвониться до Кирилла, потом махнула рукой и поехала в «Галерею». Они договорились, что он будет ждать ее в торговом комплексе, там много народа. Там его никто искать не станет. И вот теперь Настя, как какая-то сопливая дуреха, мечется по комплексу, не переставая названивать Кириллу. Как она опустилась! Да провались он, этот урод неблагодарный! Вот она возьмет сейчас и поедет домой, а он пусть делает что хочет! — глотая слезы, шептала себе под нос Настя. А что, если его арестовали? А вдруг он в этой проклятой «Галерее» с кем-то из ментов столкнулся? Ведь должны же они где-то шмотки себе покупать? А вдруг кто-то из этих сопляков с девицей встретиться договорился в торговом комплексе, а тут нате вам — Кирилл собственной персоной?

Настины мысли потекли в совсем ином направлении. Елки, как же выяснить, что с Кириллом? Телефон у него наверняка отобрали, иначе он бы скинул ей сообщение или позвонил. Рвануть сейчас в полицию? А куда именно? Есть у них общая справочная об арестованных? Дед! Надо заставить его выяснить, что с Кириллом! Нет. Он старый, это будет долго, да он и сам уже не знает, как это делать. Лучше нанять адвоката. Самого лучшего, самого дорогого. Денег занять у родителей.

Пока Настя, утерев слезы, решала, как ей выручить любимого, зазвонил мобильник.

— Да? — несчастным голосом произнесла Настя.

— Настюш, это я.

— Кирюшка! Тебя выпустили? — не помня себя от счастья, воскликнула Настя.

— Откуда? — Этот короткий вопрос привел ее в чувство и в боевое настроение.

Прежде чем ответить любимому, Насте пришлось глубоко вдохнуть, медленно выдохнуть и напомнить себе, что месть — это блюдо, которое лучше подавать холодным.

— Кирилл, а где ты был? — спросила она ласковым, чуть ноющим голосом.

— Да я к одним людям заезжал по делу, а потом перекусить зашел и в Центральный архив заехал. Ты все равно была занята, а мне надо было с людьми переговорить и уточнить кое-что. Ты извини, что я так долго на звонки не отвечал. Я звук отключил, чтобы никто не беспокоил, а потом забыл включить, а потом в архиве сидел, так там его вообще включать нельзя.

— А сообщение послать ты не догадался? — по-прежнему ласково спросила Настя.

— Извини, заработался.

— Ну ничего. Я нам квартиру нашла, можем прямо сейчас ехать. Я тебя сейчас заберу.

— Насть, прости, заработался! Ты же знаешь: я, когда увлекусь, обо всем забываю, — продолжал оправдываться Кирилл, чувствуя, что постепенно теряет терпение.

Они уже были в своей новой квартире, и самая бурная стадия скандала закончилась, перейдя в стадию более выдержанную, но оттого и более затяжную.

— Насть? — вяло, по необходимости тянул свою роль Кирилл.

Этот спектакль ему давно наскучил, но он чувствовал себя виноватым, а потому исправно вел свою партию, хоть и без огонька, но согласно сценарию.

— Ты увлекся? Да? А ты не подумал, что пока ты увлеченно трендел с каким-то ученым козлом, я места себе не находила?

— Прости, я неблагодарная скотина, я виноват. Я… — Кирилл сверлил взглядом потолок, подбирая подходящее случаю выражение. Ничего не придумал и предложил: — Настюш, хочешь, поедем куда-нибудь поужинаем? А? Или в клуб?

— Ты совсем больной? Тебя по городу ищут! — вскинулась Настя.

— Да никто меня не ищет! Кому я нужен? К тому же квартиру мне покидать не возбраняется. Так что никакой трагедии не будет, если меня кто-то и заметит, — устало протянул Кирилл. Он не любил скандалы, очень быстро от них уставал и не привык быть виноватым. Обычно номера выкидывала Настя, а он ее великодушно прощал. — И вообще, зря мы все это затеяли. Все это ерунда и глупость, — потирая лоб, проговорил Кирилл. — Кроме неприятностей, ничего из этого побега не выйдет.

— То есть как не выйдет? — Тут же встрепенулась Настя, переключаясь с собственных капризов на Кирилла с его переживаниями.

— А так — не выйдет. Мы с тобой не сыщики и даже, с чего начать, не знаем.

— Подожди, — нахмурилась Настя. — Ты чем сегодня целый день, говоришь, занимался?

— Встречался с родственниками мужика, в чьей могиле медальон нашли, — нехотя проговорил Кирилл.

— А зачем?

— Настя, я тебе уже говорил: хотел изучить историю этой вещи. Проследить, так сказать, ее исторический путь, — закатывая глаза, пояснил Кирилл.

— А ты им сообщил, откуда у тебя медальон, точнее, откуда ты про него узнал и где он сейчас? И почему он тебя интересует?

— Нет, конечно, я же не сумасшедший — так подставляться, чтобы меня еще в расхищении могил обвинили. Наврал с три короба, и все.

— Так вот. Ты сегодня занимался расследованием! — торжествующе проговорила Настя. — Только искал ты не убийцу, а бывшего хозяина медальона. А в остальном — разницы никакой. И выкручивался ты, и врал. И все у тебя отлично получалось.

Кирилл всерьез задумался. Пожалуй, Настя была права. Конечно, сам он свои изыскания до сих пор с работой детектива не сравнивал, но что-то родственное в этом было.

Настя, увидев, что лицо Кирилла просветлело, улыбнулась и весело и коротко поцеловала его.

— Ну вот. А теперь поехали поужинаем. А то я жуть как проголодалась.

Звонок от родителей застал Кирилла с Настей в дверях.

— Кирочка, ты где? — Звучал в трубке взволнованный мамин голос. — Нам только что звонили из вневедомственной охраны! В твоей квартире сработала сигнализация, ее пытались вскрыть! Они не могут до тебя дозвониться!

Кирилл действительно заблокировал все телефонные номера, кроме номера родителей и Насти. Так ему было спокойнее.

— Мам, я уехал по делам ненадолго. Попроси, пожалуйста, папу разобраться с охраной. Я вам попозже позвоню.

— Мою квартиру вскрыли, — оборачиваясь к Насте, сообщил Кирилл.

— Вот видишь! Не зря мы сбежали! Тот, кто убил Кротова, теперь охотится за тобой! Ему нужны ордена! Он, наверное, не знает, что их у тебя нет, что полиция их тоже искала! — торжествующе воскликнула Настя.

— Они у меня, — после секундного раздумья проговорил Кирилл. — Только я их спрятал. Знал, что полиция придет с обыском.

— Да ты что? Вот молодец! — обрадовалась Настя. — Да ты просто гений, так спрятать, что полиция не нашла! Кирюшка, я тобой горжусь, — заявила она совершенно серьезно. — Я всегда знала, что ты у меня крутой! Только выглядишь как ботаник. — И она одарила его страстным поцелуем.

— Крутой, — усмехнулся самодовольно Кирилл. Все-таки мужчина всегда остается мужчиной, а лесть, как известно, Ахиллесова пята даже самых крутых и умных мужчин еще со времен глубокой древности.

— Слушай, а сколько эти побрякушки стоят, что из-за них сперва приятеля твоего убили, а теперь за тобой охотятся? — с интересом спросила Настя.

— Дорого.

— Дорого. Сколько — дорого? Триста тысяч? Пятьсот? Сколько?

— Ну, в основном так и есть, но один орден может миллионов на тридцать потянуть, а может, и больше, — неохотно ответил Кирилл: он понимал, какое впечатление произведет на Настю такая информация.

— Сколько? — охрипла от восторга Настя, но тут же спохватилась: — А ты их надежно спрятал? Их никто не сопрет?

— Надежно, — усмехнулся Кирилл.

— В банковскую ячейку? В хранилище?

— Почти.

Кирилла разговор начал порядком напрягать. Честно говоря, он не собирался оставлять себе ордена и давно бы отдал их родственникам Виталия, но из-за полиции с их дикими подозрениями вынужден был временно отложить возвращение ценностей.

— Кирилл, почему ты нормально не ответишь? Ты что, мне не доверяешь? — с обидой в голосе проговорила Настя, сверля его укоризненным взглядом.

— Не хочу обременять тебя лишними проблемами. Если вдруг тебя примется расспрашивать полиция, тебе не придется врать, — схитрил Кирилл.

— Я виртуозно вру! — возразила ему Настя. — А ты мне просто не доверяешь! Я ради тебя из дома сбежала! Квартиру сняла, сегодня, когда ты на звонки не отвечал, адвоката собиралась нанять самого дорогого, чтобы тебя из тюрьмы вытащить! — с надрывом в голосе восклицала она. — А ты мне просто не доверяешь! Спасибо! Заслужила! — В Настиных глазах сверкнули слезы.

Кирилл прекрасно понимал, что в Насте сейчас бушуют двадцать процентов обиды, тридцать процентов любопытства и процентов пятьдесят, если не больше, здоровой жадности. Но все же не выдержал взгляда ее укоризненных заплаканных глаз, потому что вопреки здравому смыслу любил это капризное, эгоистичное, недалекое создание.

— Я завернул их в пакет, заклеил скотчем и отнес соседке, — признался Кирилл.

— Соседке? Тридцать миллионов? Ты с ума сошел? — Слезы у Насти мгновенно высохли.

— Не нервничай. Она не знает, что в пакете. И потом, она пожилой, порядочный человек, она туда не полезет.

— Ну знаешь! Ты даешь! — У Насти от возмущения слов не находилось.

— Настя, я не мог вынести их из дома. За мной следили. Пришлось выкручиваться, — пояснил Кирилл.

— Ладно, — совладав наконец со своими чувствами, проговорила она вновь. — Будем считать, что их не тиснут. В крайнем случае я эту пенсионерку под орех разделаю. А теперь давай думать, кто может охотиться за орденами?

— Тот, кто о них знает. Насть, я есть хочу. — Несерьезно подошел к делу Кирилл.

— Не отвлекайся. Сейчас пиццу закажу, идти в ресторан опасно, — решила Настя, в которой мысль о тридцати миллионах победила аппетит. — Кто мог знать об этих орденах? Думай!

— Компаньон, разумеется. Но, видимо, у него алиби, раз полиция его не арестовывает, потому что это наиболее очевидный подозреваемый.

— Ладно. Кто еще? Родители?

— Нет, — покачал головой Кирилл после некоторого размышления. — Взрослый мужчина, живущий своей жизнью, тем более отдельно от родителей, никогда не будет делиться с ними подробностями своей жизни. Во всяком случае, такими, как вскрытие чужих могил, — сморщил он брезгливо нос. — Нет. Родители отпадают.

— Тогда кто?

Кирилл внимательно взглянул на Настю.

— Его девушка? С ней он, вероятно, делился. Вообще, Кротов был не болтлив, так что друзьям-приятелям такие интимные подробности, как стоимость добычи, он точно не рассказывал. Остается девушка.

— Она у него была?

— Наверняка, — уверенно кивнул Кирилл.

— И как нам ее найти? — Настины короткие, дельные вопросы помогали ему мыслить быстро и четко. — Позвоним родителям твоего Кротова?

— Нет. Им я звонить не буду. У людей такое горе, а тут я со своими вопросами. Нет. — Кирилл пару минут помолчал, Настя терпеливо ждала. — Можно попробовать расспросить его школьного приятеля, Ильюху Гаврилова. Сколько помню, они неразлейвода были.

— Ты его телефон знаешь?

— Нет, но можно «ВКонтакте» пошарить. Через страницу Крота, — оживляясь и доставая из сумки ноутбук, проговорил Кирилл.

— О’кей. Ты ищешь Гаврилова, я заказываю пиццу, — одобрила план Настя.

— Нашел? — подсаживаясь обратно к Кириллу, спросила Настя.

— Да, и даже нашел девицу Кротова.

— Так быстро? — обрадовалась Настя.

— Да, вычислил по фоткам. У Гаврилова на странице выложен отчет с какого-то пикника, так вот она все время с Кротовым в обнимку. И так далее. Полазил по страницам, разыскал некую Веронику Крылову. Вот смотри.

— Фу. Страшненькая какая! — высокомерно заметила Настя.

— Не знаю. Девица как девица. Фигура хорошая. Но с твоей, конечно, не сравнить, — добавил он торопливо, перехватив Настин пристальный взгляд.

— Надеюсь. И что эта девица?

— Пока не знаю. Сейчас пороемся на ее странице, попытаемся разобраться, что за штучка. Но Гаврилову писать все равно придется. Надо же раздобыть ее телефон и адрес.

И снова их рассуждения прервал телефонный звонок.

— Кирилл, здравствуй, это папа. Кирилл, в твоей квартире задержали какого-то человека, сейчас он в полиции.

— А кто это? Как его зовут, тебе не сказали?

— Нет. Сказали, что будут разговаривать только с тобой.

— Спасибо, все понял. — Кирилл закончил разговор и повернулся к Насте.

— Что скажешь?

— Думаю, эта Вероника могла с Кротовым специально сойтись, а у самой еще один хахаль имеется. Дождалась, когда у Кротова большая добыча будет, и решила вместе с ним Кротова ограбить. Но просчиталась. Орденов у Кротова уже не было, тогда она вспомнила, что он тебе на оценку свое добро всегда возил, вот они за тебя и взялись.

— Похоже на то, — согласился Кирилл. — У этой Вероники еще брат имеется. Вот.

— Жалкий какой-то. Но со счетов списывать не будем, — заключила Настя, разглядывая долговязого носатого парня на фото.

— В таком случае будем ждать, когда Илья ответит. Сообщение я ему послал, — заключил Кирилл. — А где же наша пицца?

— О! Наверное, это они спешат сообщить, что курьер задерживается! — Раздраженно заметила Настя, услышав звонок своего мобильника. — Ой, деда, — взглянув на дисплей, обрадовалась Настя. — Привет, дедуль. Нормально. Квартиру сняли, чистенькую, симпатичную. Сейчас ужинать будем. А вы как? Деда, ну ничего и не глупость. А вот и нет! А сегодня вечером, между прочим, в квартиру Кирилла пытались залезть! И наверняка это был убийца Кротова. Да! — торжествующе рассказывала она. — Он охотится за драгоценностями. Вот интересно было бы узнать, кто это? — мечтательно проговорила Настя. — Слушай, деда, а ты не мог бы узнать во вневедомственной охране, кто пытался к Кириллу залезть. А? У тебя же корочка, ты же бывший милиционер. А? — Умасливала деда Настя. — Пожалуйста, что тебе стоит?! Хочешь, я тебе такси туда и обратно закажу и сама оплачу?.. Хорошо. Не я оплачу, а Кирилл. Какая разница? Важно, чтобы ты съездил. Кирилл, — прикрывая трубку ладошкой, позвала Настя, — где твоя охрана сидит?

— Дедулечка, пожалуйста, — узнав у Кирилла адрес, продолжила она свои уговоры. — Сказал, подумает, — убирая телефон, сообщила Настя. — И почему люди в старости становятся такими вредными?

21 июля 2017 г. Санкт-Петербург

— Олег, давай договариваться. Твой кадр рассказывает все как на духу, в том числе и о побеге из-под надзора гражданина Трифонова, а мы его отпускаем под подписку о невыезде? — склонившись над столом и глядя в глаза бывшему однокурснику, предложил Станислав Дмитриевич. — Ты меня знаешь, я факты не подтасовываю, мне убийца нужен. Барахло, которое твой клиент прихватил в квартире убитого, он вернет, а там видно будет.

— Ладно. Но только в расчете на твою порядочность, — буркнул Олег, сердито взглянув на часы, пятничный вечер он планировал провести совсем иначе.

Станислав Дмитриевич с пониманием кивнул. Он тоже надеялся выехать к своим на дачу не позднее восьми. «Ладно, зато пробок уже не будет», — утешил он себя, взглядывая вслед за Олегом на часы.

— Станислав Дмитриевич! Зачем вы это сделали? Он же теперь сбежит! Ясно же, что он убийца! — Горячился Денис Рюмин, едва дотерпевший, пока за Шишмаревым с Крыловым закроется дверь.

— Успокойся, Денис, — одернул его капитан. — Никого он не убивал, неужели ты не видишь? Ни силенок у него не хватило бы, ни выдержки. Он, можно сказать, несчастная жертва своей жадной деспотичной сестрицы. Крылов и в первый раз из-за нее сел. Мне Олег успел в двух словах рассказать, пока мы по лестнице поднимались.

— И вы поверили этому адвокатишке? — Вложил в слово «адвокатишко» все возможное презрение, на какое был способен, Денис.

— Ну, если бы речь шла лишь о мнении Шишмарева, я бы Крылова не отпустил. Но дело в том, что оно совпало с моим собственным. Кто бы ни убил Кротова, это точно не Крылов.

— Да почему? — вопрошающе потрясал руками Денис, и Никита Грязнов хоть и помалкивал разумно в сторонке, но явно был полностью согласен с коллегой.

— Потому что не обязательно было убивать Кротова, чтобы ограбить. Да они, как вы помните, и не собирались этого делать. Напоить — да. Отравить таблетками — да. Убивать — нет. По большому счету с этим могла бы справиться и Вероника, но она слишком осторожна. А вдруг Кротов все же пойдет в полицию? Или наймет каких-нибудь дружков, чтобы с ними поквитались? На этот случай ей и понадобился брат. Он — плохой, я — хорошая. Если что, все шишки на брата. Но убивать Кротова им было совершенно незачем.

Пришлось согласиться.

— А кто тогда? — упавшим голосом спросил Денис.

— Хороший вопрос, — одобрил капитан. — Не знаю пока.

— Да ладно темнить, Станислав Дмитриевич. Наверняка вы кого-то подозреваете и даже улики какие-то накопали, — не поверил ему Денис.

Капитан усмехнулся.

— Ваше мнение, Денис, очень лестно, но никаких улик у меня нет, так, предположения, кое-какие факты.

— Так я и знал! — хлопнул себя по ноге Денис. — Делитесь, господин капитан, а то нечестно получается. Мы вам все, а вы нам ничего.

— Я, собственно, и собирался, да попытка взлома квартиры Трифонова нас с вами отвлекла, — не стал упираться Станислав Дмитриевич. — Сегодня я беседовал с матерью покойного Кротова, она сообщила мне, что ее дочь с зятем, двумя детьми и больной свекровью живут в маленькой двухкомнатной квартире. С деньгами у них напряженно, надежды на ипотеку нет. Со смертью Кротова у них открываются радужные перспективы. Тот, как известно, копил на квартиру в центре. Накопления хранил в банке, где работает сестра, так что о размерах его накоплений родственники были хорошо информированы. И теперь, после получения родителями Кротова наследства, они первым делом купят дочери с зятем новую просторную квартиру.

— Интересно, — подпер щеку рукой Денис.

— Именно. Я успел выяснить, что в воскресенье утром господина Пичугина, это фамилия зятя Кротовых, дома не было. Он работал. Но на работе его в тот день не видели. Вопрос: где был утром в воскресенье Ярослав Пичугин?

— И где? — не выдержал Никита Грязнов.

— Пока не знаю, — с сожалением признался капитан.

— Значит, опять без выходных? — тяжело вздохнул Денис. — Но можно хоть в воскресенье-то отдохнуть?

Перед его мысленным взором сверкало озеро, жарился шашлык, смеялись стройные, загорелые девушки в открытых купальниках. На глаза Дениса навернулись скупые мужские слезы.

— Посмотрим, — сухо ответил капитан Авдеев. Он тоже кое-что увидел — огорченные лица детей, укоризненный взгляд жены, гамак под яблоней, плети вьюна, затянувшие веранду… — Посмотрим, — повторил он, и у Дениса с Никитой затеплилась надежда. — Если поймаем убийцу.

Надежда умерла.

— Вот что. Завтра я займусь Пичугиным, а вы двое поезжайте к Кротову. Возьмите с собой фото Пичугина, Трифонова и Крылова. Нам по-прежнему нужны свидетели. Обойдете все квартиры. Один снизу вверх, другой сверху вниз. Завтра как раз суббота. Значит, те, кто в прошлые выходные был в городе, скорее всего, и завтра будут дома. Далее, с половины одиннадцатого до половины двенадцатого вы должны будете опросить во дворе каждую мамашу с коляской, каждого пенсионера.

— Станислав Дмитриевич, да мы неделю назад всех опросили, и во дворе, и в подъезде, — недовольно проговорил Денис.

— Неделю назад мы проводили опрос в пять вечера. Если не в шесть. А мамы с маленькими детьми живут по режиму. Кормление, прогулка, сон. В пять-шесть их во дворе уже могло не быть. Ясно?

— Да.

— Заодно опросите детей, алкоголиков, окрестных бомжей. Ну и так далее. И еще, Рюмин, ты наведаешься к Веронике Крыловой, потряси барышню. Что ни говори, а она была девушкой Кротова, может, вспомнит что-нибудь важное. Пообещай, что мы ее как соучастницу вместе с братом потянем, если настоящего убийцу не найдем. Припугни, только тонко. Она штучка не простая, с ней нахрапом действовать не стоит.

Никита Грязнов во время этой короткой речи сидел весь красный и сердитый. Авдеев ни словом о нем не обмолвился, и тем не менее Никита за каждым его словом, обращенным к Денису, чувствовал укор. Не справился, проморгал, не оправдал.

— А вы, Никита, займетесь розысками Гоголя. Этот тип нам очень пригодится, — обратился к нему Авдеев.

И Никита тут же воспрянул. А ведь были и у него удачи. Например, Гоголь.

Подбодрив таким образом подчиненных и зарядив их энергией и оптимизмом, капитан отпустил обоих восвояси.

В субботу утром Станислав Дмитриевич ехал в город в скверном настроении. Единственное, что его радовало, — пустое шоссе. В город солнечным субботним утром никто не спешил. Вчера он приехал на дачу поздно, дети уже спали, а сегодня утром, едва позавтракали, он снова собрался уезжать. Артем откровенно разревелся, вслед за ним захлюпала носом Милана. У Станислава Дмитриевича сердце разрывалось. Он взял обоих на руки и долго уговаривал, чмокая в мокрые от слез щеки и обещая сегодня вернуться пораньше. А еще обещал мыльные пузыри, мороженое, новые водяные пистолеты, но дети категорически отказывались брать взятки. Они требовали папу, и все тут. Еле-еле уговорили с женой их не реветь. Лене пришлось немедленно собраться и ехать с ними на озеро.

Станислав Дмитриевич и сам бы с радостью поехал с ними на озеро, да расследование, будь оно неладно! А с другой стороны, сколько можно? Он тоже человек. У него семья. Да и ребята заслуживают законные выходные. Они молодые, им развлекаться надо, личную жизнь устраивать, злился на себя капитан Авдеев. Все. Вот сейчас переговорит с Пичугиным и обратно на дачу, остальное до понедельника подождет. К тому же дилерский автосалон находится прямо на въезде в город. Заскочит на полчасика и на дачу. Семейство даже не заметит, что он уезжал.

Для начала Станислав Дмитриевич побродил по салону, посмотрел машины, присмотрелся к работающим в зале молодым людям, высмотрел Пичугина. Холеный мужик в модном пиджаке и зауженных по-молодежному брюках. Довольно смазливый, с хорошей фигурой. Создавалось впечатление, что господин Пичугин себя холит и лелеет, не пренебрегает фитнесом, использует дорогой парфюм. Его жена вчера произвела на Станислава Дмитриевича гораздо более удручающее впечатление. Усталая, замотанная женщина, нервная, с погасшими глазами. А с другой стороны, чего и ждать. Работа, магазины, больная свекровь, которой надо подать, за которой надо убрать, вынести, ее надо помыть, а тут еще дети школьники, и тесная квартира, и ни секунды покоя. Жаль ее. Но удивляло капитана не это, а то, что супруг Светланы Пичугиной выглядит отнюдь не измученным семейными заботами, а весьма цветущим.

— Добрый день, — услышал Станислав Дмитриевич любезный бархатный баритон и, обернувшись, ожидаемо увидел стоящего у него за спиной Ярослава Пичугина. — Вас заинтересовала эта модель? Давайте я вам все расскажу. По сравнению с предыдущей моделью у нее появилось несколько весьма интересных опций…

Станислав Дмитриевич послушал несколько минут рассказ Пичугина о достоинствах модели, пока не решил, что пришло время перейти непосредственно к делу.

— Ярослав Игоревич, — обратился к Пичугину, дождавшись паузы, капитан, — я благодарю вас за познавательный рассказ, но в салон меня привел не столько интерес к машинам, сколько служебные обязанности, — доставая удостоверение, сообщил растерянному Пичугину капитан. — Я занимаюсь расследованием убийства вашего родственника Виталия Кротова. И в связи с этим хотел бы узнать, где вы были с десяти до двенадцати часов утра в прошлое воскресенье.

— Дома, конечно, — поспешил с ответом Пичугин, выглядел он при этом нервно.

— Да? — Усомнился в ответе капитан. — А жена сообщила, что вас в воскресенье дома не было. По ее сведениям, вы были на работе.

— Нет, что вы. Она что-то перепутала. В прошлое воскресенье я не работал, — категорически не согласился с женой Пичугин. — Вы знаете, Света очень устает, у нас сложная семейная ситуация. Она могла просто напутать.

— Возможно. Но при нашем разговоре присутствовали ваши дети и мать. И все дружно подтвердили, что в прошлые выходные вы работали. Так где же вы были, Ярослав Игоревич?

— Вы что, допрашивали моих детей? — с негодованием воскликнул Пичугин. — Вы… — пытался он подобрать слова. — Вы не имеете права, я…

— Во-первых, я никого не допрашивал, мы просто беседовали с вашей женой, — прервал его невразумительный протест капитан. — А поскольку ваши жилищные условия не позволяют уединиться, то ваши дети присутствовали при разговоре, и, замечу, ваша жена не возражала против их присутствия и участия. Так что закон нарушен не был. А потому давайте вернемся к вам. Где вы были пятнадцатого июля с десяти утра до двенадцати часов дня?

На лице Пичугина читалось явное затруднение. Очевидно, жена, закрутившись, забыла рассказать ему вчера о визите капитана.

— Ну, я был… Так сразу и не вспомнишь. — Глаза Пичугина бегали, как тараканы при свете лампочки в поисках убежища.

— Итак…

— Блин. Ладно, — наконец на что-то решившись, сдался Пичугин. — Только тестю не говорите.

Подобная просьба в версию капитана не укладывалась.

— Посмотрим, — скупо пообещал он.

— Я утром к знакомой одной ездил.

Капитан приподнял брови.

— А что вы хотите? — вскинулся Пичугин. — Вы видели, в каких я условиях живу? А жену мою разглядели? Да от такого счастья любой на сторону побежит.

— Ах вот как? А что же тогда не разведетесь? — презрительно глядя на Пичугина, спросил капитан, теперь ему личность подозреваемого стала ясна и понятна.

— А кто будет за матерью ухаживать? — с горечью спросил Ярослав Пичугин, образцовый сын, муж и отец. — Светка хотя бы справляется.

— Гм. Значит, жена за вашей матерью круглые сутки убирает, ухаживает, а вы в это время с любовницей развлекаетесь? Круто, — кивнул головой капитан.

— А то вы святой? — пренебрежительно проговорил Ярослав.

— Нет. Но и на подлеца тоже не тяну. Давайте адрес вашей любовницы и телефон. И без выкрутасов.

— Вот, — неохотно согласился Пичугин.

У них с капитаном определенно возникла острая взаимная антипатия. Капитану очень хотелось съездить Пичугину по физиономии, а Пичугину не терпелось послать капитана подальше в возможно ярких выражениях. Объединяла их невозможность привести в исполнение желаемое.

— А теперь наберите ее номер и дайте мне телефон, — велел капитан, он не собирался предоставлять Пичугину возможность сговориться с любовницей по поводу алиби.

— Она на работе и, скорее всего, занята. В это время она не отвечает на звонки, — не спешил выполнить его просьбу Пичугин.

— Где же она работает?

Вот тут Пичугин заерзал основательно.

— Так где?

— В клиентской службе, — выдавил из себя Ярослав Игоревич.

— То есть здесь, в салоне? — с удовлетворением заметил капитан. — Хорошо вы устроились. Уютно, по-семейному. Что ж, проводите меня к ней.

Дарья Харитонова была миленькой, очень молоденькой, светловолосой девушкой. В фирменной блузочке, с бейджиком, она сидела за высокой стойкой и отвечала на телефонные звонки. Увидев издали Пичугина, она вся подобралась, выпрямила спинку, но никаких улыбок или многозначительных взглядов на него кидать не стала. Очевидно, между ними существовал уговор, что на работе никто об их романе знать не должен. Еще бы, сплетни могут дойти до тестя, а развод и потеря бесплатной сиделки в планы Пичугина определенно не входят.

— Добрый день, Даша, — приветливо улыбнулся Станислав Дмитриевич, — позвольте отвлечь вас буквально на пару минут. Спасибо, Ярослав Игоревич, вы можете идти.

На лице Пичугина появилась испуганная гримаса.

— Ярослав Игоревич, вы можете быть свободны, — твердо повторил капитан.

Даша с удивлением смотрела на своего возлюбленного, лицо которого дергалось в разные стороны, а глаза подмигивали то одновременно, то по очереди и косили в разные стороны, брови исполняли что-то энергичное. Станиславу Дмитриевичу на ум пришел танец с саблями. Рот тоже принимал беззвучное участие в этой пантомиме.

— Ярослав Игоревич, что с вами? Вам нехорошо? — без малейшего намека на веселье спросил капитан.

— Нет, нет. Все в порядке, — спохватился Пичугин.

— В таком случае вы свободны, — безапелляционно произнес капитан.

И Пичугин, то и дело оглядываясь, неохотно удалился.

— Итак, Даша, вы позволите мне так вас называть? — включая свое мужское обаяние, проворковал Станислав Дмитриевич.

Даша не была подозреваемой, и капитан был заинтересован в ее содействии и откровенности, а потому стоило заручиться симпатией девушки.

— Конечно, — приветливо улыбнулась девушка.

Она вышла из-за стойки, они вместе с капитаном отошли в сторонку.

— Даша, разрешите представиться, капитан Авдеев из Следственного комитета Петербурга. Я должен задать вам несколько вопросов, касающихся вашего друга Ярослава Игоревича, — все так же любезно сообщил Станислав Дмитриевич.

Но на Дашу информация произвела удручающее впечатление.

— Я не знаю… Мы почти не общаемся. Только по работе, — залепетала она, обретая все более и более уверенный тон, и наконец сурово закончила: — И вообще, я не имею права в рабочее время покидать свое рабочее место.

— Даша, мои вопросы не имеют никакого отношения к вашей работе. Но неделю назад был убит родственник Ярослава Игоревича, и мы проверяем алиби всех близких убитого. Ярослав Игоревич меня заверил, что провел прошлое воскресенье, а именно, пятнадцатое июля, с вами.

— А! — Выдохнула с облегчением Даша и поискала глазами в зале Ярослава.

— Даша, — не дал ей этого сделать капитан, перехватывая ее взгляд, — вам надо просто подтвердить или опровергнуть эту информацию. Больше ничего. К вам эта история не имеет никакого отношения, — заверил девушку капитан.

— Ну, — с некоторым сомнением и неохотой подтвердила Даша, — он был у меня в прошлое воскресенье. А что тут такого?

— Совершенно ничего, — согласился капитан. — А вы не вспомните, во сколько он к вам приехал?

— Я как раз проснулась, выпила кофе, привела себя в порядок, — перечисляла, припоминая, Даша, — и он приехал… Около двенадцати, значит.

— А где вы живете?

— На Комендантском проспекте. Вам что, точный адрес нужен? — с легким вызовом спросила Даша.

— Пока нет. Но в дальнейшем, очевидно, понадобится, — задумчиво пробормотал капитан. — Значит, у вас Пичугин появился около двенадцати?

— Ну, да. Может, в начале первого.

— Хорошо, — скрывая эмоции, одобрил капитан. — И как долго он у вас пробыл?

— До самого вечера. До десяти, кажется?

— Ясно. Неужели вам не скучно было в такую погоду целый день дома сидеть? — С лукавой улыбкой поинтересовался капитан.

— Нет, — поймав его интонацию, кокетливо ответила Даша, тряхнув прямыми, как дождевые струи, светлыми волосами. — Нам не скучно. В ресторан мы можем и в будний день сходить.

— Я смотрю, вы имеете на Ярослава весьма серьезные виды? — Продолжал шутливый разговор Станислав Дмитриевич.

— Может быть, а вы что, против? — строила ему в ответ глазки Даша.

— Ну что вы, могу разве что позавидовать. Ярославу, разумеется.

— Не стоит, — неожиданно серьезно ответила ему Даша. — У нас просто небольшая интрижка. Замуж за него я не собираюсь.

— Почему же?

— Потому, что, как вы наверняка знаете, он женат. К тому же у него двое детей, которым придется платить алименты. И очень больная мать, за которой надо ухаживать, — сурово сообщила Даша. — Вы видели его жену?

Капитан кивнул.

— Так вот я не такая дура, — еще раз тряхнув шелковистым ливнем волос, проговорила Даша. — Сейчас у меня никого нет на примете. Вот я и решила развлечься. Так что с Пичугиным у нас ничего серьезного.

— В таком случае, думаю, вы не будете против оформить ваши показания официально? — сухо, без намека на заигрывание спросил капитан.

— Нет. Пожалуйста, — легко согласилась Даша.

— Что ж, господин Пичугин, вам придется проехать со мной, — подходя к нервно грызущему в сторонке ногти Ярославу, проговорил капитан.

— Куда?

— Пока к нам в управление, — сухо, безжалостно ответил Станислав Дмитриевич: перед его глазами все еще стояло лицо усталой, рано постаревшей Светланы Пичугиной, которое составляло вопиющий контраст с ее цветущим мужем. — А там посмотрим, — добавил он грозно.

— Но на каком основании? И потом, у меня работа, я не могу вот так срываться! — Нервно, по-бабьи визгливо сопротивлялся Пичугин.

— На том основании, что у вас на момент убийства зятя нет алиби. А что касается работы, — Станислав Дмитриевич выразительно окинул взглядом просторный пустой автосалон, по которому без дела слонялись продавцы-консультанты, — думаю, ваши коллеги и без вас справятся. Впрочем, если вы сомневаетесь, я могу сам предупредить ваше начальство.

Это предложение произвело на Пичугина должное впечатление, он побледнел и перепуганно затряс головой.

— Ни в коем случае. Я сам все улажу! — категорически заявил он, капитан согласно кивнул головою, вернуться на дачу к обеду у него сегодня, как обычно, не получилось.

— Итак, — сидя в своем кабинете напротив замершего в напряжении Пичугина, проговорил Станислав Дмитриевич. — Как следует из показаний вашей жены, утром в воскресенье вы покинули квартиру в девять утра. А по свидетельству вашей любовницы, Дарьи Харитоновой, вы прибыли к ней в начале первого. Позвольте узнать, где вы провели все утро?

— Я… Я просто гулял. — Нервно дернул рукой Пичугин. — Кажется, это не возбраняется законом. Я вынужден был уйти из дома, как обычно, чтобы жена ничего не заподозрила. А к Даше ехать было рано, вот я и гулял.

— Где именно вы гуляли? Места можете мне назвать, может, имеются свидетели, видевшие вас во время прогулки?

— Нет. Я просто гулял. Доехал на метро до центра и гулял, — уверенно проговорил Пичугин.

Беда заключалась в том, что у Станислава Дмитриевича не было никаких доказательств того, что дело обстояло иначе, и их приезд с Пичугиным в управление понадобился капитану в качестве психологического давления на подозреваемого, чтобы побыстрее его расколоть. Но поскольку тот подобру-поздорову колоться не желал, капитан был вынужден прибегнуть к небольшому вранью.

— А вот по моим сведениям, утром в прошлое воскресенье вы навестили вашего родственника Виталия Кротова.

— Да не навещал я его, — решительно возразил Пичугин. — Да и для чего он мне нужен? Мы с ним близкими приятелями не были.

— Приятелями вы, возможно, и не были, но вам нужно было позарез решать квартирный вопрос. У вашего зятя имелись деньги. Он копил на квартиру, которая ему не особенно и нужна была, потому что жил он один, вольная птица, а деньги были ворованные, он бы еще наворовал, рассуждали вы, а у вас мать больная, и жена, и двое детей. И денег нет. И квартира нужна, — внимательно наблюдая за Пичугиным, излагал Станислав Дмитриевич. — Думаю, что вы и не собирались убивать Кротова, скорее всего, вы хотели занять у него денег или уговаривали бескорыстно помочь сестре, — лицо Пичугина во время рассуждений капитана то покрывалось пятнами, то бледнело до синевы. — Но Кротов ничего одалживать вам не собирался. Тем более — дарить. Вы поссорились, и в запале вы решились на крайнюю меру, рассудив, что в случае его смерти деньги по наследству достанутся вашей жене и ее родителям, те из жалости тут же купят вам квартиру, и будете вы жить-поживать. А Кротов? Ну что Кротов? И без него белый свет переживет. Ну так что, Ярослав Игоревич, будете дальше запираться и ждать, когда мы вам очные ставки организуем со свидетелями, которые видели вас в день убийства в подъезде Кротова, или сами во всем признаетесь?

Станислав Дмитриевич неторопливо, не сводя глаз с Пичугина, потянулся к телефонному аппарату.

— Ну был, был я там! — истошно завопил Пичугин, когда рука капитана легла на трубку. — Но не убивал! И пальцем не трогал, и вообще, когда я уходил, он был живее всех живых! Чем хотите поклянусь!

На Пичугина жалко было смотреть. Он весь сжался, лицо скуксилось, руки тряслись, и сам он больше походил на что-то склизкое и противное, чем на самоуверенного ловеласа, которого Станислав Дмитриевич час назад встретил в автосалоне.

Станислав Дмитриевич смотрел на перерождение Ярослава Пичугина с брезгливым интересом. Но, как бы ему ни был неприятен этот тип, работа есть работа, и его задача — помочь гражданину Пичугину максимально быстро и точно излить свою душу, зафиксировав излияния в письменном виде.

— Успокойтесь, Ярослав Игоревич, и давайте по порядку, — почти отеческим тоном проговорил капитан Авдеев. — Во сколько вы прибыли к Кротову?

— Около десяти, я специально на часы не смотрел, знал, что около десяти, — стараясь сдержать нервную дрожь, проговорил Пичугин.

— Вы заранее договаривались о встрече?

— Нет. Нет. Ни о чем не договаривались. Просто я знал, что в это время он наверняка будет дома.

— Хорошо. Вы позвонили ему снизу?

— Да, он открыл, и я поднялся, — поспешил продолжить Ярослав Игоревич.

— Он не удивился вашему визиту? — уточнил капитан.

— Удивился, но я сказал, что надо срочно поговорить, и он пустил.

— Дальше.

— Дальше я поднялся, мы поговорили минут сорок, и я ушел. Но он был жив. Я клянусь вам, он был жив! Я чем хотите поклянусь! Я же не убийца, я просто хотел одолжить денег, только и всего. Что тут такого? Все одалживают деньги! — Пичугин снова разнервничался, и в его голосе вновь стали прорываться визгливые нотки.

— Успокойтесь, Пичугин, и объясните, сколько и для чего вы хотели занять у Кротова?

— Вы знаете наши жилищные условия. Дети растут, нам очень сложно! А у Витальки были деньги, он как раз из очередной экспедиции вернулся, сам Светке накануне хвастался. Он на большую квартиру в центре копил, вот я и хотел у него занять. Ему хоромы не к спеху, а нам жить невозможно. Хотел просто на доплату занять, — торопливо объяснял Пичугин. — Всего пару миллионов. В банке огромные проценты, а ему-то все равно!

— И как, он согласился одолжить вам денег?

— Нет. Сказал, наши проблемы его не касаются. Каждый сам себе помощник. А если мне деньги нужны, то он может меня взять с собой в дело. Работа, мол, не пыльная. Раз в два месяца лопатой помахать.

— И что же вы?

— Отказался, — с искренним возмущением ответил Пичугин. — Я что, псих, в чужих могилах копаться? Нашел землекопа!

Да, было совершенно очевидно, что не чужие могилы отпугнули Ярослава Игоревича, а необходимость махать лопатой. Ну да бог с ним.

— Значит, денег он вам не дал?

— Нет.

— Что было дальше?

— Дальше мы попрощались, и я ушел.

— Что, просто так вот попрощались, и все? — усомнился Станислав Дмитриевич.

— Ну, я обозвал его эгоистом, — нехотя сознался Пичугин, сочтя, что мелкая ложь может вызвать у капитана крупное недоверие. — А он обозвал меня слюнтяем и эгоистом и сказал, что Светке надо давно меня бросить. — Тут капитан был целиком и полностью с покойным Кротовым согласен. — И я ушел.

— Так. Во сколько это было?

— Около одиннадцати, может, чуть раньше. Мы недолго разговаривали.

— Кто-то видел, как вы выходили от Кротова?

— Не знаю, — нервно пожал плечами Пичугин. — Около лифта я с каким-то пенсионером столкнулся. Больше вроде никто.

— Что за пенсионер, где столкнулись, на этаже Кротова или внизу?

— На первом этаже, когда из лифта выходил.

— А он, стало быть, входил? Не запомнили, на какой этаж он поехал?

— Откуда? Я его не рассматривал, вышел из лифта и пошел, — чуть раздраженно ответил Пичугин.

— Хорошо, может, у него приметы были особенные? Борода, трость или еще что-то?

— Не помню. Вроде нет, — дергая плечами, соображал Ярослав Игоревич. — Вроде лысина была. Не помню. Я его видел пару секунд. Да и на кой он мне сдался?

— Верно. Ну, что же, Ярослав Игоревич, то, что вы рассказали мне все сами, будет, безусловно, учтено, а пока что я вынужден вас задержать.

— Что? Задержать? В смысле — в тюрьму? — Голос Пичугина мгновенно охрип, а лицо стало серым. — Я же не убивал! Я же сказал вам, не убивал! Я просто денег хотел занять, и все!

Когда обезумевшего от страха и раскаяния, нет, не в содеянном, а в своем излишнем откровении, Пичугина увели, Станислав Дмитриевич смог наконец обдумать утренние происшествия.

Картина получалась интересная. У капитана имелось сразу двое подозреваемых, один из которых клятвенно заверял, что был у Кротова до убийства, а другой уже после. И ни один из них не сознался в убийстве. Следовательно, либо один из них врет, что вполне допустимо, либо имеется кто-то третий, например Трифонов, хотя теперь на его счет у капитана имелись большие сомнения. В принципе промежуток между визитами Пичугина и Крылова был хоть и невелик, но тем не менее вполне достаточен для третьего визита. К тому же оба лишь примерно могут назвать время своего прихода и ухода от Кротова. Так размышлял капитан, сосредоточенно разглядывая стену перед собой.

Но кто может быть этим третьим? Да и был ли он? В принципе и у Крылова, и у Пичугина имеются вполне себе реальные мотивы. У Пичугина, разумеется, более весомые, у Крылова, особенно учитывая присутствие в деле Олега Шишмарева, менее. Но все же. Хотя если хорошенько подумать, то Крылова можно вообще вычеркнуть. Если только в дело не вмешалась сестрица. Сам капитан Авдеев так до сих пор с барышней и не встретился, а судя по рассказам очевидцев, девица — еще тот фрукт. Может, это вообще она убила Кротова, а потом послала к нему брата в надежде свалить все на него? Никаких ценностей в квартире Кротова Крылов не нашел. Так, может, их прихватила сестрица?

Мысль капитану понравилась, и он принялся ее всесторонне обдумывать, правда, недолго. Оторвал его от продуктивных размышлений звонок Рюмина.

— Станислав Дмитриевич! Крыловы убиты! — Голос лейтенанта звучал как натянутая струна.

Сентябрь 1963 г. Симеиз, Ялта, санаторий «Имени XXII съезда КПСС»

Павел шагал по тенистой парковой дорожке, наслаждаясь запахом кипарисов, слушая, как похрустывают под ногами крошечные белые ракушки, коротая время до обеда: процедуры его недавно закончились, к морю идти уже не хотелось. Он брел среди пальм, азалий, кипарисов и еще каких-то незнакомых растений, то и дело поглядывая на раскинувшуюся над ним новенькую белоснежную громаду санатория. Вдыхая тягучий, наполненный ароматом хвои и моря воздух, радуясь еще одному чудесному дню и вспоминая с благодарностью Людмилу с Марусей, которые буквально насильно отправили его в санаторий.

— Пап, ну как так можно в наше время ни разу в жизни в санаторий не съездить? Поезжай, подлечишься, отдохнешь. Тебе понравится, — уговаривала младшая дочка Людмила. — Мы вот с Сережей в прошлом году в Анапу ездили по путевке. Это тоже как Крым. Ему как передовику производства от профкома бесплатно выдали. Так понравилось — слов нет! Трехразовое питание, лечение, море, экскурсии. Ты обязательно на экскурсии езди. Надо культурно отдыхать. А то у вас с мамой один огород да соленья — и все развлечения. Даже в кино не ходите.

— Некогда нам по кино вашим бегать, да и сил нет, — ворчливо заметил Павел. — Вон мать на пенсии уже, шестьдесят лет, а все еще работает, старшая сестра на отделении, это ж какая ответственность. А силы-то уже не те. А еще огород, куры. Санатории… Жизни вы не знаете. Пожили бы в наше время, так бы не рассуждали.

— Пап, так ведь я же и говорю. Такая у вас с мамой жизнь была трудная. Надо хоть на старости лет, как людям, отдохнуть. Поезжай! — не сдавалась Людмилка.

Бойкая она у них была, хоть и младшенькая, напористая. Хоть и девчонка еще совсем, тридцати нет, а уже старшим методистом в райкоме комсомола работает. Очень важная должность, и при власти. Павел дочерью очень гордился, но слушаться все равно не собирался.

Во-первых, не солидно, а во-вторых, побаивался. Как оно там в этом санатории? Да и ехать далеко. Еще бы с Марусей… А то одному.

— Пап, сперва вот ты съездишь, а потом мы маме путевку организуем. Я уже договорилась, — словно подслушав его мысли, убеждала Людмила. — И ехать не бойся. Там встретят, все устроят. Тебе понравится.

А тут еще и жена стала уговаривать. В общем, сдался Павел. Поехал. Купили ему белые летние брюки, расход опять же, панаму, халат зачем-то, собрали еды в дорогу и отправили. И хорошо, что отправили. А то бы, и правда, прожил жизнь и ничего хорошего так бы и не увидел. А тут вот пальмы, море, и питание, и суп тебе, и закуска, и компот. А комнаты какие? С балконами, и с балкона море видно. И душ на этаже весь в белом кафеле. И на экскурсию он ездил в царский дворец, в Ливадию. Красиво. Пока по залам ходил, Ивана Скороходова вспомнил, как тот про царские дворцы рассказывал. Сам-то он так в Ленинград и не выбрался. Но в книжке Эрмитаж этот самый видел. Специально для этого году в пятьдесят пятом в библиотеку записался, уж больно интересно было картинки посмотреть.

Уф, жара какая. И это в сентябре, а если бы летом поехал? Павел, дойдя до ближайшей скамейки, присел, с удовольствием откидываясь на спинку и обмахиваясь той самой белой панамой, которую ему жена с Людмилой еще дома купили.

— Извините, огоньку не найдется? — раздался над его ухом вежливый мужской голос.

— Не курю, извините. Сердце, — щурясь на незнакомца, проговорил Павел. Тот стоял против солнца, и Павлу было сложно разглядеть его. — Да вы присаживайтесь. Давно здесь?

Сам Павел пребывал в этом раю только пятый день, широких знакомств среди отдыхающих завести не успел, а сосед его по комнате Петро Ганин вчера вечером закончил свой отдых и отбыл домой в Воронеж. Нового соседа ему пока не подселили, вот и скучал он в одиночестве.

— Да нет. Позавчера только, — ответил, присаживаясь, отдыхающий, поддергивая такие же, как у Павла, белые брюки. Был он худощавым, невысоким и каким-то даже заморенным, что ли.

— На лечение направили? — с сочувствием поинтересовался Павел. — Меня вот тоже. Сперва ехать не хотел, а теперь вот нравится. Море-то первый раз в жизни увидел. А вы в Ялту ездили? — обмахиваясь панамой, неспешно вел беседу Павел. Отдыхающий ему нравился. Не болтун, сразу видно — человек солидный и в возрасте уже. — Ох, я же представиться забыл. Лушин, Павел Терентьевич. А вас как прикажете величать?

— Василий Петрович. Курносов моя фамилия. — И отдыхающий повернулся к Павлу всем корпусом, сдвигая на затылок легкую соломенную шляпу. — Ну, здравствуй, Павел Лушин.

— Василий? — Павел был безгранично, прямо-таки фантастически удивлен. — Как же ты тут? Какими судьбами?

— Да вот, на отдых прибыл, так же как и ты, — с кривой усмешкой проговорил Василий. — Ну что, как тебе живется, Павел Лушин, больше на фронте после того ранения не был?

— Нет. А ты неужели до Берлина дошел? — с ноткой легкой зависти спросил Павел.

— Нет. До Берлина не дошел, но воевал до последнего дня. Меня летом сорок четвертого ранило, зубы осколком нижние выбило, челюсть сломало и язык чуть не напополам разорвало, — со вздохом рассказывал Василий. — И знаешь, что самое хреновое было? Говорить не мог, ну и есть, конечно. Сестрица меня то бульончиком, то кашицей, как грудного, кормила. А еще глюкозу кололи. Ну, да ничего, оклемался. Госпиталь находился в лесу в палатках, благодать, птички поют, а в конце лета меня снова на фронт послали, на Карельский. Я там даже награду первую свою получил. В бою за станцию Массельскую я ротой командовал. Станция много раз переходила из рук в руки, но осталась за нами. Сколько мы там немцев положили! Но и наших ребят немало полегло. А движение поездов по железной дороге не прекращалось. Так-то вот. — Курносов взглянул на Павла и чуть смущенно пояснил: — Это я не хвастаюсь, просто так вспомнилось. А в августе 1944 года нашу часть перевели в четырнадцатую армию в Заполярье, на левый берег Кольского залива. — Курносов смотрел затуманенными глазами куда-то вдаль, так далеко, что, наверное, и впрямь Заполярье видел. — Заполярье. Вот ведь побросало за время войны! Сильные бои там были в районе долины Титовка у реки Западная Лица. Позднее это место назвали Долина Смерти. Здорово мы там немцам наподдали, — с веселой мальчишеской усмешкой проговорил Василий, будто про драку с соседскими пацанами рассказывал. — Здесь-то в рукопашном бою я и получил ножевое-штыковое ранение в грудь. И опять в госпиталь. Хорошо хоть повезло. Нож ударился в медальон на груди, соскользнул и на уровне пятого ребра прямо над сердцем вошел в мягкие ткани, всего одного сантиметра до сердца не дошел. — Василий снова усмехнулся, стрельнув в Павла глазами. — Так что пригодился мне твой медальон, Пашка, ох, пригодился. Если бы не он, точно бы помер.

Павел от такого признания встрепенулся. Это надо же, как у людей совести хватает вот так вот легко про чужое украденное добро рассуждать? Ну да ничего, теперь времена другие, если что, можно ведь и в милицию заявить, так вот, мол, и так. В годы войны гражданином Курносовым была похищена у меня ценная вещь. Пусть вернет. А Курносов словно бы и не замечал перемены его настроения и внезапной мрачности, знай себе дальше балаболит.

— Рана у меня зажила быстро, но крови потерял много, переливание даже делали. А в феврале сорок пятого меня в должности замкомбатальона на третий Белорусский перекинули, под Кенигсберг, вот там войну и закончил. А уж после официального окончания войны наш отдельный батальон перевезли в Литву, в предместье Каунаса, для борьбы с литовскими бандами. Места там красивые, сосны, песчаные косы. Море я там впервые увидел. Балтийское. — Василий повернулся в сторону моря и сквозь заросли цветущего кустарника уставился вдаль на сверкающую на солнце гладь. — Такой красоты, как здесь, конечно, нет, север, но знаешь, все равно красота. Простор. Мы несколько раз с местными моряками в море ходили, даже в шторм один раз попал. Да-а. Стихия, я тебе скажу. А потом демобилизация войск началась.

— Повезло, значит, — сухо прервал его затянувшийся рассказ Павел. — Засиделись, обедать надо идти. Ты на каком этаже живешь?

— На втором, окнами на море, вон в том корпусе, — махнул рукой в противоположную сторону Василий.

— Ну, увидимся еще. А то мне еще в номер надо зайти. — И Павел, поднявшись со скамьи, заспешил по дорожке к корпусу.

Нет, ну до чего наглость у человека, рассказывает ему о медальоне, да еще и с насмешечкой, мол, спасибо, помог. Это ж надо?! Нет. Павел это так не оставит! Не оставит, и все тут! Он в милицию пойдет! Или нет! Павел даже остановился посреди дорожки, он его украдет, отнимет! И даже не украдет, а заберет то, что ему принадлежит!

— Вот именно! — рубанув рукой воздух, воскликнул Павел. — Возьму, и дело с концом. — И он поспешил в корпус с то ли злорадной, то ли игривой улыбкой на устах.

В столовой, огромном, просторном, светлом зале, Павел, сколько головой ни крутил, но Василия так и не увидел. «Ладно, сейчас быстренько поем и покараулю его на выходе», — работая энергично ложкой, размышлял Павел Терентьевич.

Но Василия он так и не увидел. То ли пропустил, то ли тот вовсе на обед не приходил.

— Вам возвращая ваш портрет… — проникновенно выводила ярко накрашенная певица с пышными белыми волосами, в длинном цветастом платье под аккомпанемент аккордеона.

Молодежи на танцплощадке почти не было, не сезон, а может, заезд такой случился, специально для ветеранов войны и труда. Так что кружились в вальсе или неспешном фокстроте в основном люди солидные, пожилые, потому и музыка была соответствующая, никаких вам там буги-вуги.

— Павел Терентьевич, не сопротивляйтесь, не сопротивляйтесь. Раз пришли на танцы, должны танцевать, — грудным бархатистым басом председателя профкома ворковала ему на ухо соседка по столовой, Варвара Григорьевна. Крупная, с крепкими коричневыми рогульками на голове и большим искусственным цветком в вырезе платья.

— Да не умею я, — сопротивлялся изо всех сил Павел Терентьевич, проклиная себя за то, что от скуки пришел на танцплощадку.

Признаться откровенно, танцевал Павел неплохо и даже любил иногда с Марусей повальсировать, скажем, на Первое мая, или на Девятое, когда у них в парке культуры после демонстрации оркестр играл, или, скажем, на вечере в клубе, но уж больно ему не нравилась Варвара Григорьевна, громогласная, настырная. Говорит, как будто в трубу трубит или на целину ехать агитирует. Вот Альбина Сергеевна, другая его соседка по столовой, та совсем другое дело. Ладненькая, улыбчивая, голос мягкий, уютный, и манеры как у настоящей дамы. Ходит всегда на каблучках, осанка, как у балерины, в общем, не женщина — картинка, хоть и немолодая уже. Но Альбины Сергеевны видно не было, а отбиться от Варвары Григорьевны никак не получалось. Пришлось танцевать. Танцевала она плохо, все время пыталась вести, наступала на ноги, да еще и поучала его.

— Вы, Павел Терентьевич, музыку не слушаете, потому мы и сбиваемся, — с улыбкой, напоминающей оскал голодной акулы, говорила Варвара Григорьевна. — Плавнее надо двигаться, тогда я и на ноги вам наступать не буду. Ах, какой вы неловкий! Ха-ха-ха. Ну ничего, я вас научу до отъезда!

От такого заявления Павел едва не сбежал прямо посредине танца.

А тут еще он поблизости заметил Альбину Сергеевну, да не с кем-нибудь, а с Васькой Курносовым. Ишь, тоже ловелас нашелся. Альбина Сергеевна в скромном голубом платье в тоненькую белую полосочку и в белых босоножках смотрелась совсем девочкой, больше сорока и не дашь, а Василий рядом с ней — как дед столетний, как это еще танцевать сил хватает, того и гляди развалится.

Но Василий Курносов, несмотря на всю язвительность приятеля своего давнего Павла Терентьевича, танцевал хорошо. Виртуозно, можно сказать, танцевал, порхал по площадке, у его дамы только глаза посверкивали от удовольствия, пока Павел рядом со своей тумбой топтался. «Ну, Василий, бывший непреклонный борец с классовыми врагами, изменился ты за эти годы, — размышлял Павел, — вместо митингов да партсобраний на танцплощадках ошиваешься. И вообще, неизвестно, кем он теперь трудится, Васька Курносов, и где проживает, а неплохо бы узнать. И ведь говорил, — не обращая внимания на свою партнершу и ее грубоватые заигрывания, размышлял Павел, — что заместителем командира батальона в конце войны был, ранения имеет, награды, значит, смыл кровью свою пятьдесят восьмую, очистился перед народом. Может, еще и в начальники какие выбился, с его-то прытью да с моим медальоном. А вот пойду-ка я прямо сейчас к нему в номер да и пошарю там, вдруг найду медальон-то. Рубашечка у него тонкая надета, а цепочки под ней и уж тем более самого медальона не видно. Значит, прячет где-то», — посетила вдруг Павла простая и очевидная мысль, и так он ею загорелся, что тут же без всяких объяснений бросил Варвару Григорьевну и припустил с площадки. Да не тут-то было.

— Куда это вы, Павел Терентьевич, танец еще не кончился?

— Ох, — спохватился ветреный кавалер и недолго думая ляпнул первое, что в голову пришло, хоть и вышло не очень культурно.

— Извиняйте. Живот прихватило, до уборной надо.

Лицо Варвары Григорьевны недовольно вытянулось, но тут же опять посветлело.

— Это рыба, — безапелляционно заявила она. — Точно, рыба на ужине. Я тогда еще заметила. С душком. Надо немедленно к заведующей санаторием идти. Я с вами пойду!

— Ничего подобного, — тут же решительно воспротивился Павел. — И не рыба, а квас, я сегодня в городе пил. И не к заведующей мне надо, а в уборную. В мужскую. Так что извините. — И он припустил с площадки в ближайшие кусты, опасаясь погони. «Вот ведь жаба приставучая!» — ворчал он, выбираясь из зарослей на дорожку, Маруси на нее нет.

— Доченька, Курносов, не подскажешь, в какой комнате проживает? Шашки я у него свои забыл, — ласково спросил у молоденькой дежурной Павел.

— В тридцать пятой на втором этаже. Только его, кажется, нет сейчас. Вон ключи висят.

— Да? — Разочарованно протянул Павел. — Ну, завтрева тогда заберу. А сейчас спать уж пора. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Девушка снова уткнулась носом в книжку, а Павел поспешил на второй этаж. Отсутствие ключа его не смущало. Замки в санатории самые простейшие, от одного чиха открываются, а у него фокус один есть. Как-то, году в пятидесятом, он после фронта снова в тюрьму вернулся и, как фронтовик, уже сменой командовал, так вот. Ожидали они прибытия начальства с проверкой, а он возьми да как на грех ключи от рабочего стола дома забудь. Первый раз в жизни с ним такая оказия. И что делать? Тут ему паренек один из караульных и говорит: а вы, Павел Терентьевич, прикажите Величко из шестьдесят третьей привести. Говорят, он на все руки мастер, любой замок на раз открывает.

А Павлу куда деваться? Привели. Так он и впрямь чуть не ногтем да в пару секунд замок открыл. Вот уж золотые руки, да не на то заточены. Павел потом, когда уже проверка закончилась, велел этого Величко к нему привести, и так просто забавы ради попросил научить фокусу, вдруг еще когда пригодится. Тот ничего, научил. Да и то, ему что в камере скучать, что с Павлом забавляться.

В комнату Павел проник без проблем, в коридоре никого не встретил, из соседних номеров никто не выглянул, да и зачем бы? Войдя в комнату, Павел несколько опешил. Кроватей здесь стояло три, следовательно, и тумбочек три. С какой же начать?

Он как раз за второй чемодан принялся, когда его парализовал чей-то чужой оклик из-за спины.

«Вот ведь идиотство, еще посадят за воровство!» — в панике думал Павел, стоя на коленях посреди номера над чужим раскрытым чемоданом.

— Я, это… ошибся… комнатой… — проблеял он что-то невразумительное, боясь обернуться. А может, еще удрать удастся? Лицо-то его пока еще не видели. Вот хоть через балкон? И ведь не за чужим полез, за своим, да ведь разве ж теперь объяснишь?

Скрипнули пружины кровати. Павел напрягся.

— До чего же это тебя, Павел, жизнь довела? А ведь был честным человеком, — раздался над самым его ухом насмешливый голос Василия Курносова.

— Тьфу ты, напугал, — с облегчением проговорил Павел, поднимаясь с коленок. Ваську он не боялся. — Следил за мной, что ли?

— Да уж, когда твой взгляд на танцплощадке поймал, так и подумал, что не удержишься ты, полезешь мои чемоданы обшаривать. Это, кстати, соседский.

— Так, может, сам отдашь, чтобы мне по чужим чемоданам не шарить? — присаживаясь напротив Василия на соседскую кровать, спросил Павел.

— Не дослушал ты меня тогда на лавочке, а зря, — доставая папиросы, проговорил Курносов. — Сейчас бы здесь не лазал.

— И что же ты хотел мне поведать? Как тебя за героические подвиги к звезде героя представили, а ты в благодарность за это сдал медальон в пользу государства? Долго ты с этим тянул, однако мог бы и в восемнадцатом народу пожертвовать, — с презрительной насмешкой заметил Павел.

— Ты прав. Я, собственно, и хотел это сделать. Да только когда прибежал назад в Ипатьевский дом, пришлось сразу тела грузить. Юровский очень торопился. Потом захоронением до самого утра занимались, потом так устали, что я про медальон забыл совсем, а когда вспомнил, Юровский как раз одного из мужиков расстрелял за мародерство и сокрытие народной собственности. Я, признаться, и струхнул. Сунул медальон в сапог, потом уж в уборную зашел и на шею повесил. Думал, пережду чуток и пойду сдам, как будто бы нашел где. Да пока собирался, белые к городу подступились, не до того было, в обороне пришлось участвовать. А потом и вовсе удивительная вещь случилась. Привык я к нему. И даже не просто привык, а стал замечать, что… ну, в общем, он как бы беду от меня отводит. И когда на мне он, спокойно как-то и тепло на душе. Я его с тех пор пуще зеницы берег. — Василий усмехнулся, затушил в пепельнице окурок. — Пока вот с тобой не повстречался.

— А потом, значит, опять подфартило в сорок третьем? — Нелюбезно осведомился Павел.

— Подфартило, но ненадолго, — снова закуривая, проговорил Василий. — Когда война закончилась, я все еще в Литве служил. И вот когда мирная жизнь установилась, снова активизировался НКВД. И давай из местного населения всех подозрительных, кулаков, буржуев, особенно тех, кто немцам сочувствовал, и прочую публику вывозить в Россию. Мне ведь, Павел, повезло, можно сказать. Карьера военная началась удачно. Ранения полученные были не смертельны. Я остался жив. Получил награды. Мне присвоили офицерское звание, должность. Ничего не предвещало угрозу и беду, я уж думал — все, здравствуй, мирная счастливая жизнь, даже подумывал в Литве осесть, очень уж мне там понравилось, а дома у меня все одно не было и семьи тоже. Но человек предполагает, а НКВД располагает и никого не выпускает из зоны своего внимания. — Запавшие, еле тлеющие глаза Василия вдруг вспыхнули тем почти забытым молодым блеском, который когда-то запомнился Павлу еще в восемнадцатом. — Неустанное, бдительное око всегда над нами. Черные тучи уже вовсю сгущались надо мной, и гром, что называется, грянул.

Я ведь, Павел, смерти не страшился, в бою бесшабашно бросался вперед, не прикрывался другими и не прятался, разумеется, специально не искал смерти, не совал голову по-пустому в пекло и не подставлял под пулю. Вместе с солдатами ел, спал, случалось, и гулял. Я вообще-то человек не мрачный, просто мы с тобой встречались в слишком уж горячее время, а я ведь и на гитаре играю, и петь люблю, — улыбнулся Василий. — Как-нибудь покажу, если, конечно, захочешь. И друзья у меня всегда были. Однако были и враги, тайные, скрытые. И один из них — мой политрук. Била меня жизнь, била, да, как видно, ничему не научила, — с горечью проговорил Василий, и Павел отчего-то вдруг подумал о том, что совершенно его не знает.

Кроме тех двух коротких встреч, в первую из которых тот его едва не убил, а во вторую жизнь спас, Павел Курносова и не знал совсем. Во время службы они не общались, даже дежурства их не часто совпадали, да и не до Курносова ему тогда было, а потом, после пропажи медальона, Павел к нему ничего, кроме глухой ненависти, не испытывал. И думал о нем только в связи с медальоном или не думал вовсе. А может, зря? Может, и неплохой человек Курносов, и не враги они вовсе? Запутался он совсем, а Василий тем временем все говорил…

— Я по природе слишком доверчив. Прежде всего в человеке вижу хорошее, уж сколько раз меня это подводило. Политруком мне земляка назначили, знакомца давнего. Вот я обрадовался! Ну, думаю, повезло. Дурак был. — И снова в словах его послышалась горечь. — Мне тогда предписывалось всемерно содействовать проводимой в республике коллективизации, всех подозрительных, мешающих коллективизации, затаившихся врагов и прочие элементы подвергать аресту, не считаясь ни с возрастом, ни с полом. Практически началось планомерное посягательство на свободную жизнь, да что я тебе рассказываю, сам небось знаешь, как это бывает. Мы тогда несли охрану объектов, вели работу по изоляции вооруженных банд, изъятию оружия, патрулированию и так далее, но от карательных операций и участия в арестах, репрессиях я отказался. Слишком хорошо помню, каково это было.

В Литве тогда много банд скрывалось, советскую власть не все приняли, так что дел хватало — некоторые из бандитов очень успешно под мирных жителей маскировались, мы склады их оружия разыскивали. Были неоднократные стычки и убитые с обеих сторон, война для нас словно бы и не кончалась. Вооруженные нападения не способствовали мирной жизни, резко осложняли обстановку.

Оставшиеся в Литве фашиствующие, запятнанные в крови, озлобившиеся элементы никак не хотели успокоиться и сдаться, а может, боялись. И ведь сами, дураки, не понимали, что своими действиями вредят своему же народу. Мы их вылавливали и передавали судебным органам. И местное население нам в этом охотно помогало, надоели им угрозы и вымогательства бандитов этих, недобитков. И политрук с нами был повсюду. Хороший мужик, не из трусливых. Жили в одной хате, выпивали иногда, о мирной жизни мечтали, планы строили, в гости он меня к себе приглашал после войны, о семье рассказывал. Дружили мы с ним, одним словом. Я так, во всяком случае, думал, доверял ему. Вскоре с бандами мы покончили, наступило мирное время, восстановление разрушенного. Народ устал от войны, от насилия немцев, а затем и наших войск и органов. Прекратились враждебные действия, началось взаимопонимание, сотрудничество, мирная жизнь, мирное сосуществование, я даже за женщиной одной ухаживать начал, Бируте звали, учительницей работала. Курносенькая такая. — Василий тепло улыбнулся. — Но органы НКВД не только не дремали. Покончили с бандами — началось просеивание в войсках. Вспомнили все прежние «грехи», у кого они были в биографии. Вот дружок мой замполит и написал на меня донос. Кто хотя бы раз был в лапах НКВД, он навечно остается в черном списке, несмотря ни на что. Надобность во мне как живой силе на фронте отпала, а от карательных операций я отказался, следовательно, я не исправившийся, затаившийся враг. Так он написал, Иван Сидорович.

— Что? — Павел впервые встрепенулся и с волнением взглянул на Курносова.

— Меня вызвали в штаб дивизии и прямо в кабинете схватили сзади за руки, обрезали ремни, даже не сняли, так спешили, отобрали пистолет, сняли погоны, ордена, медали. Я оказался арестованным. Вот так подставил меня мерзавец, которого я другом считал, с которым хлеб делил. А только прежде чем меня совсем увести, зашел он в кабинет и сорвал с меня медальон. А через пару дней вместе с группой бывших пленных без суда и следствия, без всякого обвинения повезли меня домой, в Россию-матушку. Так я оказался в фильтрационном пересыльном лагере. Все возвратилось на круги своя. Командировка на фронт завершилась. Догадался, кто был у меня замполитом? — Взглянул на Павла исподлобья Василий. — Да. Дружок наш общий, Иван Скороходов.

Павел потянулся к пачке папирос, что лежала на тумбочке перед Курносовым.

— Вот только одного я не пойму, как он про медальон догадался? Его у меня на груди многие видели, да я всем говорил — память о покойной жене. А он и не спросил ни разу. Хотя и поглядывал на него, я этот странный взгляд не раз ловил. Ты когда медальон на память получил, дружок твой Иван вроде уже в тюрьме сидел?

Павел кивнул, все еще крутя в руках папиросу и не решаясь закурить.

— Откуда ж он узнал?

— Я это виноват, — тихо проговорил Павел. — Я.

— Тогда еще, в восемнадцатом?

— Нет. В сорок третьем, в госпитале, — не глядя Курносову в глаза, ответил Павел.

— Вот оно как. Значит, не случайно он к нам попал. И демобилизоваться не торопился. Хотя и говорил, что по семье скучает, — потер ладонью свои впалые щеки Курносов.

— А ты-то как вывернулся? С тобой что после ареста было?

— Со мной? — Словно вынырнул из своих мыслей Василий. — Приговор был: отбытие оставшегося срока моей довоенной судимости с включением времени нахождения на фронте. Вышел в пятидесятом, в пятьдесят шестом реабилитация, получение нового паспорта. В пятьдесят седьмом вступил в КПСС. Назначили заместителем начальника Управления одного из подразделений Оленегорского горно-обогатительного комбината. А в этом году уволился по состоянию здоровья. Легкие у меня. Вот подлечусь — и в Клайпеду. Куплю себе домишко, на работу устроюсь, знакомцы у меня там остались. Бируте меня, конечно, не дождалась, замуж вышла, ну да ничего, и один как-нибудь бобылем проживу.

— Значит, медальон у Ваньки сейчас, — угрюмо проговорил Павел.

— Да.

Сентябрь 1963 г. Симеиз, Ялта

— А ведь он меня после войны в гости звал в Ленинград, — задумчиво проговорил Павел, сверля мрачным взглядом ковровую дорожку между кроватями. — А я вот не поехал. Поленился.

— Меня он тоже в гости звал. Про дворцы рассказывал, проспекты. Конечно, еще до того, как НКВД сдал. И я, как реабилитировался, деньжат скопил и поехал. Разыскал улицу, адрес-то он мне сто раз называл, я запомнил, он не думал, наверное, что доживу, надеялся, что сдохну в лагере или расстреляют. Да вот выжил я. Разыскал улицу, а вот дома не нашел. Разбомбили дом, — с сожалением проговорил Василий. — Но я мужик настырный. Дал запрос в справочное, пришлось подождать. Я в это время по музеям и дворцам гуляю, отдыхаю, значит, культурно, а сам жду не дождусь, когда же мне Ваньку Скороходова на блюдечке поднесут. И дождался. Иван, оказывается, в Москву перебрался. А у меня уже и отпуск заканчивается, и деньги. Пришлось возвращаться не солоно хлебавши. Вот думаю на следующий год попробовать его в столице отыскать.

— В Москве, говоришь? А ведь мне в Москве пересадку делать. Полдня между поездами…

— Не успеешь ты за полдня, — покачал головой Василий. — Я вот в Ленинграде был, большущий город, а Москва и того больше.

Но Павел это замечание мимо ушей пропустил. Василий ему не товарищ в этом деле, а конкурент. Зря он вообще при нем про Москву сболтнул, да теперь уж поздно.

Следующие дни Павел прожил на автомате. Ел, пил, гулял, посещал процедуры. А сам все про медальон думал, и о том, как он глупо Ваньке проболтался. И как тот слушал про медальон, и какой он подлец и вор, и где искать его теперь. И нужно ли его искать? Ведь живет он столько лет без этого медальона, и ничего. Вспоминает, конечно, но ведь не искал, как Курносов, жил себе спокойно. Нет, искать, обязательно искать! Найти и отобрать, а то еще и в милицию заявить. Впрочем, насчет милиции Павел уверен не был. Медальон Скороходов не у него отнял, а у Курносова. Тот еще ведь узнает и свидетелей приплетет, сам говорил, что у него медальон многие видели, а у Павла кто? Жена Маруся да теща-покойница? Нет. Тут иначе как-то надо. Хитро. Вот-вот, не силой, а хитростью. Павел приободрился. Хитрить он не очень умел, да и Скороходов не семи пядей во лбу, хоть и сволочь последняя. В общем, через три дня Павел как-то повеселел, преобразился.

А спустя два дня даже в Ялту выбрался за компанию со своим новым соседом, начальником леспромхоза из Вологды. После обеда сели на автобус и в город. Очень уж хотелось Игнату Романовичу Ялту посмотреть, к тому же у него с собой фотоаппарат был, так он обещал жене фотографии привезти с отдыха.

— Слышь, Терентич, давай по мороженому, а? — Увидев тележку под зонтиком, предложил Игнат Романович. — Я как в тридцать четвертом первый раз его попробовал, так с тех пор сам не свой до мороженого, особенно сахарные трубочки уважаю. Нету? Ну, тогда стаканчик сливочный.

— Вон лавочка. Давай присядем, а потом я тебя сниму на фоне набережной, фотографии дома напечатаю и тебе письмом вышлю. — Поправляя на груди фотоаппарат в кожаном чехле, уговаривал Игнат Романович. — Новенький, — пояснил, поглаживая его с любовью. —«Смена», последняя модель. Зять с дочкой перед отъездом подарили. Раньше-то у меня «Зенит» был, еще довоенный, на работе премировали. Тоже хороший, но этот ни в какое сравнение не идет, — лакомясь мороженым, рассказывал сосед.

Вот тут-то Павел его и увидел. Шел он, не спеша, по набережной с какой-то моложавой дамочкой под ручку. Дамочка была в модном платье с пышной юбкой и с зонтиком. И очень уж оценивающие взгляды на проходящих мимо мужчин бросала. А Иван вышагивал важно, по сторонам не глядел, словно павлин, грудь вперед, шляпа на макушке. Сам в белой пиджачной паре. Барин этакий.

В себя Павел пришел от потрясения, только когда почувствовал, что его кто-то за рукав трясет.

— Павел Терентьевич, да вы что, призрак, что ли, увидели? — Тряс его за рукав обиженный Игнат Романович. — Я уж зову, зову. Идемте фотографироваться, пока темнеть не начало.

— Я… я вроде знакомого одного увидел, думал, погиб он, а вот поди ж ты. — Поднимаясь со скамьи и стряхивая с себя руку Игната Романовича, торопливо говорил Павел. — Вы уж меня извините. Догнать мне его надо, а то опять потеряемся. — И он поспешил по набережной вслед за плавно удаляющейся парой.

Нет, Павел заговаривать со Скороходовым не собирался. Не такой дурак. Сперва надо проследить, где тот остановился, а уж потом не спеша, на досуге, решить, как быть дальше. Но это ж надо, какие судьба шутки с ними шутит, собрала всех троих в Ялте, как на заказ. Павел догнал пару и, пристроившись вслед, неторопливо двинулся за ними вдоль моря, а затем по аллее, на бульвар.

— Ваня, давай в ресторан зайдем, — услышал Павел капризный голос женщины, он уже достаточно долго шел за ними и понял, что это его жена. Что-то уж больно молодая, конечно, по Ванькиным рассказам, ей должно быть лет пятьдесят как минимум, а тут не больше сорока. Развелся со старой, что ли?

— Валя, давай закончим на сегодня, устал я, да и нога ноет, — пожаловался Иван, и Павел только тут заметил, что Скороходов едва заметно прихрамывает.

— Ну вот, всегда с тобой так, — рассердилась Валя. — Что это за отдых, каждый вечер в номере сидеть и на процедуры ходить. Ни на танцы тебя не вытащить, ни в кино. Все бы тебе на лавочке сидеть с газетой, а то еще «козла» в домино со старичьем забивать. Я с тобой отдыхать больше не поеду, мне этих удовольствий и дома хватает.

Павел усмехнулся. Ай да Иван, женился на молодухе, теперь давай отдувайся.

— Еще чего! — Тут же взвился Иван в ответ на угрозу жены. — Мне, как ответственному работнику, не солидно без жены на отдых ездить.

«Скажите, пожалуйста, ответственный работник, — фыркнул презрительно Павел. Опять небось по продовольственной части устроился, герой войны».

— Ерунда это все, — вильнула юбкой Валя. — Это опять твоя ревность глупая. Уж сколько вместе живем, а ты никак не успокоишься.

— Одна отдыхать не поедешь, и точка, — коротко обрубил ее Иван, и Валя лишь вздохнула, дернув плечиком.

— Ну, хоть в кино пошли, вон видишь афишу, картина новая идет. «Три плюс два».

— Ладно. Пошли в кино, — буркнул, сдаваясь, Иван, и Павлу ничего не оставалось, как отправиться следом.

А после сеанса Павел, уже порядком уставший, сел вместе с супругами на автобус и доехал до санатория «Нижняя Ореанда», дальше ворот его, понятно, не пустили. А потом пришлось еще с получаса следующего автобуса ждать, а потом в свой санаторий добираться. Вернулся в номер без сил, а там Игнат Романович с расспросами, пришлось отдуваться. Голова от усталости уже не соображала, и Павел, махнув рукой на конспирацию, поведал соседу по номеру, что встретил земляка, с которым после фронта так ни разу и не виделись, что стал земляк большим начальником и в Москву переехал. Фамилию, правда, называть не стал. Да и какое кому дело до фамилии?

Уснул Павел мгновенно, спал тревожно и проснулся не в настроении. Хорошо еще, Игнат Романович, неугомонная душа, с утра на море отправился, до завтрака морские ванны принимать.

— Доброе утро, — присаживаясь за стол, улыбнулся присутствующим Игнат Романович, Павел как раз завтрак заканчивал. — Ох и водица сегодня! Прямо лет на десять помолодел. А вы, дамы, не купаетесь по утрам?

— Ну что вы. Глупости и баловство это ваше утреннее купание, только мальчишкам впору, — отмахнулась Варвара Григорьевна. — Мне врачи не советуют, да и вам, кстати, тоже в вашем-то возрасте. И потом, сперва должен быть плотный завтрак, потом процедуры, вода и воздух как раз прогреваются до оптимальной температуры, и вот тут вот в самый раз, но все равно положено не больше чем два раза по пятнадцать минут принять морские ванны, перемежая их с солнечными.

Игнат Романович вежливо покивал и обернулся к другой соседке.

— А вы что скажете, Альбина Сергеевна? Не желаете составить мне компанию?

— Может быть, — кокетливо улыбнулась Альбина Сергеевна, чем тут же заслужила неодобрительный взгляд и суровое покашливание Варвары Григорьевны.

— Значит, завтра я за вами зайду часиков в восемь, а то Павел Терентьевич никак не желает мне компанию составить. Вчера вот вернулся ночь-полночь уставший, сегодня спал чуть не до самого завтрака. Я уж и будить не отважился.

— А где же это он так поздно загулялся? — с милой улыбкой спросила Альбина Сергеевна, поворачиваясь к насупленно молчавшему Павлу.

— Представьте, вчера, когда по набережной в Ялте гуляли, повстречал своего фронтового товарища. Да еще земляка к тому же…

— Земляка, говорите? Да еще и фронтового товарища? — раздался за спиной у Павла заинтересованный голос.

— Ой, познакомьтесь, пожалуйста, — поспешила представить Альбина Сергеевна. — Василий Петрович, а это вот Варвара Григорьевна, Игнат Романович и…

— А с Павлом Терентьевичем мы знакомы, мы ведь с ним тоже земляки и тоже ведь воевали вместе, — пододвигая себе из-за соседнего столика свободный стул, с бодрой улыбкой поведал Василий.

— Надо же! Вот это да! Да за это же выпить надо, эх, жаль за завтраком не подают! — Искренне огорчился Игнат Романович.

— А как звали того земляка, что Павел Терентьевич вчера в Ялте встретил? — Все тем же теплым дружеским тоном поинтересовался Курносов.

Павел на протяжении всего разговора досадливо молчал, но на него отчего-то никто не обращал внимания.

— Ох, я и не знаю. Но Павел Терентьевич сказал, что он нынче большим начальником стал и из Ленинграда в Москву переехал.

— Да что вы? — Наигранно удивился Курносов и на этот раз обернулся к Павлу. — Неужто судьба нас свела с Иваном Скороходовым, это ж какая удача, а мы-то буквально на днях о нем вспоминали, сожалели, что потерялись после войны, а тут вот ведь какая счастливая неожиданность, — всплеснул руками с наигранной радостью Курносов. — Альбина Сергеевна, вы уж не обижайтесь, но очень мне хочется новости о земляке послушать, идите пока на пляж одна, а я скоро буду.

— Конечно, конечно. Не торопитесь, я вязанье с собой взяла, а увидеться мы можем и после обеда. — И эта милая женщина, кивнув всем на прощание, покинула столовую.

— Ну надо же какая встреча, — дожевав сырник и с шумом его проглотив, включилась в беседу Варвара Григорьевна. — Вот у нас тоже случай был, у нашего мастера цеха…

Договорить ей не дал Курносов, он вообще умел с людьми не церемониться, но те отчего-то не обижались.

— Простите, что прерываю, многоуважаемая Варвара Григорьевна, но мы с Павлом Терентьевичем вас покинем, а вы уж Игнату Романовичу дорасскажите, — вставая и беря Павла под руку, распорядился Курносов. — Идем Павел, все расскажешь, просто не терпится узнать, как там наш дорогой друг Иван поживает.

Пришлось идти. А что делать? Бежать глупо, отпираться тоже. Да к тому же мелькнула у Павла мыслишка, что можно было бы Василия использовать для собственной выгоды. Он, конечно, не дурак, но сам говорил, что доверчивый слишком. Вот этим-то его качеством вполне можно воспользоваться.

— Ну, рассказывай, Павел, как это тебе так повезло несказанно, — выводя Павла на крыльцо санатория, велел Василий сухим, деловитым голосом. — Давай прогуляемся с тобой, чтобы на виду у всех не маячить, а то не дай бог соседка твоя по столовой нагрянет, не отвяжемся.

— Случайно я его увидел в Ялте на набережной, когда мы с Игнатом Романовичем на скамейке мороженое ели. Шел со своей женой, я даже не сразу узнал его, потом уж вдогонку побежал.

— И что же поведал наш дорогой друг Иван Скороходов? — закуривая папиросу, с едва уловимой язвительностью спросил Курносов.

— Да ничего. Не стал я к нему подходить, посмотрел издали, узнал, где живет, — пожал плечами Павел.

— Ай да хитрец! Ай да пройдоха! — неожиданно рассмеялся Василий. — Не ожидал, вот уж не ожидал!

— Хватит ржать-то, — одернул его Павел.

Ему отчего-то веселье Курносова было неприятно, особенно его похвала, точнее, насмешка. А что, он Павла законченным идиотом считал?

— Извини, — тут же остановился Василий. — Это я не над тобой, а так, от радости. Так где он остановился?

— В санатории «Новая Ореанда», чуть ближе к Ялте, чем мы, располагается. Но на территорию нас с тобой все равно не пустят, у них там строго, по пропускам.

— Везде строго и по пропускам, — задумчиво протянул Василий, усиленно дымя папиросой, и от его худого, скуластого лица тянуло ледяным холодом. — Завтра с утра поедем на разведку, осмотрим территорию, авось забор где-нибудь прохудился.

— Ты чего задумал, Василий? — с наигранной тревогой спросил Павел.

Павел хорошо помнил, как Курносов, вытащив его из окружения, двинул ему автоматом в висок и снял с беспомощного медальон. Пора бы накормить дорогого друга его собственной кашей.

— Для начала разузнаем, что к чему. А там попробуем подобру-поздорову побеседовать. Очень мне хочется в глаза ему заглянуть.

Про медальон Василий ни слова не сказал, а Павел решил не спрашивать. В конце концов, у Курносова к Скороходову свои счеты. Может, и разойдутся они по-хорошему. Павлу медальон, Ивану по морде, а Василию моральное удовлетворение. Ну а нет… там видно будет.

Утром они раненько позавтракали, автобусом добрались до Ореанды и уже в начале одиннадцатого были на месте.

— Уф, как жарко сегодня, — пыхтел Павел, стоя на солнцепеке. — И чего мы с самого утра поперлись, не могли вечером по холодку поехать, и процедуры пропустим.

— Экий ты нежный, — криво усмехнулся Курносов. — Лично я на всю жизнь в лагерях намерзся, на лесозаготовках в сорокаградусный мороз да на пустой желудок. И потом, с утра все проще, потому как на темные дела люди по ночам ходят, а если среди бела дня на чужую территорию заберемся, там и не дернется никто. К тому же отдыхающие сейчас или на пляже, или на процедурах, персонал весь занят, самое время. Никто к нам присматриваться не будет, а если и присмотрится, подумают, что новенькие. А санаторий-то у них небольшой и не для простых граждан. Мне сегодня с утра сестричка знакомая рассказала. Тут у них деятели искусств отдыхают заслуженные, ученые всякие и начальство, конечно. — Задумчиво протянул Василий, разглядывая территорию сквозь зеленые железные ворота. — Ладно, пойдем прогуляемся вдоль забора, пока нас не заметил никто.

И они пошли. Забор был высокий, добротный, и пока они шли вдоль дороги, никаких изъянов в нем не заметили, а вот когда он к морю свернул, тут пошли заросли цепкого колючего кустарника, и глазастый, юркий, словно угорь, Курносов очень скоро заприметил тропинку, а в конце нее и дырку в заборе.

— Ну вот, — вылезая по ту сторону забора и поправляя ремень на брюках, довольно улыбнулся Василий. — Полдела сделано, осталось Скороходова разыскать.

У Павла так и вертелось на языке: а может, ну эти розыски, залезть бы к нему в номер, разыскать медальон, да и ходу. Но, во-первых, медальон один, а их с Курносовым двое, а во-вторых, Ванька его наверняка с груди не снимает. «Интересно, что он молодой жене про фотографию княжны врет?» — зло подумал Павел и молча потопал вслед за Курносовым.

— Ты смотри, как у них тут славно, розами пахнет, скульптуры, девушка с веслом, беседка, — неспешно идя по дорожке, делился Василий. — Дорожки чистенькие, нигде ни травинки, в холле небось ковер, вот увидишь, и фонтанчик, например, наподобие Бахчисарайского. Не ездил в Бахчисарай на экскурсию? А зря, съезди. Красиво.

— Слушай, — не выдержал наконец этой пустой болтовни Павел, — может, хватит уже попусту балаболить? Давай Скороходова разыщем быстренько, пока нас с тобой не задержали.

— Вот-вот. Если мы с тобой будем, как две гончие с озабоченным видом по санаторию носиться, задержат непременно, — покивал головой Василий и любезно раскланялся с проходившей мимо дамочкой в пляжном халате. — А ты расслабься, дыши воздухом, он здесь целебный. А тем временем мы до главного корпуса дойдем, — крутя перед собственным носом какой-то пушистой розовой веточкой, которую он только что сорвал с дерева, наставлял его Курносов. — Давай лучше вот о чем подумаем: как мы дальше действовать будем?

— А как? — напрягся внутренне Павел.

Василий скосил на него глаза и криво усмехнулся.

— Ты ведь небось хочешь, прежде всего, медальончик свой вернуть?

Павел решительно кивнул, в конце концов, Курносов прав. Медальон именно его. Ему подарила медальон княжна. А все остальные просто воры.

— Ладно. Забирай. Твоя собственность, я уж и так был не прав тогда на фронте, просто перемкнуло от всех этих переживаний. Как наваждение вдруг нашло, — твердо сказал Василий, и Павел, удивляясь самому себе, взглянул на него с благодарностью. — А мне хотелось бы побеседовать с товарищем замполитом, в глаза ему заглянуть. А потому подождем его возле корпуса, когда Скороходов на обед пойдет, только постоим в сторонке, чтобы он заранее нас не заприметил и не сбежал. А при посторонних он скандалить не станет, не захочет шум поднимать.

И они не спеша дошли до главного корпуса, выяснили, во сколько обед, у одного отдыхающего и продолжили как ни в чем не бывало прогуливаться по парку.

— Сейчас они стекаться начнут в корпус, — взглянув на часы, собранно проговорил Василий. — Пойдем, встанем поближе к входу.

Ивана они едва не пропустили, Павел его только благодаря Вале и узнал.

— Смотри, вон, в темных очках и клетчатой голубой рубашке, — толкнул Курносова в бок Павел.

— Ты смотри, какой франт. А кто это с ним?

— Я же тебе говорил, жена, — шепнул Павел, явно нервничая.

Эх, надо было ему самому с Иваном… теперь добром не кончится, еще не дай бог в милицию сдадут за незаконное проникновение на территорию, и вообще.

— Иван Сидорович? — окликнул звучным голосом уже подходившего к дверям Скороходова Василий. — Скороходов?

Иван обернулся, беззаботно оглядываясь, очки он только что снял и зацепил дужкой за ворот рубашки, так что лицо его теперь было хорошо видно.

— Ну, здравствуй, фронтовой друг! — шагая ему навстречу с протянутой рукой, проговорил Курносов, и Павел увидел, как у Ивана лицо дрогнуло то ли от страха, то ли от неожиданности, но уж не от радости точно.

— Да ты что, Иван? — громко, весело говорил Василий, оглядываясь на собравшуюся возле входа небольшую толпу. — Не рад фронтовым товарищам? Ведь такая встреча! Или ты что, из-за того переживаешь, что бросил нас тогда в окружении, а сам деру? Да брось! Война все списала, а то, что там ребята из нашей роты полегли почти все до единого, ну что ж… война.

Павел недоуменно слушал Василия, пытаясь понять, о какой роте и каком окружении идет речь. Ему Курносов ничего такого не рассказывал. Да и Ванька Скороходов выглядел каким-то огорошенным, хотя лицо его и начинало наливаться нехорошей краснотой.

— Ваня, это кто? Это твои однополчане? — пытаясь понять, что происходит и почему муж молчит и краснеет, спрашивала Валя.

Выглядела она сегодня очень эффектно. В коротких шортиках, словно не взрослая женщина, а девчонка какая-нибудь. Кофточка на животе узлом завязана, на голове огромная шляпа.

Даже дочка его Людмилка так бы не вырядилась, не говоря уж о Марусе. Вот уж нашел себе Ванька вертихвостку!

— Василий, — наконец произнес ледяным голосом Иван, оглядывая со злостью собравшуюся на террасе перед корпусом небольшую толпу.

— Узнал наконец! — развел руками Василий, словно приглашая присутствующих порадоваться вместе с ними. — Эх, Иван, сколько лет-то прошло, а ведь как вчера было. Помнишь? — Теперь в голосе Василия прозвучали едва заметные угрожающие нотки, и Иван очнулся окончательно.

— Идем ко мне, такую встречу отметить надо, — вовсе нелюбезным тоном проговорил Скороходов. — Ах да. Ты, Валя, иди в столовую, я попозже подойду.

— Как же я пойду, мне же переодеться надо, — не уловила настроения мужа Валентина.

— Иди, — прошипел он и буквально подтолкнул ее к дверям, отдыхающие тем временем уже рассосались, и подходившие сейчас к корпусу уже не обращали на Ивана и его гостей внимания.

Василий был прав. Посреди холла лежал ковер, в глубине журчал фонтан, вокруг радовали глаз мраморные колонны. Иван с Василием шли к лифтам, Павел шагал сзади, чувствуя себя пятым колесом в телеге. Останься он сейчас на террасе, они бы и не заметили, вон идут, только что за горло друг друга не хватают.

Когда Скороходов открывал дверь номера, руки его ходили ходуном, едва ключом в скважину попал. Василий же только прожигал его ледяным взглядом, да желваки у него ходили так, что смотреть страшно. «Не поубивали бы друг друга», — испугался вдруг Павел.

В номер вошли молча, Иван первым, за ним Василий, Павел вошел последним, прикрыл плотно дверь. И тут случилось то, чего он больше всего боялся. Иван вдруг кинулся на Курносова, сжав зубы, бешено сверкая глазами, в полной, от того еще более жуткой, тишине. Павел схватился за косяк, не зная, что делать. Иван был крупнее и выше Курносова, но Василий не растерялся, он дал Ивану кулаком под дых, и тот, согнувшись, повалился на кровать. Странно было смотреть, как седые, солидные люди мутузят друг друга, как мальчишки.

— Что, Иван Сидорович, язва? Болезнь больших начальников и подлецов, — встряхивая руку, поинтересовался ровным голосом Василий.

— Сволочь, — едва переводя дыхание, прошипел Иван.

— Слышь, Павел, посмотри ему чего-нибудь из таблеток, — распорядился Курносов, присаживаясь на соседнюю кровать. — Вон таблетки на тумбочке.

— Что я должен смотреть? Я что, врач, что ли? — огрызнулся обиженно Павел.

Но Скороходов уже садился на кровати, хоть и бледный, однако же все еще злой.

— Что, Павлуха, переметнулся к этой сволочи, предал старого друга? — глядя на Павла исподлобья, презрительно спросил Иван. — Забыл, как он тебя чуть не убил в восемнадцатом, как он обокрал тебя два раза? А? Что молчишь?

Павел и правда молчал. Потому что в изложении Ивана его с Курносовым отношения выглядели совсем не так, как их представлял сам Курносов. Выходило, что он, старый дурень, предал давнего дружка-товарища, а ради кого? Ради несостоявшегося своего убийцы и дважды вора? И Павел почувствовал, как наливается злостью. Вот хитрая сволочь, как все повернул, как запутал! Он обернулся к Курносову, а тот спокойно сидел на кровати, положив ногу на ногу и криво усмехаясь, смотрел на Скороходова, словно Павла в комнате и вовсе не было. Павла аж затрясло от возмущения.

— Что ты, Лушин, вибрируешь и глазами меня грызешь? — Заметил его наконец Курносов. — Простая ты душа, даже стыдно, что я тогда тебя за врага трудового народа посчитал. Ты ведь не царскую дочку жалел, что на крови народной росла, а просто человека. Но тогда я был слишком молод, горяч, и было для меня только два цвета — красный и белый, а жизнь, она много сложнее оказалась. Вот ты, Скороходов, цвета серо-зеленого, как плесень. Потому что плесень и есть. — Он вздохнул, а Павел, так ни слова и не сказав, опять задумался.

— Ты мне тут про плесень не рассуждай, на тебе две судимости, и никакой ты не герой, а враг народа. А за то, что ты меня перед всеми отдыхающими сейчас опозорил, я тебя к ответственности за клевету привлеку и заставлю извиняться на собрании всего санатория! А то, может, еще и срок организую! Ты, гнида, еще не знаешь, с кем связался! — грозно рявкнул Иван Скороходов.

– Да нет, Вань. Все я о тебе знаю. И даже больше, чем ты себе вообразить можешь, — доставая из пачки новую папиросу и закуривая, проговорил Василий, выпуская в лицо Скороходову струю сизого едкого дыма, так что тот даже поморщился. — Извини, к дорогим сигаретам не привык. А что касается судимости, так меня полностью реабилитировали. Это раз. Доносик твой в моем деле до сих пор болтается. Это два. А еще, и это уже будет три, у тестя твоего, Николая Дмитриевича, — при этих словах Иван заметно побледнел и даже как-то дернулся, — брат был, кадровый военный, так вот его по доносу какой-то штабной сволочи, вроде политрука, в тридцать седьмом расстреляли. Если он, Ваня, о твоих старых делишках проведает, даст он тебе пинка не только из своей квартиры в многоэтажном Доме на набережной, но и из Москвы, и поедешь ты, Ваня, вторым секретарем горкома в какой-нибудь, скажем, Вышний Волочек, и это еще в лучшем случае, а то, может, и простым инструктором райкома. Жена твоя Валя с тобой, конечно, тут же разведется, потому что сытая жизнь у папочки под крылом ей дороже, чем старый неудачник. Дочь твоя старшая и так с тобой не разговаривает, осталась в Ленинграде и даже писем не пишет, не может забыть, как ты через три месяца после смерти ее матери второй раз женился. Сын тоже своей жизнью живет. Так что останешься ты один на старости лет в провинциальной глуши, пить начнешь, печень посадишь и загнешься года через два-три. А потому, Ваня, сиди тихо и не пыли, а то жена твоя Валя может случайно о чем-нибудь догадаться.

Видно, Курносов все правильно изложил, потому что у Ивана даже руки ходуном заходили.

— Ты как, гнида, все вынюхал? Ты что, следил за мной? Урка вонючая!

— Фу, какой слог, а еще партийный работник, — сморщился насмешливо Василий. — Ты вот что, Иван, чем гадать, что да как, верни для начала Павлу медальон, а уж потом мы продолжим нашу беседу, а то он, видишь ли, сильно по этому поводу переживает. А я ему обещал, что медальон к нему вернется, к законному владельцу.

Павел, который все это время хмуро слушал их беседу, пытаясь разобраться, кто из них прав и кто ему друг, встрепенулся и решительно шагнул вперед.

— Верни медальон, Иван.

— Медальон? — протянул Иван, издевательски тараща на него глаза.

Вот тут Павел ясно понял, кто ему друг.

— Верни, Иван. Она мне его подарила. Что бы ты себе ни придумывал. Так что верни, а то хуже будет. Я же и в милицию могу заявить, а Василий вот подтвердит, что ты его украл. — И он бросил короткий неуверенный взгляд на Курносова, но тот молча и твердо кивнул в ответ.

— Ах, вот как? Друга за золотую финтифлюшку продал? Дешево. А ведь ты небось коммунист? Интересно, как в твоей партячейке посмотрят на то, что ты столь самозабвенно хранишь царские побрякушки?

— А ты за мою партячейку не переживай, — осмелел Павел, чувствуя за спиной поддержку Курносова, все же, что ни говори, а мужик он был крутой, рисковый. Да и Скороходова совершенно не боялся. А вот тот — совсем наоборот.

— Нету у меня медальона, на, посмотри! — Неожиданно распахивая рубашку, воскликнул Иван. — Нету.

Павел как громом пораженный смотрел на его голую, покрытую седым волосом грудь.

— Как же… Куда?..

— Да никуда. А чтобы на пляже с вопросами не лезли, — с ленивым спокойствием проговорил Курносов, туша в красной стеклянной пепельнице окурок. — Ты, Паш, к нему в чемоданчик загляни, под подкладочку или в кармашек на молнии, если таковой имеется, — посоветовал он. — С такой вещицей надолго не расстанешься. Невозможно.

Павел полез под кровать.

— Да нет. Не там. — Остановил его Василий. — В коридоре, в шкафу посмотри. Или на шкафу.

Павел стащил со шкафа модный импортный чемодан на молнии и принес в комнату.

Дрожащими от счастья и волнения руками он достал из заколотого булавкой кармана медальон. Тяжелый, отливающий желтым матовым блеском, гладкий, как будто его все эти годы омывали морские волны. Не замечая выступивших на глазах слез и следящих за ним взглядами Курносова с Иваном, он надел цепочку на шею и, ощутив на груди давно забытую теплую тяжесть, прикрыл глаза, испытывая ни с чем не сравнимое чувство блаженства.

— Вернулся, — прошептал он, кладя руку на грудь. — Вернулся.

— Теперь, когда справедливость восстановлена, мы, пожалуй, пойдем, — вставая, проговорил Курносов.

— Что? — истерично воскликнул Иван. — Это все, зачем вы приходили? А как же «святая месть»? Что, карать подлеца и предателя никто не будет? Казнь не состоится? — Его вид был отвратителен и жалок, а эти крики были похожи на вопли юродивого или полоумного.

— Ну, почему же. Состоится. Но медленная, — останавливаясь в дверях, проговорил Василий. — Ты будешь жить и помнить, что я знаю о тебе все, что я в любой момент могу набрать телефонный номер Николая Дмитриевича и сообщить ему, кто же на самом деле его зять. И возможно, я вскоре это сделаю. Но сперва посмотрю, как тебе поживется без медальона. — Он нехорошо улыбнулся, глядя на Скороходова, и, не добавив больше ни слова, вышел из номера.

21 июля 2017 г. Санкт-Петербург

Квартира Крыловых — тихая, залитая послеполуденным неярким солнцем — выглядела бы мирной и уютной, если бы не вывернутые ящики и шкафы, разбросанные повсюду вещи и среди этого хаоса — два мертвых тела. Два молодых изуродованных тела, прикрученные к стульям посреди комнаты. Брат и сестра сидели друг напротив друга с одинаково поникшими головами. Капитан Авдеев передернулся от нахлынувшего на него ужаса. За годы работы в Следственном комитете он видел многое, многое его возмущало, вызывало отвращение, злость, жалость, разные чувства. Но отчего-то впервые он почувствовал ужас. Ужас от сидящих друг напротив друга брата с сестрой. Молодых, полных жизни, надежд, планов, и впервые в жизни он вдруг представил на их месте своих детей. И испугался. Прежде он никогда не представлял в роли жертвы преступления своих близких и, очевидно, поэтому успешно справлялся со своей работой, не понимая охов и вздохов близких людей. Теперь понял. И больше не смог смотреть на чужих детей, потому что видел на их месте своих, подросших, молодых, успешных, счастливых и… мертвых. Промокнув дрожащей рукой лоб, капитан поспешил выйти из комнаты.

Что ж это у него с нервами сегодня?

На этот раз капитан прибыл на место преступления вместе с криминалистами и теперь имел возможность предоставить им свободу действий, а сам вышел на лестницу и, взяв у одного из сотрудников сигарету, закурил. Закашлялся с непривычки, но сигарету не бросил.

— Станислав Дмитриевич, — окликнул его, подходя, Рюмин и запнулся. Курящим он капитана никогда в жизни не видел, и Авдеев, перехватив взгляд подчиненного, опомнился, смог справиться с собой и, потушив сигарету о косяк двери, нормальным голосом проговорил:

— Слушаю.

— Гм, — прокашлялся Рюмин, собираясь с мыслями. — Там, это… Почерк тот же самый, что и при убийстве Кротова. Рана, оружие и вообще. Что-то тонкое, длинное, вроде заточки. Это на первый взгляд. С той разницей, конечно, что Крыловых пытали.

— Да. С этим ясно. Кто-то охотится за добычей Кротова. Убийца Кротова первый раз допустил промашку, сперва убил, потом приступил к поискам ценностей и ничего не нашел. Теперь решил подстраховаться, — согласно кивнул головой капитан. — Вопрос — кто? Крыловы мертвы, зять Кротова у нас, и с утра он такое сделать бы не успел, я проверил его передвижения. Из дома он сразу же прибыл на работу. А дальше мы с ним не расставались. Трифонов? Сомнительно. Хотя в любом случае его надо найти. А значит, в деле есть кто-то еще, нам пока неизвестный. Кто-то, кто успел побывать у Кротова между визитом Крылова и Пичугина. Кто-то, кто знал о найденных Кротовым драгоценностях, тот, кто сегодня днем убил Крыловых. Кстати, где сейчас Грязнов?

— Поехал к Гоголю.

— Молодец. Может, этот визит поможет нам выйти на убийцу. А нам надо выяснить, где сейчас прячется господин Трифонов. Подозрений мы с него пока не снимаем. А если убийца не он, то ему определенно угрожает опасность, и, возможно, он об этом догадывался, когда сбежал из дома, — рассуждал вслух капитан. — Трифонова надо найти.

— Надо. А как?

— Как-как? — Побарабанил пальцами по стене капитан. — Родители наверняка не в курсе, где он прячется, а вот невеста точно знает, где скрывается Кирилл Юрьевич, наверняка она же ему и помогла уйти от наружки. Поехали к Мукаевой. А ребята пусть перетряхнут весь дом, нам нужны свидетели, дом большой, старый, большинство жильцов знакомы, кто-то наверняка должен был видеть убийцу.

— Сергей Александрович, добрый день, — на правах старого знакомого заговорил Денис Рюмин. — А Анастасия дома?

— Нет, — настороженно ответил старый милиционер. — А что это вы теперь по двое ходите? И без предупреждения.

— Разрешите представиться, — выступил вперед Станислав Дмитриевич, — капитан Авдеев, Следственный комитет, а это мой помощник старший лейтенант Рюмин Денис Сергеевич. Мы хотим побеседовать с вашей внучкой в связи с убийством Виталия Кротова, Вероники Крыловой и Евгения Крылова.

— О как! Лейтенант, значит, старший, — неприязненно, с укором взглянул на Рюмина Сергей Александрович. — А мне, значит, голову морочил?

— Извините, служба, — развел руками Денис.

— Ну, а от Насти вам что надо? Подозреваете, что это она всех замочила? — с язвительной насмешкой спросил дед.

— Нет, что вы. Как раз наоборот, опасаемся что ей и ее жениху, Кириллу Трифонову, может грозить опасность. В этой связи хотелось бы с ней побеседовать.

— Раз надо — беседуйте. Только где она — понятия не имею, — не слишком любезно сообщил Сергей Александрович.

— А когда она обещала вернуться?

— Ничего не обещала. Как вчера уехала, так и нет. Только позвонила сообщить, что все в порядке и ее несколько дней не будет.

— То есть на связь она выходит? В таком случае будьте любезны сообщить номер ее мобильного телефона, — попросил Станислав Дмитриевич.

В квартиру их так и не пригласили, и весь разговор происходил в дверях.

— А что, самим не выяснить? — прищурился насмешливо дед.

— Выяснить, конечно, но это долго и хлопотно, — мягко заверил его Станислав Дмитриевич, не выказывая ни капли раздражения.

— Ладно уж. Пишите.

— Какой противный, оказывается, старикашка, — поделился Денис, едва они с капитаном вышли на улицу. — А в прошлый раз он мне почему-то понравился.

— В прошлый раз он тебя за друга посчитал, а в этот раз — за врага, — коротко пояснил капитан, набирая номер Анастасии. — Не отвечает. Хитрюга. Наверняка отвечает только на звонки знакомых, а может, и дед подсуетился, успел предупредить. Хотя какой ему смысл?

— И что будем делать?

— Думать, — сосредоточенно ответил капитан. — Об опасности Мукаев внучку предупредит, не сомневаюсь. Значит, стоит позвонить и родителям Трифонова, пусть обрадуют чадо, что за ним убийца охотится. Может, парочка образумится и сама выйдет с нами на связь?

— А потом что делать будем?

— Сейчас, дай одно дело закончить, — снова доставая телефон, одернул его капитан, но номер телефона набрать не успел, прервал входящий вызов.

— Трифонов с Мукаевой? — оживился Денис.

— Вряд ли. Капитан Авдеев, слушаю.

— Добрый день, капитан, это из вневедомственной охраны беспокоят, Воробьев, мы встречались вчера на квартире Трифонова.

— Помню, помню. Что-то случилось?

— Да вот, не знаю, насколько важно… — с сомнением проговорил Воробьев, — ну, в общем, меня вчера не было, на вызов выезжал, а к нам заходил один гражданин, сказал, что родственник Трифонова, бывший сотрудник милиции, сейчас на пенсии. Документы показал ребятам, сказал, что родители Трифонова беспокоятся, кто это мог в квартиру сына залезть. Ну, мои олухи и рассказали по дружбе. Мол, какой-то Крылов и даже, кажется, акт показали.

— Вот это да! — присвистнул капитан. — Как же это они так?

— Да балбесы. Я уж их отругал, а толку?

— И как звали этого «родственника»?

— Да не помнят они, документы посмотрели, а данные не запомнили, но клянутся, что опознать смогут.

— Ясно. Сейчас будем. Они хоть на работе сейчас?

— Да. Тут. Приезжайте.

— А ты говоришь, что делать? — обратился к Рюмину капитан. — Давай во вневедомственную. А я пока позвоню Трифоновым, заодно узнаю, посылали они кого-нибудь туда или нет.

— Да, деда? — придерживая трубку ухом, проговорила Настя.

— Здравствуй, Настасья. Что, все прячетесь? — проворчал Сергей Александрович. — А ко мне сейчас полиция приходила. Вас ищут.

— Подумаешь. Ты же им не сказал, где мы? — пожала плечами Настя, едва не выронив трубку.

— А я знаю, где вы? Ты что, мне адрес оставила?

— Нет. А зачем?

— Затем, на всякий случай. Полиция сказала, за вами убийца охотится. Сегодня, кажется, убили каких-то Крыловых.

— Крыловых? — Настя отложила в сторону ярко алый лак, которым старательно только что покрывала ногти. — Это что, того парня, который вчера к Кириллу в квартиру залез, и его сестру?

— Похоже на то. Надеюсь, вы глупостей не наделали и не стали сами убийцу искать? — стараясь скрыть волнение, спросил дед.

— Нет. То есть мы, конечно, собирались, но попозже. А утром, пока выспались, пока то-се… — неопределенно объяснила Настя.

— Вот и хорошо. Нечего вам соваться в это дело. Три трупа — не шутки. Кажется, этот убийца за побрякушками охотится. Пока не найдет, не успокоится. Так что, если твой Кирилл знает, где их покойный его приятель спрятал, лучше бы рассказать, пока до беды не дошло.

— А он-то при чем? Его же квартиру полиция обыскивала и ничего не нашла.

— Зачем же тогда к нему Крылов полез? — не сдавался дед.

— Так Крылов-то про обыск не знал!

— Может, и убийца не знает. И вообще, Настасья, шутки кончились. Вам надо позвонить капитану этому, как его? — Авдееву. И рассказать все, что вы знаете. А самое главное — про эти ценности. Куда их покойный Кротов дел?

— Вообще-то он их Кириллу оставил, — после некоторого колебания тихонько проговорила Настя, оглядываясь на комнату, в которой Кирилл смотрел телевизор. — Но ты не бойся. Он их надежно спрятал, и вообще, об этом никто не знает. А мы, пока убийцу не поймают, можем на съемной квартире пожить, и все.

— Нет, вы правда как дети! Три убийства, а они сокровища прячут! — простонал Сергей Александрович. — Настя, кончай дурить. Во-первых, немедленно сообщи мне адрес, где вы скрываетесь. Не дай бог что, мы даже не будем знать, где тебя искать. А во-вторых, я тут созвонился с одним своим бывшим подчиненным, он уже до полковника дослужился, но меня вспомнил. Он теперь в Следственном комитете работает.

— Ой, деда, какой ты молодец! Он согласился Кириллу помочь?

— Пока еще нет. Но согласился попробовать. Он сейчас на даче под Рощино. Пиши адрес и прямо сейчас поезжай. А то вечером у них шашлыки и так далее. Сама понимаешь, он не в кондиции будет, а завтра у него дела какие-то, он с тобой встретиться не сможет. Так что пиши адрес и прямо сейчас дуй. Только давай одна, без Кирилла.

— А почему? Ведь он лучше все объяснить сможет.

— Потому, что знакомец мой сперва разобраться во всем хочет, а это удобнее без Кирилла. Тем более я внучке своей просил помочь, а не этому… В общем, одна поезжай, а там уж как Анатолий Николаевич решит, знакомый мой. А Кирилл твой пусть дома сидит, носа на улицу не высовывает.

— Все поняла деда, сейчас поеду. Спасибо тебе. Кирюшка! — закричала Настя, едва успев окончить разговор.

— Знаете Денис, о чем я сейчас думаю? — проговорил капитан, поворачиваясь к сидящему рядом лейтенанту.

— О чем?

— Супруги Трифоновы уверяют, что никаких родственников, ни пожилых, ни молодых, во вневедомственную охрану они не посылали.

— Да? И что? Думаете, это убийца? Про Крыловых не знал, а про попытку проникновения в квартиру Трифонова знал? — с сомнением спросил Денис. — Хотя мог и сам за квартирой следить.

— Именно. Крылов рассказывал, что в день убийства Кротова он столкнулся у лифта с каким-то пожилым мужчиной. Пичугин, уходя, тоже видел не старушку, не мать с ребенком, не молодого человека, а именно пожилого мужчину. Плохо, что ни Крылов, ни Пичугин толком его не разглядели, а в случае с Крыловым мы даже не взяли точное описание этого самого человека. Теперь уже поздно, — с сожалением проговорил Станислав Дмитриевич.

— Думаете, это один и тот же человек?

— А ты считаешь, это совпадение? — Приподнял вопросительно бровь капитан.

Рюмин в душе считал такое движение бровей очень эффектным. У самого Дениса оно никак не получалось. Он даже дома специально тренировался, но брови двигались исключительно одновременно.

— Вот что, позвони-ка Грязнову, узнай, виделся он уже с Гоголем?

— Думаете, это Гоголь за драгоценностями охотится?

— А почему нет? Возраст у него, судя по всему, под описание хоть и с натяжкой, но подходит. Во всяком случае, в глазах Пичугина и Крылова он вполне может сойти за пожилого человека. И вообще, мы с вами не имеем представления о том, какие дела могли связывать Гоголя с покойным Кротовым. А может, он и не отходил от дел, а проводил, скажем, сидя в психушке, всю подготовительную работу за Кротова, а тот осуществлял лишь практический этап операции, при этом компаньон Кротова Сидоренко мог о существовании Гоголя вообще не знать.

— Логично, — согласился Денис, доставая мобильник. — Никита? Это я. Что у тебя с Гоголем? Удалось встретиться?.. Ага… Ага… Ага… А у нас тут Крыловых убили… Ага. Сразу обоих… Ага. Нет, не в управление. Во вневедомственную. Ага. Пока.

Капитан слушал эту малоинформативную часть диалога с едва сдерживаемым нетерпением.

— Итак?

— Никита виделся с Гоголем, но говорит, тот от страха перед этим самым депутатом так сдал, что при виде Никиты едва под кровать не забился, думал — убивать его идут. Видимо, соседство с психами даром для него не прошло, — насмешливо проговорил Денис. — Короче, с помощью лечащего врача и медсестры привели его кое-как в чувство, и он даже сообщил Никите адрес скупщика, но больше он ничего не знает. А лечащий врач заверил Никиту, что Гоголь очень сдал за последнее время, а самое главное, о нем время от времени справляются какие-то люди. К Гоголю их не пускают, конечно, но факт на лицо — на воле о нем не забывают.

— Гм. Жалко мужика, — после минутной паузы заметил капитан. — Пусть Грязнов раздобудет данные депутата, фамилия, имя и так далее, побеседуем.

— Станислав Дмитриевич, он же депутат, у него же неприкосновенность! — Напомнил капитану Денис.

— У этого депутата помимо неприкосновенности еще и прошлое наверняка имеется, а скоро очередные выборы, — спокойно заметил капитан. — Значит, Гоголь отпадает. Скупщика Никита пусть проверит.

— Уже. Прямо к нему и едет.

— Вот, Станислав Дмитриевич, эти вот самые орлы вчера невесть кому разгласили тайну следствия, — указал на трех здоровенных парней в черной униформе сержант Воробьев.

— Да че мы-то, Михалыч? — Тут же загудел лобастый, коротко стриженный детина с коротким задиристым носом. — Он же не чужой, наш, мы пенсионное удостоверение видели.

— Да? И как его фамилия? — Тут же злобно вцепился в подчиненного Воробьев.

— Да не помню я. Я что, регистрировал его? Так, побазарили, и он ушел.

— Побазарили! — передразнил его Воробьев. — Ты, Куропаткин, давно уже на увольнение нарываешься и, чувствую, в этот раз нарвался, — прошипел ему в ответ Воробьев, и у Дениса Рюмина появилась уверенность, что между Воробьевым и разбитным Куропаткиным давно идет скрытая война и звонок капитану Авдееву был сделан не столько из желания помочь следствию, сколько из жажды насолить Куропаткину. — Вот капитан Авдеев из СК, теперь будешь с ним разбираться.

— Здравствуйте, — выступил вперед капитан. — Кто-нибудь из вас запомнил фамилию этого человека?

— Нет.

— Да я и взглянул-то мельком.

— Не. Но какая-то такая… ни Иванов и не Воробьев, а редкая. Только не помню какая. Но и не очень сложная, — поделился своими впечатлениями невысокий пузатенький мужичок с круглой лысиной на макушке, похожей то ли на блюдце, то ли на камилавку.

— Ясно. Но хоть внешность вы его запомнили?

— Внешность — да, — уверенно согласились все трое.

— Невысокий, кряжистый такой.

— Лет шестьдесят пять, наверное.

— Лысоватый.

— Денис, — прервал их капитан. — Немедленно везите их в управление и составляйте фоторобот.

— А вы куда, Станислав Дмитриевич?

— И Пичугина посадите в соседний кабинет, пусть тоже фоторобот составляет. А мне надо кое-что проверить. Кстати, давай позвони нашим, смогли они найти свидетелей в доме Крыловых? И вот еще что: пусть кто-нибудь из ребят останется в квартире Крыловых, мне надо будет кое-что проверить.

— Станислав Дмитриевич, да что происходит-то? Вы что, уже убийцу вычислили? Вы уже знаете, кто это? — Затормошил капитана Денис Рюмин.

— Ничего я пока не знаю. Просто еще одна версия. Работайте, лейтенант. Возьмите машину вневедомственной охраны, заодно им будет на чем обратно на службу вернуться. А я поехал.

21.07.2017 г. Санкт-Петербург

Настя умчалась в Рощино, Кирилл, лениво развалясь в кресле перед включенным телевизором, не спеша перебирал в голове события последней недели.

Да. Со времени смерти Витальки прошла всего неделя. И вот они с Настей в бегах, убиты Крыловы. Кирилл их никогда не видел, потому что не интересовался жизнью Витальки, их связывали только дела, но сам факт двойного убийства произвел на него тяжелое впечатление. Кто же это сделал, кто ищет сокровища из могилы Щербатовых? А может, это он разворошил осиное гнездо? Разыскал потомков, побеседовал, те насторожились, съездили на могилы предков, и пошло-поехало? Полная чушь! Он встретился с ними уже после убийства Крота. Кто же это? Кто действует так жестоко и кровожадно?

Рука Кирилла привычно потянулась к медальону, и он тут же почувствовал мгновенную липкую испарину. Медальона не было. Но в следующую секунду он с облегчением выдохнул. Тьфу ты! Когда они с Настей занимались утром любовью, она заставила его снять медальон, он, видите ли, задевал ее то по носу, то по лбу. Кириллу тогда было не до медальона, он послушался Настю и, сняв его, аккуратно положил на подлокотник дивана, а потом медальон, видимо, соскользнул на пол, в щель между стеной и диваном.

Кирилл поднялся из кресла и пошел искать свою драгоценность. Не вышло, не успел Кирилл опуститься на пол и запустить руку под диван, в дверь настойчиво затрезвонили.

— Блин! Да что такое! — сердито воскликнул Кирилл, поднимаясь. — Настя, елки зеленые! Хоть бы раз в жизни собралась, ничего не забыв! — Идя к двери, он уже искал взглядом ее мобильник, а заодно и кошелек, а заодно и права. Кто знает, что эта растяпа могла забыть в спешке.

Но за дверью стояла не Настя.

— Сергей Александрович? Добрый день.

— Здорово, Кирилл. Что, Настя уже умчалась?

— Да.

— А я вот приехал тебя проведать. Волнуюсь я за вас что-то, — проговорил Сергей Александрович чуть смущенно.

— Да вы проходите, — спохватился Кирилл, от удивления забывший пригласить гостя в квартиру, а так и стоявший в дверях.

— Спасибо. — Сергей Александрович бросил на тумбочку белую летнюю кепочку и показал Кириллу звякающий пакет. — А я вот нам с тобой пивка захватил холодненького. Пока Настасьи нет, посидим, телик посмотрим, пивка попьем, а то мы с тобой толком-то ни разу и не разговаривали.

— Да, конечно. Вы проходите. Хоть в комнату, хоть на кухню, куда удобнее.

— Пошли на кухню. Там телевизор есть?

— Есть.

— Тогда точно на кухню. Я тут на закуску воблы взял из дома, хорошая, у меня приятель рыбак сам коптит, и кальмаров солененьких. А? — Он весело подмигнул Кириллу.

— Спасибо, Сергей Александрович, но я пиво, честно говоря, не очень, — извиняющимся тоном проговорил Кирилл.

— Ну, извини, не знал, — расстроился Настин дед. — Но уж, коль купил, выпей за компанию, уважь. Только надо налить во что-нибудь. Не люблю, когда из бутылки, родители в детстве приучили, что из горлышка пить некультурно, так вот хоть в чашку, а налить надо, — добродушно объяснял Сергей Александрович, доставая из кухонного шкафчика кружки. — Держи. Холодненькое.

— Спасибо, — делая из вежливости маленький глоток, поблагодарил Кирилл.

— Да, — причмокивая, с удовольствием, проговорил Сергей Александрович. — А Настасья давно уехала?

— С полчаса, наверное.

— Ладно, мы без нее как раз и посидим, — улыбнулся Сергей Александрович, и его доброе морщинистое лицо осветилось улыбкой. — Настюша у меня девочка хорошая, а все эти мини-юбки, клубы, прически, это так, вроде игры. Уж я-то знаю. Она же со мной росла. Отец с матерью то на работе, то в гостях, а мы с Настюшей вдвоем, — рассказывал, прихлебывая пиво, Сергей Александрович, — и в садик я ее водил, и в школу, и на кружки. Жена у меня давно умерла. Ишемическая болезнь сердца, вот и пришлось мне с внучкой возиться. А я и рад. Я ведь тоже с дедом рос. Он к нам из Москвы приехал, когда я уже в школу ходил, — задумчиво глядя в окно, рассказывал старик. — Мать его не очень жаловала, в ссоре они были, а мне дед нравился. Дружили мы с ним. Он прежде большим начальником в Москве был, потом у него там не заладилось, жена ушла, не моя бабушка, другая, его на пенсию поперли. Вот он один и остался. Вернулся к нам.

Очень я, помню, его жалел, когда он про жизнь свою рассказывал. Шутка ли, человек революцию пережил, гражданскую войну, голод, разруху. Войну Отечественную прошел. И вот когда мирная жизнь наконец наладилась и в карьере и в личной жизни все устроилось, живи да радуйся, все потерял в одночасье. — Сергей Александрович тяжело вздохнул. — А ты чего не пьешь? Пей, хорошее пиво, а то обижусь. Да-а. А самое обидное это то, что его друзья предали, — с горечью проговорил Сергей Александрович, наблюдая, как Кирилл с натужной улыбкой пьет пиво. — У деда была трудная жизнь, но был у него своего рода талисман. Медальон один. Этот медальон ему подарила в далеком восемнадцатом году сама великая княжна Мария Романова, он тогда царскую семью охранял и очень жалел их, даже заступался за княжон пару раз перед своими, вот она ему почти перед самым своим расстрелом и подарила. Эта вещь деда всю жизнь берегла.

Кирилл, услышав про медальон, привычным жестом хотел обнять его, но рука его словно ослабела, еле-еле до груди донес. Да и медальона под футболкой не было.

Сергей Александрович, словно не заметив жеста, продолжал:

— А в шестьдесят третьем году отдыхал дед в Крыму, в санатории, и вот явились к нему два его дружка старинных, с которыми он когда-то Ипатьевский дом охранял, с одним из которых воевал потом плечо к плечу в Великую Отечественную, под пули вместе ходили, кусок хлеба делили. Явились к нему друзья и украли у него медальон, — сжал старческий, но еще сильный кулак Сергей Александрович. — А потом деда же в краже этого самого медальона и обвинили. Даже в милицию заявили, подлецы. Но тут уж у них ничего не вышло. А вот жизнь у деда рухнула. Все потерял, за два года всего лишился. А потому, что медальон тот не простым человеком был подарен, а Царственной страстотерпицей. Хранил он его. А его украли.

Кирилл из последних сил хотел что-то возразить Сергею Александровичу, но язык его почему-то не слушался. Кирилл как то боком стал заваливаться на пол, все поплыло куда-то… звуки погасли…

— Ну что, оклемался? — услышал Кирилл голос Сергея Александровича. — Вот и молодец.

Лицу стало свежо и приятно, видно, старик протер его влажным полотенцем. Кирилл напрягся и разлепил глаза. Он хотел протереть лицо ладонью, но ничего не вышло, рука не поднималась, будто ее что-то держало. Кирилл нахмурился и огляделся. Он все еще был на кухне, в комнате за стеной невыносимо орал телевизор. На столе по-прежнему стояли чашки с пивом, только стул теперь стоял не за столом, а посередине кухни.

— Сергей Александрович, что происходит? — спросил Кирилл, стараясь скрыть испуг и неуверенность.

— Что происходит? — переспросил старик, проверяя, крепко ли привязан Кирилл. — Да ничего, милок, не происходит. Медальон я свой ищу, вот чего. Сглупил я в прошлый раз, понимаешь, — усаживаясь напротив Кирилла, охотно объяснял Сергей Александрович. — Очень боялся, что с молодым парнем не справлюсь, вот и думал не как медальон найду, а как с Кротовым слажу. Вот и придумал, когда он меня в квартиру впустил, я в комнату прошмыгнул, он за мной, тут уж я его заточкой в сердце и пырнул, он и ойкнуть не успел. А я, дурак, обрадовался, эк у меня все ловко вышло, — криво усмехнулся старик, и у Кирилла от этой усмешки мурашки по коже побежали. — А ничего, оказывается, и не вышло. Медальона-то у Кротова не было. Ох, как я тогда расстроился! Я же всю квартиру перевернул. Даже заплакал, до чего обидно стало. — Он покачал головой. — С Крыловыми я такой оплошки не допустил. Сначала ее по башке треснул, когда она мне дверь открыла, а потом уж и братца. Только опять все без толку, не знали они, где медальон. В глаза его не видели. Уж как я их ни расспрашивал, даже клещи пришлось применить, а девчонке лицо порезать. — Кирилл от этих слов побледнел и с ужасом взглянул на Настиного деда. Тот казался совершенно спокойным, только руки слегка подрагивали. И у Кирилла возникло пугающее подозрение, что старик на почве медальона слетел с катушек.

— Ну да ничего, теперь уж я не ошибся и все сделал правильно. Сперва мы с тобой побеседуем, — пообещал Сергей Александрович, доставая сигареты. — Уж лет семь как бросил, врачи не разрешают, но в честь такого случая можно себя и побаловать, — приговаривал он, закуривая. — Ну что, Кирилл, где мой медальон? Сам расскажешь или придется из тебя клещами вытягивать? — Сказав это, он без всяких шуток достал из сумки, висевшей на спинке кухонного стула, клещи и моток скотча. Глаза старика были спокойными и оттого еще более пугающими. — А на Настино возвращение ты не надейся. Не скоро она вернется. Это я ее специально услал.

Кирилл судорожно соображал, стараясь не поддаться соблазну и не посмотреть в тот угол за диваном, куда сегодня утром завалился медальон. «Надо отвлечь старика, — судорожно соображал он, пытаясь заставить работать затуманенные мозги. — Вот хитрая морда, опоил его какой-то дрянью, хоть бы не наркотой».

Кирилл был примерным мальчиком и никогда не пробовал наркотиков, даже самых легких. В детстве родители попросили знакомого нарколога отвезти Кирилла в больницу, показать мальчику, что бывает с теми, кто употребляет всякую гадость. Увиденное навсегда отвратило Кирилла от соблазна попробовать кайф. Слишком ужасно было видеть разлагающихся заживо, потерявших человеческий облик еще совсем молодых людей. О чем это он? — спохватился Кирилл, отгоняя не нужные сейчас воспоминания.

— Так где медальон, Кирилл? — Не дождавшись ответа, Сергей Александрович поднялся со стула и, подойдя к Кириллу, еще раз обтер его лицо холодным мокрым полотенцем. Помогло.

— А ведь это не ваш медальон, — проговорил Кирилл намеренно насмешливым тоном. — Обманул вас дед.

— Что еще за глупости? — отмахнулся Сергей Александрович. — Ты мне зубы не заговаривай.

— Ничуть. Ваш дед вас обманул. Не дарила ему княжна медальона. Во время расстрела царской семьи дед ваш в тюрьме сидел за то, что на именины великой княжны Марии пирог ей в подарок принес. И сидел там, пока белочехи Екатеринбург не взяли.

— Откуда ты это все знаешь? — ошарашенно спросил Сергей Александрович, осведомленность Кирилла поразила его до глубины души.

— Я историк, — слегка пожав плечами, ответил тот. — И медальон княжна подарила не вашему деду, а другому охраннику, Павлу Терентьевичу Лушину.

— Врешь, украл он его у моего деда!

— Нет. Не крал. Лушину медальон подарила княжна, — твердо возразил Кирилл. — Но владел он им не долго. В ночь расстрела царской семьи Павел Лушин стал случайным и нежелательным свидетелем расстрела, он попытался сбежать, за ним гнались, некто Василий Курносов стрелял в него, а затем снял с мертвого, как он думал, тела медальон.

— Точно, Василий Курносов, он Лушину и помогал!

— Помогал в шестьдесят третьем году восстановить справедливость, вернуть медальон владельцу. Поэтому ваш дед его безропотно и отдал, иначе бы позвал на помощь, заявил в милицию. А он молча отдал. Неужели вам самому не показалось это странным?

— Нет. Эти двое его шантажировали! — горячо воскликнул Сергей Александрович, как будто речь шла о нем самом.

— А чем, вы не задумывались? Думаю, что ваш дед в этой части повествования путался. Так вот я расскажу вам настоящую историю медальона. — Видно было, как в Сергее Александровиче любопытство борется с нервным желанием поскорее покончить с делом.

— Ладно, валяй, время есть, — наконец решил он. — Только я твоей брехне все равно не поверю.

— Как знать! Так вот, ваш дед после освобождения из тюрьмы, как вам должно быть известно, уехал в Петроград, а Павел Лушин и Василий Курносов остались на Урале. В следующий раз судьба их свела в тридцать седьмом, когда Лушин служил охранником в тюрьме, а Курносова арестовали и поместили в эту самую тюрьму как предателя и врага народа. Вот тут-то Павел Лушин медальон себе и вернул. Курносова отправили в лагеря, а Павел продолжил свою службу до самого начала войны, пока не ушел на фронт.

Сергей Александрович сидел тихо и Кирилла не перебивал, слушал. А Кирилл, стараясь не привлекать внимания и не менять тональности рассказа, пытался ослабить веревки, которыми его связал старик.

— Война дело страшное, но удивительное, — проговорил Кирилл тихим, проникновенным голосом. — Люди показывали чудеса выносливости, смелости, трусости, и лучшие и худшие качества человеческой души обострялись до предела, проявляясь в стрессовой ситуации. А сколько невероятных встреч случалось на войне? — Актерствовал Кирилл, стараясь заговорить, одурманить словами и образами раскрывшего рот Сергея Александровича. — Вот таким удивительным образом встретились в конце зимы сорок третьего года Павел Лушин и Василий Курносов. Когда наши второй раз оставляли Харьков и часть нашей армии попала в окружение, оказались они оба среди прочих несчастных блуждающих по лесу в попытках прорваться к своим солдат. Оказались в одном маленьком отряде, который прорывался через фронт. Оба вызвались прикрыть отступление товарищей, когда их группа нарвалась на немецкий отряд. Лушина ранили, а Курносов сперва спас его от немцев, а потом тяжело раненного перетащил через линию фронта. Спас, одним словом, только вот медальон забрал.

Лушин в тяжелом состоянии попал в госпиталь, а уж там произошла еще одна удивительная встреча. Он лежал на своей койке, когда его окликнули. Обернулся он и видит дружка своей юности, Ивана Скороходова.

— Деда моего! — С удовольствием заметил Сергей Александрович.

— Да, вашего деда. Друзья обрадовались, разговорились. Иван рассказал, как он в девятнадцатом добирался до Петрограда, как голодал, как попал в Петросовет, женился, про детей рассказывал, про Ленинград. В гости звал. Рассказал про Эрмитаж, про царские дворцы, тут-то Павел Лушин ему про медальон и поведал, до этого Иван о нем и не знал. А тут узнал, и обидно ему стало, что он из-за княжны в тюрьму попал, а Павлу от нее подарок достался. Расспросил он Павла подробно про Курносова, узнал, что того из лагеря на фронт, в штрафную роту определили, что тот кровью грехи свои прежние смыл, и когда из госпиталя Иван выписался, разыскал он по своей политической линии часть, в которой Курносов служил, и попросился туда политруком.

— И откуда ты все это знаешь?

— Знаю. Я документы в архивах видел, с очевидцами, теми, кто выжил, беседовал, — уверенно кивнул головой Кирилл. — Так вот. Стали вместе служить прежние знакомцы. Сдружились, не раз выручали друг друга в бою, а только неискренняя это была дружба. Потому как один против другого подлость готовил. — На лице Сергея Александровича появилась многозначительная, понимающая усмешка, а потому Кирилл с особым удовольствием ее стер. — Война только закончилась, демобилизация еще не началась, а замполит Скороходов уже начал шить дело на своего друга, командира батальона Василия Курносова. Настрочил донос как на затаившегося врага народа и сдал друга-товарища НКВД. А когда того арестовывали, сорвал с него заветный медальон. А с Курносова погоны, ордена, медали сняли и снова в лагеря. Так он до пятидесятого года и досидел. Хорошо, не умер. В пятьдесят шестом его реабилитировали, на руководящую должность назначили, а в шестьдесят третьем году направили в Крым, в санаторий, здоровье поправить. Вот там-то и состоялась судьбоносная встреча. Сперва он Павла Лушина повстречал, а потом уж они и деда вашего отыскали. А точнее, Лушин его на набережной Ялтинской случайно повстречал.

— Вранье это все! Вранье! — Не выдержал Сергей Александрович, и Кирилл испуганно замолчал. Не перегнул ли он палку, и что этому старому безумцу может в голову прийти? — Мой дед честно воевал, он награды имеет, у него ранений штук пять было!

— А никто и не спорит. Воевал он честно, за чужие спины не прятался. — Подтвердил Кирилл, и Сергей Александрович опустился обратно на стул. — А вот друга своего сдал. Из-за медальона сдал. Жадность в нем дружбу победила, — многозначительно проговорил Кирилл, но старик, похоже, пропустил это замечание мимо ушей. — Так вот, встретились три старых знакомых в Ялте, и пришлось вашему деду вернуть медальон его законному владельцу. Только вот недолго пришлось Павлу Лушину радоваться. Спустя четыре дня после памятной встречи украли у него медальон. Буквально сорвали с шеи. Прогуливался он поздним вечером по дорожкам санаторного парка, налетел на него кто-то из кустов, толкнул сильно, так что у Лушина в глазах потемнело, сорвал медальон и был таков. Вызвали милицию. Стали искать, даже вашего деда проверяли, а только ни вора, ни медальона не нашли. Так Павел Лушин и умер, горюя о самой своей большой драгоценности в жизни, которую сберечь не сумел.

— Курносов, сволочь, украл, не иначе! — Презрительно процедил сквозь зубы Сергей Александрович.

— Совершенно верно, — согласно кивнул Кирилл. — Заговоренная вещь ни у кого подолгу в руках не задерживалась. Пожалуй, вот только у Курносова. Удивительно, правда?

— Ничего удивительного не вижу. Ворье, — жестко обрубил старик.

— Не скажите. Человек он был неплохой. Честный. Герой войны. Товарищ надежный. Хороший руководитель. Это я не просто так говорю, — пояснил Кирилл, — я воспоминания знавших его людей раздобыл, с родными встречался. Но вот медальон этот был единственной его… слабостью, что ли? Не мог он без него жить, на все был готов, даже украсть. И умер он тоже с ним. А вот хоронить с ним медальон почему-то не стали. Достался он по наследству его последней жене, с которой он, кстати, в том самом санатории в шестьдесят третьем и познакомился и которая уехала на следующий день после ограбления и увезла из Крыма тот самый медальон, сама о том, конечно, не зная. Потому при обыске в его чемодане милиция у него ничего и не обнаружила, а о серьезных намерениях Курносова по отношению к отбывшей курортнице никто не догадывался. Так что Василий Петрович Курносов после обысков и извинений преспокойно к ней через несколько дней в Ленинграде присоединился. Так вот все и сложилось. После смерти Василия Курносова медальон перешел к его жене, а после жены его, Альбины Сергеевны, — к ее сыну Дмитрию, кстати, дамочка была дворянского рода, а сын ее так и вовсе урожденный князь Щербатов, ирония судьбы. Курносов всю свою молодость боролся с классовыми врагами, а в конце жизни женился на княгине. Так вот медальон этому самому сыну и достался. С ним и похоронили. Подумали, наверное, что медальон фамильный, по линии князей Щербатовых передавался. А уж Крот его в фамильном склепе Щербатовых отыскал.

— Да, интересная историйка. Занимательная, — покивал головой Сергей Александрович. — Только чушь все это. И к делу не относится. Так что хватит мне зубы заговаривать. Медальон давай.

«Вот и все», — подумал Кирилл, которому ни на миллиметр не удалось ослабить узлов. Но жажда жизни, а может, обыкновенная жадность и нежелание возвращать медальон заставляли его упорствовать.

— Сергей Александрович, — проникновенным голосом проговорил Кирилл, — вы же хороший человек, добрый, честный, вы такую жизнь прожили длинную, вас все любят, уважают. Подумайте: зачем вам все ломать из-за какой-то безделушки? Ваш дед был сломлен свалившимися на него невзгодами, и его попытка все списать на медальон — своего рода проявление психического расстройства. Ну, сами подумайте, как золотая вещица могла сломать ему жизнь? Никак. Мы сами строители своей судьбы, только мы можем сломать ее или поправить, — горячо убеждал Кирилл. — У вас хорошая жизнь, зачем ее портить?

— Эк ты, голубь, заливаешься! Только непонятно, если вещица такая пустяковая, что ж ты в нее так вцепился? Отдал бы, да и дело с концом, — с насмешкой предложил Сергей Александрович.

Он был прав. Но Кирилл по какой-то непонятной причине готов был скорее умереть, чем отдать ему медальон.

— А что будет, когда вы его получите? — спросил он неопределенно.

— Отпущу тебя. Что еще? Я же не душегуб, гуляй, — пожал плечами Сергей Александрович.

Но Кирилл ему не поверил, глазам его не поверил. Нехорошие это были глаза, черные, словно мертвые, ничего в них не прочтешь.

— У меня нет медальона, — твердо проговорил Кирилл. — Ордена были, а медальона нет. Кротов его забрал перед смертью.

— Значит, по-хорошему не хочешь, — вздохнул старик, берясь за скотч.

— Сергей Александрович, вы хоть понимаете, что вы делаете? — Засуетился Кирилл. — Вас все равно поймают! Настя обо всем узнает, что вы ей скажете? Мы же пожениться собираемся!

— Настя погорюет и получше себе найдет, а поймают меня или нет, это еще бабка надвое сказала, — бесстрашно, с философским спокойствием проговорил Сергей Александрович.

— Но у меня нет этого проклятого медальона! — со слезами в голосе воскликнул Кирилл.

— Врешь. Врешь. Настя его у тебя видела. И откуда бы ты столько знал о нем? — Погрозил ему пальцем Сергей Александрович.

— Павел Лушин мой прадед, — после секундной заминки проговорил Кирилл. — Эту историю с медальоном у нас в семье все знают. И про расстрел царской фамилии, и про остальное. Может, из-за этого и отец мой, и я стали историками?

— А чего не следователями? — насмешливо поинтересовался Сергей Александрович.

— Потому, что мы не медальон отыскать хотели, а просто разобраться в истории, в истории страны. В истории людей. Понять, кто же был прав в том вселенском катаклизме, который разразился в нашей стране сто лет назад.

— Ах, в катаклизме хотели разобраться, — с откровенной издевкой проговорил Сергей Александрович. — Разобрались?

— Во всяком случае, попробовали, — сухо ответил Кирилл.

— Вот и хорошо, а теперь будем делами заниматься, — отрывая кусок скотча, проговорил старик.

Кирилл был так напуган его настойчивой неторопливостью, так близок к панике, что, скорее всего, отдал бы бесценный медальон, если бы ему не заклеили рот.

И, самое смешное, едва чокнутый старикашка заклеил ему рот, он тут же спохватился и понял, что должен был не кормить мерзавца байками, а орать во все горло, пока имел такую возможность, и звать на помощь. Благо слышимость в блочных домах замечательная, вдруг бы кто и откликнулся на его вопли? Но все это были лишь запоздалые сожаления. Теперь он даже стучать в пол ногами не мог, потому что Настькин дед предусмотрительно привязал его ноги к стулу.

— Ты, Кирюш, извини, если что не так будет. Я не мастер пыток, во второй раз такое доводится творить, так что… — примериваясь к клещам, бормотал он, и от этого бормотания у Кирилла все тело холодным потом покрылось.

— Говорят, лучше с ногтей и пальцев начинать, — неспешно рассуждал старик, и у Кирилла закралась в голову мысль, что тот шутит, разыгрывает его, берет на понт. Но он ошибался.

Сергей Александрович подошел к стулу, взял его указательный палец и сжал клещами.

— М-м!!! — Заливался едва слышным криком Кирилл.

— Что, больно? А я предупреждал. Отдай медальон. — И снова вцепился в палец. Кириллу показалось, что фаланга пальца вот-вот оторвется и упадет на пол. Но какое-то глупое, бессмысленное упрямство не давало ему прекратить это издевательство. — Давай, Кирилл, не упрямься, — приговаривал старик, выкручивая ему пальцы, дергая за ногти.

Эти издевательства были бессистемны, но от этого не менее болезненны. Кирилл старался не смотреть на свои руки, чтобы не упасть в обморок от ужаса. Он не считал себя крутым парнем, не служил в армии, никогда не подвергался операции страшнее, чем пломбировка зубов, и если бы мог, уже давно визжал бы, как девчонка. Но отдавать медальон по-прежнему не собирался.

— Ладно, парень, — зло бросил Сергей Александрович, — ты меня достал. Прощайся с пальцем или выкладывай, куда медальон дел.

Кирилл лишь завыл от ужаса, когда скорее почувствовал, чем услышал, как его палец со стуком упал на пол. Боль была такая, что у него потемнело в глазах и заложило уши, оттого он, наверное, и пропустил тот момент, когда в квартире появилась Настя.

— Ты что здесь делаешь? — Поспешил в прихожую Сергей Александрович, прикрывая за собой дверь в кухню. — Ты же должна в Рощино быть!

— Да, я знаю, но… Я не поехала. Развернулась с середины дороги, — торопливо объясняла Настя. — Знаешь, вдруг так страшно стало. Я не знаю почему, но внутри все переворачивалось, вот я и помчалось назад. Думала, с Кирюшкой что-то, и на звонки он не отвечает!

— Нормально все с твоим Кирюшкой. Вышел он ненадолго, — ворчливо проговорил Сергей Александрович, а проклятый телевизор заглушал стоны Кирилла. — Ты бы, Настя, лучше съездила. Ждет же человек, что ж я, зря договаривался?

— Да, да. Я съезжу, — соглашалась Настя, а Кирилл мысленно умолял ее остаться, проверить, где он, не уходить.

«Настя! — звал он из последних сил. — Если ты услышала меня в машине, на другом конце города, то не можешь не услышать сейчас! Настя, спаси!»

— Сейчас я поеду, — приговаривала Настя, заглядывая в комнату. — А что у тебя так телевизор орет? И где Кирилл? Я за него волнуюсь.

— Да что с ним случится? — Прикрывал вход на кухню старик. — За квасом пошел.

— Зачем? Не ходит он никогда за квасом. Дед, пусти меня! Пусти! Кирилл? — Теперь Настя не уйдет. Теперь не уйдет. Кирилл заплакал от счастья. — Уйди с дороги, дед! Что ты сделал? Что здесь происходит?

А в следующий миг в кухню вломилась Настя, взъерошенная, испуганная, но решительная.

— Господи! — Настя увидела палец Кирилла, зажала рот руками и с ненавистью и ужасом взглянула на клещи, которые дед все еще держал в руках.

Больше она ничего говорить не стала. Она бросилась к Кириллу.

— Не спеши, Настасья! — окрикнул ее грозно дед. — Оставь его!

— Ты совсем спятил? С ума сошел? Кирюшка, больно? Я сейчас, сейчас! — распутывая узлы, приговаривала Настя. — Сейчас водички дам и «Скорую» вызову!

— Не надо, внучка, — остановил ее дед.

— Ты что, совсем спятил? — оттолкнула его Настя. — Ему врач нужен немедленно! Нет, лучше я сама его отвезу, в травму! В платную. — Она заметалась по кухне, ища чистую салфетку.

Кирилл с трудом удерживался на стуле, голова кружилась, смесь ужаса и отвращения душила его, почти лишая сознания. Его чувствительный организм едва справлялся с полученным стрессом.

— Не надо, Настюша. Не суетись, — снова закрыл дверь на кухню дед. — Пусть сперва медальон наш фамильный отдаст. А уж потом решим, что с ним делать.

— Что — медальон? Какой медальон? При чем здесь медальон! — нервно выкрикивала Настя, хлопая дверцами шкафов. — Вот полотенце, кажется, чистое. Господи, мамочки, — стонала она, заворачивая в полотенце палец. — Кирюш, ты не бойся, говорят, его пришить обратно можно, я сейчас. Я тебя в больницу! Тут платная клиника рядом. Я тебя туда!

— Прекрати, тебе говорят! — рявкнул, не выдержав, дед. — Никуда он не поедет! Сядь, дура! — И что-то такое прозвучало в его голосе, что Настя остановилась, с испугом глядя на деда. — Вот и хорошо. Молодец. Сядь, — велел он, переводя дух. — Ты никуда не поедешь. И он тоже. Пока не отдаст медальон.

— Дедушка, дедуля, ты, ты с ума сошел? Это Кирилл, понимаешь, он кровью истекает? — сказав это, Настя бросилась к холодильнику и, распахнув морозилку, с облегчением достала оттуда лоток со льдом. Часть насыпала в полотенце, где лежал палец, потом схватила еще одно полотенце и кое-как, насыпав в него льда, обмотала им руку Кирилла.

— Да сядь ты! — снова заорал дед. — Он никуда не поедет! Ты не поможешь ему, пока он не отдаст медальон!

— Какой медальон? Зачем он тебе? Господи, что здесь происходит? — Не зная, что ей делать, взвыла Настя, видя, что мертвенно бледный Кирилл все больше сползает со стула.

— Этот твой паршивец семейную нашу ценность украл и возвращать не хочет, ну да я его, сволочь, заставлю. Отойди, Настасья. Не мешай, — не замечая ужаса, отразившегося на кукольном Настином личике, велел Сергей Александрович.

— Дедушка, Кирилл не чужой, он ничего не крал, мы скоро поженимся. И будем одной семьей! Ты слышишь? Одной семьей! — Говоря это, Настя неосознанно прикрыла собой Кирилла, встав между ним и дедом.

— Никогда эта сволочь в нашу семью не войдет! Другого найдешь, а у него надо медальон отобрать! Обыщи его, может, в кармане спрятал! Да шевелись ты, пока не пришел никто! — И тут Настя увидела, что в руке у деда уже не клещи, а тонкое, длинное, похожее на стилет или шило лезвие.

— Нет, дед, нет. Пожалуйста! Пожалуйста! Подумай, что с тобой будет! — глядя в остекленевшие чужие глаза деда, умоляла Настя. — Я люблю его, не смей его трогать!

Настя привыкла считать деда старым и безобидным, но сейчас она вдруг заметила, что под его дряблой морщинистой кожей напряглись похожие на крученые веревки мускулы, и вспомнила вдруг, что своими большими, похожими на лопаты ладонями он запросто мог открыть закатанные консервы. Без помощи ножа, просто пальцами! И ей стало до ужаса страшно. Она вдруг подумала, что, скорее всего, не справится с ним, и в довершение всего в ее голове всплыло воспоминание о том, как когда-то давно на даче дед помог соседке заколоть свинью. Быстрым, точным, коротким движением он прикончил огромную толстую свинью, и соседка потом всем рассказывала, как ловко это у него вышло. Заглянув в глаза деда, она вдруг сама почувствовала себя свиньей, обреченной на закланье.

Деду, видно, надоело разглагольствовать, и он двинулся к ним с Кириллом.

— Уйди с дороги, дура! — Попытался отодвинуть ее дед, но Настя не тронулась с места. — Уйди, говорю! — Больше он повторять не стал, а просто отшвырнул ее в сторону, так что Настя, отлетев, не удержала равновесия и больно стукнулась головой о край стола. Кухня была маленькой, тесной, и ей казалось, что, если дед сейчас дотронется до Кирилла, ее всю забрызгает кровью. Она развернулась и, не вставая с пола, сумела лягнуть деда в коленку, он пошатнулся, но равновесие удержал.

— Ах ты, сучка продажная! — завопил дед, кидаясь на Настю.

Кирилл, который видел происходящее, словно в тумане, едва успел вытянуть ногу, чтобы помешать ему. Старик споткнулся, неловко замахал руками, стараясь удержать равновесие, но все же грохнулся на пол, опрокидывая со стуком табуретку.

— А-а!!! — Крик Насти слился с грохотом ломаемой двери.

В следующую секунду на пороге кухни появились капитан Авдеев, Денис Рюмин и Никита Грязнов, в руке капитана все еще был зажат пистолет, которым он секунду назад выбил дверной замок.

— Станислав Дмитриевич, куда вы все-таки поехали из вневедомственной охраны? — поинтересовался Денис Рюмин, когда они трое, капитан, Никита Грязнов и сам Денис, собрались в кабинете по окончании всех бюрократических процедур, оформления протоколов и прочей неинтересной, но обязательной канители.

— Поехал назад к Мукаевым, но самого Сергея Александровича уже не застал. Пришлось связываться с Трифоновыми, убеждать их выяснить адрес, где скрывается их сынок, но аккуратно, так, чтобы не спугнуть и чтобы он глупостей не наделал. Затем раздобыл у родителей Анастасии Мукаевой фото Сергея Александровича и скинул вам, Денис, чтобы вы могли предъявить его Пичугину и ребятам из вневедомственной.

— А когда вы вообще стали его подозревать? — спросил Никита Грязнов, давно пытавшийся понять, откуда вообще капитану пришла в голову подобная идея.

— Слишком часто в деле упоминался пожилой мужчина. Конечно, они упоминались разными людьми и без каких-либо особых примет, но все же у меня создалось впечатление, что это неспроста, а единственным пожилым мужчиной в этой истории оказался дед Анастасии Мукаевой. Пока я лично с ним не встретился, я даже не задумывался об этих совпадениях. И если бы звонок Воробьева из вневедомственной охраны не застал нас с Денисом как раз после визита к Сергею Александровичу, я бы так и не сопоставил эти факты.

— Ну, не знаю. Бывший милиционер, к тому же не был лично знаком с Кротовым, — почесывая затылок, рассуждал Рюмин. — Я бы на него все равно не подумал. Даже если бы знал, что он во вневедомственную приезжал. Может, его внучка попросила.

— Да, Кротова он не знал. Но Анастасия была в курсе всех дел жениха, к тому же у них с дедом были очень близкие доверительные отношения. Это я узнал из вашего же доклада, Денис, — обернулся он к Рюмину. — И, как и подтвердила сама Анастасия Мукаева, она действительно рассказала деду и про Кротова, и про его находки, и даже про медальон.

— Станислав Дмитриевич, я как-то пропустил, почему он из-за этого медальона так завелся, — робко включился в беседу Никита Грязнов.

— Считал его семейной реликвией. Судя по рассказам самого Мукаева, его дед, то есть прапрадед Анастасии, считал этот медальон своим талисманом и с возрастом приобрел своего рода манию на почве медальона. Очевидно, он так красочно живописал его волшебные свойства, что сумел заразить своей верой и внука, — пожал плечами капитан. — Исходя же из рассказа Кирилла Трифонова, а я склонен ему верить, история медальона совершила удивительный зигзаг, вернувшись к потомку своего первого и законного владельца. Трифонов немало потрудился, чтобы восстановить историю медальона, и думаю, будет справедливо оставить медальон ему, к тому же он его не крал. Кротов сам оставил ему медальон, а ордена и прочую мелочь он уже передал следствию.

— А что же дед Мукаевой так долго ждал с убийством, аж до воскресенья? И почему он пошел убивать Кротова, а не Трифонова? — снова спросил Грязнов, который, к своему великому сожалению, не присутствовал при допросе Сергея Александровича — отвозил Кирилла Трифонова с Анастасией в больницу.

— Во-первых, Трифонов сказал невесте, что в субботу медальон должен вернуть своему приятелю. Сделал это, чтобы Анастасия не потребовала его себе в подарок, у нее был день рождения, но девушку он не заинтересовал. А во-вторых, Анастасия только вечером в субботу объявилась домой и рассказала деду о медальоне. Тот с помощью старых связей в отделении полиции смог раздобыть адрес Кротова. Обратите внимание, как быстро он управился с этим вопросом, — заметил Станислав Дмитриевич. — Надо сказать, ему во многом помог интернет. Сергей Александрович его уже давно освоил и даже создал свои фейковые страницы в сетях, чтобы иметь возможность следить за кругом общения и интересами Анастасии. Внучку он свою, несмотря ни на что, очень любит и единственное, в чем раскаивается, что толкнул ее и она больно ударилась. Ну и, разумеется, что не смог отобрать у Трифонова медальон. А парень оказался стойкий, — покачал головой Станислав Дмитриевич, — не ожидал от него. Такие издевательства вытерпел, а медальон не отдал. Такое впечатление, что в этой вещице действительно что-то есть, раз простой с виду медальон толкает людей на подобные безумства. А с другой стороны, отдай он медальон, не исключено, что Мукаев убил бы его тут же.

— Да, похоже, дед двинулся умом на старости лет, — кивнул головой Рюмин. — В его годы пойти на такое! Он что же, реально думал, что его не поймают?

— Если бы все ограничилось убийством Кротова, думаю, нам было бы крайне сложно его вычислить.

— Все равно. Жил человек нормальной жизнью, с голоду не умирал, имел семью, дом и вдруг взял — и нате вам. Три убийства и покушение на четвертое, — недоумевающе пожал плечами Никита.

— А меня знаете что поразило? — азартно спросил Денис. — То, как Анастасия Мукаева бросилась своего жениха защищать.

— Не думаю, чтобы ей грозило что-то серьезное. Несмотря на временное помешательство, внучку Мукаев любил больше всего на свете, — рассудительно заметил капитан.

— А все-таки, это странно, из-за какой-то ерундовины трех человек убить, — задумчиво заметил Денис. — Не из-за орденов, которые миллионы стоят, не из-за денег, которые Кротов на квартиру копил, а из-за какого-то медальона. Видел я его. Ничего особенного, простой кругляк, ну открывается, ну фотография. Так сейчас царских фотографий сколько хочешь распечатать можно из интернета. А трех человек жизни лишили.

— Да, Вероника Крылова, конечно, та еще штучка была, но даже ее жалко, — поддакнул Никита, вспоминая аппетитную фигурку и острые глазки девушки.

— Да, Крылова тоже жаль. Неудачно у парня жизнь сложилась, а уж о родителях и говорить нечего. Сразу двоих детей потерять, — вздохнул Станислав Дмитриевич, стараясь отогнать жуткие, навязчивые образы, преследовавшие его с самого утра.

— А все же мы молодцы: утром убили Крыловых, а к вечеру мы уже дело раскрыли! — бодро воскликнул Денис Рюмин. — Как думаете, Станислав Дмитриевич, премия нам полагается?

— Насчет премии не знаю, а вот полноценные выходные я вам гарантирую! — решительно заявил капитан. — Назавтра все свободны, — провозгласил он и тихо добавил: — И я в том числе.

Палец Кириллу Трифонову благополучно пришили. Никита Грязнов, минуя все пробки, доставил их с Настей в Военно-медицинскую академию, где Кириллу сделали экстренную операцию. Настя от него не отходила ни на минуту, после чего даже родители Кирилла были вынуждены согласиться, что Настя хоть и не воплощает в себе их представления об идеальной невестке, но все же очень любит Кирилла, а это уже основательный довод в ее пользу. О том, что виновником трагедии был Настин дед, Кирилл рассказывать родителям запретил. И поступил мудро, обеспечив на долгие годы мир и покой в семье. В Испанию они все же слетали, хотя и на целый месяц позднее, чем планировали.

Сергея Александровича признали вменяемым и будут судить.

Денис Рюмин в воскресенье поехал с приятелями на шашлыки, где ему посчастливилось познакомиться с очень милой, обаятельной девушкой, и, кажется, их отношения грозят перейти в серьезную стадию. А вот Никите с девушками везти перестало. Отчего-то все они казались ему то скучными, то недостаточно красивыми, то глупыми, то толстыми. Но окончательно его сразило известие о Ксюшином замужестве. Да. Она так и не одумалась и к Никите не вернулась. И даже напротив, собралась замуж за преуспевающего сотрудника крупной компании. Никита так загрустил, что даже перестал обращать внимание на прекрасный пол почти на две недели, но потом оправился и пустился на поиски новых увлечений.

Слухи о романе Ярослава Пичугина дошли до его тестя, а затем и до жены. Светлана Кротова развелась со своим мужем. Родители купили ей и детям просторную квартиру в новом доме на деньги, доставшиеся им в наследство от Виталия. Сам Ярослав оказался в очень затруднительном положении. Ведь теперь ему приходится не только выплачивать алименты, но и оплачивать сиделку для матери. Он осунулся, подурнел, стал плохо питаться, перестал посещать фитнес, утратил прежний лоск и даже пытался от отчаяния помириться с супругой. Увы, безрезультатно. Расставшись с мужем, Светлана почувствовала себя как человек, которому посчастливилось вырваться с каторги.

Капитан Авдеев, как и обещал своим подчиненным, помог несчастному, снедаемому страхами бывшему компаньону Кротова. Он разыскал человека, который несколько лет преследовал Гоголя. Он оказался вовсе не такой уж важной шишкой, как мерещилось черному копателю. Господин Головин занимал заметный, но не ключевой пост в областной администрации, к тому же имел богатое криминальное прошлое, как и предполагал капитан Авдеев, исходя из его методов давления на несчастного Гоголя. Хватило пятнадцатиминутной беседы капитана с Головиным, чтобы тот раз и навсегда отказался от каких-либо претензий к Гоголю, даже выплатил тому небольшую компенсацию. И хотя этот факт до слез обрадовал и копателя, и его родных, психическое здоровье бывшего компаньона и наставника Виталия Кротова было безнадежно расшатано, так что он добровольно решил продолжить лечение.

Станислав Дмитриевич Авдеев всю следующую неделю заслуженно покидал рабочий кабинет в девятнадцать ноль-ноль по московскому времени и мчался к своим на дачу, как примерный семьянин. А потом его затянуло новое дело, новые тайны и загадки, и капитан Авдеев привычно погрузился в работу. О деле с медальоном великой княжны он почти забыл, единственное, что ему вспоминалось иногда, это странный вопрос, который задал ему в больнице при их последней встрече Кирилл Трифонов.

— Скажите, господин капитан, а ваши предки, случайно, не были родом из Екатеринбурга?

— Нет. Мы коренные петербуржцы, насколько я знаю, — с удивлением ответил Станислав Дмитриевич.

— Жаль. Но вы все же проверьте, — устало прикрывая глаза, посоветовал Трифонов.

Ему недавно сделали операцию, и капитан списал тогда его вопрос на тяжелое состояние и последствия наркоза.

А потом, спустя какое-то время, нет-нет да и вспомнит странный разговор, и у него даже появилось желание встретиться с Трифоновым, как только выпадет свободное время, и уточнить, что тот имел в виду.

Анастасия Мукаева и Кирилл Трифонов поженились вскоре после того, как Кирилла выписали из больницы. Физически он уже полностью оправился, а вот психологически… Временами Кириллу начинали сниться клещи, перекошенное лицо Сергея Александровича, он начинал протяжно стонать во сне, метался, и Насте приходилось будить его и успокаивать, как маленького.

Медальон великой княжны Марии Романовой, как и обещал капитан Авдеев, остался у Кирилла Трифонова. Он им очень дорожит и практически никогда с ним не расстается, но иногда, когда вдруг случайно перехватит озабоченный взгляд жены, снимает его и убирает на некоторое время в сейф. Хотя эта разлука дается ему и нелегко, но мысль о болезненной зависимости от медальона пугает его достаточно сильно.

Слишком хорошо Кирилл помнит историю его прежних владельцев Павла Лушина, Василия Курносова, Ивана Скороходова и, разумеется, Сергея Александровича. Последний его до сих пор пугает. Находясь с заключении, он частенько пишет внучке добрые ласковые письма, словно никакой истории с медальоном и не было и он находится в тюрьме по какому-то недоразумению. В конце каждого письма он передает Кириллу привет. Очевидно, именно из-за этих приветов кошмары Кириллу и являются, но запретить Насте общение с несчастным стариком он не решается, тихо надеясь в душе, что тот долго не протянет и проблема решится сама собой.

А в остальном жизнь участников этой истории вошла в привычную колею. Медальон обрел своего достойного хранителя, и Кирилл в душе очень надеется, что светлое покровительство великой княжны убережет его и его семью от каких-либо серьезных потрясений в будущем. Главное — быть достойным ее помощи. Потому что, как показывает история медальона, в недостойных руках он надолго не задерживается.

А может, дело было и не в медальоне, а в людях, в чьи руки он попадал? А сам медальон был лишь лакмусовой бумажкой, проявлявшей их слабости, страхи, темные и светлые стороны их душ? Как знать…

Популярное
  • Хроники Клифтонов 03. Тайна за семью печатями. Арчер.
  • Хроники Клифтонов 02. Лишь время покажет. Арчер.
  • Хроники Клифтонов 01. Лишь время покажет. Арчер.
  • Русские женщины (47 рассказов о женщинах)
  • Русские дети. 48 рассказов о детях
  • Антология зарубежного детектива-2. Компиляция. Книги 1-10
  • Книга зеркал - Эуджен Овидиу Чировици
  • Последний самурай - Хелен Девитт
  • Под солнцем тропиков. День Ромэна - Виктор Гончаров
  • Доктор Лерн, полубог - Морис Ренар
  • Как бы волшебная сказка - Грэм Джойс
  • Механики. Часть 86.
  • Тринадцать трубок. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца - Илья Эренбург
  • Майя - Ричард Адамс
  • Антология зарубежного детектива. Компиляция. Книги 1-9
  • Переквалификация - Фредерик Пол
  • Шалава - Дмитрий Щербаков
  • Стерва - Дмитрий Щербаков
  • Русский терминатор - Дмитрий Щербаков
  • Отравленная Роза - Дмитрий Щербаков
  • Нимфоманка - Дмитрий Щербаков
  • Беспощадная страсть - Дмитрий Щербаков
  • Вся жизнь перед глазами - Светлана Алешина
  • Все началось с нее (сборник) - Светлана Алешина
  • Вот это номер! - Светлана Алешина
  • Вниз тормашками - Светлана Алешина
  • Туман - ЧеширКо
  • Блондин – личность темная (сборник) - Светлана Алешина
  • Тяготы клининга 4. Финальная инвентаризация
  • Блеск презренного металла - Светлана Алешина
  • Без шума и пыли (сборник) - Светлана Алешина
  • Бег впереди паровоза - Светлана Алешина
  • Африканские страсти (сборник) - Светлана Алешина
  • Алиби с гулькин нос - Светлана Алешина
  • Акула пера (сборник) - Светлана Алешина
  • А я леплю горбатого - Светлана Алешина
  • Моя семья и другие звери - Джеральд Даррелл
  • Необычайные рассказы - Морис Ренар
  • Тяготы клининга 3. Профессиональная доставка
  • Остров Рапа-Нуи - Пьер Лоти
  • Таинственное приключение на Искии - Джон Филмор Шерри
  • Заговор Мурман-Памир - Перелешин Борис
  • Бородуля - Аркадий Такисяк
  • Рука бога Му-га-ша - Заяицкий Сергей
  • Наследие 2 - Сергей Тармашев
  • Душевный разговор
  • Наследие - Сергей Тармашев
  • Тьма. Конец Тьмы - Сергей Тармашев
  • Хищник - Гэри Дженнингс
  • Тьма. Закат Тьмы - Сергей Тармашев
  • Тяготы клининга 2. Гарантийный ремонт
  • Тяготы клининга - Александр Райн
  • Тьма. Сияние тьмы - Сергей Тармашев
  • Механики. часть 85.
  • Тьма. Рассвет Тьмы - Сергей Тармашев
  • Виктор Гюго - Отверженные
  • Роберт Гэлбрейт - Шелкопряд
  • Роберт Гэлбрейт - Смертельная белизна
  • Роберт Гэлбрейт - На службе зла
  • Роберт Гэлбрейт - Зов кукушки
  • Уинстон Грэм - Росс Полдарк
  • Уинстон Грэм - Демельза
  • Филиппа Грегори - Еще одна из рода Болейн
  • Г. Берсенев - Погибшая страна
  • Уиллис Д. Эмерсон - Дымный Бог или Путешествие во внутренний мир
  • Рене Трот де Баржи - В стране минувшего
  • Пауль Шлиман - Как я нашел Атлантиду
  • Роберт Кроми - Бросок в пространство
  • Бухта страха: Забытая палеонтологическая фантастика.
  • Герберт Асбери - ДЬЯВОЛ ФЕЙ-ЛИНЯ
  • Александр Иванов - СТЕРЕОСКОП
  • А. СЫТИН — Желтый Мрак
  • Рэй Каммингс - Человек на метеоре
  • Антоний Оссендовский - Бриг «Ужас»
  • Александр Чернов - Я-Джек Потрошитель?
  • Александрова Наталья - Это был не сон
  • Александрова Наталья - Соколиная охота
  • Механики. часть 84.
  • Александрова Наталья - Розы для киллера
  • Александрова Наталья - Любовница тени
  • Александрова Наталья - Красная роза печали
  • Патрик Зюскинд - Парфюмер. История одного убийцы
  • Ян-Филипп Зендкер - Сердце, живущее в согласии
  • Ян-Филипп Зендкер - ИСКУССТВО СЛЫШАТЬ СТУК СЕРДЦА
  • БАРАК ОБАМА - Дерзость надежды
  • Дэвид Николс - Один день
  • Владимир Набоков - ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ РАССКАЗОВ
  • Анри Шарьер - Ва-банк
  • Анри Шарьер - Мотылек
  • Элиф Шафак - Честь
  • Эрик-Эмманюэль Шмитт - Оскар и Розовая Дама
  • Флора Рита Шрайбер - Сивилла
  • David Ebershoff - The 19th Wife - 19-я жена
  • Мастер куннилингуса
  • Дэвид Эберсхоф - Пасадена
  • Брет Истон Эллис - Американский психопат
  • Илья Эренбург - Тринадцать трубок. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца
  • Дэвид Гранн - Затерянный город Z
  • Алекс Гарленд - Пляж
  • Я - это другое дело - Пол Фредерик