Лого

Александрова Наталья - Розы для киллера

Александрова Наталья - Розы для киллера

Часть первая

Ранним зимним утром скромно одетая женщина средних лет шла по одному из тихих переулков в центре Санкт-Петербурга, где располагаются офисы крупных фирм, определяющих финансовое лицо северной столицы. Неподалеку от подъезда красивого, хорошо отремонтированного особняка она на секунду задержалась и бросила в мусорный ящик, привинченный к стене, плотный полиэтиленовый пакет. Охранник, — в этот ранний час подремывавший на своем посту возле телевизионных мониторов, не обратил на женщину ни малейшего внимания. Тем временем она свернула на соседнюю улицу, зашла в подворотню и поднялась по грязной, пропахшей кошками лестнице на шестой этаж.

Площадка шестого этажа была непосещаема — на нее выходила только дверь нежилого чердака. Зато с этой площадки, из маленького, давно не мытого оконца открывался прекрасный вид на богатый подъезд с охранником и телекамерой.

Женщина присела боком на подоконник и прислонилась спиной к стене, чтобы было удобнее ждать. Ждать она собиралась долго — столько, сколько нужно. Ждать она умела.

Прошел час-другой, время приближалось к девяти. Женщина чуть пошевелилась, разминая затекшие суставы, достала из хозяйственной сумки чистую тряпочку и протерла пыльное стекло, чтобы лучше видеть подъезд напротив. Затем она достала из той же сумки небольшую плоскую коробку с кнопкой — пульт дистанционного управления.

Переулок оживал — появлялось все больше прохожих, все больше дорогих машин останавливалось у тротуара.

Вдруг женщина насторожилась — недалеко от подъезда, за которым она следила, остановилась черная сверкающая «Ауди-8». Дверцы распахнулись, выскочили два подтянутых бритоголовых охранника, помогли вылезти на свет Божий невысокому одышливому толстяку. Толстяк маленькими шажками двинулся к подъезду фирмы, телохранители, внимательно оглядывая переулок, шли рядом с ним — один чуть впереди, другой чуть сзади.

Вот толстяк поравнялся с ящиком для мусора… Настал тот миг, которого все утро ждала скромно одетая женщина. Она нажала кнопку на пульте и чуть приоткрыла рот, так учил ее муж: при этом тебя не оглушит грохот взрыва. Конечно, она находилась далеко от эпицентра, но рвануло так, что этажом ниже вылетели стекла, и на какое-то время в переулке наступила удивительная тишина — после взрыва все другие звуки стали совершенно не слышны. Но это было потом, мгновением позже, а сначала внизу вспух громадный багровый шар, поглотивший толстяка и его охрану. Когда пламя погасло и дым от взрыва рассеялся, на тротуаре остались только куски изувеченных, обгорелых тел. Вокруг кричали перепуганные женщины, ставшие невольными свидетелями трагедии; собиралась толпа — она испуганно держалась в стороне от места взрыва, но любопытство и болезненная страсть людей глазеть на чужую смерть и кровь тянули к месту трагедии новых и новых зевак.

Скромно одетая женщина внимательно осмотрела переулок, удовлетворенно кивнула, спрятала пульт управления в хозяйственную сумку и неторопливо спустилась во двор. Вышла она из двора в другие ворота, оказавшиеся достаточно далеко от рокового переулка, и с озабоченным видом женщины, идущей за покупками, пошла прочь. Переходя по горбатому мостику Фонтанку, она огляделась и, убедившись, что на нее никто не смотрит, бросила в воду плоскую коробку с кнопкой. Избавившись от пульта, она облегченно вздохнула и вспомнила, что действительно надо прикупить кое-что из продуктов. Она села в троллейбус и поехала к дому, но вышла на две остановки раньше, у станции метро, где был небольшой продуктовый рынок.

В овощном ларьке женщина купила пару бананов и полкило изюма — в них есть калий, полезный для сердца, в хлебном, поздоровавшись со знакомой продавщицей, выбрала мягкую булку, задержалась было у гастрономического — сыр-то, сыр как подорожал, придется подождать до больших денег, — купила там двести граммов «докторской» колбаски и повернула к дому.

Муж встречал ее в дверях квартиры.

— Ну как, Машенька? Все успешно?

— Да, дорогой, конечно, устройство сработало, как часы.

— Ты сама видела? Заказ выполнен?

— Разумеется, видела. На куски его разорвало, можешь не сомневаться.

— Молодец, женушка. Ты же понимаешь, от этого зависит моя профессиональная репутация.

— Конечно, понимаю. Ты поставил воду для кофе? Вот разбери сумку, и будем завтракать. Я там, пока ждала, очень проголодалась.

***

У станции метро в одном из «спальных» районов города было оживленно — вечер пятницы. Играла музыка, кричали продавцы фруктов и семечек, толклись пьяные бомжи и бездомные собаки. Чуть в стороне в одну линию выстроились одинаковые цветочные ларьки. Ларьки производили приятное впечатление — ярко освещенные, с красиво расставленными букетами. Продавщицы скучали, потому что цветов было много, а цены везде одинаковые — у ларьков был один хозяин.

На проспекте остановилась темно-красная «ауди», из нее выскочила молодая женщина и, на ходу застегивая дубленку, бросилась к цветочному ларьку:

— Светка, Светка! — Она, запыхавшись, добежала до второго справа ларька и постучала в стекло.

На стук выглянула яркая брюнетка с растопыренными пальцами левой руки — работы не было, и она от скуки делала маникюр.

— Что у тебя стряслось? — спросила она приятельницу.

— Да не у меня, а у тебя стряслось! — ответила та внешне с досадой, но Светка уловила в ее голосе изрядную толику злорадства. — Сейчас проезжали мимо «Флориды», там твой с бабой веселится!

— Не может быть! — вскрикнула Светка.

— Все точно! — захлебывалась приятельница. — Машина его, мы едем, а они как раз выходят. Она сама рыжая, хотя, может, крашеная, а шуба — вот такой песец, до полу. А он так ее обнимает и на ушко что-то шепчет!

Светка готова была поклясться, что последнюю фразу приятельница придумала и добавила от себя лично, но легче ей от этого не стало. Пока она стояла, пораженная новостью, приятельница спохватилась:

— Ой, побегу я, вон мой уже сигналит, что я долго. Не переживай, Светик! — крикнула она на бегу. — Не ты первая, не ты последняя.

«Это уж точно, — подумала Света, глядя ей вслед, — ох и попляшу я на твоих косточках, когда твой тебя бросит!»

После ухода подруги она заметалась по ларьку, натыкаясь на эти чертовы букеты. Что делать? Что предпринять? Неужели он там с этой дрянью в песце? А она-то, дура, поверила, когда он говорил, что очень занят на работе. Пять месяцев, пять месяцев она потратила на этого типа, ублажала его в постели как могла, не требовала денег и дорогих подарков, потому что хотела большего. Он говорил, что работает в мэрии, какой-то там важный чин, наверное, все врал. Он обещал ей снять квартирку и содержать ее, а она, надеясь, что он вытащит ее из этого чертова ларька, всему верила и даже денег не брала, не хотела показаться ему жадной. И уж чего только не делала, чтобы он поверил, что она его любит!

И вот теперь все полетело псу под хвост! Ее любовник был женат, это верно, жену она еще могла бы стерпеть, но глупо было бы думать, что если он расхаживает по ресторанам с другими девицами, то по-прежнему хочет сделать ее своей постоянной любовницей. Правда, какие-то подозрения в последнее время у Светки зарождались, и она стала просить любовника, чтобы он устроил ее на приличную работу, но и тут он тоже все тянул. А она, идиотка, нахвасталась подругам и даже предупредила хозяина, что скоро уйдет. И он собирается взять на ее место в ларек Кристинку, та уже давно тут ошивается. Так что теперь она, Света, может и этой работы лишиться! Следовало признать, что ее опять обвели вокруг пальца. Ну уж нет! Этого она так не оставит!

Света оделась, сунула в карман кошелек и выскочила из ларька. Сейчас она найдет Кристинку, посадит ее вместо себя, потом поедет во «Флориду», чтобы воочию убедиться в вероломстве своего любовника. Если повезет, можно устроить скандал, чтобы выплеснуть накопившиеся эмоции. Почему-то больше всего раздражал песец до полу.

Кристинку она отыскала у продуктовых ларьков, та покупала сигареты.

— Пойдем, все покажу. Вот сиди, торгуй. Цены все указаны. Выручку не трогай, у меня все сосчитано. В ларьке не кури, задохнешься.

— А ты скоро? — крикнула перетрусившая Кристинка, она никогда еще не оставалась одна с товаром и деньгами.

— Скоро, скоро, — отозвалась Света уже на бегу.

«Ох, черт, я же забыла ее предупредить про желтый букет, сегодня же пятница!»

Она остановилась было, потом махнула рукой — да провались оно все! — и выскочила на проезжую часть, чтобы поймать машину.

Кристинка осталась в ларьке одна. Она посидела немного, разглядывая букеты, потом ей стало скучно. Люди почему-то к ее ларьку не подходили, а покупали цветы в соседних. Это Кристинку не волновало, ведь пока еще за все отвечает Света. Хозяин ларьков Стасик обещал взять ее на работу после того, как Света уволится. Для этого надо долго торчать перед ларьками, мозолить ему глаза. Однажды, когда Стасик изрядно выпил, он завез Кристинку в темный переулок и трахнул прямо в машине, а потом высадил. На следующий день обнадеженная Кристинка явилась к ларькам с утра пораньше. Стасик, увидев ее, долго мотал головой, словно отмахиваясь от невидимой мухи, потом сказал, что ладно, будет место, сядешь в ларек.

Кристинка страшно обрадовалась, потому что мать совершенно ее заела по поводу работы. Мать говорила, что в восемнадцать лет нельзя быть такой дурой и безответственной, и как она, Кристинка, будет жить, если с матерью что случится.

Кристинка от природы плохо соображала. Учеба давалась ей тяжело, учителя с трудом дотянули ее до девятого класса и перекрестились, когда выпустили. Мать запихнула Кристинку в какой-то колледж, Кристинка продержалась там несколько месяцев и бросила — для ее слабеньких мозгов и это было слишком. Парни у нее были, еще с четырнадцати лет, но никто не задерживался дольше двух недель — им с Кристинкой было скучно.

И вот теперь у Кристинки скоро появится настоящая работа. Как жаль, что нельзя посмотреть со стороны, как она смотрится в ларьке. Подошел парень скромного вида, купил три гвоздики. Потом женщина выбрала орхидею в прозрачной коробке. Кристинка сверилась с ценником и аккуратно отсчитала женщине сдачу. Понемногу она перестала волноваться — ничего тут нет сложного, и что Светка нос дерет!

В это время к ларькам подскочил какой-то сумасшедший встрепанный тип. Он был без шапки, куртка распахнута, глаза блуждали по сторонам. Тип с налету проскочил все ларьки, остановился у самого крайнего, потом задним ходом вернулся к Кристинкиному ларьку.

— Какой вам букет? — Кристинка решила быть внимательной и любезной.

Мужчина, не отвечая, что-то искал глазами. Кристинка даже испугалась — точно псих, еще испортит что-нибудь. Хорошо, что сейчас зима и цветы стоят внутри ларька.

— Так-так, — бормотал мужчина, — нужны розы, обязательно с шипами…

— Вот, пожалуйста. — Кристинка указала ему на красные, белые и бордовые розы. — Сколько вам?

Но странный тип все обшаривал глазами содержимое ларька, что-то бормоча.

— А там у вас что? — вдруг спросил он, указывая Кристинке за спину.

Она оглянулась — в уголке был засунут букет роз, уже упакованный и завязанный ленточкой. Но даже глуповатой Кристинке стало ясно, что с букетом что-то не то.

Розы были разноцветные, три темно-желтые, такие называют чайными, а две — ярко-розовые. Они были завернуты в целлофан, но не серебристый, как обычно, а фиолетовый. Кристинка с сомнением покачала головой — какой-то странный букет! — но все же достала его и показала покупателю.

— То, что нужно! Это как раз для нее! — закричал непонятный мужчина. — Потрясающая цветовая гамма!

— Вы уверены, что ей понравится? — осторожно спросила Кристинка, букет внушал ей некоторые опасения.

— Уверен, уверен, — мужчина нехорошо блеснул глазами, — уж она-то его оценит! Давайте, девушка, — он заторопился, — сколько с меня?

Ценника на букете не было, поэтому Кристинка посчитала стоимость пяти роз плюс упаковка. Мужчина, не торгуясь, отдал деньги, схватил букет и убежал. Кристинка посидела еще немного, подумала о том, как хорошо было бы, если бы приехал Стасик и увидел, как она ловко управляется. Тогда можно было бы настучать на Светку, что она самовольно бросила ларек. Стасик Светку уволит, и Кристинка наконец утвердится на работе официально. Но вместо Стасика к ларьку подошел новый покупатель.

— Здравствуйте, девушка, — вежливо обратился он к Кристинке, — а где же Света?

— Я за нее, — настороженно ответила Кристинка.

— Очень приятно, — улыбнулся мужчина.

По мнению Кристинки он был достаточно пожилой, лет пятидесяти, может, и больше, одет в черное кашемировое пальто и приличную шапку. Лица его Кристинка не разглядела, потому что у мужчины были усы, а на глазах очки с дымчатыми стеклами.

— Света вам говорила про букет?

— Ничего не говорила, она быстро убежала.

— Не беда, — улыбнулся мужчина, — поищем сами. Вон там справа прямо за вами он всегда стоит.

Чувствуя неладное, Кристинка повернулась, сделала вид, что поискала, а потом спросила упавшим голосом:

— Да что вам надо-то? Что искать?

— Букет из пяти роз, — раздраженно ответил мужчина, — три чайные и две розовые, упакован и завязан.

— Нет там ничего, — грубо ответила Кристинка. — Света вернется, с нее и спрашивайте.

— А когда она вернется?

— Откуда я знаю!

— Нет, так нельзя, — решительно сказал настырный мужчина. — Посмотрите еще.

— Да нет его там! — крикнула Кристинка. — Чего пристал! Возьмите вон другие розы, — опомнилась она.

— Мне нужны чайные, тот букет!

Чайных не было ни у кого вокруг, и у Кристинки тоже. Чайные розы очень капризные, плохо стоят, зимой с ними беда.

— Тоже мне, сокровище, — фыркнула Кристинка. — Ненормальный вы, что ли! Такой страхолюдный букет всем вдруг понадобился!

Настойчивый покупатель вздрогнул, сунул голову в окошко и зашипел:

— Продала? А ну говори быстро, шалава, кому отдала букет!

В голосе его было столько злобы, что Кристинка даже испугалась поначалу, однако быстро опомнилась — она в ларьке, а он снаружи, кругом люди, что этот ненормальный может ей сделать? Кроме того, Кристинка сильно обиделась на то, что ее назвали шалавой, хоть это и соответствовало действительности.

— Ты, старый козел, пошел отсюда! — спокойно сказала она покупателю. — Нет тут твоего букета.

Хоть она и разговаривала с ним недопустимо грубо, что-то подсказывало ей, что мужчина не будет устраивать скандал. И верно, тот опомнился, посмотрел просительно, потом вытащил из кармана сотенную и сказал:

— Я Свете платил за букет триста, тебе бы тоже столько дал, но если скажешь, куда дела букет, эта — твоя. — Он показал сотенную.

Кристинка оживилась:

— Давно бы так, а то обзывается. Мужик тут приходил, такой лохматый. — Она покрутила руками. — Выбрал тот букет, говорит, его даме он очень понравится.

— Давно был?

— Минут семь.

— Говори толком — мужик молодой, старый?

— Помоложе вас будет, но не молодой.

— Одет как?

— А я помню? — огрызнулась Кристинка, но странный тип помахал перед ней сотенной, и она стала добросовестно вспоминать: — Без шапки, куртка не то синяя, не то серая, мне из окна не разглядеть было, росту вроде среднего… да все равно вы его не догоните!

— Не твое дело! — Мужчина сунул Кристинке деньги и очень быстро побежал к метро.

Глядя ему вслед, Кристинка пожала плечами.

***

Я — бабушка. Не подумайте, что я этим хвастаюсь, потому что мне тридцать восемь лет, а внуку два месяца. Этакое свинство устроила мне, естественно, собственная дочь, ей сейчас восемнадцать. Девка она у меня выросла красивая, но не то чтобы глупая, а с ленцой, даже не то чтобы с ленцой, а слишком спокойная. Как-то ничего ей в жизни не надо, ждет, что все само собой придет и получится. А когда это в жизни все само собой выходило? И раньше-то такого не было, а уж в наше время и подавно.

Как я уже говорила, дочка у меня удалась — высокая, волосы хорошие, темные, глаза яркие, белозубая. Внешностью она вся полностью в мою свекровь — красивая была женщина, земля ей пухом, но, не в пример дочери, работящая. А зато характер у дочки папочкин, то есть моего бывшего муженька — все бы ему на диване лежать да телевизор смотреть. Долго я боролась с дочкой. Пробовала искоренить папочкины недостатки, но гены есть гены, против природы не попрешь. Поэтому я смирилась.

Десять классов Лизавета закончила, это верно, но об институте не могло быть и речи — у меня бы не хватило ни физических, ни моральных сил, чтобы заставлять ее учиться пять лет.

Продавщицей в магазин я отдавать ее не хотела: проторгуется — навесят все на нее. А мне потом выплачивать, поэтому я потихоньку пристраивала Лизку работать под своим присмотром. Сама я за последнее время где только не работала. Вообще-то когда-то давно я работала в государственной организации и считалась программистом, но, скажу честно, не очень хорошим. Во всяком деле нужен талант, это бесспорно. Чтобы никому из нас, женщин-программистов, не было обидно, нас сократили всем отделом, а дальше каждая устраивалась, как умела. У меня не было ни крутого мужа, ни влиятельных знакомых, ни даже любовника, который бы меня содержал, а была только дуреха-дочка, камнем висящая на шее; правда, был еще любимый человек, но об этом после.

Куда только я ни пыталась приложить свои силы! Работала рекламным агентом в бесплатной газете — ездила по различным фирмам и предлагала им заказывать у нас рекламу. Была агентом по недвижимости. Распространяла газеты, торговала косметикой и канцелярскими принадлежностями. Собирала подписи на выборах в городское Законодательное собрание. И всюду пыталась пристроить с собой Лизавету, но у нее плохо получалось.

Любимое времяпрепровождение моей дочери — сидеть перед зеркалом и расчесывать свои длинные волосы. Не могу не признать, что вид в зеркале достаточно приятный, но нельзя же заниматься этим целыми днями, просто нарциссизм какой-то! И пока я билась как рыба об лед, пытаясь заработать денег на еду и одежду в жуткой суете и беготне, меня вдруг осенило — Лизку надо выдать замуж заграницу! Неужели не найдется иностранца, который не клюнул бы на этакую красоту! Подыщем какого-нибудь немца или шведа. Норвегия тоже, говорят, вполне приличная страна, найдем по брачному объявлению, через агентство, все законно, многие молодые женщины сейчас так делают! А одна дочка моей знакомой вышла за латиноамериканца — и тоже все довольны! Характер у моей Лизаветы уживчивый, спокойный, язык она уж там, на месте, как-нибудь выучит, куда денется. И будет дома сидеть, детей воспитывать, мужа любить, ни к чему другому она не приспособлена. А я уж тут как-нибудь одна проживу. Тем более в последнее время появился шанс найти постоянную работу. В одном издательстве уже давно давали мне делать компьютерные наборы — вводить и редактировать тексты. Только раньше это было от случая к случаю, но в последнее время у меня появился шанс работать там постоянно.

Теперь надо только подождать, пока Лизавете исполнится восемнадцать, а потом писать письма, слать фотографии и выбирать не спеша. На это уйдет год, может, и больше, все равно нам торопиться некуда, троглодиту какому-нибудь я ее не отдам — с голоду не помираем! А уж потом, когда я пристрою дочку, займусь собой, оденусь поприличнее, сделаю в квартире косметический ремонт, возобновлю встречи со своим любимым человеком, если к тому времени он захочет со мной знаться. А если нет, найду другого. Все-таки годы идут, давно пора вспомнить, что я женщина.

И пока я так расслаблялась в промежутках между беготней и сидением за компьютером, моя тетеха поднесла мне подарочек.

— Мама, — спокойно сказала она мне как-то вечером, как обычно, расчесывая волосы перед зеркалом, — я выхожу замуж.

— Да? — ничего не подозревая, поинтересовалась я. — И за кого это, интересно знать?

— За Валерика, ты его видела.

— За какого еще Валерика? — раздраженно спросила я, Лизка сбила меня с темпа, и я насажала в тексте ошибок.

— Ну за Валерика, ты его видела несколько раз, мы с ним уже четыре месяца.

— Четыре месяца — что? — Я оторвалась от компьютера, чувствуя, что работать в этот вечер больше не придется. — Что вы с ним четыре месяца — знакомы?

— Нет, знакомы мы дольше, почти полгода, а четыре месяца мы с ним… ну… это…

— И что дальше? — Я похолодела, предчувствуя недоброе.

— И теперь мы ждем ребенка, поэтому женимся, а ты скоро станешь бабушкой, — безмятежно улыбаясь, закончила эта ненормальная.

— Ты уверена? — почему-то шепотом спросила я. — Ты была у врача?

— Нет, еще рано, но тест показал.

У меня немного отлегло от сердца — оставалась надежда, что все новомодные тесты врут. Пока врач не скажет, все неточно, а уж к врачу я ее сама отведу.

— Но как же тебя угораздило? — завопила я теперь уже в полный голос. — Ведь презервативы есть в каждом ларьке!

— Это любовь. — Она по-прежнему улыбалась.

Первый раз в жизни у меня заболело сердце — деточки доведут до могилы!

— Пока не выяснится точно, ни о чем не хочу слышать! — Я ушла спать.

Однако мои надежды не оправдались, все подтвердилось, и меня торжественно познакомили с Валериком, потому что хоть и видела я его несколько раз, но, убей Бог, не могла вспомнить. Вертелись еще из школы вокруг Лизки какие-то парни, я по наивности не придавала этому значения, думала, дети, дети, вот тебе и дети!

Глядя на дочь с женихом, стоящих в коридоре, я поняла только одно: мой внук будет красивым. Валерик был росту метр девяносто, широкоплечий, светловолосый и голубоглазый, про Лизавету я уже говорила. Во всем остальном Валерик был форменный балбес. Он был старше Лизы на полтора года, учился где-то через пень колоду, чтобы в армию не забрали, и подрабатывал, но заработанных денег ему едва хватало на пиво и сигареты. Однако сам себя Валерик очень уважал и считал достойным человеком — как же, женится на девушке, а не бросает. О том, что он сможет дать жене и будущему ребенку, Валерик как-то не думал. Его родители — мать и отчим, обрадовались предстоящей свадьбе до неприличия. Они хотели спихнуть его к нам жить сразу же, но я уперлась — пускай кормят его еще полтора месяца, до дня регистрации, а у нас и так забот хватает. Сказать, что я расстраивалась, — значит, ничего не сказать. Я была в шоке, в ступоре, на нервной почве у меня начались расстройство пищеварения и аллергический насморк. Устроить такой финт! И кто подложил мне эту свинью? Любимая дочь! Все мечты и надежды пошли прахом, а кроме всего прочего, передо мной встали конкретные нерешаемые задачи: как прокормить молодых и на что купить приданое будущему внуку.

На свадьбе моя новоявленная сватья с мужем сияли как блины на масленице, а я с трудом сдерживала слезы. Опять я кругом в дураках! Был один непутевый ребенок, стало двое, а скоро будет трое. И как я их всех прокормлю?

Однако действительность превзошла мои самые мрачные ожидания. Я была готова к тому, что у моего молодого зятя будет хороший аппетит, но чтоб такое…

«Ты просто никогда не растила парня, — говорили приятельницы, — они все едят жутко много!»

Молодому, растущему организму Валерика требовалось полноценное четырехразовое питание, порции он ел тройные. Кроме этого, он еще перекусывал между завтраком и обедом и между ужином и завтраком, то есть ночью. Все остальное время он просто через каждые пятнадцать минут лязгал дверцей холодильника, выуживая оттуда все, что найдет. Возможно, я преувеличиваю, но только слегка. Я старалась поменьше бывать дома, чтобы не расстраиваться при виде пустого холодильника, да мне и некогда было. Одной работы в издательстве не хватало, пришлось вспомнить все старые связи и опять заняться рекламой, недвижимостью и так далее.

Мои дети ожидали своего ребенка сообща, зять тоже ел фрукты и витамины, чтобы ребеночек родился здоровеньким. Валерик очень быстро прижился в нашем доме. На мой взгляд, он чувствовал себя в нем даже слишком свободно. Я старалась не показывать своего раздражения, но было трудно. Родился внук, теперь, кроме всего прочего, надо было еще покупать памперсы, и я нашла себе еще одну халтуру. Приятельница пристроила. С этой приятельницей, Людмилой, мы столкнулись на улице. Раньше мы с ней работали вместе в той самой государственной организации, из которой нас всех выгнали на улицу. Людмила была постарше меня и, как я помню по прошлым дням, очень работящая и серьезная. В то время мы особенно не дружили, потому что Людмила была одинокая и ко всем нашим семейным и родительским проблемам относилась спокойно. Однако теперь при встрече Людмила обрадовалась. Мы даже посидели с ней немного в кафе, вспомнили былое. Я пожаловалась на безденежье, и Людмила, немного подумав, предложила мне работу.

Есть такие люди, агенты, они стоят в подземных переходах, на станциях метро и раздают маленькие карточки, на которых написано «Работа», а внизу помельче телефон и имя-отчество, к кому обратиться… Иногда не телефон, а адрес. Название фирмы или организации присутствует очень редко. Скажу сразу, какую работу я предлагаю людям, я понятия не имею. Как говорится, не знаю и знать не хочу. Я просто сую карточки в протянутые руки, и все. Иногда кто-то пытается задавать вопросы — что за работа, какая, но я таких сразу обрываю, — позвоните по телефону и сами все выясните. А не нравится — не берите. Мне с ними возиться некогда, у меня дома трое оглоедов голодные сидят, ждут, когда я приду и обед приготовлю. Раз в неделю надо заезжать за новыми карточками, их выдает в маленьком задрипанном офисе, сделанном из однокомнатной квартиры, один тип, мы называем его Координатором. Он выдает карточки и нашу жалкую зарплату, а также предупреждает, чтобы не вздумали хитрить и выбрасывать карточки в помойку, у него, мол, есть проверяющие.

Недели три назад мы с Людмилой зашли к нему в офис вместе. Координатор молча выложил передо мной на стол пачку карточек и отпустил кивком головы, назвав место наверху станции метро, очень далекой от моего дома. Людмила вышла вскоре после меня расстроенная и сказала неуверенно:

— Слушай, у меня к тебе просьба. Не могли бы мы с тобой поменяться местами. Сегодня с пяти до восьми вечера тебе надо постоять там-то. — Она назвала переход в метро на моей ветке, оттуда мне до дому всего четыре остановки.

Это хорошо, к полдевятого буду дома, помогу Лизавете выкупать ребенка, а то у зятя руки дырявые. В прошлый раз ребенок чуть не захлебнулся.

— Мне это подходит, а в чем дело?

— В метро, — коротко ответила Людмила и отвернулась.

Действительно, я вспомнила, что у Людмилы была фобия — она совершенно не переносила метро. Еще спускаясь по эскалатору, она начинала бледнеть, задыхаться, могла и сознание потерять. На работу в свое время она ездила только наземным транспортом, тратя на дорогу вдвое больше времени. Поэтому отстоять три часа в переходе под землей для Людмилы было нереально.

— Ты вот что, — продолжала Людмила, — где-то около семи подойдет к тебе один такой с букетом — пять роз, желтые и розовые, и спросит, так вот, для него сегодня ничего нет.

— А что ему нужно-то? — начала было я.

— Это тебе неинтересно, — твердо ответила Людмила. — Твое дело передать.

И я согласилась — действительно, мне это абсолютно неинтересно, у меня своих забот хватает.

В ту пятницу и правда подошел ко мне невысокий мужчина в куртке и кепочке а-ля Лужков с жутким букетом — три чайные розы и две ядовито-розовые, и все это упаковано в сиреневый целлофан. Мужчина с букетом вопросительно заглянул мне в глаза, но я, как учили, отрицательно покачала головой. Тогда он незаметно исчез, просто растворился в окружающей меня толпе. На следующую неделю меня послали в другое место, тоже в метро, но станция была так далеко от моего дома, что я потихоньку уговорила Людмилу опять поменяться, да она и сама была не против. Обладатель букета выскочил у меня из головы. Пока я не увидела его снова, то есть букет, потому что человек был другой — худой, бедно одетый старик, с неопрятной бородой. Опять я отрицательно покачала головой и забыла про него до следующей пятницы. Потому что в следующую пятницу Людмила очень извинялась и сказала, что сегодня вообще не может работать. Ей надо к врачу, появился какой-то не то экстрасенс, не то гипнотизер, и он якобы может вылечить ее фобию, так что через несколько занятий она станет нормальным человеком, главное — надеяться. И опять около половины восьмого я стояла на прежнем месте и увидела знакомый букет. Мне даже показалось, что розы искусственные, настолько неестественными были сочетания цветов. И опять букет был таким же, а мужчина другой — человек средних лет в короткой дубленке и ондатровой шапке. И снова я с извиняющимся видом улыбнулась — нет, ничего нет.

И вот сегодня, опять в пятницу, я стояла в том же самом переходе, потому что экстрасенс не спешил вылечивать Людмилу, а только тянул деньги. И сегодня я с нетерпением поджидала жуткий букет, потому у меня для него кое-что было. Народ, как всегда в переходе метро, шел сплошным потоком, я механически совала им карточки и краем глаза увидала желто-фиолетовое пятно. Букет несся с крейсерской скоростью и проскочил мимо меня с налету. В первый момент я растерялась, а потом решила, что он меня просто не заметил, потому что рядом стояла Гертруда Болеславовна со своей скрипкой.

С Гертрудой мы познакомились там же, на месте, и теперь при встрече приветствовали друг друга как близкие приятельницы. Гертруда Болеславовна всю жизнь проработала в оркестре Филармонии. Конечно, она не была первой скрипкой, но все-таки профессионализм не скроешь. Опять же, классический репертуар. Во всяком случае, слушать ее было куда приятнее, чем пьяного мужика с баяном, исполняющего «Когда б имел златые горы». Так что против ее соседства я ничего не имела, мы подружились на почве внуков. Гертруда рассказала, что если бы не внуки, то ей вполне хватало бы пенсии, но внук собирается покупать машину, а внучка учится в университете, так что денег нужно немерено, родители не успевают зарабатывать. Я согласилась с ней от всей души, но расстроилась. Гертрудиному внуку было двадцать лет — неужели и мне придется тянуть своего до такого возраста? Столько мне не выдержать!

И вот теперь, под музыку Брамса (это еще что, когда Гертруда была в ударе, она и Паганини исполняла), букет уплывал от меня в толпе. Я встряхнулась и бросилась его догонять. Если я не исполню поручения, до Координатора дойдет, что мы с Людмилой меняемся местами, ему это может не понравиться, я подведу Людмилу и могу лишиться работы. Поэтому я в два прыжка догнала мужчину с букетом и тронула его за рукав.

— Возьмите, пожалуйста, это для вас.

— Что это? — Он недоуменно глядел на карточку, что я ему протягивала.

С виду это была точно такая же карточка, как те, что я раздавала людям. Видя, что мужчина медлит, я всунула карточку ему в руку и пошла на свое место рядом с Гертрудой, успев краем глаза заметить, как мужчина — он был опять другой — довольно высокий, лохматый и бородатый, в расстегнутой куртке — оглянулся по сторонам, как бы в поисках урны для мусора, а потом машинально сунул карточку в карман. Стоя рядом с Гертрудой, я пожала плечами, а потом, вспомнив спасительное «не мое дело…», успокоилась.

Но, как выяснилось, рано, потому что буквально минут через семь-восемь на меня налетел сумасшедший тип в черном кашемировом пальто в очках и с усами.

— Было что-нибудь для букета? — запыхавшись, вполголоса спросил он.

«А вам какое дело?» — хотела было сразу послать его я, но Гертруда Болеславовна увлеклась исполнением Мендельсона. И я подумала, что не расслышала.

— Что вы сказали? — спросила я, машинально протягивая ему карточку.

Да ты что мне суешь? — Судя по всему, он собирался заорать. Но сдерживался из последних сил. — Я спрашиваю — букет проходил тут, есть для него что-то?

— А вы кто? — опомнилась я. — Что вам от меня надо?

Он схватил меня за руку и увлек в сторону. Я не сопротивлялась — разговаривать под Мендельсона было невозможно, к тому же мы мешали Гертруде сосредоточиться.

— Не тяни время, а то хуже будет, — предупредил меня мужчина.

Я быстро прикинула в уме, если я буду скандалить, он пожалуется Координатору, раскроется наша подмена, меня выгонят. А хоть и не Бог весть какие деньги, но в моем положении никакую работу терять нельзя. И к тому же тот лохматый с букетом вел себя странно, карточку я впихнула ему насильно, очевидно, и правда получилась накладка.

— Ладно, — решилась я, — был тут один с букетом. Такой лохматый и с бородой, я ему отдала все, что было.

— Давно был? — прямо вскинулся мужчина, мне даже показалось, что он пробормотал какое-то ругательство.

— Семь минут всего, вон туда пошел, на ту ветку. И больше я ничего не знаю, оставьте меня в покое! — Я уже стояла рядом с Гертрудой.

Мужчина резво бросился вперед по переходу, но по дороге споткнулся о Гертрудину раскрытую сумку для денег. Денег там было негусто, все больше мелочь, но все равно неприятно.

— Гражданин, вы что, с ума сошли? — закричала Гертруда. — Соберите!

— Да отцепись ты! — крикнул он и попытался Гертруду оттолкнуть. Но это, доложу я вам, занятие бесполезное, потому что росту в ней не меньше метра семидесяти и весу соответственно много, и на ногах она стоит весьма крепко — натренировалась в переходе.

Поэтому, убедившись, что в лоб ему с Гертрудой не справиться, мужчина нагнулся, якобы для того, чтобы помочь, а сам ловко обошел Гертруду сбоку и бросился дальше по переходу.

— Чтоб ты провалился! — крикнула Гертруда ему вслед.

Тут мы немного отвлеклись на собирание честно заработанных Гертрудой денег, а когда подняли головы, то увидели, что мужчину в кашемировом пальто кто-то подвел к стене метрах в пятнадцати от нас, и что он, совсем бледный, закатил глаза и оседает на пол.

— Что это с ним? — ошеломленно спросила Гертруда.

— Вы же ему пожелали… вот и…

— Ой, я не хотела! — испугалась Гертруда. — Наталья, пойди посмотри, как он там, а я посторожу.

Я сунула в сумку карточки и пошла поближе к тому типу. Вокруг толпились какие-то тетки, кто-то совал ему валидол. Мужчина открыл глаза, начал вставать, бормоча: «Ничего, ничего, все в порядке, это сосудистое, от духоты». Он встал, снял очки и пригладил усы. Усы были пышные, но какие-то лишние на его лице, абсолютно ему не шли. Мужчина уже удалялся, торопливо и озабоченно. Я глядела ему вслед, недоумевая. В его походке, во всем его виде со спины было что-то знакомое.

***

Мужчине с букетом не повезло. В метро случилась какая-то авария, он ждал минут семь, а потом смог сесть только в третий по счету поезд, потому что боялся помять букет, так было набито. Все время в толпе он держал букет высоко над головой, так что его было хорошо видно. Выйдя на поверхность на своей станции, мужчина с букетом вдруг вспомнил, что забыл дома записную книжку и не знает точного адреса, куда идти. Он поискал глазами телефонную будку и куда записать адрес. В кармане он ничего не нашел, странно, была же бумажка, которую сунула ему женщина в переходе чуть не силой. Да ладно, вон их сколько стоит, все работу предлагают, жулики! Он схватил карточку у женщины возле лотка с газетами и скрылся в телефонной будке. Его преследователь следил за ним издалека, чтобы не обнаружить себя, поэтому не видел всех манипуляций, а заметил только, как интересующий его объект после разговора по телефону записал что-то на карточке и убрал ее в бумажник.

Дома в этот вечер стоял дым коромыслом, причем в самом буквальном смысле слова. Мои дети сидели на кухне с Кристинкой, Лизаветиной школьной подружкой. Мне кажется, Лизка поддерживает с ней дружбу назло мне, чтобы я не забывалась, всегда имея перед глазами пример гораздо хуже Лизаветы. Сама по себе Кристинка девчонка неплохая. Добрая и невредная, но мозгов у нее нет совершенно. Кристинка вела отрицательный образ жизни, болталась у ларьков, иногда не ночевала дома. С грустью глядя, как на ее хорошенькой мордочке проступает легкая одутловатость и ясно обозначаются мешки под глазами, я искренне желала, чтобы Бог дал ей хотя бы не ума, а бабьей житейской хитрости, тогда Кристинка смогла бы найти себе какого-нибудь парня и главное — его удержать.

После рождения внука я сделала Лизавете строгое предупреждение — выставить Кристинку вон.

— Она везде болтается, спит с кем попало, ты что, хочешь заразу в дом получить?

— Да что ты, мама, — хлопала глазами моя курица, — ты же сама говорила, что презервативы в каждом ларьке.

— Ну-ну, — вздыхала я.

В общем, ребенок вякал в комнате, а эти мерзавцы курили и пьянствовали на кухне — на столе стояли две бутылки «Монастырской избы». Хотела бы я знать, на какие деньги их купили? Утром зять стрельнул у меня десятку якобы на молоко, но я сильно подозреваю, что на сигареты.

— Привет, — сказала я, стоя в дверях. — Ли-завета, ты с ума сошла, хочешь, чтобы ребенок стал алкоголиком?

— Мам, я немножко, — заныла Лизка, — это же сухое, чистый виноград… Кристинка принесла.

— Здрассте, теть Наташа, — закивала Кристинка, — вот, на заработанные деньги купила.

— И где же ты их заработала? — поинтересовалась я.

Лизка с мужем захохотали.

— Чушь несет какую-то, якобы мужик ей сто рублей просто так дал, за красивые глаза.

Кристинка не обижалась, но стояла на своем. Она начала туманную историю, про ларек, про Светку, про разноцветный букет. Я машинально двигала кастрюли и разбирала сумки с продуктами. Разноцветный букет роз меня насторожил, и Кристинка, гордая, что ее внимательно слушают, довольно связно пересказала мне историю про чайные розы и про двух мужчин, которые так домогались букета. Задав несколько наводящих вопросов, я выяснила, что букет был тот же самый, что у того лохматого мужчины, которому я насильно всунула карточку и который сел в метро на нашей станции, там, где живу я. И второй тип был тот же самый. Очевидно, у него с продавщицей Светой была договоренность покупать в пятницу такой букет, а лохматый случайно перехватил. И я, вернее не я, а приятельница Людмила, должна была «этому букету» что-то передать, какую-то информацию. Интересно, какую? Последние слова я мысленно произнесла вслух совершенно машинально, потому что все мысли вытеснил из головы абсолютно вопиющий факт — кончились голубцы.

Когда мы жили с Лизаветой вдвоем, я, как всякая нормальная работающая женщина, в субботу брала дочку и шла на продуктовый рынок. Продуктов, купленных там по оптовым ценам, нам с Лизаветой хватало на неделю. С зятем такая практика, сами понимаете, оказалась абсолютно неприемлемой — как ни набивай холодильник, еды хватало ровно на сутки. Дальнейшее показало, что такие продукты, как сыр, ветчина, и прочие деликатесы следует из рациона исключить, если я хочу хотя бы просто удержаться на плаву. Валерик ел ветчину и сыр без хлеба, просто куском. Он считал, что много сэкономит на батонах. В полном отчаянии я обратилась за советом к подругам. Одна знакомая моей знакомой, у которой были муж, двое парней, еще кот и собака, тоже мужского пола, высказалась категорично — с мужиками надо готовить! Это вы двое могли попить чайку, поклевать что-нибудь — с мужчиной такой номер не пройдет.

Легко ей говорить, она не работает, только таскает сумки и стоит у плиты, так все равно на два дня обед не получается!

«Возьми себя в руки!» — призвали подруги.

Дельный практический совет дала мне соседка-пенсионерка. На триста семьдесят рублей пенсии не разбежишься, поэтому жизнь заставляет быть изобретательной.

«Блинчики с мясом и рисом или с творогом, а также голубцы! — говорила соседка. — Готовишь сразу много, хватит на несколько дней».

На несколько дней — вряд ли, но хоть на двое суток… И вот вчера я, как дура, целый вечер делала голубцы, налепила их тридцать семь штук, всю ночь видела во сне капусту, но зато два дня я могла быть спокойна.

Сегодня же, открыв кастрюлю, я увидела сиротливо лежащий на дне один-единственный голубец, который мой заботливый зять оставил голодной теще.

— Это все? — холодно поинтересовалась я, указывая на голубца-одиночку.

— Да, мам, ты знаешь, они такие вкусные, Валерику очень понравились…

Тридцать семь штук! Ну конечно, вчера поели, и утром я не догадалась пересчитать, но все же — тридцать семь штук!

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я этого троглодита.

Он не уловил иронии в моем голосе и ответил, вежливо улыбаясь:

— Спасибо, Наталья Евгеньевна, все хорошо.

Ночью, напившись вина, мои дети занимались любовью. Через тонкую стеночку я слышала каждый звук. Ребенок плакал в кроватке, но они не обращали внимания. Я натянула на голову подушку, но ничего не помогало — звуки доносились и так. Младенец прямо захлебывался, я еле сдерживалась, чтобы не постучать в стенку — не хватало еще, чтобы меня возненавидела собственная дочь! Может, брать внука на ночь к себе? Но тогда я не буду высыпаться и не смогу работать. Как будто сейчас я сплю! Надо будет переставить диван к другой стенке.

Наконец действо закончилось, и Лизавета пошлепала к ребенку. Своими руками задушила бы человека, который проектировал наши блочные дома!

***

Владимир Иванович Пятаков не любил ненормативной лексики. То есть, попросту, не ругался матом. Он объяснял это своим друзьям так: «Я не использую эту лексику, как язык чуждой мне социальной группы».

Владимир Иванович был художником и считал, что для творческой интеллигенции мат недопустим. Друзья приводили ему в пример многих известных художников и писателей, виртуозно владеющих этой самой ненормативной лексикой, но Владимир Иванович отвечал, что многие русские хорошо говорят по-французски, но все равно это не их родной язык. Французский — это язык французов. А мат… не язык интеллигентного человека.

Но сегодня у Пятакова было сильнейшее желание поступиться принципами и громко выругаться матом. Аделаида Верченых пригласила его на открытие своей выставки. На вернисаж.

Владимир Иванович испытывал к Аделаиде простое и чисто человеческое чувство: он ее на дух не переносил. Но как часто человеку приходится утаивать свои чувства от окружающих, а в особенности от самого предмета чувств! У Аделаиды был в городских художественных кругах большой вес. В общем-то, ее собственный живой вес, как выражаются в свинооткормочных совхозах и на мясокомбинатах, тоже был весьма велик и служил постоянной мишенью для примитивного юмора окружающих… но только за спиной, только за спиной… В лицо Аделаиде все безбожно льстили. Один раз… один только раз скромный серьезный график Пустынский посмел чуть критично отозваться об одной из работ Аделаиды. И где теперь Пустынский? Рисует на асфальте в столице центральноафриканского государства, которого даже нет на карте! Аделаида стерла его в порошок. «Воинствующая бездарность» — самое мягкое определение, которым награждали Пустынского в прессе. Ни одна галерея не пускала его на порог. Вот какой человек Аделаида Верченых.

И вот теперь она невесть с чего прониклась симпатией к Пятакову и пригласила его на вернисаж…

Владимир Иванович рычал. Он ходил по квартире своей тещи, как ходит ревнивый тигр, когда его тигрица в соседней клетке строит глазки какому-то уссурийскому уроду. Хуже всего было то, что на вернисаже придется безудержно хвалить жуткую Аделаидину мазню. Что делать? Как сохранить чувство собственного достоинства и при этом не испортить отношения со всеми галереями города, то есть не перекрыть единственный тонкий финансовый ручеек, не дающий пропасть с голоду в наше трудное время?

И тут в светлой (и очень кудлатой) голове Пятакова мелькнула идея, которая могла родиться только у художника. Идея была так хороша, что Владимир Иванович радостно засмеялся, отчего теща пришла в некоторое недоумение.

— Я ей такую гамму составлю! — пробасил художник. — У нее глаза на лоб вылезут!

Идея заключалась в том, чтобы преподнести мерзкой Аделаиде букет цветов немыслимого цветового сочетания, вопиюще уродливого. Обычному человеку на такое было бы, в общем, наплевать — подумаешь, некрасиво и некрасиво, но для художника это будет удар, шок — все равно что для музыканта невыносимое, режущее слух сочетание звуков.

Довольный своей идеей цветовой мести, Владимир Иванович распрощался с тещей и отправился к метро. Здесь ему невероятно повезло — какой-то идиот уже приготовил такой отвратительный букет, что Пятаков только крякнул от удовольствия. Он купил это страшилище и нырнул в метро. Времени было в обрез, он торопился и не обращал внимания на окружающую жизнь. Правда, на переходе какая-то удивительно настырная женщина буквально силой всучила ему карточку с очередным жульническим предложением — то ли как похудеть, то ли как разбогатеть, то ли и то и другое сразу. Он сунул карточку в карман и забыл о ней.

Добравшись до нужной станции, Владимир Иванович неожиданно осознал, что не помнит ни номера дома, ни номера квартиры или офиса — или как там называется то место, где Аделаида проводит свою идиотскую вечеринку. Надо было звонить, таксофонная карточка у него была, но не было записной книжки или хотя бы листка, куда записать адрес. Он огляделся по сторонам и, конечно, увидел еще одну женщину, раздающую рекламные бумажки. Телефон был поблизости и, как ни странно, работал. Владимир Иванович записал адрес и засунул карточку в бумажник.

Нужный дом он нашел без труда. Аделаида встречала гостей в дверях, и выглядела она так, как могла бы выглядеть самка попугая, если ее раскормить до центнера с небольшим.

Пятаков, предвкушая удовольствие, с радостной улыбкой протянул ей свой сногсшибательный букет… и улыбка постепенно сползла с его лица, потому что Аделаида была в полнейшем восторге! Она прижала Пятакова к своей необъятной груди, расцеловала и поблагодарила чуть не со слезами на глазах!

«Э, ребята, — подумал потрясенный Пятаков, — да она же дальтоник».

Разочарованный Пятаков огляделся по сторонам. Вернисаж был вполне обычный. Аделаидины картины развесили среди потрясающих унитазов — оказывается, помещение для выставки было предоставлено местным отделением крупной западной унитазной фирмы. Унитазы были необычайно живописны и явно затмевали живопись Аделаиды. Но это мало кого волновало: публика пришла не за эстетическими впечатлениями, а пообщаться, подлизаться к влиятельной Аделаиде и выпить шампанского на дармовщинку. Шампанское разносили удивительно длинноногие девушки совершенно западного образца — сотрудницы унитазной фирмы, предоставленные заодно с помещением.

Пятаков через каждые три шага попадал в объятия знакомых, цветисто излагавших свое мнение о выставке. Конечно, тут был обязательный Шанхайский с женой, который, углядев в другом конце зала критика Бультерьерского, возмущенно воскликнул:

— Ну что за человек этот Бультерьерский! Ни одного мероприятия не пропустит, где бесплатную выпивку дают! Куда ни приду — он тут как тут!

Вскоре появился и вальяжный Валидолов, демонстративно безразличный к европейским девушкам и похотливо похлопывающий по бицепсам случайно залетевших на огонек молодых рекетиров.

В общем, все было как всегда, и Владимир Иванович с облегчением покинул вернисаж при первой же возможности.

Бультерьерский пытался прямо в дверях спровоцировать его на критическое высказывание в адрес Аделаиды и ее творчества, но весь город хорошо знал, что каждое слово, услышанное Бультерьерским, доходит до Аделаиды в тройном размере и с эффектными комментариями, поэтому Пятаков был тверд — граница на замке, стража на Рейне, — и Бультерьерский уполз разочарованный.

Владимир Иванович с завидной легкостью поймал частника, добрался до своего дома в какие-нибудь двадцать минут и вошел в родной, глубоко ненавидимый подъезд. Последний был в своем репертуаре: все лампочки разбиты или вывинчены жаждущей интима молодежью, и темнота стояла такая, что об нее можно было ушибиться. Пятаков, чертыхаясь, продвигался к лифту, нашаривая ногой ступеньку, как вдруг на его затылок обрушился такой удар, что… сказать «свет померк в его глазах» нельзя, потому что темнота уже упоминалась. Во всяком случае, несчастный художник лишился сознания и рухнул как подкошенный на грязный пол, покрытый старой метлахской плиткой.

***

Невысокий худощавый мужчина в черном кашемировом пальто нервничал. Сегодня все пошло наперекосяк. Вместо его знакомой продавщицы в ларьке сидела новая шалава, да еще и потрясающая дура. Его постоянного букета не было, другой составить было не из чего. Мужчина, торопясь, доехал до пересадочной станции, где нужно было проверить «почтовый ящик». Последние недели заказов не было, но сегодня — кто его знает? По закону подлости вполне может быть заказ. Подходить к женщине без букета не имело смысла, даже опасно, но мужчина очень нервничал, потому что упустить заказ — значило уронить свою профессиональную марку, бросить тень на свое доброе имя — в его профессии это не только недопустимо, а просто опасно.

По ответу женщины с карточками он понял, что в системе произошел грандиозный сбой, она отдала карточку с заказом другому, совершенно постороннему человеку. Случайно? А может, кто-то проследил, вычислил всю систему связей и теперь идет по ней, чтобы перехватить заказы, а может, добраться до заказчиков, шантажировать их? Нет, скорее всего, это нелепая случайность. Мужчина бросился вдогонку за букетом, и тут случилось то, из-за чего можно было безвозвратно потерять, репутацию и остаться без куска хлеба на старости лет: в глазах потемнело, в висках забилась тоскливая тупая боль, станция метро поплыла, как палуба парохода… Он пришел в себя очень быстро, какие-то люди поддерживали его, кто-то совал валидол. К счастью, приступы были недолгими, но ведь такое могло застать его в самый ответственный момент, поставив под угрозу выполнение заказа…

Мужчина рванулся из поддерживающих его рук и бросился к подъезжавшему поезду, потому что увидел, как букет плывет над толпой. Он едва успел втиснуться в закрывавшиеся двери. На следующей станции он перешел в соседний вагон, потом — дальше, пока не увидел лохматого человека с тем самым букетом. Выследить человека дальше было нетрудно — букет был лучше любого радиомаяка. Уже наверху кудлатый позвонил по телефону, потом записал что-то на той самой карточке. Пожалуй, можно вздохнуть с облегчением: это не противник, не конкурент. Судя по тому, как легкомысленно он относится к карточке с заказом, это — случайный человек, произошло просто дикое стечение обстоятельств. В помещение, куда вошел человек с букетом, посторонних не пускали, это, в общем-то, к лучшему, кашемировое пальто решило дождаться кудлатого чудака снаружи.

Ждать пришлось не очень долго — лохматый ушел одним из первых, разумеется, уже без букета. Чтобы проследить за ним до подъезда, пришлось угнать машину — к счастью, поблизости нашлась «пятерка» без сигнализации, а завести без ключа сможет и школьник.

Кудлатый в темноте, чертыхаясь, искал ступеньки. Он не заметил, как следом за ним в подъезд проскользнула бесшумная тень. Профессиональный удар по голове отключил его как минимум на десять минут. Теперь предстояло самое сложное: тщательно обыскать его в темноте, потому что пользоваться фонариком небезопасно, время еще не позднее, в подъезд могут войти. Вот бумажник… больше в карманах ничего интересного не было.

Мужчина в черном пальто спокойно вышел из подъезда, сел в машину и отъехал подальше в переулок. Там он осмотрел содержимое бумажника своей жертвы. Его ждал неприятный сюрприз — в бумажнике было две карточки примерно одинакового формата. На одной был напечатан номер телефона — судя по первым трем цифрам, телефон был недалеко от Технологического института, и всего три слова — Работа. Нина Ивановна. Это было похоже на обычную форму заказа. Вторая карточка была не так лаконична. Номер телефона там тоже присутствовал, но, кроме того, был следующий текст:

«Белая Галина вернет тебе любовь».

Черт, какая же из двух нужная? Скорее всего, первая: телефон и имя, никакой лишней информации. Что ж, пора приступать к выполнению заказа.

***

В старом Петербурге, неподалеку от станции метро «Технологический институт», есть район, который издавна называется Семенцы. Название это пошло оттого, что здесь квартировали солдаты лейб-гвардии Семеновского полка. Семенцы — тихий, достаточно глухой район, состоящий из шести улиц, пересекающих Клинский проспект. Чтобы запомнить названия улиц, точнее их порядок, старожилы придумали поговорку: Разве Можно Верить Пустым Словам Балерины. По первым буквам слов поговорки идут улицы в Семенцах: Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская и Бронницкая.

В Семенцах на Подольской улице жила в коммунальной квартире Нина Ивановна Крупенина. Когда-то Нина Ивановна работала инженером в крупном военном НИИ, говорили, что инженером она была хорошим. Однако потребность в инженерах, даже в хороших, понемногу отпала, Нина Ивановна полгода не получала зарплату, потом смогла поступиться принципами (ей это было несложно, потому что голод не тетка) и устроилась работать в сомнительную коммерческую фирму телефонным диспетчером. Работа ее заключалась в том, чтобы отвечать на звонки людей, жаждущих трудоустроиться, и сообщать им, что они должны прийти такого-то числа по такому-то адресу, имея при себе двести (триста, четыреста, в зависимости от момента) рублей. Деятельность коммерческой фирмы заключалась в том, чтобы эти деньги у людей отбирать в обмен на неясные перспективы высокооплачиваемой работы. Нина же Ивановна про это не знала или, по крайней мере, не задумывалась. Платили ей немного, но у ее работы были дополнительные преимущества, для нее неоценимые. Во-первых, не нужно было тратить деньги на дорогу, а при ее заработке это была существенная статья расхода, и, во-вторых, она была избавлена от ежедневного непереносимого стресса: ей не приходилось рано вставать и втискиваться по утрам в битком набитый автобус, видеть вокруг озлобленные не выспавшиеся лица, выслушивать чью-то брань и сомнительные рассуждения о политике или о собственной внешности. Кроме того, меньше приходилось тратить и на одежду с обувью — зачем обновки, если никуда не выходишь?

Так и сидела Нина Ивановна дома, выбираясь только в магазин за продуктами да два раза в месяц в свою фирму за скудной зарплатой.

Этим утром Нина Ивановна проснулась довольно рано — ее разбудило смутное беспокойство. Она вышла на кухню вскипятить чайку и еще застала свою соседку Гертруду Болеславовну — интеллигентную женщину, которая почти весь день проводила со своей скрипкой в переходе метро. Однако сегодня Гертруда собиралась к своей дочке ждать там сантехника, потому что дочка с мужем работали с утра до вечера. Закрыв за ней двери и выпив чашку чая, Нина Ивановна занялась мелкими домашними делами, которые никогда не кончаются, сколько времени на них не трать. Телефон у нее был в пределах досягаемости, так что она как бы уже работала.

Но зазвонил неожиданно не телефон, а звонок на входной двери. Нина Ивановна вытерла руки фартуком и глянула в глазок. Время беспокойное, и хоть красть в их квартире было нечего, потому что скрипку Гертруда взяла с собой, собираясь вечером постоять немного в переходе, но, как говорится, береженого Бог бережет.

На лестничной площадке стояла незнакомая женщина средних лет, так же, как Нина Ивановна, по утреннему времени непричесанная, в халате и домашних шлепанцах. Вид у нее был весьма недовольный.

— В чем дело? — недоуменно осведомилась Нина Ивановна.

— В чем дело? Откройте! Вы меня заливаете!

Нина Ивановна испуганно загремела замками.

Протечки были ее кошмаром. В их доме такие ненадежные перекрытия, что достаточно было пролить на пол стакан чаю, чтобы у соседей снизу на потолке появилось пятно. Правде, эту женщину Нина Ивановна раньше вроде бы не видела, но кто знает, внизу квартира населенная, люди меняются часто, наверное, это новая жиличка…

Нина Ивановна открыла дверь, и женщина сразу направилась к ванной. Нина Ивановна шла следом, горячо оправдываясь:

— Я сегодня вообще воду не включала, даже пол не мыла!

— Не знаю, не знаю! У меня такая протечка, что просто ужас! Прямо под вами! Не верите, сейчас ко мне пойдем! Наверняка у вас в ванной протекло!

Они открыли дверь ванной комнаты, и Нина Ивановна, опередив соседку, встала на четвереньки, чтобы осмотреть пол. Пол был совершенно сухой.

— Ну посмотрите сами! — сказала она незнакомке. — Совершенно сухо!

Женщина наклонилась к ней и неожиданно быстрым движением прижала к ее лицу тряпку, смоченную остро и неприятно пахнущей жидкостью.

Нина Ивановна пыталась оттолкнуть ужасную женщину, ее возмущению не было предела. Она старалась убрать от лица пахучую тряпку, но у мнимой соседки оказались неожиданно сильные руки, а сама Нина Ивановна почувствовала вдруг сильнейшую слабость. Руки не слушались ее, в глазах потемнело, по темному полю замелькали радужные пятна… и сознание ее оставило.

Мнимая соседка убрала в карман халата пахучую тряпку и достала пузырек с прозрачной жидкостью. Она запрокинула голову жертвы, приоткрыла ей рот и капнула на язык несколько светлых капель. Затем она взяла стакан с полочки возле раковины, налила в него немного воды и вылила эту воду в приоткрытый рот Нины Ивановны.

Тело судорожно дернулось и замерло навсегда. Женщина придала трупу более естественное на ее взгляд положение, вытерла тряпкой все, к чему прикасалась в ванной комнате, сняла халат, надетый поверх обычной одежды, привела в относительный порядок волосы и, еще раз оглядевшись и убедившись, что никаких следов ее пребывания в квартире не осталось, ушла. Замок в двери защелкивался автоматически, ей не пришлось искать ключи. Ее зимняя одежда и уличные сапоги были припрятаны в укромном месте на площадке нежилого верхнего этажа.

Переодевшись, невзрачная женщина средних лет неторопливо спустилась по лестнице и вышла из дому. Даже если бы кто-то ее и увидел в парадной, то не обратил бы внимания и не запомнил.

Дома ее ждал муж, не находя себе места от волнения.

— Ну как, Машенька, как все прошло? — встретил он ее традиционным вопросом прямо в дверях квартиры.

— Не волнуйся, Митенька, все в порядке. Как планировали, так все и получилось, никаких сбоев, никаких неожиданностей.

— Ну слава Богу! Чайку выпьешь, или кофе тебе сварить?

— Да что-то у меня, Митенька, аппетит разыгрался. Давай-ка прямо сейчас пообедаем. У меня борщ вчерашний остался, и по котлетке…

— Давай, милая. Никто тебя в доме не видел?

— Никого я не встретила. Да если бы и встретила, кто меня запомнит?

— Ну что ты, — улыбнулся муж, — ты же у меня красавица!

— Только для тебя, милый. Только для тебя.

Двое немолодых людей жили душа в душу. Детей у них не было, как-то так, не было, и все. Они этим не интересовались, им и вдвоем было хорошо, и жили они друг для друга. У них были общие интересы, общие увлечения, даже отчество у них было одинаковое, она Марья Дмитриевна, он — Дмитрий Дмитриевич, так что люди малознакомые даже спрашивали иногда, кто они — муж и жена или брат и сестра. Что касается общих интересов, главным у них был горячий интерес, можно сказать — страсть, — к старинному немецкому фарфору. Если бы к ним зашел гость, он был бы поражен стройными рядами фарфоровых драгун и гренадеров, живописными группами торговцев и пастушек, чудными берлинскими тарелками, развешанными по стенам, и меисенскими невесомыми чашечками в горках. Даже часы, мелодично отбивавшие время у них в гостиной, были из белопенного саксонского фарфора, даже зеркало в спальне обрамляли фарфоровые вычурные рамы.

Правда, гостей у них не бывало: боялись хозяева за свою бесценную коллекцию, поставили двойные бронированные двери с немецкими сейфовыми замками и жили за этими дверьми по принципу «Мой дом — моя крепость».

Именно коллекция требовала больших денег, в остальном супруги жили скромно, вели жизнь незаметную, тихую, одевались неброско, что, впрочем, объяснялось в значительной степени их необычной профессией.

Сначала, конечно, только Дмитрий Дмитриевич занимался «выполнением заказов». Марья Дмитриевна долго не догадывалась о происхождении его заработков, а когда узнала — очень переживала, ночей не спала… Но она была так привязана к мужу… все, что он делал, казалось ей правильным и достойным, а хорошие заработки позволяли с уверенностью смотреть в завтрашний день.

Годы шли, Дмитрий Дмитриевич был еще далеко не стар, но здоровье выкинуло с ним отвратительную штуку: у него начались головокружения и даже обмороки. При его профессии это было чрезвычайно опасно: обморок мог случиться в самый ответственный момент, когда нужно нажать на спусковой крючок или замкнуть разрядник взрывателя. Высокая профессиональная репутация оказалась под угрозой.

И тогда верная жена предложила принять на свои хрупкие женские плечи часть профессионального груза, надо сказать, наиболее ответственную часть.

Дмитрий Дмитриевич получал заказ, изучал объект, место проведения операции, выбирал способ, подготавливал необходимое оборудование, тщательно продумывал план проведения операции — и затем на сцену выходила Марья Дмитриевна.

Скоро они поняли, что такой метод работы имеет свои неоценимые преимущества: скромная немолодая женщина может войти туда, куда мужчину зачастую не пропустят; ей доверяют гораздо больше; ее совершенно не запоминают свидетели, и даже если кто-то и обратит на нее случайно внимание — она все равно не вызовет никаких подозрений.

Так и пошло у них дело — муж занимался всей подготовительной работой, а потом, волнуясь, ждал жену с операции, встречал ее с заботой и нежностью. Их семейная жизнь наполнилась еще большей теплотой и любовью, чем прежде, — ведь теперь они работали вместе, делали одно общее дело.

За обедом Дмитрий Дмитриевич сказал жене:

— Машенька, вчера на Пестеля такой Хёхст видел — сказка! Дама с собачкой, состояние изумительное! Надо бы поехать, посмотреть.

— Хорошо, Митенька, съездим. Сейчас-то денег нет, а вот с этого заказа, может, и сможем себе позволить… — В ее голосе зазвучали мечтательные нотки.

В ближайшую среду после выполнения заказа Дмитрий Дмитриевич поехал к Финляндскому вокзалу.

Неподалеку от вокзала, на улице Комсомола, висел на стене дома обычный почтовый ящик. Все в нем было обыкновенное, кроме того, что его не существовало по документам учреждений связи. Он висел на границе территорий, обслуживаемых соседними почтовыми отделениями, и сотрудники девятого отделения считали, что письма из него вынимает седьмое, а сотрудники седьмого — что девятое. В действительности письма из него вынимал раз в неделю Дмитрий Дмитриевич. Он подъезжал к ящику на своих скромных «Жигулях», подсоединял к нему холщовый мешок, такой же, как у настоящих почтовых работников, открывал ящик специальным ключом и забирал почту. Если бы по какой-то причине настоящий почтовый работник попробовал вынуть письма из этого ящика, у него ничего не получилось бы — к ящику подходил только ключ Дмитрия Дмитриевича.

Вынув письма из ящика, мнимый почтовый работник тщательно разбирал их, обычные письма он просто опускал в другие почтовые ящики, так что адресаты потом удивлялись, почему это письмо идет так долго, а вот письма, адресованные в город Борисоглебск Самарской области, Дмитрий Дмитриевич вскрывал и находил в них стопочку шуршащих зеленоватых купюр — гонорар за очередной выполненный заказ.

Конечно, такое письмо приходило далеко не каждую неделю и даже не каждый месяц, но почту он вынимал еженедельно, чтобы ящик не переполнялся и адресаты не стали выяснять, куда пропадает их корреспонденция.

Итак, в ближайшую среду, после выполнения заказа, Дмитрий Дмитриевич вынул письма из почтового ящика, нашел среди них конверт, адресованный в Борисоглебск, и уже по его толщине понял, что гонорара в нем нет. Вскрыв конверт, он нашел только листок, на котором печатными буквами было написано:

«Задержка выполнения заказа».

Дмитрий Дмитриевич очень огорчился. Ведь они с женой считали, что заказ выполнен — следовательно, они убрали не ту женщину. Конечно, это не его вина, произошел сбой в системе информации, но так или иначе — ему поставили на вид, пострадала его профессиональная репутация..: В какой-то степени его огорчило и то, что убита совершенно непричастная женщина, но не потому что ему было жалко постороннюю бабу, а потому что его драгоценная жена Машенька рисковала понапрасну. Своих жертв он давно уже перестал жалеть, иначе не смог бы выполнять такую работу.

Сейчас его больше беспокоила необходимость реабилитироваться в глазах работодателей, а для этого нужно было быстро и аккуратно ликвидировать человека со второй карточки. Он вынул карточку из бумажника и прочел: «Белая Галина вернет тебе любовь». Чушь какая! Понятно, что он посчитал заказом другой листок, с Ниной Ивановной. Ну да ладно, Белая Галина, так Белая Галина…

***

Человек, которого женщины за глаза называли Координатором, сидел в своем, с позволения сказать, офисе — маленькой однокомнатной квартирке — и ждал телефонного звонка. Дела шли неплохо — он имел в виду не эту чушь с карточками.

«Герболайф, страховые пирамиды, реклама похудения, снятие запоев на дому» — за это он получал гроши. Основная его деятельность заключалась совершенно в другом. Некто, кого он не знал и с кем общался только по телефону, звонил ему раз в неделю и сообщал, какую карточку приготовить — просто телефон и имя-отчество. Потом Некто говорил одно слово, например, «букет». Это значило, что карточку следует передать человеку с букетом роз. Каких именно и в каком месте — все было условлено.

Было и другое кодовое слово, например, «журнал». Тогда карточку следовало передать человеку с журналом под мышкой в определенном месте. Журнал был старый: «Советский экран» с большим портретом актрисы Элины Быстрицкой на обложке, чтобы исключить путаницу — в наше время такой журнал и в библиотеке не достанешь, и уж никакой посторонний человек не будет с ним прогуливаться в метро.

Вначале Координатор такими серьезными вещами занимался сам, но потом подключил одну женщину, Людмилу. Он довольно долго присматривался к ней, а потом какое-то у него было неотложное дело, не было времени стоять два часа в метро. Людмила справилась с заданием успешно, удовлетворенно кивнула, когда он дал ей больше денег, чем причиталось, и не задала ни одного вопроса. Она вообще была серьезная, молчаливая и очень работящая. Если бы не возраст, а ей было прилично за сорок, она смогла бы устроиться с работой получше. Понемногу он переложил на Людмилу большую часть работы — стоять, раздавать карточки, а сам только принимал заказы по телефону. Людмила, даже если и догадывалась о чем-то, упорно молчала. Дела шли неплохо, эту удовлетворенную мысль прервал телефонный звонок.

— Я недоволен, — прозвучал в трубке спокойный голос, — у вас сбой в системе.

— Как? — пробормотал Координатор. — В каком звене?

— Букет, — раздался лаконичный ответ.

Букет! Еще не прошло и недели, как Координатор передал карточку для букета, все было как обычно, неужели Людмила что-то сделала неправильно?

— Поясните, — упавшим голосом попросил Координатор, но в трубке уже пикало.

Координатор лихорадочно заметался по комнате, разбрасывая бумаги. Он включил компьютер и запустил программу, стирающую все файлы. Больше ничего опасного в комнате не было — обычный офис.

Чем грозил ему телефонный звонок? Очень многим. Некто недоволен, в тщательно налаженной системе произошел сбой. Координатор был не полным дураком, иначе его не рекомендовали бы на такую работу. Он кое о чем знал, кое о чем догадывался, а однажды, примерно через неделю после передачи очередной карточки, он взял и позвонил по тому телефону и спросил человека, чье имя-отчество было на карточке, хотя это строжайше запрещалось.

Ему ответили, что человек скоропостижно скончался от инфаркта.

«Знаем мы эти инфаркты!» — подумал Координатор.

Некто нанял его для связи с киллерами. Очень удобно, подходит человек, и женщина в метро отдает ему карточку. Никто ничего не заподозрит. Сколько он уже так работает? Координатор подсчитал в уме. Около семи месяцев. Долго так продолжать нельзя, возможна утечка информации. Там организация серьезная, и он только маленький винтик в системе. Произошел сбой из-за маленького винтика. Что делают с винтиком? Выбрасывают на помойку! Хорошо, если нынешний сбой утрясется, рассосется сам собой. А если нет? Тогда его могут прикончить, чтобы не болтал. Он не собирается ждать такого конца, надо раствориться. Уехать из города подальше, можно к родственникам в глубинку, там не найдут…

Но что за сбой произошел в системе? Просто путаница, «букет» вовремя не получил информацию или… Или милиция… Координатор похолодел. Если милиция что-то пронюхала или, что еще хуже, родственники убитых или те, кто за ними стоит, то они неминуемо выйдут на Людмилу. Она, разумеется, расскажет, что знает, ей его покрывать нет никакого резона. Раскроется система, могут выйти и на киллеров, а тогда за его, Координатора, жизнь не дадут и ломаного гроша. Некто об этом позаботится. Какие там родственники в глубинке, со дна океана достанут!

Значит, Людмилу надо нейтрализовать, своя жизнь дороже. Расспрашивать, что она сделала не так, он не будет, чтобы не вызвать у нее подозрений. Он нашел в ящике стола номер Людмилиного домашнего телефона.

— Алло, это я, немедленно приезжай через час на «Сенную»! — Он специально выбрал эту станцию — народа на ней всегда полным-полно, потому что переход да еще наверху огромный продуктовый рынок. А через час будет самый час пик.

Людмила, обычно не задававшая вопросов, на этот раз почему-то заколебалась.

— Зачем? Мне далеко, я не успею.

— Далеко? Да у тебя прямая ветка метро! Дело не терпит отлагательства, срочное задание. Встретимся на «Сенной», на входе, — подчеркнул он.

— Хорошо, — с облегчением, как ему показалось, ответила Людмила.

***

В следующую пятницу я была зла, как дьявол. Карточки кончились, я честно стояла в переходе и в среду и в четверг, а в пятницу после работы потащилась к Координатору, но, что называется, поцеловала замок, потому что офис был наглухо заперт. Хоть бы записку оставил! Спросить было не у кого, Людмилу я надеялась встретить сегодня тут. Очевидно, Координатор заболел или в отъезде, Людмила про это знала и не пришла. Не могла мне домой позвонить или на работу!

Я жутко разозлилась из-за потерянного времени, вернулась к метро и позвонила Людмиле, там никто не отвечал. Что ж, надо ехать домой!

В переходе я встретила Гертруду Болеславовну, дождалась, когда она закончит «Компанеллу» Паганини, потом мы немного поболтали, и я побрела к своим оглоедам. Плохое настроение усугублялось тем, что совершенно не было денег. Я понадеялась на еженедельную пятничную зарплату, думала — получу и куплю продуктов. Не зря народная мудрость учит нас никогда не делить заранее шкуру неубитого медведя. В данном случае шкура медведя была маленькая, не то чтобы медведя, а игрушечного медвежонка, — я имею в виду свою зарплату у Координатора, но я собиралась перехватить еще и у Людмилы.

Оставшейся наличности хватило на батон и пачку пельменей, с этими скудными дарами я позвонила в квартиру. Дети не ожидали моего раннего возвращения, поэтому оттягивались в моей комнате на всю катушку. Лизавета с ребенком, лежа на диване, смотрели молодежный телесериал, а зять играл на моем компьютере в какую-то сложную, как он говорил, компьютерную игру. Я молча прошла на кухню и поставила воду для пельменей. В холодильнике, как всегда, была пустынная зима. Может, вообще отключить его, к чертовой матери, на электричестве сэкономим?

Сериал кончился, Лизавета с ребенком на руках выползла на кухню.

— Мам, у нас памперсы кончились.

Я отвернулась к плите и сделала вид, что не слышу. Пельмени сыпались в кастрюлю с глухим плеском, было такое впечатление, что я строю плотину для электростанции. Скверно, Лизавета кормит ребенка грудью, не могу же я держать ее на пельменях, они оба заболеют.

— Мам, так как насчет памперсов? — напомнила Лизавета.

— Никак! — отрезала я. — Денег нет и три дня не будет. Вот последняя еда. — Я кивнула на пельмени.

Моя курица вылупила глаза и вышла, она знает, что, когда я в плохом настроении, со мной лучше не связываться. Я прошла в комнату, где зять бурно переживал за компьютером.

— Ты скоро? — спросила я. — Мне надо переодеться…

— Сейчас, Наталья Евгеньевна, на пятый уровень уже вышел!

Я с тоской поглядела на его затылок. Неужели мой внук вырастет таким же идиотом? Чтобы отвлечься, я опять позвонила в офис Координатора и Людмиле. И там, и там никто не отвечал. Ну ладно, допустим, на Координатора наехали или просто фирма прикрыла лавочку, и он решил слинять, чтобы не платить аренду. Но я-то тут при чем? Пусть выплатит мне заработанное и катится ко всем чертям. Конечно, там не Бог весть что, но я не могу позволить себе работать даром, не в том я положении.

Мы молча поели пельменей, даже без сметаны, и Лизка, увидев, что денег действительно нет, что с моей стороны это не пустые угрозы, вызвала Валерика в коридор пошептаться. В результате шептаний Валерик оделся и вышел, а через полчаса вернулся с банкой варенья, банкой маринованных огурцов и пакетом памперсов. Как видно, его родители, напуганные перспективой того, что дети, сбежав от голодной жизни у тещи, могут поселиться у них, выплатили сыну отступного деньгами и натурой.

Считая свой долг выполненным, зять умиротворенно съел полбанки огурцов и отправился спать. Он любит подремать днем или вечером, мотивируя это тем, что ночью ему мешает спать ребенок. Я еще раз позвонила Людмиле, там опять никто не отозвался.

В субботу утром выяснилось, что у зятя в институте дела хуже некуда, он под угрозой исключения. Я подавила в зародыше подлую мысль, что хорошо было бы, если бы балбеса исключили и забрали в армию. Пусть его там кормит государство, а Лизку с ребенком я беру на себя. Так нельзя, все-таки он муж моей дочери и отец моего единственного внука.

У зятя было плохо с математикой — естественно, математика — это наука, для которой нужно обладать минимум десятью извилинами, а у зятя их полторы. В результате я все утро висела на телефоне, вызвонила своего давнишнего приятеля по работе Генку Толоконникова, он все-таки в свое время закончил матмех и кое-что помнил из математического анализа. Генка долго отнекивался, пока я не пригрозила, что расскажу его жене про его давнишний роман с лаборанткой Сашенькой из соседнего сектора. И хоть Генка хорохорился и кричал про прошлый век и что кого сейчас это волнует, но быстро притих и согласился решить все сорок задач, которые мой зять-осел накопил за полтора семестра. Договорились на воскресенье, а за это потом Валерик поможет Генке в гараже.

Не успела я повесить трубку и перевести дух, как мои дети хором заявили, что им срочно нужен компьютер, потому что Валерику надо писать реферат по какому-то странному предмету, который заменил теперь в институтах историю партии. Называется он сложно, не менее трех слов, причем в каждом институте по-разному. Насколько я могла понять, это компиляция из истории, философии и политической географии. Короче, преподаватель требует реферат, иначе тоже грозит исключением. Самое главное, что слово «писать» в данном случае было не совсем уместно, потому что ушлые студенты давно уже умудрились использовать прогресс в своих личных целях. Для того чтобы получить реферат, надо было просто залезть в интернет и поискать что-нибудь подходящее. Главное, не подсунуть преподавателю то, что он узнает, то есть надо брать материал из других вузов.

Я быстренько нашла зятю нужное в материалах Лесотехнической академии. Валерика обуяла гордыня, и он выбрал самый длинный реферат, сто двадцать листов. Прикинув, сколько времени мой допотопный принтер будет печатать такое количество, я решила, что до обеда компьютер мне не светит. Вы, может быть, захотите узнать, почему Валерик не занялся рефератом в будние дни, когда компьютер свободен, а он все равно целыми днями дома. Скажу сразу, за без малого год общения со своим зятем я отучилась задавать ему такие вопросы. Мы из другого поколения, есть вещи выше нашего понимания. Не задавай глупых вопросов и не получишь глупых ответов.

Итак, дети вдвоем уселись за компьютер, потому что Валерик даже с принтером не умеет как следует обращаться, вечно его ломает. А я решила погулять с внуком. Погода неплохая, легкий морозец, мне надо успокоиться и подышать воздухом. Заодно куплю молока и булку, потому что вчерашний батон Валерик съел за завтраком с банкой варенья.

Лизавета помогла мне спустить коляску и удалилась. Мы покатили по дорожке. Погода для зимы была чудесная — весело сверкал на солнышке выпавший за ночь снег, у дома на большой рябине сидели розовые снегири, на горке визжали дети.

Внук задумчиво смотрел на меня из коляски темными глазами-вишенками. У него светлые волосики — в папу, а глазки темные, Лизины. Я наклонилась, чтобы поправить шапочку, и младенец заулыбался мне беззубым ртом. Сокровище мое!

Я поправила одеяльце и вытащила из-под ребенка посторонний предмет — ярко-желтого игрушечного цыпленка. Цыпленка подарила сватья, она вообще задаривала ребенка игрушками и одеждой, тут у меня проблем не было. Цыпленок был мягкий, губчатый и пищащий. Внуку такую игрушку было давать еще рано, цыпленок валялся где попало и отличался тем, что всегда попадался не под руку, а, прошу прощения, под то место, на котором сидят, и пищал. То ест, куда бы вы ни сели, вы обязательно попадали на цыпленка, и он под вами начинал негодующе пищать. Очевидно, Лизавета, доведенная до крайности, убрала цыпу в коляску — туда уж никто не сядет. Я не удержала цыпленка рукой в варежке, и он выскользнул в снег. Пока я боролась с собой — хотелось оставить цыпу в снегу навсегда, но было неудобно перед сватьей, — какая-то шустрая такса схватила игрушку и бросилась прочь.

— Ромка, как же тебе не стыдно! — раздался голос прямо у меня над ухом.

Я обернулась в негодовании — кто смеет так фамильярно разговаривать с моим внуком? — и увидела рядом мужчину, очень лохматого, в распахнутой куртке и в темных очках. Он стоял за коляской, но смотрел вслед таксе и кричал ей:

— Ромка, немедленно вернись! Я засмеялась:

— У вас тоже Рома?

Он принялся извиняться, и все звал своего такса Рому, а его тезка, мой внук, удивленно гукал в коляске.

— Ромуальд, ко мне! — гаркнул мужчина, и такс вернулся, но по дороге успел прокусить цыпленка в нескольких местах и оторвать гребешок. Мужчина очень расстроился и даже легонько стегнул такса Рому поводком.

— Пойдемте к метро, я куплю вам новую игрушку.

Напрасно я уверяла, что цыпленок нам всем надоел, что мы только обрадуемся, если Ромуальд изгрызет его совсем, мужчина был непреклонен. Пришлось пойти с ним к метро, впрочем, мы все равно гуляли. По дороге мужчина все сокрушался:

— Простите, девушка, этого паршивца, у грудных детей игрушки отбирает.

— Нехорошо, Рома, отнимать у своего тезки, — упрекнула я такса.

— Это тещин, — каялся мужчина, — она ему все позволяет, он совершенно распустился. А ваш сын тоже Рома?

— Только не Ромуальд, а Роман, в честь дедушки. И это не сын, а внук, дочкин ребенок.

Мужчина изумленно ахнул и даже снял очки, чтобы получше меня рассмотреть. И тут я поняла, почему он их носит зимой. Вокруг правого глаза мужчины расплывался огромный желто-фиолетовый синяк. Заметив ужас в моих глазах, мужчина расстроенно вздохнул:

— Не подумайте плохого, я не пьяница и не драчун. В прошлую пятницу иду домой вечером, не так и поздно было, в подъезде — темень, глаз выколи, дали по голове и отняли бумажник.

— Кто же вас нашел?

— Никто, сам очухался. Утром пошел к врачу, тот говорит — легко отделался, сотрясения нет, только ушиб. А на следующий день — вот такой синяк. Ударили по темечку, а под глазом проявился. Теперь людей стыдно.

Я молчала, глубоко потрясенная. Если бы не очки, я узнала бы этого человека раньше. Ведь это он тогда шел в толпе с убийственным букетом, это ему я чуть не насильно всунула карточку. Это было точно в прошлую пятницу. А потом следом за ним на меня налетел сумасшедший тип с усами, и я направила его за этим типом. Разумеется, это он — та же куртка, те же неподдающиеся расческе волосы. Сегодня он тоже был без шапки, как и в тот раз, — еще бы, зачем ему шапка, такая грива, да еще борода.

Видя, что я так долго молчу, мужчина совсем расстроился. Меня он, конечно, не мог узнать, в переходе я была в пальто и меховой шапке, а сегодня на мне Лизкина куртка с капюшоном.

— Не расстраивайтесь, — как можно мягче сказала я. — Ведь могло быть хуже, а синяк скоро пройдет. Много денег пропало?

— Да нет, так, пустяки. Кое-какие нужные бумаги, но обойдусь. Паспорт не тронули.

, — Странно, обычно документы тоже крадут.

— Я то лее так думал, — вздохнул он, — ладно, пойдемте.

— А в милицию вы заявляли?

— Нет. — Он помялся. — Я, знаете, в тот вечер на презентации был, выпили там, конечно, немножко, а милиция к таким вещам относится не очень-то…

За разговорами мы дошли до метро, мужчина купил внуку игрушку — симпатичного маленького гномика, главное — молчаливого, а мы подарили остатки цыпы Ромуальду. Мужчина рассказал мне, что сам он в нашем доме не живет, а навещает тещу и гуляет с песиком. Потом мы также прогулочным шагом вернулись домой и распрощались у нашей парадной.

Весь вечер мне было не по себе. Получалось, что я, сама того не ведая, устроила человеку пакость. Ведь это я указала тому типу с усами на лохматого. Конечно, он и сам мог его определить по букету, но все же… И вечно мне надо всюду сунуться, видела же, что человек мимо идет, и стояла бы себе спокойно, так нет, следом за ним понеслась, насильно карточку всунула. И что такое могло быть в той карточке, за что человека звезданули по голове? Ведь только он думает, что хотели ограбить, а я-то знаю, зачем понадобился бумажник — забрать карточку с информацией. Передо мной встало лицо мужчины с усами, его голос, и я поняла, что он мог и убить. Во что же меня втянула Людмила? Я вспомнила о Людмиле и деньгах и опять набрала ее номер телефона. По-прежнему никого. Вот незадача!

***

Внутренний голос подсказал Дмитрию Дмитриевичу, что звонить Белой Галине должна Машенька. Действительно, когда Марья Дмитриевна набрала номер и спросила Белую Галину, ей обрадовались как родной. Марья Дмитриевна не продумала заранее разговор, понадеявшись на интуицию, поэтому несколько замялась, и это оказалось именно то, что нужно: ее растерянность приняли за естественное смущение женщины, стесняющейся говорить о сердечных, интимных проблемах, и постарались помочь ей наводящими вопросами, тем самым подсказав стиль и суть разговора.

— Я хотела бы поговорить с Белой Галиной, — начала Марья Дмитриевна.

— Мы рады вашему звонку, но Галина в настоящий момент занята, так что, если можно, расскажите мне, что вас беспокоит.

— Но вы знаете… я не уверена…

— Я понимаю, вам трудно впервые говорить о своих личных проблемах с незнакомым человеком, — вкрадчиво мурлыкала дама на другом конце провода.

— Да, вот именно… вы правы… — обрадовалась подсказке Марья Дмитриевна.

— Не беспокойтесь, я все пойму, ведь у нас, женщин, такие схожие проблемы! Наверное… вы… расстались с любимым человеком?

— Да, именно, как же вы догадались?

Конечно, если клиентка звонит, прочитав на листовке, что Белая Галина вернет ей любовь, догадаться, что она эту любовь недавно потеряла, нетрудно, но Марья Дмитриевна, польстив своей собеседнице, убила сразу двух зайцев — расположила ее к себе и показала, что потенциальная клиентка отнюдь не семи пядей во лбу и ей можно смело наболтать что угодно, чем телефонная дама тут же и занялась:

— Я почувствовала это по вашему голосу — в нем ощущается глубина недавно перенесенной утраты. У вас голос тонко чувствующей женщины, способной на сильное подлинное чувство и достойной большой настоящей любви… Он недавно покинул вас?

— Да. Примерно месяц назад, — ответила Марья Дмитриевна несколько растерянно.

Ох, ну что же вы так долго ждали! — В голосе ее собеседницы послышалось такое волнение, словно она вспомнила о не выключенном дома электрическом утюге. — Ведь за такое долгое время энергетические каналы между вами могли закрыться! Ну ничего, вам повезло, Белая Галина узнает о вашем горе и займется вами лично. Приходите к нам в офис завтра раньше двенадцати. — Дама продиктовала адрес и закончила разговор дежурной фразой: — Я не спрашиваю вашего имени, чтобы не задеть ваше чувствительное, ранимое сердце. Белая Галина обеспечивает своим подругам полную конфиденциальность. Да, вы не ослышались, у Галины нет клиентов, все приходящие к ней женщины становятся ее подругами. И не забудьте сто долларов за первый сеанс.

«Понятно, — подумала Марья Дмитриевна, — если у нее не клиенты, а подруги, вопрос о налогах можно замять. Какие могут быть налоги, если одна подруга дала другой — исключительно по дружбе — сто-двести долларов?»

Марья Дмитриевна повесила трубку и передала мужу содержание разговора.

— Ну что ж, — спокойно сказал Дмитрий Дмитриевич, — тебе там показываться пока не стоит, мало ли как дело повернется, может, придется тебе в ходе операции идти на прием к Белой Галине любовь возвращать. Первую разведку я проведу сам.

На следующее утро невысокий, слегка сутулый мужчина в темно-зеленом плаще и дымчатых очках подошел к дверям офиса, где размещалась Белая Галина со своими присными.

— Вы к кому? — достаточно бесцеремонно осведомился плечистый, коротко стриженный молодой человек, основной функцией которого, судя по всему, было подпирание притолоки.

Сутулый мужчина сунул ему под нос служебное удостоверение:

— Капитан Вахромеев, седьмой отряд управления пожарной охраны. Проверка состояния противопожарного инвентаря.

Охранник тщательно изучил удостоверение и, не найдя, к чему придраться, нехотя пропустил мужчину в офис. Там его перехватил другой культурист, рангом повыше, и, также ознакомившись с документами, стал лихорадочно припоминать, где он последний раз видел штатный огнетушитель.

«Капитан Вахромеев», дожидаясь, пока у атлета всплывет в памяти необходимая информация, разглядывал окружающую обстановку.

Офис был обставлен с неброской, но внушительной роскошью: мягкий свет галогеновых светильников приятно сочетался с дорогой кремовой обивкой стен, в светло-бежевом ковре нога утопала по щиколотку, а нежнейшие, обтянутые лайкой цвета кофе с молоком кресла и диваны манили погрузиться в них и забыть суету и волнение внешнего мира. Что, собственно, и делали несколько вальяжных, ухоженных дам среднего возраста, негромко беседующих между собой в ожидании самой хозяйки.

Она не замедлила появиться из внутреннего помещения, видимо, предназначенного только для самых любимых клиенток, то бишь подруг. Появилась дама лет пятидесяти, несколько дородная, чего не мог скрыть даже прекрасно сшитый черный костюм, с лицом, носящим следы трудов не одного десятка косметологов, но при этом еще и несколько кричаще накрашенным, и, действительно, очень светлыми волосами, уложенными на голове в несколько старомодную прическу.

Ласково поздоровавшись со своими «подругами», Галина, а это была она, вопросительно взглянула на культуриста.

— Это по пожарной безопасности, — объяснил он присутствие в офисе незнакомого мужчины.

По его интонации и еще больше по хозяйскому взгляду, которым он окинул Галину, «капитан Вахромеев» понял, как именно сама Галина решает собственные «сердечные» проблемы.

— Капитан Вахромеев! — снова представился посетитель и протянул Галине свое удостоверение.

Галина смотреть не стала, уверенная, что охранник это уже сделал, но улыбнулась «капитану» любезно, потому что пожарный инспектор — лицо значительное и может устроить неприятности. Она проворковала куда-то во внутренние покои:

— Шурочка, сделай кофе господину капитану! — и тут же, повернувшись к гостю: — В нашем маленьком дамском мирке каждый мужчина — это событие, а если еще такой интересный и обаятельный, так это просто сенсация! А как, кстати, поживает Вера Петровна?

«Вахромеев» был вполне подготовлен к таким вопросам и ответил, не задумываясь:

— Мы с Верой Петровной немного передвинули инспектируемые участки, теперь я буду вас курировать.

— Ах как это приятно! — снова заворковала Белая Галина, кокетливо смахивая невидимую пылинку с плаща пожарного.

Из глубины офиса вышла бледная унылая девица с подносом в руках. На подносе были только две чашечки кофе. «Капитан» отметил про себя, что, во-первых, его не пригласили в личные апартаменты и угощают кофе в приемной, а во-вторых, какую невзрачную девицу держит у себя Галина, хотя такому роскошному офису больше подошла бы длинноногая эффектная красотка. Но все рассчитано правильно: клиентки, то есть подруги, не первой молодости, они будут расстраиваться, видя рядом с собой молодость и красоту, а на эту дурнушку взирают благосклонно.

Выпив кофе, мнимый инспектор настойчиво напомнил, что пришел проверить средства пожаротушения и работу пожарной сигнализации. В ответ на это Галина сделала неуловимое движение рукой, и он почувствовал, как в карман плаща скользнул конверт. Содержимое конверта не вызывало сомнений, можно было, только гадать о сумме. В сложившейся ситуации настаивать на продолжении инспекции было по меньшей мере глупо, потому что Галина сразу поняла бы, что пожарный инспектор липовый. Поэтому Дмитрий Дмитриевич еще раз внимательно оглядел приемную, поблагодарил за кофе и откланялся.

Покинув приемную, он глубоко задумался. То, что он видел, не оставляло надежды, что можно успешно провести операцию здесь, в офисе: он разглядел и датчики охранной сигнализации, и отличную подготовку охранников. Тогда нужно было прощупать обстановку у ее дома, поэтому Дмитрий Дмитриевич занял наблюдательную позицию в своих «Жигулях» и стал дожидаться, когда Галина поедет домой.

Возвращение Галины тоже его не порадовало. Жила она, как и следовало ожидать, в элитном, хорошо охраняемом доме, с телекамерами у входа и охранником в униформе. Дмитрий Дмитриевич был не из тех, кто опускает руки при первой неудаче, его профессия такого не позволяла. Он не особенно огорчился и стал продолжать наблюдение. В его профессии главным достоинством, определяющим качественный уровень исполнителя, является не физическая сила, не меткость, не твердая рука и даже не ловкость и хитрость, хотя они тоже, конечно, нужны. Главными достоинствами киллера являются терпение, выдержка и умение ждать. Так же, как кот, стерегущий мышь у ее норки, знает, что поймает он ее только благодаря своему терпению, — так и киллер для выполнения заказа должен быть готов часами ждать жертву под дождем и на морозе, в пустом подъезде или на людной улице. Дмитрий Дмитриевич два дня следовал за Белой Галиной, превратившись в ее тень, и наконец нашел слабое звено в ее обороне. До сих пор она не сворачивала с маршрута дом — офис, но на исходе второго дня она отпустила своего шофера-телохранителя, точнее телоудовлетворителя, как выразился про себя Дмитрий Дмитриевич, усмехнувшись, потому что шофер этот поднимался с Галиной наверх в квартиру и оставался там на ночь, он очень ответственно подходил к своим обязанностям. Галина отпустила его, любезно попрощавшись, сама села за руль белой «мазды» и поехала на Васильевский остров. Здесь, на Пятнадцатой линии, она остановилась возле обычного пятиэтажного дома без охраны и телекамер и вошла в подъезд.

Дмитрий Дмитриевич увидел, как через минуту зажегся свет в окнах третьего этажа и мелькнул силуэт, в котором он без труда узнал свою молодящуюся мишень. Через двадцать минут возле дома остановилась голубая «девятка», из нее выскочил мордатый мужчина лет тридцати и скрылся в подъезде. Еще через три минуты на третьем этаже задернули плотные шторы, и Дмитрий Дмитриевич понял, что нашел место для операции. Он поднялся на третий этаж, узнал номер интересующей его квартиры, проверил подходы, площадки выше и ниже этажом и поехал домой: часа два изменений в диспозиции не предвиделось.

Следующие дни он продолжал наблюдения и выяснил, в какое время Белая Галина встречается со своим мордатым любовником.

«Ох и ненасытная же баба!» — подумал киллер, в очередной раз наблюдая, как Галина сбегает на Васильевский от своего широкоплечего телохранителя.

В промежутках между свиданиями Дмитрий Дмитриевич, подобрав отмычку, осмотрел квартиру — двухкомнатное любовное гнездышко было очень уютно и богато обставлено и в остальное время пустовало.

Киллер проследил также за Галининым кавалером, выяснил, кто он, чем занимается и где живет. Кавалер был женат, жена его была молода и привлекательна, и Дмитрий Дмитриевич в который раз подивился, до чего же человек загадочное существо. Но старый киллер перестал чему-либо удивляться, когда заметил, что кроме жены и любовницы Белой Галины мордатый кавалер встречается еще с молоденькой продавщицей из цветочного ларька у окраинной станции метро. Как видно, с Галиной мужик отрабатывал трудовую повинность, а продавщицу держал для души, жена же вообще не шла в счет. Возможно, по образному выражению героя американского боевика, мужик относился к тем, кто «трахает все, что движется». Произнеся это про себя, Дмитрий Дмитриевич слегка поморщился, хорошо, что Машенька не слышала, она так остро реагирует на грубость.

Он поразмышлял еще немного, и в голову его пришла мысль, очень полезная для выполнения операции.

***

Воскресенье прошло в хозяйственной суете. Пару раз я вспоминала про Людмилу, набирала номер снова и снова, но постоянные длинные гудки мне надоели. Куда она могла деться? Насколько я помнила, жила Людмила одна в маленькой однокомнатной квартире, родственников у нее не было, а родители давно умерли. Уехала в отпуск? Среди зимы вряд ли, да, откровенно говоря, и не такие у нас сейчас заработки, чтобы в отпуск ездить. Остаются две вещи: либо сломан телефон, либо Людмила попала в больницу. Если телефон сломан, его скоро починят, а вот если больница… Но надо надеяться на лучшее.

На следующий день телефон опять уныло молчал и у Людмилы, и у Координатора в офисе. Я решила было махнуть рукой на всю историю, но какое-то смутное беспокойство грызло меня изнутри. Я вспомнила, как три недели подряд стояла в переходе и ждала тот распроклятый букет. И он приходил, то есть приходили разные люди с букетом. Полно, разные ли? Во-первых, все они были мужчинами. Все невысокого роста, довольно щуплого сложения. Сначала был приличный мужчина в дубленке, потом — наоборот, бедно одетый старик. Почему я решила, что старик? Потому что у него была борода и седые волосы выбивались из-под вязаной шапочки. А если сбрить бороду и надеть на него дубленку? И последний тип в кашемировом черном пальто с усами. Усы на его лице были явно лишними, я еще тогда заметила. Я вспомнила, что сзади, со спины, кашемировый тип показался мне знакомым, и поняла почему — точно так же шел предыдущий старик — ссутулясь и слегка загребая ногами.

Когда-то давным-давно, когда у меня было время читать книги, я читала мемуары одного разведчика. И там он писал абсолютно разумные вещи. Дело в том, что только дурак думает, что если он приклеит фальшивые усы и бороду, то его никто не узнает. Существует множество вещей, по которым можно узнать человека. Надо внимательно следить, как он закуривает, жестикулирует, снимает очки и так далее. Кроме того, важным элементом является походка. И теперь я могла сказать абсолютно точно: у всех трех человек, которые подходили ко мне с ненормальным букетом, была одинаковая походка. Следовательно, делаем вывод, что это был один и тот же человек. Как видно, он не читал мемуаров знаменитого разведчика или был полным дураком. А скорее всего, считал окружающих полными дураками, неспособными внимательно приглядеться. Такое до добра не доводит, нельзя считать всех людей глупее себя. Итак, чем же занимается тот тип? Людмила наверняка знала, что в карточке, во всяком случае догадывалась. Ведь это у меня в голове только продукты и памперсы, а она жила себе спокойно одна, и голова у нее всегда работала хорошо, это я помню по прошлой работе.

Я очнулась от беспокойных мыслей, усилием воли заставила себя включиться в работу, а все постороннее отложить до конца рабочего дня. После работы я пролистала записную книжку, нашла Людмилин адрес и решила съездить к ней домой. В крайнем случае, если не застану, то оставлю записку. Ехать было далеко, но время у меня было, теперь я не стою в переходе с дурацкими карточками. Давно пора было бросить это никчемное занятие.

Людмилин дом я нашла достаточно быстро, вспомнив, что когда-то давно мы всем коллективом были у нее на новоселье. На звонок в квартиру никто не ответил, следовательно, дело вовсе не в сломанном телефоне. Я потопталась немного, позвонила еще, потом достала ручку и начала писать записку, как вдруг приоткрылась соседняя дверь, на цепочку, разумеется, и старушечий голос спросил:

— Вам кого?

— Людмилу Сергеевну. Что с ней случилось?

— А вы кто будете? — настороженно спросила появившаяся старуха.

— Знакомая ее, мы раньше вместе работали. — На всякий случай я решила не говорить о нашей совместной работе с Координатором и карточками. — Так вы не знаете, где Людмила Сергеевна?

— А вы точно близкая знакомая? — допытывалась старуха.

— Достаточно близкая, — мой ответ прозвучал как-то растерянно.

— Не знаю, не знаю, — сомневалась бдительная бабуля, — как же вам не сообщили? Ведь умерла Людмила-то! — бухнула она. — В пятницу и похоронили.

— Да что вы, — ахнула я, — не может быть! А когда же она умерла?

Старуха открыла дверь и вышла на площадку.

— Умерла в среду, несчастный случай в метро. Поездом ее задавило.

— Как так? — У меня в ушах стоял беспрерывный звон, как будто тысячи трамваев сигналили на повороте.

— Ехала с работы, народа много, в метро была давка. То ли сама упала, то ли толкнул кто случайно, вот поездом и переехало насмерть. Тут сегодня из милиции приходили, — бабуля понизила голос, — меня спрашивали, думали, может, сама она под поезд бросилась. Так я сразу сказала — быть того не может. Женщина она была самостоятельная, серьезная, на пропитание себе зарабатывала, с чего ей было жизнь самоубийством кончать? Так они и записали — несчастный случай в метро.

— В метро… — как эхо повторила я. — А тут теперь кто будет жить?

— Племянник ее, на него квартира была записана. Он по-быстрому тетку и похоронил, даже поминки не устроил. — Старуха осуждающе покачала головой.

Я пошла оттуда прочь, плохо сознавая, что делаю. Какая ужасная смерть! Под колесами поезда! Ехала домой с работы… Я встала как вкопанная. Ведь Людмила никогда не ездила в метро! Ведь мы из-за этого и поменялись местами, чтобы ей не стоять два часа внизу в переходе. И зачем она туда потащилась? С одной стороны, это может объяснить ее смерть, — стало плохо, упала на рельсы, а с другой стороны… Она никогда не ездила в метро! И офис Координатора закрыт, и сам он исчез…

С большим трудом я заставила себя войти в метро. Вид движущегося поезда наводил на меня ужас. Кошмарная смерть! И никто не знал. Подруг у Людмилы не было, а только приятельницы, никто небось и на похоронах не был. А если бы на месте Людмилы оказалась я? Кто бы пришел на мои похороны? Тьфу, какие мысли лезут в голову! У меня дочь, зять, внук, работа…

На станции, где тот самый пресловутый переход, я вышла наверх, заскочила в ближайший «Макдоналдс» и купила кофе в закрытом стаканчике для Гертруды Болеславовны. Кофе в «Макдоналдсе» не очень, но хоть горячим донесу!

Еще не видя Гертруды, я услыхала звук скрипки. Странно, «Полонез» Огинского. Гертруда раньше никогда не исполняла произведение, над которым трудится не одно поколение учеников музыкальных школ. Я завернула за угол и обмерла. Гертруда Болеславовна при полном параде в черном концертном платье с высоко закрученным узлом волос стояла на своем обычном месте и артистично исполняла полонез Огинского. Скрипка у Гертруды очень ценная, чуть ли не итальянская, не Страдивари конечно, но звук потрясающий. Гертруда одна стоила целого симфонического оркестра. Рядом стояла порядочная толпа — Гертруда впечатляла. Я подошла ближе и увидела, что деньги в сумке у Гертруды сегодня сплошь бумажные. Гертруда остановилась на щемящей ноте и кивнула мне.

— О, Гертруда Болеславовна, денег-то сегодня как много!

— Плевать на деньги! — Гертруда обрадовалась стаканчику кофе. — Соседку я поминаю. Соседка у меня померла, завтра девятый день. Она эту вещь любила.

— И у меня тоже печальная новость. Подруга погибла, в метро поездом задавило. Так вот мы все бегаем, а потом случайно стало плохо и конец на рельсах. Проклятая жизнь!

Ты не переживай. Потому что моя соседка вообще из дому редко выходила, работала телефонным диспетчером, а вот в одночасье стало плохо с сердцем, прихожу я, а она уже холодная в ванной на полу лежит. Ладно, работать надо. — Гертруда взмахнула смычком.

На этот раз был «Умирающий лебедь» Сен-Санса. Впервые я слышала эту мелодию просто так, не видя перед собой изумительных летающих рук Майи Плисецкой.

Скрипка пела как живая. Гертруда Болеславовна, несомненно, была сегодня в ударе. Всего этого — смерти Людмилы, Гертруды в концертном платье и «Умирающего лебедя» оказалось многовато для моих истрепанных нервов, к тому же сказалось регулярное недосыпание — в общем, в вагон метро я вошла, ничего не видя от слез. Пассажиры посматривали на меня с подозрением, но мне было уже все равно.

***

Молодая женщина в светлом кашемировом пальто ехала в метро. На коленях у нее лежали сумочка и лайковые перчатки, в руках она держала новый роман Александры Марининой. Рядом на диване сидела скромно одетая женщина средних лет. Дама в кашемире так увлеклась детективом, что чуть было не проехала свою станцию, а когда она в последний момент выскочила из вагона, и двери за ней захлопнулись, она очень расстроилась. Пропала одна перчатка, видимо, она уронила ее, когда в спешке выскочила из вагона. Ей было страшно обидно: перчатки новые, очень хорошо подходили по цвету к пальто, и стоили дорого. Когда еще муж, скупердяй, купит!

И зарабатывает-то не Бог весть как, а что зарабатывает, то на других женщин тратит… Начавшись с перчатки, плохое настроение стало разрастаться, постепенно переходя в депрессию, от которой она спасалась одним проверенным и безобидным способом: с головой погружаясь в новый детектив.

***

Дмитрий Дмитриевич дал жене последние инструкции, проверил еще раз оружие, спрятал его на дне неприметной хозяйственной сумки. Он помог Машеньке надеть пальто, проводил ее до дверей и перекрестил вслед. Ему очень хотелось отвезти ее до места на машине и дожидаться там. Но если бы у него случился обычный обморок, он мог поставить операцию под удар, да и не хотелось, чтобы машина показывалась в этот день на Семнадцатой линии Васильевского острова. Он остался дома, в волнении расхаживая по комнате из угла в угол и дожидаясь жену.

Марья Дмитриевна доехала до места, как обычно, общественным транспортом. Поглядев на окна третьего этажа, она убедилась, что шторы задернуты, и поднялась к нужной квартире. Муж накануне тщательно смазал замок, поэтому отмычка открыла его совершенно беззвучно. Планировку квартиры Марья Дмитриевна хорошо знала, помнила по Митенькиным чертежам и, стараясь не производить шума, направилась в спальню, по дороге вынимая из хозяйственной сумки пистолет и диванную подушку, которую муж накануне взял отсюда, чтобы не нужно было искать ее в самый ответственный момент.

Заглянув в спальню, Марья Дмитриевна с удивлением увидела, что там никого нет, но из кухни доносились такие звуки, что Марья Дмитриевна даже слегка покраснела. Она пошла в кухню, уже не стараясь двигаться бесшумно: любовники так шумели, что вряд ли услышали бы даже звуки оркестра пожарной команды в половинном составе.

Дойдя до кухни, дама строгих правил была несколько шокирована тем, что происходило на кухонном столе, но она быстро взяла себя в руки, приложила ствол пистолета к диванной подушке, чтобы заглушить звук выстрела, и нажала на спусковой крючок.

Первая пуля попала в спину мужчине, он захрипел и повалился на свою партнершу, заливая ее кровью. Женщина взвизгнула (впрочем, она и до этого визжала не менее выразительно) и уставилась на неожиданную гостью расширенными от ужаса глазами.

Марья Дмитриевна дважды выстрелила в нее сквозь диванную подушку, и крик женщины перешел в предсмертный стон.

Убедившись, что оба любовника мертвы, женщина бросила на пол пистолет, затем аккуратно сняла с правой руки бежевую лайковую перчатку и уронила ее на пол рядом с оружием. Затем она быстро и бесшумно дошла до входной двери, выглянула на лестницу и, убедившись, что там никого нет, покинула квартиру, не заперев, а только прикрыв за собой дверь, и поехала домой. Муж, как обычно, ждал ее в прихожей.

— Ну как, Машенька, как все прошло?

— Все по плану, Митенька, все отлично. — Но в ее голосе муж уловил капельку сомнения.

— Что-то случилось? — встревожился он. — Что не так?

— Все так.

— Тогда давай обедать, — повеселел он, — я суп гороховый сварил, пока тебя не было.

— Умница, — рассеянно похвалила мужа Марья Дмитриевна.

За обедом в задумчивости, без обычного аппетита хлебая суп, Марья Дмитриевна подняла на мужа серьезный взгляд:

— Митя, ты не ошибся, когда говорил, что этой Галине хорошо за пятьдесят? Уж ты мне поверь, я ее в неглиже видела, ей никак не больше тридцати.

Дмитрий Дмитриевич похолодел.

— Машенька, — осторожно переспросил он, — как — не больше тридцати? Она — полная, довольно крупная, очень ухоженная блондинка, очень светлая, действительно — Белая Галина! И возраст около пятидесяти!

— Митенька, — Марья Дмитриевна положила ложку, — блондинка — это точно, но молодая и стройная. Кого же мы убили, Митенька?

— Не мы, а ты! — закричал муж, не сдержавшись. — Ведь говорил же, что полная блондинка, немолодая! А ты опять постороннюю бабу убила!

— Какая была, ту и убила! — грубо ответила Марья Дмитриевна. — Тщательнее надо было операцию подготавливать.

Впервые за тридцать без малого лет совместной жизни Дмитрий Дмитриевич выругался при жене забористым матом.

***

Опергруппа работала в квартире на Семнадцатой линии уже третий час, когда со старшим группы капитаном Гусевым связалась по телефону следователь Громова.

— Ну, Сергей Петрович, докладывай, что там у вас?

Два трупа, Анна Николаевна, мужчина и женщина, огнестрельное ранение, судя по характеру — ПМ, оружие брошено на месте преступления, конечно, нужна экспертиза, но, предварительно, именно из этого «Макарова» и стреляли. Обнаружена бежевая лайковая перчатка, женская, с правой руки, со следами оружейной смазки, думаю, экспертиза покажет и наличие пороховых следов. Мужчина убит выстрелом в спину, поврежден позвоночник, обильное кровотечение, предварительно — именно потеря крови и послужила причиной смерти. Женщина убита двумя выстрелами — в грудь и в горло, который из них смертельный — покажет экспертиза. Стреляли через подушку, чтобы заглушить звук. Положение тел показывает, что в момент убийства потерпевшие того… извините… трахались. Хотя находились на кухне.

— Сергей Петрович, отставить скабрезную ухмылку, по голосу слышу, как ты скалишься. Не порнуху смотришь, двойное убийство расследуем.

— Извините, Анна Николаевна, ко всему, понимаете, привык.

— Что с личностью потерпевших?

— Считайте, что удалось. Оба сюда на машинах приехали, потому что права при себе. Ну не то чтобы при себе, при себе-то у них ничего не было, кроме самих себя…

— Сергей, отставить пошлости!

— Все, прошу прощения. В общем, потерпевший мужчина — Власов Юрий Георгиевич, потерпевшая женщина — Ли Фан Алла Викторовна…

— Как? Что за фамилия такая?

— Китайская фамилия, — ехидно ответил капитан.

— Она что — китаянка? Почему же тогда Алла Викторовна?

— Никакая она не китаянка, самая что ни на есть русская и даже блондинка. Замужем за китайцем, да не за простым, а за очень крутым бизнесменом, не знаю, как и назвать — «новым русским» вроде не звучит, а «новый китайский» непривычно…

— Еще миллионера китайского нам не хватало!

— Вот-вот. Вы с ним свяжетесь-, пригласите для опознания, или мне звонить?

— Сама свяжусь, не беспокойся, Сережа.

— Неприятности будут, Анна Николаевна, печенкой чую. Похоже на заказное убийство, китаец за жену нас всех на уши поставит! А у нас, кроме перчатки, никаких улик…

Милиция, разумеется, не предполагала, что в деле имеется свидетель — продавщица Света из цветочного ларька. В тот раз, когда приятельница сообщила ей, что ее любовник прожигает жизнь в ресторане с какой-то бабой в песце до полу, Света поспешила в ресторан, чтобы устроить скандал, но по дороге одумалась. Неизвестно, пустят ли ее в ресторан, а если и удастся проскочить, то скандала устроить не дадут — просто вышибалы утащат в уголок и набьют потихоньку морду, еще синяков ей не хватало. Света решила проследить за любовником, а потом его шантажировать. Не хочет по-хорошему, будем действовать по-умному! Свету прямо затрясло, когда она вычислила Белую Галину — немолодую толстую тетку. Стало ясно, что к ней у Юрика интерес чисто денежный. Однако дальнейшая слежка стала бесперспективной, потому что Белая Галина оказалась женщиной незамужней и самостоятельной. Ну откроет ей Света глаза на вероломство мордатого Юрика, ну выгонит Галина Юрика в шею, а Свете-то с этого какая прибыль? Юрик с ней тоже не останется, да и какой с него прок, ведь денег у него нет, это теперь Света точно знала. Но в этот раз Свете повезло, потому что в квартиру на Семнадцатой линии приехала вслед за Юриком какая-то совершенно обалденная баба, судя по машине и шмоткам, очень богатая. Это был перспективный вариант, и Света устроила наблюдательный пункт у подъезда, предварительно записав номер машины богатой бабы.

В подъезд входили люди, ведь это был обычный жилой дом, Света замерзла и решила подождать внутри. Зачем она ждала, она и сама не знала, просто очень злилась на своего бывшего любовника. Она поднялась наверх, постояла немного у двери в квартиру, ей даже показалось, что она услышала какой-то хлопок — не иначе, шампанское открывают. Изнутри послышались шаги и скрип открываемой внутренней двери, Света нулей взлетела на верхний этаж и притаилась. Кто-то вышел из нужной квартиры и пошел вниз. Света выглянула из лестничного окошка и заметила выходящую женщину средних лет, скромно и неброско одетую. Женщина спокойно зашагала к автобусной остановке, а Света заметила, что она оставила дверь квартиры незапертой. Это было странно, во-первых, кто такая эта женщина — прислуга, что ли? Света прислушалась, в квартире царила абсолютная тишина, тогда она позвонила в звонок. Тишина была просто гробовая. И хоть внутренний Светин голос криком кричал, чтобы она этого не делала, Света решилась зайти в квартиру.

Через минуту она вылетела оттуда с выпученными глазами, моля Бога, чтобы никто не увидел ее на лестнице, и радуясь, что не сняла перчатки.

***

Я не спеша брела домой от метро. В последнее время я совсем перестала спешить. После смерти Людмилы мной овладела какая-то апатия, ничего не хотелось делать. Я через силу ходила на работу, через силу занималась домашними делами. Единственным существом, кто действовал на меня благотворно, был внук Ромочка. Поэтому вечера мы проводили с ним вместе, а его родители хозяйничали, если можно так выразиться. Однако в этот вечер дети ждали меня на улице с коляской. Оказывается, им надо было идти в гости, а я забыла. Мне вручили Рому, и дети помчались к метро. Внук сладко спал, даже соску выплюнул, поэтому я решила прогуляться еще немного вокруг дома. Потом я вспомнила, что Лизавета крикнула на бегу, что в доме нет хлеба, и решила перейти дорогу, чтобы забежать в магазин.

Зима в этом году была снежная, а снег в наших окраинных районах убирают редко, естественно, что коляска забуксовала. Я рассердилась, налегла на нее всем весом, коляска стронулась с места, мы вылетели на скользкую мостовую, и тут отвалилось заднее колесо. Колесо от Ромкиной коляски — это кошмар моей жизни, оно всегда отваливается в самый неподходящий момент. Колесо катилось прямо под надвигающийся грузовик, а на нас с Ромочкой по встречной полосе летел «мерседес». Чуть ли не на весу потащила я коляску через дорогу, не надеясь на совесть водителя «мерседеса». Сверхъестественным усилием мы перебрались через снежные заносы и остановились перевести дух. На оставшееся на дороге колесо я взглянуть не решалась — ведь его переехал грузовик. Во мне поднималась ужасная злость на зятя — столько раз просила его починить колесо у коляски! Он каждый раз послушно кивал и тут же выбрасывал из головы эту мысль.

Есть два типа мужчин. Одни всегда со всем соглашаются, другие все отрицают. Валерик со мной выбрал соглашательскую политику. Что бы я ни попросила, как бы я его ни воспитывала, он всегда вежливо улыбался и говорил:

— Да, Наталья Евгеньевна… конечно, Наталья Евгеньевна… обязательно… — и забывал о моих поручениях тут же.

А поскольку я не могла его контролировать и понукать, потому что вечно пропадала на работе, дело оставалось не сделанным. Скандалить и поносить зятя в открытую я не хотела, потому что он все же муж моей дочери и отец Ромочки. А то они разведутся, и я буду виноватой.

Пока я стояла, с тоской пытаясь сообразить, что же мне делать, ведь коляска на трех колесах да еще по снегу вряд ли поедет, кто-то тронул меня за рукав. Передо мной стоял ангел-избавитель в образе лохматого знакомого с таксой Ромой в одной руке и с колесом от коляски в другой.

— Вот, — сказал он, — оно почти не погнулось.

От умиления я прослезилась и погладила такса Рому по головке. Его хозяин уже сидел на корточках и пытался приладить колесо.

— Там такой шпенечек! — молвила я.

Лохматый издал какое-то нечленораздельное шипение, из чего я поняла, что шпенечек он нашел, и тот успел оцарапать ему палец. Кое-как приладив колесо, мой спаситель сказал, что до дому мы доедем, а там надо все сделать как следует. Тут я заметила, как он морщится и зажимает руку носовым платком, и на снег даже капнула кровь. Порез был глубоким, да еще колесо грязное, это чревато неприятными последствиями.

— Вам надо домой, руку перевязать! — заволновалась я.

— Успеется, — отмахнулся он, — и вообще, это левая рука, нерабочая. А вы одна до дому не доберетесь, я вас провожу.

Тут мы сообразили, что идти нам в одну и ту же сторону, и засмеялись. По дороге домой, пока мы осторожненько проводили коляску между сугробами, мой новый знакомый успел рассказать мне, что тещу отправили в больницу, состояние не очень тяжелое, но недели две она там пробудет. И теперь он вынужден мотаться сюда каждый день, чтобы гулять с таксой, потому что, с одной стороны, у тети соседи новые, незнакомые, а другие сами хоть и приличные люди и Ромку любят, но сын у них великовозрастный оболтус, так что ключи от тещиной квартиры доверять им никак нельзя. А еще к теще в больницу надо ездить хоть через день.

— Вас же двое, — удивилась я, — жена может в больницу съездить.

— Один я, — вздохнул он, — так уж получилось, жены нет, а теща есть.

— Простите, — смутилась я, — она умерла…

— Да не то чтобы, — лохматый досадливо махнул рукой, — в общем, нет ее, и все, мы разошлись.

Ничего себе, с женой разошелся, а тещу опекает. Я все больше симпатизировала этому человеку. Он снял темные очки и грустно на меня посмотрел. Синяк стал бледно-желтым и уже не так бросался в глаза. Но сам он был какой-то поникший, верно, и впрямь замотался.

— Идемте к нам! — решилась я. — Я перевяжу вам руку и напою кофе. Или чаем, если вы кофе не пьете.

— Сейчас, зимой, пью, потому что встаю не рано.

Интересно, что же у него за работа — сезонная, что ли?

— Я художник, — сказал мой новый знакомый, — предпочитаю работать при дневном свете.

— Правда, художник? Настоящий? — задала я глупый вопрос.

— Правда, — улыбнулся он. — Может, помните, лет пять тому назад была такая выставка, «Тринадцать», так вот я один из этих тринадцати — Пятаков моя фамилия.

На выставке «13» я, как ни странно, была, потому что Лизка тогда еще и не помышляла о замужестве и у меня была куча свободного времени. Помню и фамилию — Пятаков, но вот работы… Чтобы уйти от скользкой темы, я решила представиться.

— Давайте знакомиться, а то я не знаю, как вас называть.

— Пятаков Владимир Иванович.

Я хотела представиться просто про имени, но, вспомнив, что я бабушка, сказала церемонно:

— Наталья Евгеньевна, — хотя по имени-отчеству меня никто не называл, кроме зятя.

Когда мы подъехали к парадной, Владимир Иванович что-то застеснялся.

— Как-то — неудобно так к вам, да еще с собакой, ваш муж…

— Муж, муж, — ворчливо ответила я, — у меня такой же муж, как у вас жена — нет его. Зато у меня двое охламонов детей и внук Ромочка. Но сейчас дома никого нет, так что проходите.

Под внимательным взглядом соседки тети Дуси мы пронесли коляску к лифту, втиснулись в него всей компанией и приехали на наш шестой этаж. Кавардак, который мои дети устроили в квартире, собираясь в гости, не поддается описанию. В их комнате валялись вперемешку игрушки, Лизкина косметика и колготки. На кухне в раковине была горой свалена грязная посуда, эта дрянь не удосужилась ее помыть за целый день. И в довершение всего в ванной на стиральной машине валялся использованный внуком памперс и вонял. Ну устрою я Лизавете!

Владимир Иванович, однако, особого изумления не выказал, подхватил своего такса на руки и отправился в ванную мыть ему лапы и животик. Я успела выбросить благоухающий памперс, а сама занялась внуком — вытащила его из коляски, развернула, переодела, достала рожок с Лизкиным сцеженным молоком и накормила. После того как мы привели в порядок каждый своего ребенка, у меня появилась возможность заняться моим гостем. Руку ему я забинтовала слишком сильно, но он терпел и не возражал. Пока я возилась на кухне, начерно разгребая завал с посудой, Владимир Иванович не стоял над душой, а спросил у меня отвертку и за пятнадцать минут починил это чертово колесо. Такс Рома шумно осваивался в нашей квартире, успел спереть у внука погремушку и стянуть покрывало с кровати.

Благородные дети оставили мне в холодильнике полбанки абрикосового джема. Печенье я принесла с собой. Больше в доме еды не было — после Валерика, как я уже говорила, в холодильник можно не заглядывать. Но раз я звала человека на кофе, то обедом его угощать не обязана.

Мы сели за стол. Такс Рома внизу аппетитно хрустел печеньем. Кофе я завариваю хорошо, не стыдно перед незнакомым человеком. Владимир Иванович снял очки, отхлебнул кофе, взял печенье и смотрел в задумчивости на абрикосовый джем. Я подвинула ему баночку поближе и ободряюще кивнула. Он намазал джем неприлично толстым слоем, потом смутился:

— С детства люблю!

Я промолчала, потому что сама любила то же самое. Мы выпили по две чашки кофе, съели все печенье, поболтали о пустяках. Владимир Иванович сказал, что домой к себе Ромку взять никак не может — живет в центре, гулять абсолютно негде, кроме того, хулиганский пес, будучи однажды у него дома, уже изгрыз два холста и перемешал все краски. Потом он с сожалением поднялся и стал искать своего такса по квартире. Ромка забился под диван и не хотел уходить.

— Оставьте его здесь, — неожиданно предложила я.

— Что вы, неудобно!

— Оставляйте, мои все равно дома сидят, завтра погуляют, а вечером я сама.

— Получается, вроде как я напросился, — сконфузился Владимир Иванович.

— Ничего страшного, а то пес сидит целыми днями один, скучает.

— Да, он воет ночью, соседи жалуются. Тогда я сейчас еды принесу, он обжора такой.

Владимир Иванович сбегал в тещину квартиру и принес кастрюлю с мясом.

— Ему на три дня хватит, можно овсянки добавить.

Прощаясь, он даже взял меня за руку.

— Спасибо вам, Наталья… — Он замялся, вспоминая мое отчество, но я махнула рукой — не мучайтесь, мол. — Я забегу послезавтра.

— Лучше в субботу, вместе и погуляем.

— Хорошо, вот мой телефон на всякий случай. И еще я хотел спросить — мы раньше не встречались?

Вот оно! Я даже вздрогнула. Значит, он вспомнил. Но мне почему-то не хотелось рассказывать ему сейчас про карточку, я чувствовала себя виноватой, ведь это из-за меня его стукнули по голове. Тут кстати заплакал внук, и я с облегчением закрыла дверь за лохматым художником.

Во втором часу ночи меня разбудил лай таксы. В прихожей слышались возня, ругань и рычание. Возникнув спросонья на пороге, я увидела, что Валерик, достаточно пьяный, стоит на четвереньках и одежной щеткой пытается достать бедного Ромку из-под вешалки.

— Кусаться ты еще будешь! — рычал он не хуже собаки.

— Что, и правда укусил? — не сумела я скрыть своей радости, уж очень они мне надоели.

— Вот. — Валерик показал палец.

— Даже не до крови, — разочарованно протянула я, — шестьдесят уколов не придется делать… оставь в покое собаку!

— А чего он кусается! — заныл Валерик, он дошел до слезливой стадии опьянения..

— Собаки пьяных не любят, — наставительно сказала я, — вот не напивался бы как свинья, он бы тебя не тронул.

Зять обиделся на «свинью» и уселся в коридоре прямо на пол. Лизке было неудобно передо мной, она пыталась его поднять, опять залаял такс Ромуальд, а из их комнаты послышался плач внука. Странно, что он только теперь проснулся! Лизавета посмотрела на меня умоляющими глазами, но я вспомнила давешнюю гору грязной посуды и не тронулась с места. Бросив Валерика, который тут же задремал, положив голову на ящик для обуви, Лизка побежала в комнату к ребенку, и тут послышался стук по батарее.

Над нами живет пенсионер Григорий Полиенович, не то Герой Социалистического Труда, не то инвалид умственного, но очень заслуженный. Ночью у него бессонница, он лежит и слушает соседей. Дом, как я уже говорила, у нас блочный, слышимость потрясающая, а Полиеныч как услышит шум, так сразу начинает по батарее стучать. Ему скучно одному не спать, он хочет, чтобы весь дом бодрствовал. Но на этот раз он, пожалуй, был прав, гомонили мы здорово.

В комнате Лизавета плачущим голосом укачивала ребенка. Ничего, милая, привыкай к семейной жизни!

Я накрыла Валерика Лизкиной шубой, вытащила из-под вешалки перепуганного Ромуальда и ушла спать. Завтра надо умотать на работу пораньше, пока Полиеныч ругаться не пришел, пусть они тут сами разбираются.

Что произошло на следующий день, мне рассказала соседка тетя Дуся, когда я вечером возвращалась с работы. С утра к нам в квартиру явился Полиеныч. Он потрясал заявлением участковому, называл Валерика непрописанной заразой и грозил выселить его как тунеядца на 101-й километр. Наш Полиеныч живет прошлым, ему кажется, что на дворе пятидесятые годы. Валерик не сдержался и отвечал инвалиду умственного труда нецензурными словами. Пока они лаялись в самом буквальном смысле слова, потому что такс Ромуальд принимал в разговоре непосредственное участие, у Лизаветы, которая пыталась в это время кормить ребенка, пропало молоко. Полиеныч ушел писать жалобу, а Лизавете изменило ее всегдашнее спокойствие, и она устроила мужу скандал за вчерашнее поведение. Валерик сгоряча собрал свои вещички и рванул к маме. Мама, в свою очередь, осознав, что сынуля возвращается на ее иждивение, пришла в ужас, ведь они с мужем уже вкусили райского житья в отдельной двухкомнатной квартире в тишине и покое. Поэтому моя сватья развила бешеную деятельность, дала Валерику денег на новый магнитофон, купила внуку костюмчик с Микки Маусом, а Лизавете — шелковую блузку. К чаю она привезла из «Севера» двухкилограммовый торт. Сватья так разошлась, что даже подарила таксу Ромуальду стеганый комбинезон, чтобы он не мерз в морозы и не пачкал живот в оттепель. Со всей вчерашней суматохой я не успела предупредить семейство, что Ромуальд у нас гостит временно, они думали, что я от одиночества завела собачку. Как будто в этой квартире, населенной грудными детьми и двухметровыми обалдуями, можно испытывать одиночество. Но к таксу я питала нежные чувства, чему очень удивилась.

Вечером в доме царила полная ламбада. Лизавета в новой блузке выглядела вполне счастливой. Внук радостно гукал в комнате. Такс Рома с Валериком смотрели по телевизору чемпионат по баскетболу. Правда, зять по рассеянности съел все мясо из кастрюли Ромуальда, но зато мне оставили полторта.

Я выпила чайку, погладила собачку и поймала себя на мысли, что с нетерпением жду субботы.

***

На одной из тихих улиц в центре Петербурга стоял двухэтажный дом, огороженный высоким забором. Когда-то в этом доме располагалась детская стоматологическая поликлиника, забор был гораздо ниже, и прохожие могли видеть палисадник и измученных мамаш, выволакивающих из. поликлиники своих рыдающих детей. Поликлинику закрыли, дом переходил из рук в руки, и последние два — года в нем располагалась организация с длинным названием «Центр восточных единоборств. Врата Шао-линя». Забор вокруг центра отстроили глухой и высокий, прохожие теперь не видели, что творится в палисаднике. Зато многочисленные телекамеры позволяли обитателям особняка наблюдать за прохожими.

Около полудня возле въезда на территорию Центра восточных единоборств остановился «шестисотый» «мерседес» с затемненными стеклами. Охранник вызвал старшего, и тот, разглядев номер «мерседеса», позвонил по местному телефону руководителю Центра, который для своих людей носил скромное имя Учитель, а для посторонних, в особенности для недоброжелателей — несколько претенциозное имя Ли Куй. Те, кто в свое время одолел классический китайский роман «Речные заводи», усмехались, слыша это имя, они знали, у кого оно позаимствовано. Но таких было мало.

Ли Куй, узнав, кто к нему пожаловал, распорядился открыть ворота и сам пошел навстречу гостю.

«Мерседес» въехал на территорию Центра и остановился перед крыльцом. Дверцы распахнулись, из машины выскочили двое подтянутых охранников и помогли выйти невысокому полному китайцу средних лет.

Ли Куй спустился по ступеням крыльца навстречу гостю и церемонно поклонился. Гость сдержанно кивнул в ответ. На лице его была печать страдания, мешки под глазами говорили о бессонной ночи.

— Я несказанно рад видеть вас в своем скромном жилище, господин Фан.

— Слава, брось свои китайские церемонии, я не для этого приехал, а для серьезного разговора.

— Прошу. — Ли Куй взял гостя под руку и повел внутрь здания.

Телохранителей задержали при входе, босс повернулся к ним и приказал не вступать в пререкания. Вслед за хозяином он прошел через холл, увешанный китайскими свитками с рисунками тушью и цепочками иероглифов, затем через большой спортивный зал, где около тридцати молодых людей в такт восточной мелодии красиво, как балетные танцовщики, наносили друг другу удары ногами. Пройдя через зал, они оказались в небольшой полутемной комнате, обставленной низкой деревянной лакированной мебелью.

Хозяин усадил гостя в низкое кресло, подал ему белую фарфоровую чашечку и налил из чайника подогретую рисовую водку. Гость поморщился:

— Слава, ты же знаешь, что я не пью эту дрянь.

— Дорогой господин Фан, — церемонно, но с ноткой издевки в голосе сказал Ли Куй, — нельзя так отрываться от своих корней. Мы с вами китайцы, и мы должны чтить традиции своей великой родины. В конце концов, я не требую, чтобы вы безукоризненно говорили на пекинском диалекте и умели писать три тысячи основных иероглифов, но выпить со мной чашечку рисовой водки вполне в ваших силах.

— Ладно, ладно, — Ли Фан поднес к губам чашку, — в конце концов, мы оба родились в России и чувствуем себя скорее русскими, чем китайцами…

— Вы — может быть, — неожиданно агрессивно ответил Ли Куй, — но я — нет. Итак, скажите мне, господин Фан, чем я обязан вашему посещению после нашей прошлой, не слишком теплой встречи?

— Слава, я понимаю, что ты сейчас попляшешь на моих костях. Я к этому готов. Согласись, что тогда ты наехал на меня без всяких к этому оснований, ведь из того, что я китаец, как и ты, вовсе не следует, что я должен ложиться под твою крышу. У меня охрана хорошая, ты в этом сам убедился.

— Ах, господин Фан, как я жалею, что вы не хотите усвоить утонченные манеры нашей великой родины! Что за выражения — «наехал», «крыша»! Раз вы сегодня ко мне пришли по своей воле, следовательно, вы признали мою правоту!

— Слава, я согласен идти под твою крышу.

— Какие радостные слова! Что же вас заставило прийти к такому мудрому решению?

— Какая-то сволочь убила мою жену.

— О, какое горе, господин Фан! — Ли Куй изобразил на лице горестное изумление, хотя информацию эту получил чуть позже самого Фана.

— Прекрати клоунаду! Мне больно, как еще никогда не было. Я с трудом терплю эту боль. Она… она оказалась… Но я простил бы ей все, лишь бы она была жива. Я ее любил… — Рыдания заглушили последние слова Ли Фана, он закрыл лицо руками, плечи его мелко затряслись.

Ли Куй сидел напротив него с каменным лицом, ничем не выдавая своих эмоций.

Внезапно Фан убрал ладони и поднял лицо к своему собеседнику. На лице его не осталось и следа минутной слабости, оно выражало только гнев и решимость.

— Ты знаешь, что я от твоих людей отбился и снова отобьюсь, но я иду под твою крышу добровольно. Плата за это — убийца моей жены. Ты должен найти его и наказать. В милиции считают, что ее убила женщина, жена того жеребца… Они нашли там ее перчатку со следами пороха. Но я не верю в убийство из ревности, слишком все было бы просто. Сердце подсказывает мне, что здесь что-то совсем другое. Узнай правду, найди виновного и накажи — и я добровольно перейду под твое покровительство.

Глаза Ли Куя радостно загорелись.

— Я рад, господин Фан, что вы наконец стали думать и чувствовать как настоящий китаец. Месть праведна, месть священна. Я помогу вам отомстить, но вы помните, что месть — это блюдо, которое подают хорошо остывшим.

— Я готов ждать, сколько нужно, — кивнул Ли Фан.

Ли Куй поднял с пола бамбуковую трость и ударил в небольшой медный гонг. В комнату вбежал подросток в китайской одежде. Он остановился посередине, поклонился и сказал:

— Слушаю, Учитель.

— Позови Юй Сяна, Бо Джина и Сюй Дэ. — Подросток тут же исчез.

Ли Фан покачал головой и сказал вполголоса:

— Ну и цирк ты здесь устроил. Тебе самому-то не смешно?

Ли Куй помрачнел:

— Господин Фан, если вам не важны и не интересны традиции нашей великой родины, то очень многим людям они помогают жить, уважая себя, и придают силы для борьбы с врагами. Если бы не ритуал, который мы строго и неукоснительно соблюдаем, мы не были бы так сильны и не привлекали бы к себе сердца столь многих.

— Ну хорошо, сам ты китаец, но ведь у тебя больше половины людей — не китайцы.

Когда Великая Монгольская армия двигалась по просторам Азии, она, как снежный ком, собирала вокруг себя сотни народов, и эти народы роднились с монголами и забывали свое прошлое. Китайцы — это тоже множество народов. Так и в моей семье собрались многие народы — киргизы, и казахи, и калмыки. Есть среди нас и русские, но все чувствуют любовь к великой китайской культуре, и для всех открываются врата Шаолиня…

В этот момент двери комнаты распахнулись и на пороге появились трое молодых людей в шелковых широких штанах, куртках и деревянных сандалиях. Все трое церемонно поклонились, и старший сказал за всех:

— Мы ждем приказаний, Учитель!

— Вы видите этого господина, — начал Ли Куй, — это господин Фан, наш друг. Раньше у нас были некоторые разногласия, но сейчас они забыты. У господина Фана большое горе. У него погибла жена. Ее кто-то убил. Вас троих ждет важное дело. Вы узнаете истину, найдете убийцу жены господина и покараете его.

Старший из троих, носивший в Центре имя Юй Сян, а по паспорту Равиль Султанбеков, опять ответил за всех троих:

— Слушаем тебя, Учитель.

Ли Куй дал им необходимые инструкции, и все трое, бесшумно повернувшись, исчезли из комнаты. Ли Фан проводил их уважительным взглядом и сказал своему собеседнику:

— Что ж, господин Ли Куй, налейте мне, пожалуй, еще немного рисовой водки.

***

В субботу Владимир Иванович приехал пораньше, мы только успели позавтракать. Он совсем снял темные очки, подстриг бороду и выглядел вполне прилично. Мне он привез большую коробку шоколадных конфет, а Ромуальду — килограмм мяса, сказал, что хватит на неделю. Наивный человек, он и не подозревает, что обжора-зять объедает бедное животное.

Зять уселся за компьютер, Лизавета устроила стирку, в квартире было невозможно существовать, поэтому мы подхватили каждый своего Рому и отправились на прогулку. Владимир — как-то незаметно я стала называть его просто так, без отчества — сказал, что в больницу к теще сегодня поедет ее приятельница Вера Сергеевна, а ему поручили собаку.

Мы пошли в дальний парк, зашли в сторону от главной аллеи, где никого не было, и такс Рома даже полаял немножко на белку. В общем, мы все были очень довольны, что проводим выходной день с пользой для здоровья. Владимир все отгонял Ромку и пытался подманить белку соленым арахисом, но нахальный такс выхватывал у него орешки прямо на лету. Сквозь облака через верхушки сосен проглядывало голубое небо, Ромка в синем комбинезоне проваливался в снег по самые уши, внук сладко спал, подставив мордочку слабому зимнему солнцу, и мне вдруг показалось, что я давно знаю человека, который находится рядом со мной. Усилием воли я стряхнула с себя наваждение.

Когда мы угомонились и уселись на скамеечке доедать орешки, мой новый лохматый друг посмотрел внимательно и сказал:

— Я вспомнил, где мы с вами встречались.

— Вы уверены? — упавшим голосом спросила я.

Теперь придется объясняться начистоту, неизвестно, как он отреагирует на историю с букетом и карточкой. Он может начать подозревать меня, а этого мне очень не хотелось, потому что человек, которого я видела третий раз в жизни, начинал мне нравиться.

— Конечно уверен, — мягко сказал он, — я же художник, у меня очень хорошая память на лица. Я видел вас в переходе метро три недели назад. Конечно, вы могли меня и не заметить, ведь перед вами проходят тысячи людей.

— Разумеется, я вас помню, — раздраженно прервала его я, — внешность у вас колоритная, трудно не заметить.

— Почему же вы?..

— Не призналась, что видела вас раньше? Потому что мне было совестно. Ведь это я втянула вас в историю, сама того не ведая.

И я рассказала ему про карточку, про то, как мы с Людмилой поменялись местами, про жуткий желто-розовый букет и про мужчину с фальшивыми усами.

Владимир слушал недоверчиво, но никаких скептических замечаний не отпускал, хотя я бы на его месте не верила ни одному моему слову. Я нервничала и торопливо пыталась все ему объяснить, но картина получалась, прямо скажем, невразумительная. Я сделала усилие и остановилась.

— Это все? — спросил он, как мне показалось, достаточно холодно.

— Не все, но вы лучше задавайте вопросы, а то я совсем запуталась.

— Значит, вы стояли там и каждую пятницу ждали человека с букетом. Приходили разные люди, но букет был опознавательным знаком.

— На самом деле люди были одинаковые, то есть был один и тот же человек, — заторопилась я. — Я знаю, вы мне не верите, но его походка… — Владимир Иванович внимательно выслушал мои умозаключения и кивнул, что меня несколько ободрило.

— Букет был таким страшным специально, чтобы никто его не купил. Вряд ли хоть один человек в здравом уме захочет купить такие цветы. Ох, простите!

— Ничего, — улыбнулся Владимир. — Но именно в ту пятницу нашелся ненормальный, которому понадобился такой букет.

А девчонка в ларьке была новенькая и продала его вам, ее не успели предупредить! Кстати, вы уж меня простите, но зачем вам понадобился такой убийственный букет?

— Для одной знакомой, — усмехнулся он.

— И что, ей понравилось? — изумилась я.

— Вы даже не представляете, как сильно! — рассмеялся Владимир Иванович.

Я почувствовала укол ревности и страшно разозлилась сначала на него, а потом на себя.

— Аделаида — это такая женщина, — продолжал он, не замечая, что со мной творится, — ее многие терпеть не могут, а попробуй не явись на презентацию, она в порошок сотрет, перекроет все заказы, будешь потом с голоду помирать или яйца деревянные расписывать. Вот и захотелось мне созорничать немного, подсунуть ей этакое страшилище — букет, за что и поплатился. — Он потер затылок и поморщился. — И что же было в той карточке, что вы мне сунули? — задумался он.

— Честное слово, не знаю. А вы тоже не посмотрели?

— По-моему, обычная карточка, как все те, что дают в переходе, там были имя-отчество и телефон. Стало быть, из-за этой карточки весь сыр-бор. А почему бы вам не спросить вашу приятельницу прямо, что за странная история?

— Она умерла, — брякнула я с маху. — И офис, где мы получали карточки, закрыт, никого там нет, мне даже деньги за последнюю неделю не заплатили.

— Вот как? — Владимир Иванович поднял брови.

— Почему вы мне не верите? — разозлилась я, мне надоело чувствовать себя виноватой. — Естественно, я позвонила ей потом, через неделю, когда увидела, что офис закрыт. И съездила к ней домой. Там соседка рассказала мне, что ее уже похоронили. Несчастный случай в метро, упала под поезд.

— Однако… опять метро…

— Что вы так смотрите? — меня уже понесло. — Думаете, раз женщина, так и мозгов нет? Разумеется, я догадалась, что дело нечисто. Ведь Людмила в метро и войти-то не могла без содрогания. Значит, либо кто-то назначил ей там встречу и она не могла не пойти, очень важное дело, либо кто-то нарочно ее туда затащил.

— Это довольно трудно сделать, — вставил Владимир.

— Да знаю я, знаю! Ну и что я, по-вашему, должна была предпринять? В милицию идти? И там говорить про метро? Я не родственница, меня бы и слушать не стали! А если подробно рассказывать про карточки, про Координатора и про букет, то все просто решат, что я сбрендила. Офис закрыт, Людмилы нет в живых, а вы, я думаю, спасибо не скажете, если вас по этому делу как свидетеля привлекут.

— Верно, не скажу.

— Вот я и не хотела признаваться, что мы раньше виделись. Такой день был хороший, гуляли, птички-белочки, а теперь опять тоска! — вырвалось у меня.

— Да уж, темная история. Но послушай, — в пылу разговора мы как-то незаметно перешли на «ты», — если все так, как ты говоришь, если смерть твоей подруги не случайна, то дело серьезное. Значит, там действительно большой криминал, раз так быстро уничтожили все следы.

Глаза его блеснули, он отвернулся, но я успела прочитать его мысли. Просто удивительно, как синхронно мы соображали и чувствовали.

— Ты думаешь, что… если бы кто-то знал, что это не Людмила, а я ошиблась с карточками, то убили бы меня? — Я как стояла, так и плюхнулась на скамейку.

Он промолчал, но я поняла, что именно так он и думает.

— Час от часу не легче! — растерянно проговорила я. — И что же мне теперь делать?

Я тут же опомнилась — с чего это мне вздумалось вешать на малознакомого человека свои проблемы? Я самостоятельная женщина, у меня на шее трое детей, справлялась же раньше одна, и теперь справлюсь.

— Ничего не надо делать, — твердо произнес Владимир, — если раньше ничего не случилось, то теперь уж тем более можно считать, что инцидент исчерпан.

— Жаль Людмилу! — вырвалось у меня.

— Однако она тебя не пожалела, когда втянула в такую историю. Наверняка она догадывалась!

— Но про что? Про что она догадывалась? Почему тот тип так охотился за карточкой?

— А мне вот что пришло в голову. Ведь у меня этих карточек накопилось порядочное количество. Если карточка ничем не отличалась от остальных, то как преступник узнал, которая из них предназначена ему?

— Ту карточку ты сунул в карман, я точно помню, — подхватила я.

— А потом еще взял у женщины, когда из метро выходил, другую, чтобы записать адрес. Я Аделаидин адрес забыл, — пояснил он, — вернее, то место, где презентация будет. И еще там, у Аделаиды, кто-то сунул мне карточку, я положил ее в бумажник.

— Бумажник отняли и карманы тоже обшарили.

— Да в карманах ничего не было, даже мелочи.

— Неужели ты не помнишь, что было на карточке?

— На ту, твою, я мельком посмотрел. А другую помню, на которой адрес записывал. Там был телефон и имя — Нина Ивановна. Мою тещу так зовут, я и запомнил.

— А телефон какой?

— Начинается, с 315, это в районе Техноложки.

— Учитывая, что после этого тебя стукнули по голове, память у тебя отличная.

— Не жалуюсь.

Мы посидели еще немного, потом пошел снег, и мы тронулись домой. Дома я турнула зятя из комнаты и напоила Владимира чаем прямо у себя, так было спокойнее. Наверное, он решил, что я никудышная хозяйка, даже в выходные в доме нет обеда. Тем не менее уходил он с сожалением, возможно, из-за метели на улице.

***

Владик Туз всегда приходил в бар «Джумбо» под вечер. Здесь его, как правило, ждали мелкие клиенты, иногда подворачивались и дельцы покрупнее. В этот вечер у него было нехорошее предчувствие, но он отнес его за счет низкого качества вчерашнего зелья и решил не обращать на предчувствие никакого внимания.

Барменша Люська, покладистая грудастая деваха, сделала ему знак глазами. Владик пробрался к ней сквозь толпу поддавших посетителей, Люська зашептала ему:

— Владик, вон клиент тебя уже час дожидается, нормальный вроде мужик. Савку знает и при деньгах. Если хорошее дело выгорит, уж ты меня не забудь!

Не забуду, зайчик мой толстенький! — Владик потрепал Люську по щеке и двинулся в дальний угол бара, где стоял рослый парень в черной кожаной куртке с невозмутимым восточным лицом. Подойдя к нему, Владик спросил:

— Ты, что ли, меня ждешь?

— А как же! — сдержанно улыбнулся азиат. Его сдержанные манеры и невозмутимое лицо пугали и нервировали Владика.

— Ты от Савки? — Он явно говорил лишнее: правильнее было бы, чтобы клиент сам сослался на Савку, передал от него какой-никакой привет, но Владик нервничал и чувствовал себя не в своей тарелке.

— А как же! — ответил клиент с такой же сдержанной улыбкой.

В голосе его ощутимо прозвучала издевка.

— Ты за товаром? Тебе, парень, дозу?

— А как же! — Азиат издевался в открытую, но Владик этого не чувствовал.

Он жутко боялся, но вместо того, чтобы развернуться и уйти, и дальше шел к опасности, как овца на бойне.

— Пошли, что ли. — Владик тронулся к мужскому туалету, и клиент пошел за ним.

В туалете мыл руки подвыпивший молокосос. Владик подхватил парня за плечи и подтолкнул к выходу, тот изумленно оглянулся, но возражать побоялся. Владик закрыл дверь на защелку и полез в карман. Пакетики с дозой были у него наготове. Владик протянул пакетик азиату, тот развернул упаковку, попробовал порошок кончиком языка и оценил его односложно:

— Дерьмо!

После этого он высыпал порошок в унитаз.

— Эй, ты чего? — несмотря на страх перед невозмутимым азиатом, Владик не мог спокойно смотреть, как деньги уплывают в канализацию.

Он выдернул из рукава складной нож и щелчком выбросил голубое, остро заточенное лезвие. Нож значительно прибавил ему храбрости, он шагнул к наглому незнакомцу:

— Плати за товар! Взял ты его или в толчок спустил — твое дело, но бабки ты за него отдашь!

— А как же! — ответил азиат все с той же невозмутимой улыбкой и вдруг молниеносным движением руки выбил у Владика нож, при этом так больно ударил его по запястью, что несчастный взвыл.

— Ты чего, парень, ты чего? — приговаривал Владик, прижимая к груди покалеченную руку и пятясь к двери.

Но незнакомец успел его опередить, зашел между ним и дверью и еще одним неуловимым движением бросил Владика на кафельный пол туалета. Владик смотрел на своего мучителя в ужасе.

— Парень, чего тебе надо? Это же наша территория… Савка с тобой разберется… Черт с ней, с дозой, выкинул и ладно, товар и правда дрянной был… Я тебе ее дарю, дозу, только оставь меня в покое.

Парень наклонился к перепуганному Владику, улыбка сползла с его лица, он сказал:

— Я тебя сейчас на мелкие кусочки порежу и собакам скормлю.

Он сказал это так спокойно и серьезно, что Владик сразу поверил. Он покрылся липким холодным потом и произнес изменившимся от страха голосом:

— За что?

— Не за что, а если. Если ты не расскажешь мне, какой киллер на прошлой неделе убил парочку на вашей территории, на Семнадцатой линии.

— Я… я не знаю… — проскулил Владик.

— Ну ты все-таки непонятливый. Я же тебе ясно сказал — порежу на мелкие кусочки и скормлю собакам. Ты думаешь, я шучу? Я шутить вообще не умею!

Владик лежал потный от страха на кафельном полу и мучительно думал, как спасти свою шкуру.

— Почему ты думаешь, — снова заныл он, — что я про это дело знаю?

— Потому что ты сам сказал — это ваша территория. Должен же ты знать, что у тебя под носом творится. Про тебя все говорят — ты парень любознательный, во все свой нос суешь, много знаешь. Так что давай, вспомнишь, расскажешь — глядишь, я тебя и отпущу.

И тут в памяти Владика шевельнулось спасительное воспоминание.

— Стой, стой! — вскрикнул он. — Я не знаю, с этим убийством связано или нет, но один старый хмырь по пьянке хвастался, что работает связником у каких-то крутых парней, вроде они заказной мокрухой пробавляются.

— Что ж, может, это интересно, а может, и не очень. Проверить надо. Где, говоришь, того старикана найти можно?

— Я его пару раз в рюмочной видел, возле вокзала Финляндского. Егорыча спросишь — тебе покажут.

— Ладно, проверим, — милостиво согласился азиат, но что-то в его лице очень Владику не понравилось.

— Эй, парень, я тебе все сказал, что знаю, отпусти меня! Ты же обещал!

— Я тебе обещал, что на кусочки не разрежу и собакам не скормлю, так я и сделаю, я всегда правду говорю. А еще я обещал тебя отпустить, это верно. Но ведь ты болтать начнешь, о нашей встрече всем трепаться… Поэтому отпустить-то я тебя обещал, но что живого — этого не было.

И с невозмутимой улыбкой на устах он мощным движением руки сломал Владику шею.

***

Егорыч, старый одинокий алкоголик, значительную часть свободного времени (а у него все время было свободным) проводил в захудалой рюмочной на Финском переулке в ожидании счастливого случая. Под счастливым случаем он понимал доброго дядю, который ни с того ни с сего угостит старика рюмкой водки. Самое интересное, что время от времени такое действительно случалось, — пьяный человек щедр и сердоболен и готов иногда помочь ближнему. Правда, в морду ближнему он тоже даст без особенной причины, но это уж, так сказать, профессиональный риск.

В этот день Егорыч с утра чувствовал, что ему повезет. В рюмочной к нему подсел рослый плечистый парень с широким восточным лицом и ласково улыбнулся:

— Дед, давай-ка со свиданьицем!

Парень пододвинул Егорычу стакан, в руке у него забулькала поллитровка. Егорыч облизнулся в предвкушении.

— Я в Казахстане был, — сказал он благодетелю, — я казахов очень уважаю.

Ему хотелось сказать хорошему человеку что-то приятное.

— Да, да, — улыбался тот, — казахи хорошие, киргизы хорошие, узбеки хорошие, все хорошие. Выпьем, дед, за хороших людей.

Егорыч радостно опрокинул стакан в глотку, живительная влага побежала по пищеводу, весело обожгла желудок. Мир стал лучше и добрее, сердце молодо забилось в груди.

— Скажи мне, хороший человек, — сказал благодетель, наливая по второй, — у каких это крутых Ребят ты курьером работаешь?

Егорыч побледнел. Вот оно! Верь после этого людям! Он-то обрадовался, что нашелся хороший человек, поит его просто так, по доброте душевной, а этот змей погубить его хочет… Как же получи лось? Один только раз, по пьяни, и то шепотом, рассказал Егорыч про те письма… кому же он рассказал? Убей — не вспомнить… ведь как чувствовал, что добром его болтовня не кончится… Егорычу стало страшно.

— Нет, мил человек, обознался ты! Каким таким курьером? Кто же меня, пьянчужку подзаборного, к серьезному делу подпустит?

— Нет, дедуля, ты еще хоть куда. Смотри-ка, вот она, водочка… давай по второй, только ты мне расскажи.

— Чего тебе рассказывать? — испуганно зачастил старик. — Ничего я про те письма не знаю…

— А, письма, значит, передавал? Я ведь про письма не говорил, ты сам сказал. Давай дальше, а я тебе еще налью…

Водка призывно колыхалась в стакане, Егорыч махнул на все рукой и бросился как в омут:

— Я их и не видел никогда, он меня сам в темном подъезде схватил и сказал, что нужно делать. Я в одном проходном дворе пакет беру из-за ящика, в пакете — конверт и две десятки. Деньги мне за работу, а конверт надо в почтовый ящик опустить. Вот и все, я их и не видал ни разу. Но он мне сказал, что следит за каждым шагом моим, когда я конверт иду опускать, так чтобы я не вздумал деру дать или что не так сделать.

«Все ясно, — подумал азиат, — не хочет сам у почтового ящика светиться. Однако надо проверить, может, это и есть нужный нам вариант».

— А что я по пьяни наболтал тогда, будто мокруху заказывают — так это только догадка моя: уж больно все хитро да тайно придумано, не будут из-за ерунды такой огород городить. И деньги дают — кто за ерунду платить станет? Ясно, серьезное что-то у них… Можно еще выпить? — Егорыч жадно смотрел на стакан.

— Пей, дедуня, ты свой стакан заработал. Только пойдем потом, покажешь тот двор, где тебе конверт оставляют, и ящик почтовый, куда письма носишь…

Дед Егорыч жадно присосался к стакану. Что там дальше будет — кто его знает, а водка — вот она, родная.

Получив свой натуральный гонорар, Егорыч повел нового знакомого хорошо изученными проходными дворами между Финским переулком и улицей Комсомола. Сначала он показал тайник, потом — почтовый ящик. Покончив с этим неприятным делом, дед искательно заглянул в глаза «благодетелю»:

— А как бы старику на опохмелку?

— А как же, — улыбнулся тот, — зайдем в подворотню — не хочу на улице кошелек доставать.

Глаза Егорыча радостно заблестели: сегодня у него явно выдался удачный денек. Он пошел за «казахом» в темную подворотню, полностью успокоившись и гадая, сколько тот даст ему от щедрот. В полутьме глаза «благодетеля» нехорошо заблестели. Егорыч почувствовал неладное и жалобно застонал:

— Ты что, парень, ты не хотел ли старика обидеть? Это я про опохмел так просто, не надо мне денег, раз тебе жалко, ты меня угостил — и спасибо…

— Извини, дед, — тихо ответил ему азиат, — больно ты много болтаешь. Мне рассказал про тех ребят, еще кому-нибудь про меня расскажешь…

— Нет, нет! — в панике воскликнул Егорыч. — Я — могила! Никому ни слова, ни полслова!

— А как же! — улыбнулся «благодетель» и молниеносным ударом руки сломал тонкую шею старика.

***

В понедельник мы с Владимиром Ивановичем решили пойти в галерею Аделаиды Верченых, я выразила желание посмотреть на его работы. Он сказал, что в понедельник галерея закрыта для посетителей и самой Аделаиды там не будет, так даже лучше, никто не помешает.

В воскресенье вечером, вволю поработав на компьютере, я уселась чистить перышки. Следовало привести себя в порядок, ведь завтра я иду на свидание с мужчиной. Я внимательно рассмотрела себя в зеркало и очень расстроилась. Всего тридцать восемь лет, а выгляжу как старая кляча! Морщинки возле глаз и одна на лбу, вместо бровей какие-то джунгли, физиономия красная после вчерашнего гуляния. Ногти слоятся из-за домашней работы, приличного маникюра не сделаешь.

— Лизавета! — крикнула я в полном отчаянии.

Дочь явилась с третьего зова, помогла мне выщипать брови и наложить питательную маску на лицо.

— Теперь решим вопрос с одеждой.

После бесплодных поисков, причитаний и торгов Лизавета разрешила мне надеть ее черные брюки и трикотажную блузку, потому что блузка не сходилась ей в груди, а брюки хоть и налезали, но так сильно растягивались, что вид в них у Лизки был совершенно неприличный. Я же, когда надела к брюкам ее черный пиджак, смотрелась совсем неплохо. Самое интересное, что я сама не понимала, зачем побираюсь. Есть же у меня вполне приличный костюм, я хожу в нем на работу, и еще кое-какие вещи. Но все они мне порядком надоели. Внезапно я осознала, что мне вообще все надоело, надоела вся моя бестолковая жизнь — бесконечное сидение за компьютером, беготня по магазинам, даже плач внука за стенкой и то надоел.

Лизка с завистью рассматривала мою талию.

— Грудь-то уйдет, когда кормить бросишь, а вот если будешь сидеть на диване как квашня, то так и останешься пышкой, — предупредила я.

Лизавета расстроилась, она и не подозревала, что такая толстая. Я еще раз перебрала шмотки и пригорюнилась. А вдруг Владимир пригласит меня на какую-нибудь презентацию? У меня же нет приличного прикида!

— Хороша я, хороша-а, — затянула я нарочно визгливым голосом.

— Плохо лишь оде-ета! — подтянула Лизавета так же противно.

На пороге появился Валерик с ребенком на руках и вытаращил глаза, глядя, как мы с Лизаветой, обнявшись, грянули хором:

— Никто замуж не берет собственно за э-это!

— Мам, а ты с кем идешь-то? — вспомнила дочь. — Неужели с тем лохматым?

— На своего-то посмотри, — притворно рассердилась я.

— Да ладно, встречайся с кем хочешь, мы тебе не запрещаем.

— Ну спасибо, дорогие детки.

***

Надо отдать должное Владимиру Ивановичу, он пробовал причесаться. Но волос было слишком много, расческе с ними не справиться. Я хотела было спросить, почему он не подстрижется, но вовремя прикусила язык — не успели познакомиться, а я уже делаю ему замечание по поводу внешнего вида.

Мы вошли в галерею, Владимира пустили как старого знакомого. Народа там было мало — два парня что-то перетаскивали и перевешивали, пожилая женщина в рабочем халате протирала стекла.

— Здравствуйте, Вера Сергеевна! — окликнул ее Владимир.

— Володенька, милый! — обрадовалась она. — Как там Нина?

— Все нормально, я вчера днем был, в конце недели обещали выписать.

Он познакомил нас, представив меня как добрую женщину, которая взяла к себе на время такса Ромуальда. Мы пошли было к тому месту, где висели работы Пятакова, там должно было быть три штуки, но я остановилась:

— Володя, можно я сама их найду?

Он удивился:

— Сегодня все перевешивают, подписей под картинами нет.

— Все же я попробую.

Я пошла вдоль картин одна, сама себе удивляясь. Зачем я ему такое предложила? Теперь опозорюсь, ведь я совершенно не разбираюсь в живописи. Самое ужасное, что я абсолютно себе не представляла, в какой манере он пишет. Может, у него женщины с глазами на лбу или по всему холсту разноцветные геометрические фигуры?

Лучше бы фигуры, тогда можно было бы говорить об удачном сочетании цветов, а вот если циклопистые тетки или синие покойники… Хотя, я слышала, такое сейчас не в моде, иностранцы не покупают.

Я медленно дрейфовала, рассеянно переводя взгляд с одной картины на другую, как вдруг среди городских пейзажей мое внимание привлек один натюрморт. На теплом желто-коричневом фоне была изображена половина ярко-оранжевой тыквы, даже не половина, а одна треть. Рядом лежали два бордовых помидора, старая деревянная солонка и большой столовый нож. Все это, очевидно, находилось на столе, потому что был виден кусок поверхности, покрытый выцветшей клеенкой. Я встала как вкопанная. Натюрморт здорово отличался от всего, что было в галерее. Все на нем было таким обыденным и вместе с тем интересным. И хоть фон был коричневым, но картина совсем не казалась мрачной. Я вспомнила, что уже видела эту картину или похожую на нее. Та выставка, «13». Я закрыла глаза, постояла немножко, представила, как я иду тогда, пять лет назад, по залу в ДК имени Орджоникидзе, где проводилась выставка, вот там висит этот натюрморт — подпись — Пятаков! Ура, все точно!

Я поманила Владимира и указала ему на картину.

— Точно, это моя. И теперь еще пейзажи. А я пока схожу в администрацию.

Я осталась в затруднении. С пейзажами будет сложнее. Может, спросить у той женщины, Веры Сергеевны? Но нет, надо вести честную игру.

Я вдруг остановилась, как будто в толпе на улице встретила старого знакомого. Маленький городской дворик, конец лета," стена без окон — брандмауэр, около стены — чудом пробившееся небольшое деревце с пыльной пожухлой листвой, и во всем была такая же теплота и мягкая печаль, как в натюрморте с тыквой. Я сразу поняла — это писал один и тот же человек.

Но дальше дело пошло хуже, потому что я никак не могла найти еще один пейзаж. Вернулся Владимир, очень довольный. Когда я подвела его к пейзажу, он посмотрел на меня с каким-то странным выражением.

— Что — не тот? — спросила я с непонятно отчего забившимся сердцем.

— Тот, — медленно сказал он, — в том-то и дело, что тот.

— А вот второго никак не определю.

— Правильно, его вчера продали. Но деньги только послезавтра дадут, Аделаида такая жадина, всегда тянет до последнего. — Он испуганно оглянулся.

Мы побродили еще немного по галерее, он показал мне работы своих знакомых, потом мы попрощались с Верой Сергеевной и ушли. В общем, получился очень милый культурный вечер. Дома, лежа в постели, я раздумывала: ухаживает за мной Владимир Иванович или просто выражает благодарность за то, что взяла на время Ромуальда?

А может, он тщеславен, как все люди творческих профессий, и ему захотелось похвастаться своими картинами? Не придя ни к какому выводу, я заснула. Сон мой был крепок, от плача внука я не проснулась. И снились мне пейзажи, портреты и натюрморты.

Он позвонил на неделе, позвонил сам, сказал, что получил за пейзаж кучу денег, на самом деле не очень много, но на некоторое время можно поправить дела и даже пригласить меня куда-нибудь посидеть. От ресторана я отказалась, потому что не была в ресторане сто лет и понятия не имела, куда сейчас ходят и какая там сейчас публика. В следующий понедельник выписывают Володину тещу, в среду Аделаида пригласила его на инсталляцию, нельзя не пойти, потому что Аделаида рассердится, а Аделаида — это такая женщина, что… в общем, об этом он уже говорил. Володя очень извинялся, что не может взять меня на инсталляцию, все дело опять-таки было в Аделаиде, я поняла из его недомолвок, что Аделаида почему-то положила на него глаз. Для каких целей он был ей нужен, пока неизвестно; очевидно, Аделаида задумала очередную интригу, и ей могло не понравиться, что рядом с Володей мелькает посторонняя женщина. Всего этого мне никто не говорил, я сама догадалась, уж очень он извинялся насчет инсталляции.

— Боже упаси! — отказывалась я. — Я даже не знаю, что это такое — инсталляция.

— Откровенно говоря, я и сам не очень представляю. Приду — расскажу, — пообещал он.

***

На скамейке в сквере у Финлядского вокзала сидели трое молодых людей восточной внешности и разговаривали. Перед ними на земле стояли три бутылки пива, но они играли роль театрального реквизита, чтобы троица выглядела менее подозрительно в глазах случайных прохожих — пива ребята не пили.

— Ну что там во дворе? — спросил старший из троих у соседа слева.

— По-прежнему ничего.

— У почтового ящика тоже глухо, — сказал, не дожидаясь вопроса, третий участник разговора.

— Что значит — глухо? Вообще никто не подходит?

— Подходят, письма опускают, но никто их не забирает, а нас ведь интересует тот, кто эти письма получает.

Значит, письма вообще никто не вынимает? Ведь из каждого ящика почту должны два раза в день вынимать. Сейчас время не то, но хоть раз в три дня-то должны забирать, а то ящик переполнится! Значит, ящик этот лишний, почтовым ведомством неучтенный, а раз из него письма наружу не валятся — значит, кто-то их периодически забирает. Следим за ящиком в четыре глаза. Во дворе тоже посматривать надо, но там мы вряд ли кого дождемся: парень лег на дно, особенно когда про убийство Егорыча узнал. Но исполнитель этого может не знать, раз он денежки от шефа не получил, то к почтовому ящику раньше или позже может выйти.

***

Дмитрий Дмитриевич подъехал к ящику на улице Комсомола и внимательно огляделся. Место людное, народа всегда очень много, тут и трамвайная остановка, и магазины… трудно проверить, сколько человек ведет наружное наблюдение. Главное — вынуть письма быстро и с уверенным видом, привлекая как можно меньше внимания. Дмитрий Дмитриевич мысленно перекрестился и вышел из машины.

Утром он долго раздумывал, есть ли смысл ехать за письмом после ошибки на Васильевском. После того как в криминальных новостях показали два трупа в квартире на Семнадцатой линии и они с женой узнали, кого убили по ошибке, в доме разразился жуткий скандал. Марья Дмитриевна вышла из себя и кричала, что она и так делает всю самую трудную и опасную работу, а он не мог даже как следует выяснить, с кем еще может встречаться мордатый любовник Белой Галины. Дмитрий Дмитриевич понимал, что опять вышла досадная случайность, но не слишком ли много таких случайностей? — задавала вопрос Марья Дмитриевна. У профессионалов случайностей быть не может.

И теперь из-за его неумелой подготовки они могут вообще лишиться заказов. Дмитрий Дмитриевич страшно оскорбился, ему стало плохо. Марья Дмитриевна расстроилась, утешала его, даже просила прощения. Они помирились, но в душе Дмитрия Дмитриевича остался неприятный осадок. В глубине души он понимал, что жена права, что стал стар и негоден для такой работы. Но киллеры на покой не уходят, не та профессия.

Дмитрий Дмитриевич не спал ночь и с утру решил наведаться к почтовому ящику. Он подумал, что могут передать дополнительные инструкции или уточнение по последнему заказу, и поехал на улицу Комсомола. Если бы он посоветовался с женой, то она бы его никуда не пустила. Но Марья Дмитриевна с утра пораньше ушла на рынок, а это дело долгое, поэтому муж был предоставлен самому себе.

Теперь, подходя к ящику, он почувствовал, что делает это зря. Его многолетнее чутье предсказывало опасность. Но он вспомнил вчерашний скандал, какими несправедливыми словами бросалась в него жена, и решил все же вытащить письма, ведь это был последний шанс связаться с работодателем. Киллер следил за улицей боковым зрением, стараясь не выдать внешне своего беспокойства. Он пристегнул к ящику холщовый баул, повернул в скважине ключ, письма посыпались в мешок, и тут же он почувствовал левым боком жесткое прикосновение револьверного ствола.

— Не делай резких движений, — тихо сказал ему незнакомый голос.

Дмитрий Дмитриевич был профессионалом, резких движений не делал. Скосив глаза вправо и влево, он убедился, что врагов двое, взяли они его профессионально и вырваться ему, по крайней мере сейчас, не удастся. Он попробовал другой ход:

— В чем дело,, молодые люди? Это что, грабеж? Я сотрудник девятого отделения связи. Вынимаю письма. Что вам нужно?

Он говорил достаточно громко, надеясь привлечь внимание прохожих, но не переходя на крик, чтобы те, психанув, не пристрелили его. Но ребята попались с крепкими нервами. Один сказал ему вполголоса:

— Еще пикнешь, пристрелю. Медленно, без лишних движений, иди к своей машине.

Они взяли у киллера ключи, открыли машину и осмотрели. Затем один из них сел за руль, второй вместе с Дмитрием Дмитриевичем — на заднее сиденье. Револьвер он постоянно держал в руке, прижав его ствол к боку своего соседа. Прежде чем завести машину, водитель вынул из кармана мобильный телефон и набрал номер. Дождавшись ответа; он сказал:

— Учитель, мы взяли исполнителя. Да, я уверен, что это киллер — реакции, поведение. На заказчика он нас выведет. Везем его в Центр — у нас кто угодно заговорит. Сюй Дэ останется следить за второй точкой.

Машина выехала на Литейный мост, двигаясь в направлении центра города. Дмитрий Дмитриевич искоса наблюдал за своим соседом, выжидая, когда у того притупится внимание или что-нибудь его отвлечет. Киллер понимал, что, если он не сможет сбежать в дороге, другого случая у него не будет, и он умрет под пытками — ему приходилось слышать много страшного о китайской группировке, в чьи руки он попал.

Примерно на середине моста машина, за которой они ехали, неожиданно резко затормозила. Дистанция между машинами была небольшая, и водитель, чертыхнувшись, ударил по тормозам и одновременно резко крутанул руль. Машину занесло, китайца с револьвером бросило лицом на спинку сиденья, и киллер, воспользовавшись замешательством, ударил его в висок и тут же вырвал из его руки револьвер. Направив револьвер в затылок водителю, он распахнул свободной рукой дверцу и выкинул своего соседа из машины. Тело покатилось по асфальту, и через секунду, страшно взвизгнув тормозами, на него налетел ехавший сзади «мерседес».

Водитель почти уже справился с управлением, но, увидев, что произошло у него за спиной, резко крутанул руль, чтобы лишить киллера равновесия.

— Кончай фокусы! — заорал Дмитрий Дмитриевич. — Выровняй машину, сволочь, или застрелю!

— Не застрелишь, — с холодной злостью ответил китаец, — не застрелишь, побоишься разбиться!

Машина выписывала чудовищный зигзаг, сзади, бешено сигналя, скапливались другие автомобили, хозяин «мерседеса» выскочил из своей «пятисотки» и, виртуозно ругаясь, наклонился над сбитым китайцем. Дмитрий Дмитриевич, взвесив обстановку, ударил водителя рукояткой револьвера в висок и, сгруппировавшись, выскочил из машины и покатился по дорожному покрытию. Краем глаза он увидел, как «Жигули» с оглушенным водителем врезались в перила моста и, проломив их, по смертельной кривой полетели в Неву.

Погасив скорость, киллер вскочил на ноги. Он с трудом верил своему везению: он жив и все кости целы. В его возрасте это было просто чудо. Он медленно пошел по мосту в ту сторону, где образовалась пробка и лежал сбитый «мерседесом» китаец. Ему хотелось убедиться, что китаец погиб и не осталось никого, кто знает киллера в лицо. Поравнявшись с группой людей, столпившихся возле неподвижно лежащего тела, он выглянул из-за спин праздных зевак и увидел, что глаза китайца открыты. Эти глаза искали убийцу, и они нашли его. Два человека встретились взглядами, и в ту же секунду тяжело раненный китаец, собрав последние силы, вскинул руку. Маленький предмет, сверкнув серебристой молнией, просвистел в воздухе и вонзился между глаз Дмитрия Дмитриевича. Старый киллер рухнул на асфальт как подкошенный.

Свидетели происшествия ахнули и подбежали к лежащему на мосту худощавому мужчине. Он был мертв. В его переносицу глубоко вонзилась остро заточенная стальная звезда.

***

Приглашенные на инсталляцию начали съезжаться к семи. В дверях их встречала Аделаида, ее было много — и фигуры, и смеха, и темно-серого платья. Напоминала Аделаида африканскую бегемотицу Жужу, что выступает сейчас в Санкт-Петербургском цирке. Каждого входящего она одаряла комплиментом в стиле клуба «Хали-Гали».

Владимир Иванович, услышав комплимент, украдкой поморщился, потому как в ночном клубе «Хали-Гали» царили грубые нравы, а он, как было сказано выше, не любил ненормативной лексики. Но, судя по тому, что Аделаида никогда ничего не делала просто так, ее поведение входило в инсталляцию.

Огорошенные комплиментами гости входили в полутемное помещение, напоминающее не то огромный сенной сарай, не то гараж на двести подержанных машин. Вдоль всего помещения была проложена ржавая канализационная труба с просверленными в самых неожиданных местах отверстиями. Из отверстий светили лампочки, такие же лампочки были местами прикручены к трубе снаружи. У дальнего конца трубы стоял в величественной позе автор инсталляции с женой. Жена была молода и очаровательна, но ее несколько портил наголо выбритый и подкрашенный синей краской череп. Рядом с автором ошивался Бультерьерский и что-то ему временами нашептывал на ухо. Владимир Иванович шел вдоль трубы в поисках обещанного шампанского. Навстречу ему попался Валидолов, придерживающий за плечико молодого, подающего надежды скульптора Лохнесского и что-то ему горячо внушавший. В свободной руке Валидолов держал пластиковый стаканчик, значит, шампанское все-таки было. Увидев Пятакова, он непостижимым образом нашел еще одну свободную руку и радостно притянул Владимира Ивановича к себе и продолжил с невероятным энтузиазмом свою речь:

— …И в этом, пацаны, заключается удивительная амбивалентность такого искусства!

— У меня от таких слов сыпь на коже выступает, — вставил находчивый скульптор.

— Лохнесский, ты — чудовище! — расхохотался Валидолов. — А на каком месте?

Владимир Иванович осторожно освободился из цепких объятий Вал ид о лова и спросил:

— Шампанское где дают?

Получив в ответ взмах рукой в глубину гаража, он устремился в указанном направлении. Неподалеку от автора инсталляции он нашел длинноногую печальную негритянку с глазами изысканного жирафа, раздававшую стаканчики с шампанским. Тут же вертелся Бультерьерский, покинувший автора инсталляции ради предположительно «нового русского» в смокинге и галстуке с алмазной булавкой. Бультерьерский вцепился в него мертвой хваткой и вещал:

— Эти ржавые пятна в своих фантастических сочетаниях создают противоречивую и осмысленную картину, ассоциирующуюся с противоречивой бессмысленностью современного мира…

— Бультерьерский, — охладил его пыл Владимир Иванович, — это андоррский атташе по вопросам культуры, он по-русски не понимает, а переводчицу кто-то умыкнул на время.

Бультерьерский злобно огрызнулся и снова переметнулся к автору, с пол-оборота включившись в бесконечный монолог:

— Удивительная игра светотени, создаваемая искусно разбросанными источниками света, символизирует светлые и темные стороны нашего быта.

Пятаков торопливо прорвался к негритянке, пока у нее еще не кончилось шампанское. Он и сам не знал, зачем он так стремится получить заветный стаканчик. Просто без шампанского в этом сарае было совсем уж нечего делать. Ухватив стаканчик, он постарался как можно дальше уйти от Бультерьерского, чтобы не слышать его хорошо поставленный утомительный голос. Двигаясь против течения прибывающих гостей, он случайно завернул за огромный ржавый ящик, по-видимому, тоже являвшийся частью инсталляции. Бультерьерского слышно не было, Пятаков вздохнул с облегчением и пригубил шампанское. И тут же он услышал разговор. Судя по всему, два человека тоже укрылись от толпы за тем же ящиком с другой стороны. Они обсуждали свои дела:

— …Надо будет ему позвонить.

— Но вы говорили, что на таможне у вас с Адой все схвачено и никаких проблем не будет.

— Не будет, не беспокойтесь. То, что они придержали ваш груз, — тактический ход, это они прощупывают связи. Так сказать, разведка боем: проверяют, кто начнет на них давить.

— Но ведь вы уже задействовали нужного человека? Почему же это не сработало?

— Конечно, сработает. Но их начальство, таможенное, хочет прощупать своих людей — кто кем куплен, кто на кого работает…

— Ну смотрите, Глеб, вы с Адой давали мне гарантии…

Владимир Иванович догадался, кто обсуждает свои проблемы рядом с ним: главный менеджер Аделаидиной фирмы Глеб Миногин — наглый, сальный, самоуверенный толстяк лет тридцати пяти, может, и меньше, из-за веса он казался старше своих лет. Он вечно суетился и вечно что-то устраивал.

Вторым был заметный коллекционер старшего поколения Максим Максимович. Максима Максимовича не узнать по голосу было невозможно — так он был басист, вальяжен и авторитетен. Ухватил Пятаков и суть проблемы: коллекционер пытался вывезти картины за рубеж, а Ада с Глебом взялись ему помочь… Интересно!

Вдруг Глеб перешел на свистящий, но хорошо различимый шепот:

— Максим Максимович, душа моя, на пять минут удалитесь! Смотрите, кто к нам идет! Очень важно!

Коллекционер обиженно хрюкнул и отошел. Глеб затараторил радостно-возбужденным голосом:

— Как удачно, что я встретил вас именно сегодня! Утром мне предложили совершенно сказочную вещь. Только для вас! Только человек с вашим вкусом сможет оценить такую работу! Ранний Духовидов, сорок на шестьдесят, и совершенно даром. Всего восемнадцать тысяч! Но это, разумеется, только для вас. Любому другому — не меньше тридцати, а на вас я не могу наживаться, ради такого человека пойду на любые убытки!

— Однако! — подал голос неизвестный собеседник Глеба. — Вы считаете, что восемнадцать тысяч долларов — это совершенно даром?

— За такую сказочную вещь — больше, чем даром! Такой случай бывает раз в столетие! Не упустите свой шанс!

— Уж и не знаю. Вы ведь, помнится, обещали мне достать Шухаева, говорили даже, что дело совершенно сладилось…

— Да, все было абсолютно на мази, с наследником я не один литр водки выпил, все было оговорено, но старуха, сволочь, выкинула фортель — выздоровела. А теперь она вообще занялась оздоровительным бегом и зимним плаванием, так что никаких надежд не осталось! Она, мерзавка, еще своего племянника переживет!

— Судя по литрам водки, такой оборот не исключен. А с ней невозможно договориться?

— Никак невозможно. Я, говорит, с этим портретом никогда не расстанусь, это, говорит, единственное, что мне в жизни дорого. Так бы ее, стерву, и утопил в проруби…

— Вы уж, Глеб, пожалуйста, мне таких вещей не говорите. Как вы достаете картины — ваше дело, меня это не касается.

— Ну что вы такое подумали. Господь с вами! Это только образное, так сказать, выражение!

— Слишком вы любите образно выражаться. С вами иногда разговаривать страшно — не знаешь, когда вы шутите, когда серьезно…

— Ну так что — придержать вам Духовидова?

— Нет, Глеб, отдавайте кому хотите… за тридцать тысяч. Я не могу вводить вас в убытки, меня потом совесть всю жизнь будет мучить.

— А если не за восемнадцать, а за четырнадцать?

— Нет-нет, увольте.

— Ну за десять? Это уже вообще смешная цена.

— Спасибо, Глеб, но я лучше откланяюсь! У меня сегодня дела!

Неизвестный удалился, и через минуту его место занял Максим Максимович.

— Удалось, Глебушка, охмурить клиента?

— Ни в какую. Уперся, сволочь. Я уж цену в два раза сбавил.

— Вы бы и в четыре сбавили — все равно внакладе не останетесь.

— Разумеется, не останусь, но обидно, понимаете ли! Себя уважать не буду, если вчетверо на вещи не заработаю!

— Что за вещь? Халтура небось?

— Конечно, Максим Максимович, халтура, фальшак. Под Духовидова, но так безобразно сделано. Я уж говорю — ранний, ранний, чтобы клиенты не шарахались… Хорошо, что денег на него не потратил, даром достался, подвозил по пьянке халтурщика одного, он мне и дал его вместо денег…

Пятаков давно хотел уйти из своего невольного укрытия — ему вовсе не хотелось выслушивать Глебушкины секреты, но выйти не мог, потому что все подумали бы, что он подслушивал специально. Ему было страшно неловко, шампанское давно кончилось, он невероятно томился. Глеб с Максимом Максимовичем снова вернулись к таможенной теме, которую могли обсуждать бесконечно. Вскоре Глеб увидел неподалеку Аделаиду, решил использовать ее в разговоре в качестве дополнительного, очень весомого аргумента и потащил коллекционера к ней. Воспользовавшись передышкой, Пятаков выскользнул из-за ржавой конструкции и смешался с гостями. Его мучило праздное любопытство: кому Глеб пытался всучить фальшивого Духовидова, который и настоящий-то никому особенно не нужен, да еще и за такие громадные деньги? Голос этого человека был Пятакову незнаком, а догадываться по внешним признакам было трудно. Оставалось действовать методом исключения. Понятно, что художники, составляющие на приеме нищее большинство, сразу отпадали: и на фальшивку не клюнут, и денег таких в жизни не нюхали. То же самое — искусствоведы, критики и журналисты. Владельцы галерей, конечно, публика побогаче, но им Духовидов и напрочь не нужен — хоть фальшивый, хоть настоящий. Оставались почетные гости — случайно забежавшие «новые русские» из бывших интеллигентов (других на такое действо не заманишь) и разные культурные иностранцы вроде андоррского смокинга. Иностранцы отпадали, поскольку Глебушкин собеседник говорил мало того что по-русски, но даже без акцента, а «новые русские» шагу не могли ступить без телохранителя. Пожалуй, наиболее подходящей фигурой был маячивший в глубине зала большой, толстый и жизнерадостный Петя Мертваго, владелец процветающего издательства «Голографию», специализирующегося на выпуске полупорнографических романов восемнадцатого — девятнадцатого веков и альбомов репродукций такого же направления. Разбогатев на припахивающей нафталином порнушке, Петя стал заядлым собирателем живописи, при этом разбирался в ней весьма посредственно, так что Глеб вполне мог попытаться втюхать ему заведомую фальшивку. Пятаков двинулся по направлению к Пете, чтобы поболтать с ним немного и за это время понять, он ли это беседовал с Глебушкой за ящиком. По пути он старался избегать знакомых из художественного мира, чтобы не пришлось с ними обсуждать достоинства ржавой трубы: ругать ее было бы неполитично, а хвалить ему не позволял эстетический вкус. Поэтому приходилось непрерывно лавировать, и путь через зал оказался достаточно долгим. Добравшись до Пети, он застал его беседующим с каким-то узколобым субъектом в хорошо сшитом английском костюме и дивном шелковом галстуке чуть ли не от Диора.

— Познакомься, Володя. — Петя повернулся к Владимиру Ивановичу. — Олег работает в мэрии и очень интересуется искусством, может, он и твое что-нибудь купит. А я как раз сейчас рассказывал, как здорово отдохнул в Сахаре. Путешествуешь на верблюдах, как в средние века, но в каждом оазисе — пятизвездочный отель, а сзади за караваном везут на гусеничном тягаче переносной бассейн, так что можно поплавать и попрыгать в воду с верблюда.

Олег хищно улыбнулся Пятакову и начал расспрашивать, в каких галереях можно увидеть его работы. Владимир Иванович охотно отвечал, радуясь, что разговор не касается достоинств ржавой трубы, то бишь инсталляции. Олег заинтересовался и даже попросил у Пятакова визитку с координатами. Тот хотел было ответить, что его телефон есть в справочнике Союза художников и визитки у него нет, но потом все же решил не чиниться и записал свой телефон Олегу в блокнот. Параллельно разговору Владимир Иванович прислушивался к голосам своих собеседников. Беда была в том, что природа, наделив его прекрасной зрительной памятью, обделила его музыкальным слухом. А заодно памятью на голоса. Иногда он не узнавал по телефону даже голос хорошего знакомого, а собеседник Глеба говорил тихо, почти шепотом, так что задача была неразрешима. То ему казалось, что он слышал из своего укрытия Петин голос, то узнавал интонации Олега… В конце концов, решив не ломать голову над ерундой, Пятаков распрощался с меценатами, которые углубились в дискуссию, где лучше встречать Новый год — под водой в корпусе затонувшего «Титаника», переоборудованного предприимчивым японцем в казино, или на Южном полюсе. Двигаясь к выходу, Пятаков утратил бдительность и угодил в когти Шанхайского, который страшно ему обрадовался и тоже стал знакомить с каким-то хорошо одетым мужчиной.

— Володечка, познакомься с нашим американским гостем господином Верри. Джордж, это известный художник Владимир Пятаков.

Шанхайский где-то сумел оставить свою неизбежную жену и поэтому выпил больше шампанского, чем обычно. Глаза его блестели, речь была очень оживлена, а мнения радостны и преувеличенно восторженны. На это Владимир Иванович списал и «известного художника». Американец вежливо заговорил, к немалому удивлению Пятакова, без малейшего акцента.

— Простите, — спросил Владимир Иванович, — где вы так хорошо научились говорить по-русски?

— Дело в том, — ответил мистер Верри, — что я родился и вырос здесь, в Ленинграде, то есть в Петербурге, но тогда он был Ленинградом. Меня зовут Георгий Верещагин, но американцам такую фамилию не выговорить, поэтому я Джордж Верри. Здесь у меня бизнес…

Пятакову показалось, что голос Джорджа Верри тоже похож на голос Глебушкиного собеседника, но полной уверенности не было. Тут, на беду, случилось именно то, чего он боялся: американский гость начал допытываться, как Владимиру Ивановичу понравилась инсталляция. При этом Шанхайский, потирая руки, приготовился слушать — явно собираясь потом передать его слова всем заинтересованным и незаинтересованным организациям и лицам. Поэтому Владимир Иванович сделал вид, что его зовут из другого конца зала, торопливо извинился и кинулся в толпу. Оказавшись недалеко от дверей, он воспользовался суматохой, вызванной появлением знаменитого латиноамериканского хоккеиста, и поспешно покинул мероприятие, провожаемый завистливыми взглядами двух знакомых художников.

***

Итак, мы договорились на пятницу. Кафе я выбрала попроще, не очень дорогое. Мы сели в уголке, в маленьком зале царил полумрак, на лицах лежали тени от ламп на столиках. Просидели мы там часа три, причем я даже не помню, что мы ели, потому что мы разговаривали. Вначале мне было как-то неловко, дискомфортно. Я уже забыла, что можно просто так сидеть в кафе, никуда не спешить, смотреть друг на друга и вести приятную беседу. Последний раз я была в кафе сто лет назад. Раньше мы с приятельницами могли иногда себе такое позволить. Любимый человек меня в кафе не водил, потому что… потому что остерегался появляться на людях с посторонней женщиной, как всякий женатый человек.

К концу вечера я понемногу освоилась, оказалось, что я не все забыла, что вполне могу поддерживать разговор и вообще неплохо сохранилась.

Кстати, разговор поддерживать было совсем не трудно, потому что, какой бы темы мы с Володей ни коснулись, мы всегда находили столько общего, что мне просто не верилось. Я смотрела в его серьезные серые глаза и не верила себе. Мы знакомы всего две недели, а у меня было такое чувство, что всю жизнь. Разумеется, такому чувству способствовали выпитые мною два бокала сухого вина, но пьяной я не была. Где-то в дальнем углу моей глупой головы брезжила мысль, что нельзя так распускаться, что я не девочка, но было так приятно сидеть в уголке и слушать его мягкий голос… В конце концов, имею я право немного расслабиться? Ведь я живой человек!

Как все хорошее, вечер кончился быстро. Когда мы шли под медленно падающими снежинками, Володя спросил:

— Ты правда раньше нигде не видела мои работы?

Соблазн был велик, но я ответила честно:

— «Тыкву» я вспомнила, она мне еще на выставке «13» понравилась.

— А пейзаж ты раньше нигде видеть не могла, он недавно написан, — задумчиво проговорил он.

— Почему тебя удивляет, что я его узнала?

— Так… — Он неопределенно махнул рукой.

— Я бы хотела посмотреть остальные твои работы, пойдем еще куда-нибудь в галерею.

— Сейчас остальные дома, то есть в мастерской. Хочешь, я устрою для тебя персональный вернисаж? — улыбнулся он.

— Хочу! — ответила я так поспешно, что сама на себя рассердилась, надо же соблюдать приличия.

— Может быть, завтра? — предложил он. — А то потом тещу выпишут, некогда будет.

Голос его звучал спокойно и деловито, что меня несколько отрезвило. Видно, он и правда собирается показывать мне картины. Что ж, в конечном счете я была не против посмотреть его работы, чтобы узнать его поближе.

На следующий день, в субботу, я была взвинчена с самого утра. Все валилось из рук, я отшлепала такса, правда за дело, накричала на зятя и выпроводила его гулять с ребенком и собакой. После того как в доме установилась относительная тишина, я опять взялась за туалеты. Вывалив все из шкафа на диван и на пол, я совершенно зарылась в этой куче, сама не зная, что собираюсь искать.

— Мам, что с тобой происходит? — Лизавета стояла в дверях подбоченясь, потом заметила у меня в руках лифчик.

— Ого, уже и до этого у вас дошло?

— Отвяжись! — огрызнулась я, потом помотала головой и очухалась.

Действительно, что со мной происходит, что мне. семнадцать лет, что ли? Это от одиночества, надо смотреть фактам в лицо.

— Мам, ты что, сегодня вечером уходишь? — протянула Лизавета.

— Именно ухожу, и надолго, — злорадно ответила я, и вообще, прошли те времена, когда я, как Золушка, сидела дома. Теперь я собираюсь развлекаться.

— Значит, на день рождения мы с Валериком сегодня не пойдем, — скорбно заметила дочь.

— Правильно понимаешь. Лизавета, должна же у твоей матери быть личная жизнь!

— Ладно уж, давай я тебе хотя бы приличный макияж сделаю, — смягчилась Лизавета.

Она вообще очень хорошо делает макияж и причесывает, видно, сказываются годы, проведенные ею у зеркала. Проработав надо мной минут сорок, Лизавета удовлетворенно оглядела творение рук своих и сказала, что теперь меня не стыдно выпустить в город. Я была полностью с ней согласна.

Мы встретились в городе и пошли не спеша к дому, где жил Володя. Он сказал, что здесь находится мастерская, в ней он и живет, а прописан у тещи. Где прописана жена и, вообще, где она находится, я не стала уточнять, хоть и было интересно, что же у них за отношения, раз дочь даже не навестила больную мать.

На улице к вечеру подморозило, было скользко. Мы подошли к дому, и я поняла, почему тот Володин пейзаж с двориком показался мне таким родным, ведь вот он стоит, тот брандмауэр, и деревце еле торчит из сугроба.

В этом самом доме я жила в детстве с родителями до семи лет, а потом нам дали квартиру в новостройках. Мы вошли в знакомый подъезд, поднялись на самый верхний, шестой, этаж. Дверь нашей бывшей квартиры, на третьем, была другая, железная, с добротным замком. Как видно, коммуналку давно уже расселили. Зато наверху все было как прежде. Пахло кошками, дверь хоть и старая, дубовая, но вся облупленная. В этой квартире раньше жила моя подружка Танька Морозова со своей матерью и бабкой. Интересно, где она сейчас?

Я с любопытством оглядывалась по сторонам, решив пока не говорить Володе, что уже бывала в этой квартире. Раньше тут были две большие комнаты, я точно помнила. В одной жила семья Морозовых, а в другой тихий пьяница дядя Леша Ситников. Дверь в бывшую дяди-Лешину комнату была закрыта.

— Там такой беспорядок, — сказал Володя смущенно, — хлам всякий навален, я живу и работаю здесь.

В этой комнате вдоль стен были расставлены и развешаны картины. Действительно, получился вернисаж! Я стояла в центре и крутила головой. Мне они все нравились. И городские пейзажи, преимущественно старые дворы, никаких памятных общепринятых мест, до такого Володя не опускался. Из памятников он позволил себе написать только Новую Голландию — еще Петром строенные речные склады и огромные ворота из потрескавшегося камня на заросшем травой острове на Фонтанке.

Еще там был огромный букет в простой глиняной вазе — ноготки, ромашки, разноцветные астры. Я подумала, что букет Володя писал не в мастерской, — цветы явно выглядели только что сорванными и какими-то деревенскими. Так и есть, на желто-белом фоне сзади я уловила трещины, это была старая, давно не беленная печь. Интересно, это его собственная дача или он гостил у друзей?

— Ну, — он смотрел на меня с улыбкой, — какая же нравится больше всех?

— Сирень, — не колеблясь ответила я.

Там была такая картина странной формы, узкий длинный прямоугольник, положенный набок, и на ней, на темно-синем фоне, была нарисована лиловая сирень — не кусты, не букет, а просто ветки с пышными цветами. И опять картина совершенно не казалась мрачной.

— Знаешь, куда бы я хотела ее повесить? — возбужденно спросила я. — В такую большую, просторную комнату. Стены должны быть светлые, крашеные, но не белые, как в больнице, Боже упаси, а светло-серые. Картину надо повесить над тахтой, покрытой лиловым покрывалом, и больше на стенах ничего не должно быть. И узкое окно, а на нем занавески плотного белого шелка. А что должно быть из мебели, я не придумала, только вижу в углу консоль, а на ней букет белых лилий…

— Именно лилий? — серьезно уточнил он.

— Конечно! Другие цветы не подходят. Можно еще белый ковер на пол, но не обязательно, это уже роскошь.

— Я бы подарил тебе эту картину, — тихо произнес он.

— Что ты, у меня же нет такой комнаты!

Внезапно я осознала, что мы стоим посередине комнаты и он смотрит на меня тем же странным взглядом, каким смотрел в галерее, когда я узнала пейзаж.

— Выпьем что-нибудь. — Он ушел и вернулся быстро, держа в руках бутылку моего любимого вина «Молоко Мадонны» и вазочку с маслинами. Про маслины я, кажется, наболтала ему вчера в кафе, а про вино точно не говорила. Мистика какая-то!

— Я выбрал вино на свой вкус, — извинялся он, — и оливки тоже, израильские.

Вот откуда он узнал, что израильские оливки самые вкусные? Я их обожаю, но не покупаю из-за зятя. Ему такой банки хватит на пять минут, не могу же я вырывать у него изо рта!

Мы сидели на диване, глядя на картины, вернее, глядела я, а он смотрел на меня все тем же взглядом. Я поставила рюмку на столик, я не могла больше так сидеть, еще немного, и я просто расплавилась бы. Он отвел взгляд, я протянула руку, чтобы погладить его по голове… Он чуть заметно отстранился, почти инстинктивно. На сотую долю секунды раньше я сумела понять это и успела придать руке нужное направление, чтобы взять какую-то безделушку с полочки у него над головой. Повертев безделушку перед ничего не видящими глазами, я аккуратно поставила ее на место, встала и отошла от этого типа от греха подальше. Постояв еще немного перед «сиренью», поглядев из окна на темный, с детства знакомый двор, я полностью успокоилась и рискнула встретиться с ним глазами. Несомненно, он что-то понял, как-никак творческая личность, тонко чувствующий индивидуум! Но вовремя сумела придать взгляду спокойную безмятежность и смотрела на него с легкой улыбкой. Мы допили вино, оливки я уж не стала трогать, чтобы от злости не подавиться косточкой. Потом я решила, что хозяин получил уже свою порцию комплиментов по поводу картин, и я могу безболезненно откланяться. Он сделал слабую попытку меня удержать. Из вежливости, разумеется, но не сильно настаивал. Мое же самое сильное желание было убраться отсюда поскорее, предварительно надавав самой себе по морде. Экзекуцию я отложила на потом, уговорила Владимира не провожать меня до дома и спаслась оттуда чуть не бегом.

Лизавета, открыв мне дверь, вытаращила глаза, но я не дала ей и слова сказать:

— Вы еще успеете на день рождения, а что поздно придете, так даже лучше, Валерик меньше выпьет.

— А ты почему так рано? — заикнулась было она.

— Если не уйдете через пятнадцать минут, я передумаю, -предупредила я.

Они испарились за десять.

После их ухода я дала выход своей злости. Самое интересное, что злиться я могла только на себя. Винить было некого, сама вела себя как полная дура, напридумывала Бог знает что, еще немного, и поставила бы себя и постороннего человека в неудобное положение. А почему он так на меня смотрел? — возражала я самой себе. Подумаешь, смотрел, может, у него астигматизм!

Человеку одиноко, встретил достаточно интеллигентную женщину и захотел поговорить о своем творчестве. Я же совершенно рассиропилась. На самом деле меня заворожили совпадения. Так много общего во вкусах и пристрастиях, и еще этот дом, где с детства было все знакомо. Я вспомнила, как мы стояли посреди картин и пялились друг на друга, и на меня напал идиотский смех. Я немножко побегала по квартире, но смех не проходил и даже грозил перейти в истерический. Сколько себя помню, ни разу в жизни у меня не было истерики. Как видно, нервы совершенно никуда не годятся. Может, начать бегать по утрам? Смех не проходил.

Так нельзя, ведь у меня на руках грудной ребенок, вон он пищит в комнате.

Я умылась холодной водой, выпила теплого чая. Потом мы с внуком поменяли памперс, поиграли в погремушку, я даже спела ему песенку. Появился Ромуальд, видя меня в плохом настроении, он прятался под диваном.

— Не волнуйся, Ромуальд, к тебе я отношусь по-прежнему.

Раздался телефонный звонок.

— Ты хорошо доехала? — тихо спросил Володя.

— Все в порядке, дорогой, не беспокойся. — Голос мой был ровен и доброжелателен.

Он помолчал немного в трубку и попрощался. Я смогла только пожать плечами.

Не успела я отойти от телефона, как раздался звонок в дверь. Кто еще на ночь глядя? На лестнице стояла Кристинка.

— Привет, а что так поздно? Одиннадцатый час.

— Так я же работаю. Пока ларек закрыла, пока выручку сдала, — солидно ответила Кристинка. — А Лизы нету?

— Лизы нету, но ты проходи, чайку попьем.

Кристинка радостно согласилась.

— Ну что, — поощрительно спросила я, — тебя, значит, взяли на постоянную работу? А как же Света?

Светка влипла в историю, — сказала Кристинка, явно повторяя не свои слова. — Ой, теть Наташа, с ней такое было! Ее хахаля убили, а Светка видела кто. И еще одну бабу, любовницу.

— Так любовница же Светка и есть! — не разобрала я.

— Так другую же! В общем, Светка их выследила и видела потом мертвыми — своего любовника и ту бабу, с которой он… ну из-за денег. Она давно за ними следила и потом стала бояться, что на нее подумают, потому у Стасика и денег просила.

— Кристинка, ты не придумываешь?

Хотя, что это я, Кристинка никогда ничего не выдумывает, у нее мозгов не хватит.

— И что же, они при тебе все обсуждали?

— Не, я за коробками спряталась, сначала случайно, а потом боялась выходить. Светка так плакала, Стасику жаловалась, что делать, говорит. На нее, говорит, милиция рано или поздно выйдет. Там дело громкое, даже по телевизору показывали. И тетку ту называла, только как зовут ее, я забыла.

— Вспомни-ка, — неизвестно зачем попросила я.

Кристинка пристально рассматривала упаковку бульонных кубиков.

— Что-то куриное… — неуверенно произнесла она. — Только Светка сказала, что это не та, а другая, то есть крутил-то он с той, а эта как бы случайно затесалась, ее и убили…

Я от души посочувствовала учителям, которые учили Кристинку восемь лет, — добиться от нее нормального изложения событий было невозможно.

— Кристинка, ты мне совершенно заморочила голову! И что же Стасик?

— Он Светке денег дал и сказал, чтобы она немедленно сваливала из города, потому что ему тоже не нужно, чтобы менты возле бизнеса крутились. Она и говорит, что поедет к тетке в Старую Руссу.

— Вот что, Кристинка, ты уже многим про это наболтала?

— Никому, вам первой говорю.

— Вот и молчи. Дело это нешуточное.

— Хорошо, тетя Наташа, не буду, — покладисто согласилась Кристинка и потопала домой.

Я легла спать пораньше, но сон не шел. Меня страшно интересовал вопрос — почему же лохматый Владимир Иванович не захотел меня даже поцеловать? Уж. не стала бы я его насиловать! А уж если он так боится женщин, то не приглашал бы меня домой, я не напрашивалась. Кто их знает, этих творческих личностей, что у них на уме?

Внезапно я даже села в кровати. А может, он вообще голубой? Не может быть, одернула я себя, я бы заметила. Интересно, что бы я заметила, ехидно возразил мне внутренний голос, если никогда с такими не сталкивалась. Но в американских фильмах всегда показывают, что, если мужчина и женщина дружат, значит, он обязательно голубой. Тогда он должен был дать мне понять, упрямо возразила я. Глупость какая, может, опытным людям итак все ясно, а я дура… Ладно, я дура, это уже не обсуждается. Но как быть с тем, что он был женат? Ну и что же, вот Чайковский тоже был женат, потом развелся, а уж про него точно знают, что он был голубым, даже в нашем советском фильме это показывали, никак нельзя было такой факт замазать. И Пятаков тоже развелся, все сходится! Жена ушла, не смогла больше терпеть. А тещу, разумеется, ни во что не посвятили, еще бы, пожилому человеку такое представить невозможно. А я дура… ну это я знаю.

А вообще-то я не дура, а просто одинокая. Никто на меня не обращает внимания, да и когда, если я все время в беготне? Вот и купилась на дешевые разговоры. Жизнь проходит, уже стала бабушкой, а счастья так и не было…

Дети пришли тихонько, Валерик сразу же проскользнул в комнату, даже Ромуальд не проснулся.

И только к утру меня осенило: ведь у меня же есть любимый человек! Как же я про него забыла! Надо немедленно возобновить с ним встречи, а то я скоро начну набрасываться на незнакомых людей. И характер у меня стал скверным, многие говорили. Но легко сказать, а как это сделать — возобновить встречи? Мы не виделись с ним… дай Бог памяти… без малого два года. Господи, неужели уже два года прошло? Ну да, Лизавета заканчивала школу, потом выходила замуж, потом ребенок… мне было не до того. И сейчас я же не могу просто так позвонить ему домой и сказать, мол, здравствуй, Виктор, я по тебе соскучилась и хочу видеть. Во-первых, как я уже говорила, он женат и ему будет неудобно разговаривать. Во-вторых, я даже не знаю, где он сейчас работает, как вообще живет и помнит ли еще, как меня зовут. Я долго соображала, как быть, и наконец вспомнила, что недавно болтала с приятельницей и та что-то говорила про Генку Толоконникова, якобы Генка, то есть не Генка, а его жена, часто видит Виктора, работают они, что ли, вместе. Генкина жена Алка работала в банке, ее туда брат устроил, а на самого Генку блата уже не хватило. Но Алка зарабатывала на всю семью. У нас с Алкой всегда были хорошие отношения, не зря Генка так испугался, что я наболтаю про его давние похождения, — мне бы Алка поверила. Окрыленная надеждой, я наконец-то заснула.

Наутро Валерик стал опять собираться к Генке Толоконникову, потому что тот затеял полное переоборудование гаража и поэтому решал математические задачи нарочно медленнее, чтобы Валерик подольше ему помогал. Выждав после его ухода часа полтора и выпроводив Лизавету на прогулку, я набрала номер телефона Толоконниковых. Трубку взяла Алка. После взаимных приветствий я сказала, что хотела поинтересоваться у Генки, есть ли толк в моем зяте, но Генка с Валериком уже ушли в гараж, как я и рассчитывала.

— Да Бог с ними, Алка, ты-то как живешь?

— Работаю, Наташка, так много работаю… Иногда так хочется все бросить… Друзей не вижу, никуда, кроме банка, не хожу, скоро собственного мужа узнавать перестану.

Я сочувственно поддакивала.

— Да, а ты знаешь, кто у нас теперь начальником департамента ценных бумаг? — оживилась Алка. — Виктор Михалыч!

— Какой Виктор Михалыч? — фальшиво удивилась я.

— Уже и не помнит, — рассмеялась Алка, — а Генка говорил, что у вас с ним на работе что-то было.

— А он-то откуда знает? — На этот раз я удивилась по-настоящему, а потом сообразила, что та самая Сашенька, его бывшая пассия, Генке и наболтала, уж лаборантки-то всегда все знают! Ладно, Толоконников. Пока ты мне нужен, но я тебе припомню!

— Такой стал крутой, — трепалась Алка, — на БМВ ездит, квартиру поменял, собирался с женой расходиться, но передумал, барахла много нажили, никак не поделить было. Зато такую девицу себе завел, что у нас все начальники отпали.

— Ваша, из банка? — Я постаралась, чтобы в моем голосе звучал интерес старой сплетницы и больше ничего.

— Ага, ох, Наташка, куда нам теперь против молодых!

«Это уж точно», — подумала я и как можно скорее распрощалась с Ал кой.

Да, похоже, Виктора Михалыча следует вычеркнуть из дальнейших планов. Даже если я надену все Лизкины шмотки, куда мне против банковской красотки! Мне остаются нищие художники…

Когда я сделала последний вывод, настроение испортилось окончательно.

Решив забыться в домашней работе, я так успешно следовала этому благому намерению, что к вечеру падала от усталости и, уже ложась спать, вспомнила, что Гертруда Болеславовна просила помочь ей с квартирой, вернее, найти кого-то из агентов по недвижимости. Сама я давно этим не занималась, но знакомые у меня в том мире были, а то если с улицы прийти, то облапошат старуху, как пить дать. Дело в том, что соседка Гертруды умерла. А она была одинокая, и комната никому не досталась. Поэтому дети и внуки Гертруды решили комнату выкупить; Гертруда, как соседка, имела приоритет, и денег надо было меньше платить.

Я поискала в своих записях и нашла нужные телефоны, а потом решила позвонить Гертруде Болеславовне домой, а то завтра из головы вылетит. Уже набирая номер, я внезапно остановилась. Гертруда жила в районе Техноложки, она мне говорила, и телефон ее начинался с 315…

Если бы вчера не пришла Кристинка и не рассказала мне невероятную историю про убийство Светиного любовника, если бы я по-прежнему мечтала и грезила о лохматом художнике, если бы Алка не рассказала мне, что у Виктора молодая любовница, я бы и дальше продолжала быть полной идиоткой и прятать голову под крыло. Но теперь семена упали на благодатную почву, и в моей голове, освобожденной от сентиментальной чуши, сложилась ясная и страшная картина.

Тот тип с усами взял у Владимира три карточки. На них были имена и телефоны трех женщин. Одну из трех он должен был убить. Но поскольку он не знал которую, то он на всякий случай убил всех трех, двух точно. На одной карточке было имя: Нина Ивановна и телефон с 315…

Я набрала номер Гертруды и выяснила, что соседку ее звали Нина Ивановна, работала она телефонным диспетчером, и координаты ее были на таких карточках, что раздают в метро.

Умерла Нина Ивановна от сердечного приступа, но сейчас импортных лекарств сколько угодно, можно найти на все случаи жизни и смерти. Как она пустила незнакомого человека в квартиру, это уже детали. Но кому выгодно было заказать немолодую бедную женщину, кроме Гертрудиных родственников? Стоп! Ведь Володя говорил, что карточку с Ниной Ивановной он взял позже, значит, это не та. Я уже протянула руку, чтобы позвонить Володе, но вовремя одумалась. Еще подумает, что я навязываюсь, ищу повод для встречи. Сама разберусь, не маленькая.

Значит, остаются две карточки. Одну ему сунули на вернисаже, и когда мы сидели в кафе, он вспомнил, что на ней было написано — Белая Галина. Мы еще удивились — кто такая. Мои глаза рассеянно скользили по кухне и остановились на упаковке бульонных кубиков. Я вскочила так резко, что такс Ромуальд свалился со стула и укоризненно на меня посмотрел. Галина Бланка! Белая Галина! Вот почему у Кристинки возникли куриные ассоциации!

Значит, потом преступник попытался убить Белую Галину и опять не попал в точку, во-первых, потому что Белая Галина — опять не та карточка, а во-вторых, снова получилась накладка и вместо Белой Галины убили не ту женщину.

И кто же на третьей карточке? Может быть, еще не поздно спасти эту женщину? Но как я могу это сделать? В милицию ни за что не пойду, оттуда меня отправят прямо в психушку, им разбираться некогда. Однако меня мучила совесть. Если бы я не сунула Володе ту карточку, у меня забрал бы ее преступник, убил бы нужную женщину, а две остались бы живы. Ох, Людмила! Но Людмила уже за все держит ответ на том свете.

Ужасно хотелось с кем-нибудь поделиться, но такие вещи лучше держать при себе.

***

Его никто никак не называл, и это его вполне Устраивало: целью продуманной им в мельчайших деталях сложной системы связи как раз и было такое положение дел, при котором его никто не знал. Он воображал себя этаким кукловодом, который дергает за веревочки, находясь в тени, а живые люди, словно марионетки, послушно выполняют его приказы, служат бессловесными исполнителями его воли. Для этой цели он создал сеть связных и почтовых ящиков. Связные не знали друг друга в лицо, они знали только пароли, в ответ на которые должны были передавать сообщения. Такими паролями служили платки определенного цвета, необычные букеты, старые журналы и странные цветовые сочетания в одежде.

Некто находился в центре своей сети, своей паутины, но сравнение с пауком нравилось ему меньше, чем с кукловодом, — потому что кукловод управляет послушными нарядными марионетками, а в сетях паука бьются только полу дохлые мухи.

Так или иначе он находился в центре сети, а на самых концах нитей были исполнители — киллеры. Ему неприятно было думать, что единственной целью его стройной, продуманной организации было убийство, человеческая смерть. Сам он держался от смерти вдалеке, в его руках была только информация — и, конечно, деньги. Киллеры казались ему низшими существами — они были исполнителями его воли, и на них лежала вся кровь, вся вина за совершенные преступления. И когда, передав по цепочке своих людей информацию о последнем заказе, он через обычный установленный срок узнал, что жертва жива, а позже через сеть своих информаторов ему стало известно, что убита совершенно посторонняя женщина, он страшно рассвирепел и даже испугался. Рассвирепел он потому, что созданная им стройная система гибнет из-за низшего существа — исполнителя, киллера, марионетки на веревочках, — а испугался потому, что увидел уязвимость своей системы, возможность сбоя в ней. Он понял, что она не только не обеспечивает безошибочного функционирования, но не обеспечивает и его собственную безопасность.

Почувствовав неладное, он прекратил всякую деятельность, затаился, но через некоторое время узнал от надежных людей о двойном убийстве на Васильевском острове, по всем признакам совершенном киллером из его организации. Он еще больше забеспокоился, навел справки, узнал, что убита жена крупного китайского бизнесмена, — и пришел уже в совершенный ужас. Он не мог понять, что произошло, очевидно, опять случилась непредвиденная случайность, в которой виноват, конечно, киллер, но спросят-то с него! Ему мерещились за каждым углом узкоглазые убийцы, он вздрагивал от каждого шороха, пугался любого незнакомого человека. Он перестал спать, а когда все-таки удавалось ненадолго забыться — ему снились кошмары — его пытали, мучили, рвали на части. В конце концов он решил, что в городе ему сейчас все равно делать нечего, а от такой нервотрепки он просто сойдет с ума, и решил скрыться на некоторое время в глуши, где его не нашли бы никакие убийцы, тем более китайские: в глухой российской глубинке китайцев никогда не бывало, и если какой-нибудь ненароком и появится, об этом через час будет знать все окрестное население.

***

Пожилой мужчина с острым, проницательным взглядом и густыми, кустистыми бровями не спеша шел по тропинке от колодца. Следом увязалась бездомная шавка в надежде, что он кинет ей еды, как это случалось не раз. Навстречу пробежала соседская девочка, вежливо поздоровалась:

— Здравствуйте, Николай Степанович! Старик кивнул ей, дружелюбно улыбаясь:

— Здравствуй, Машенька!

После сытой и обеспеченной городской жизни ему казалось здесь немного тоскливо, но зато впервые за многие годы он чувствовал себя в совершенной безопасности. Еще лет семь назад он купил деревенский дом, назвавшись чужим именем, изредка приезжал сюда, тщательно заметая следы. Здесь на случай серьезной опасности у него было заготовлено все самое необходимое, и он мог спокойно жить в этой глуши хоть несколько лет. Теперь наступил тот самый случай: в Питере у него земля горела под ногами, и дом в деревне пригодился как нельзя лучше. Большие деньги, заработанные за последние годы, он припрятал в надежном месте, и теперь нужно было только жить здесь тихо, незаметно и ждать, пока те, кто охотится за ним, поубивают друг друга, как пауки в банке. Ведь они долго не живут — бандиты, киллеры, крутые бизнесмены, он же ведет здоровый образ жизни, не пьет и не курит, воздух здесь такой, что хоть на хлеб намазывай…

Мужчина вошел в дом, поставил ведро с водой на удобную низенькую скамеечку. Взял охапку подсохших в тепле дров и начал не торопясь топить печку. Вскоре, тихо щелкнув, выключился вскипевший электрический чайник — пожилой мужчина не смог отказать себе в кое-каких городских удобствах.

Он поставил на стол чашку с блюдцем, достал банку варенья — своего любимого, черносмородинного, — ополоснул заварочный чайник и собирался уже засыпать заварку, как вдруг совсем рядом раздался негромкий голос:

— Вы заварки на двоих насыпайте и чашку вторую поставьте. Я к вам долго ехала, устала, уж чаем-то вы меня напоите с дороги?

Мужчина поднял глаза. Возле двери стояла скромно одетая женщина средних лет.

— Вы извините, что я без стука — у вас дверь была открыта. Вас здесь Николаем Степановичем называют, ведь так? Ну и я вас так же называть буду, если не возражаете. Какая разница, как называть, правда?

— Кто вы? — растерянно спросил Николай Степанович.

— Мы с вами работали несколько лет. Сначала вы имели дело с моим мужем, но в последние годы он стал болеть и только готовил операцию, а непосредственное исполнение было на мне.

— Так вот в чем дело! Он подключил жену! Все неприятности от этого!

— Не думаю, хотя, возможно, мой покойный муж допустил несколько ошибок, но дело не только в этом.

— И как же вам удалось меня найти?

— Сумела, и все. И это говорит о моем профессионализме.

— Вы могли за собой кого-то привести. И даже наверняка привели.

— Нет, Николай Степанович, я была очень осторожна, вышла не на вашей станции, добиралась от соседнего райцентра двумя автобусами, пассажиры там были совершенно разные, преимущественно местные старухи, я сама человек незаметный. Так что вы можете быть абсолютно спокойны.

— Я не знаю, как вас зовут.

— И очень хорошо. Называйте меня, допустим, Анной. Это не настоящее мое имя, но ведь и вы не совсем Николай Степанович, не правда ли?

— Хорошо, Анна. Скажите мне, Анна, для чего вы проделали такую огромную работу? Для чего вы искали меня, ехали в такую даль?

— Я не знаю, известно ли вам, что муж мой погиб?

— Погиб? Я это подозревал. С последним его заказом произошли такие непростительные накладки, что ничего другого уже и не приходится ждать. Потому я сижу здесь, пережидаю. Как он погиб?

— Убит людьми из китайской группировки.

— «Центр восточных единоборств»! Понятно. Их нанял Ли Фан после гибели своей жены. Может быть, вы мне ответите — за каким чертом вам понадобилось убивать жену китайца?

— Об этом после.

— Для чего вы меня искали? Надеюсь, не для того, чтобы отомстить мне за смерть своего мужа? Я не более виноват в ней, чем он сам.

— Нет, месть меня не интересует, и «Кто виноват?» — не мой вопрос. Все гораздо проще: я хочу предложить вам продолжать работу, теперь уже со мной. Я уже говорила вам, что все последние заказы в действительности выполняла я, муж только проводил предварительную подготовку. Но если готовить операцию я тоже буду сама — не будет таких накладок, как в последнем заказе. В действительности следует серьезно пересмотреть и вашу систему связи. Она крайне сложна и ненадежна, я считаю, что провал объясняется именно этим. Я привезла вам свой план организации. Ознакомьтесь, а потом сожгите.

Николай Степанович с изумлением смотрел на женщину. Немолодая, заурядная с виду, она уже выполнила несколько заказных убийств и собирается поставить их на поток. У нее только что убили мужа, с которым она прожила многие годы, но это нисколько не лишило ее душевного равновесия…

— Простите, Анна, — он смотрел на нее с удивлением, — а для чего вам это нужно?

— Что? — переспросила она, явно не понимая.

— Эта работа, если можно так выразиться. Для чего вы ищете меня, предлагаете свои услуги, думаете над усовершенствованием системы и так далее?

— Не задавайте глупых вопросов, чтобы я в вас не разочаровалась, — нахмурилась она. — Во-первых, мне нужны деньги. Я привыкла к определенному уровню жизни, и мне трудно будет жить на обычную скромную зарплату. А во-вторых, — она посмотрела на него как будто даже смущенно, — мне нравится такая работа.

Галина Ивановна Белкина, известная клиенткам как Белая Галина, сидела на своей кухне в халате и пила водку с закадычной подругой. Волосы у нее были наспех заколоты, макияж кое-где размазался, халат распахнулся, и было видно, какая дряблая у Галины шея. Закадычная подруга художница Аделаида Верченых посматривала на Галину со сложной смесью сочувствия и злорадства. Галина выпила уже четыре рюмки и очень себя жалела.

— Ты подумай, Ада, — говорила она сморкаясь, — ведь все для него делала, квартиру оплачивала, подарки дорогие, с работой посодействовала, и такое вероломство! Привел в мою же квартиру… Никакой благодарности у людей нету, никакой совести!

— Как же ты его не приворожила, у тебя же специальность такая — возвращать утраченную любовь? — насмешливо спросила Аделаида.

Попробовала я на всякий случай, — неуверенно отозвалась Галина, — приворотные зелья, наговоры, заклинания… но все мне так на работе надоело…

— Неправильный подход, — серьезно сказала Аделаида. — Нужно сделать так, чтобы он твердо знал, что ему не столько с тобой будет хорошо, сколько без тебя — плохо. Что если он тебе бросит, ему небо с овчинку покажется. Вот как их держать надо! — Она показала сжатый кулак.

— Хочется же по-хорошему, — всхлипнула Галина, — любви же, Ада, хочется…

Аделаида посмотрела на подругу с удивлением, потом отнесла ее глупые речи за счет выпитой водки и смягчилась.

— Ты не переживай. Поделом ему, подлецу этому!

— Да, — вздохнула Галина, утирая слезы, — вот как все получилось. И милиционер там молодой такой, очень нахальный, прямо чертики в глазах прыгают. Спрашивает меня, а кем же убитый вам приходится? Я говорю, а вам-то что? А он: если он вам приходился близким человеком, то я вам должен выразить соболезнование, раз такой случай. Издевается! А следовательша и того хуже. Что же это, говорит, гражданка Белкина, получается в вашей квартире вроде как дом свиданий? Квартира-то и правда моя. Надо, говорит, соображать, кому ключи доверяете. Я говорю, интересно получается. Я же потерпевшая, ведь это меня убить хотели. Ведь та баба, Юрина жена, ведь она меня выследила!

— Ты что, всерьез думаешь, что тебя можно перепутать с тридцатилетней женой миллионера? — неподдельно изумилась Аделаида.

Белая Галина оскорбленно поджала губы.

— Если она за тобой следила, — не унималась Аделаида, — она бы уж не ошиблась. Нет, Галина, тут другое. — Аделаида стала серьезной. — Все было направлено против китайской жены.

— Ты думаешь? — вскинулась Галина Ивановна.

— Тут и думать нечего. У китайца, мужа ее, бизнес крутой, видно, хотели припугнуть, вот и… А твой козел, любовник бывший, никому не нужен, кроме тебя. Стала бы его жена убивать из-за того, что он со всеми подряд трахался!

— Да как же, Ада, ведь я в самый последний момент встречу отменила, утром что-то не то за завтраком съела, так плохо себя чувствовала!

— А он решил время зря не терять и потерял жизнь! Его судьба наказала, а ты приободрись, за себя не беспокойся, деньги у тебя есть. Найдешь еще любовника. Однако пойду я. — Аделаида потянулась и встала.

— Куда ты, не поздно же!

— Дела у меня, — усмехнулась Аделаида, загадочно блеснув глазами.

Глядя на подругу, Белая Галина безошибочно определила, что у Аделаиды намечается свидание. Уж Аделаида-то своего не упустит! Любовников своих она бросает сама, потому что все знают, что делать гадости ей небезопасно — такое устроит в ответ!

Галина Ивановна поймала в зеркале Аделаидин взгляд. В нем было легкое презрение и злорадство — совсем немного, ведь все же они были давними подругами и относились к друг другу неплохо. Но от измены и убийства любовника, а также от выпитой водки Галина Ивановна была в таком состоянии, что на мгновение люто возненавидела подругу и страстно пожелала: «Чтоб ты сдохла!». Затем она проводила Аделаиду, заперла за ней дверь и отправилась в спальню поплакать.

***

Аделаида вышла на улицу и с облегчением вдохнула свежий морозный воздух. Как говорил герой популярного фильма, пить надо меньше. Хотя здоровьем природа ее не обделила, но в последнее время Аделаида стала немного уставать от выпитого, а еще больше — от съеденного. Тем не менее поесть и выпить она по-прежнему любила. Любила она и прочие плотские радости, но с ними в последнее время стало несколько тяжелее… Подумав об этом, она усмехнулась, вспомнив подругу. Да, Галина становится с возрастом как-то сентиментальна! Любви ей, видите ли, хочется! Радуйся, что есть деньги! Пока есть деньги — будут и молодые любовники. Всегда найдутся! А вот без денег кому ты нужна, старая галоша…

Аделаида издали дистанционным пультом включила сигнализацию своей вишневой «девятки», та ей дружелюбно подмигнула. Галина все удивляется — что она не поменяет «девятку» на иномарку. Хорошо ей говорить — богатых стареющих баб тысячи, и все с жиру бесятся, сходят с ума, заводят молодых любовников и потом мечтают их удержать — тут им всем и нужна Галина. У нее же, Аделаиды, более сложный сектор рынка. Культурные ценности сейчас нужны очень немногим, и за этих немногих содержатели галерей и салонов ведут непримиримую борьбу…

Аделаида села в «девятку» и поехала домой. Конечно, она немало выпила в гостях, но это не слишком пугало: водить машину в легком подпитии она привыкла уже давно, а на случай встречи с гаишником у нее в «бардачке» всегда лежали две-три десятидолларовые купюры.

На этот раз гаишник не встретился, и добралась она до дому совершенно благополучно. Возле подъезда ее ждал тот самый новый знакомый, о котором она говорила Галине. Она очень обрадовалась, потому что была не уверена в нем, в глубине души сомневалась, что он придет. Теперь Аделаида с удовольствием окинула взглядом его крепкую, спортивную фигуру… Нет, если такой интересный мужчина дожидается ее на морозе, значит, она еще ничего, есть еще порох в пороховницах!

Подбежав к нему с грацией бегемотихи бальзаковского возраста, Аделаида кокетливо улыбнулась:

— Какой приятный сюрприз! Вы давно меня ждете? Замерзли, наверное, сейчас я вас коньячком отпаивать буду!

— Благодарю вас. Аделаида Самсоновна, я недавно пришел, хотел поговорить с вами об одном деле… коньяк — нет, а кофе чашечку — не откажусь.

«О деле, — усмехнулась про себя Аделаида. — По делам в офис приходят», — но вслух преувеличенно любезно произнесла:

— Конечно, предложу и кофе!

Поднявшись в квартиру, Аделаида оставила гостя в гостиной, а сама удалилась сварить кофе и заодно переодеться. Он пришел к ней в такой поздний час наверняка неспроста, разговоры о деле — для отвода глаз. Разумеется, Аделаида понимала, что ему от нее что-то нужно, не такое сейчас время, чтобы кто-нибудь делал что-то просто так, да и насчет себя Аделаида не обольщалась, не зря она осуждала сегодня Галину, когда та рыдала о потерянной любви.

Но выпитые несколько рюмок сыграли и с Аделаидой злую шутку — она расслабилась, к тому же хотелось доказать себе, что она еще кое-что может, что ее еще рано списывать в тираж. Может, сразу переодеться в полупрозрачный пеньюар? Как бы не спугнуть излишней поспешностью!

Как более приличную полумеру, Аделаида надела достаточно открытую французскую блузку, выгодно подчеркивающую пышные формы, и черную шелковую юбку с разрезами. Осмотрев себя в зеркале, Аделаида вздохнула, посильнее надушилась и вышла к гостю.

— Вот ваш кофе, сварен по моему собственному рецепту! — Подавая чашечку, она как бы случайно коснулась его плеча пышным бюстом. — А может, все-таки рюмочку коньяку? У меня армянский, настоящий.

— Ну разве что армянский…

Это хороший знак. Согласился на коньяк — согласится и на все остальное.

Аделаида подсела к гостю на диван, прижавшись к нему горячим бедром, и томно прошептала:

— Так какое же у вас ко мне дело? Или, может быть, мы не будем говорить о делах в такой поздний час? Как говорят французы, мужчина и женщина, оставшись наедине, не будут читать «Отче наш»…

— Нет, Аделаида Самсоновна, «Отче наш» читать мы не будем, — мужчина слегка отодвинулся, — а дело у меня вот какое…

Он вынул из кармана небольшой узкий предмет, чем-то щелкнул — и предмет оказался складным ножом с длинным выпрыгивающим лезвием. Аделаида ахнула. Вот ведь дура старая! Еще Галку ругала, что та из-за молодых мужиков голову теряет, а сама-то хороша! Притащила неизвестно кого в свой дом, размечталась, что молодой мужчина может иметь к ней интерес! Вот теперь доигралась — он ее убьет и ограбит! Что делать, что делать?

— Зачем, зачем вы это? — жалобно запричитала она. — Я вам все отдам, что хотите! Только не убивайте меня! Все возьмите, все! Деньги, драгоценности — я все вам покажу, где что лежит! — С этими словами она, неожиданно проворно для женщины ее лет и комплекции, вскочила с дивана и обежала вокруг стола, создавая преграду между собой и убийцей. — Я все вам отдам, только не убивайте! Я сейчас так закричу — все соседи сбегутся!

— Что же вы не кричите? — усмехнулся мужчина. — Потому и не кричите, что знаете — это бесполезно. У вас старый каменный дом, толстые стены, никто ничего не услышит. Да если даже и услышит, то у вас постоянно такие сборища, соседи ко всему привыкли, из-за очередного крика никто и пальцем не пошевелит.

Аделаида схватила с журнального столика чудесную китайскую вазу — пять тысяч долларов, но сейчас ей было наплевать — и швырнула в этого негодяя, но он ловко увернулся. Она бросилась в коридор, но он, выскочив из гостиной в другую дверь, отрезал ей путь к выходу из квартиры. У нее оставался последний путь к отступлению — она юркнула в ванную и захлопнула за собой дверь. Судорожно попыталась закрыть ее на задвижку, но пальцы не слушались, а он уже тянул дверь на себя. Аделаида собрала все силы, чтобы удержать дверь, но мужчина был сильнее, она выпустила ручку двери, и убийца вломился за ней… В ужасе чувствуя, что спасения нет, что настал ее последний час, Аделаида впрыгнула в свою гордость — белоснежную французскую ванну…

Убийца зловеще улыбнулся:

— Очень хорошо, вы мне так облегчили задачу!

— Какую задачу? — пискнула Аделаида неожиданно тонким от ужаса голосом.

И тут же поняла какую: именно здесь, в ванной, он и хотел ее убить, и она сама пришла сюда, как коровы послушно идут на бойню…

Сравнение с коровой, которое ей и самой пришло на ум, показалось ей особенно обидным. Эта обида была последним чувством, которое Аделаида Самсоновна Верченых, крупный авторитет в художественных кругах Петербурга, испытала в своей земной жизни. Узкое стальное лезвие перерезало ее горло от уха до уха. Невыносимая боль пронзила все ее существо. Светлая клокочущая кровь забила из раны, хлынула потоками на лиловую французскую блузку. Ноги Аделаиды подогнулись, и она тяжело грохнулась на дно ванны.

Убийца отвернулся от дела своих рук, открыл кран и долго мыл руки горячей водой с мылом, вымыл окровавленный нож, убрал его. Вдруг к его горлу подступила тошнота, он едва добежал до туалета, его долго и мучительно рвало. После приступа рвоты остались легкая слабость и головокружение.

Он прополоскал рот, снова вымыл руки. Странно, он не ожидал, что вид крови так на него подействует. Что делать, он действительно никогда не видел столько крови. Наверное, надо было использовать другое оружие — удавку или тупым тяжелым предметом ударить по голове… но он был в таких делах неопытен и боялся оставить Аделаиду в живых. Здесь-то уж точно — никаких сомнений…

Он покосился на тело в ванне — толстая немолодая женщина лежала бесформенной тюленьей тушей, вся залитая кровью. Снова почувствовав приступ тошноты, он выскочил из ванной. Ему еще нужно было создать в квартире видимость ограбления и тщательно стереть отпечатки своих пальцев с рюмок, чашек, дверных ручек и прочих предметов, до которых он успел дотронуться.

***

В понедельник такса Ромуальда забрали днем, когда я была на работе, мы даже не успели попрощаться. Вернувшись с работы, я нашла дома огромную коробку конфет, из которой зять уже успел съесть половину. Вечером Володя звонил, но я работала и велела Лизавете говорить всем, что меня нет. Но во вторник он дозвонился и сказал смущенным голосом:

— Представляешь, теща, Нина Ивановна, очень просит привести тебя к ней в гости на чай.

— Господи! — не удержалась я. — Ну на что это похоже? Приводить знакомую женщину… к теще!

— Я тебя очень прошу. Не обижайся, она узнала, как ты заботилась о Ромуальде… это ее просто покорило… и вообще…

Что значит «и вообще», я не поняла, но уточнять не стала, все эти двусмысленности мне надоели. К теще я решила пойти, потому что женщина я самостоятельная, что мне чужая теща? В конце концов, у нас с ней есть общая симпатия, я имела в виду Ромуальда, по которому успела соскучиться.

В назначенный час Володя как ни в чем не бывало позвонил в мою дверь. Идти было совсем близко — в соседний подъезд. Нина Ивановна встретила нас в дверях, и у меня сразу отлегло от сердца — с такой женщиной я могу быть абсолютно спокойна. Небольшого роста, кругленькая, с улыбчивым лицом, она излучала простоту и доверие. Внешность бывает обманчива, но не в этом случае.

Квартира у нее была такая же, как наша, но, поскольку жила она в ней вдвоем с Ромуальдом, мне показалось, что у нее гораздо просторнее. Ромуальд приветствовал меня такими бурными ласками, что я даже умилилась. Нина Ивановна усадила нас на кухне, по-простому. В одной вазочке лежало домашнее печенье, в другой — замечательное брусничное варенье, мое любимое. Я сама не заметила, как рассказала Нине Ивановне про своих троих Детей. Я постаралась покороче — уложилась в две чашки чаю.

В самом разгаре чаепития неожиданно завыл Ромуальд. Володя посмотрел на него с укоризной:

— На что это похоже, не даешь людям спокойно посидеть! Неужели не сможешь потерпеть, пока мы закончим?

Ромуальд дал понять, что не может больше терпеть ни минуты. Володя вздохнул и пошел одеваться.

— Нельзя мучить животное, выведу его минут на десять. Я тоже встала было, но Нина Ивановна меня удержала:

— Они скоро вернутся, а ты посиди со старухой, налей мне еще чая, а то вставать тяжело.

Этот неожиданный приступ старческой беспомощности меня умилил — только что она крутилась по кухне как заведенная, почти что летала, а тут вдруг чашку чая сама налить не может. Ох, уж эти мне маленькие хитрости!

Дверь за Володей и Ромуальдом захлопнулась, я налила Нине Ивановне очередную чашку чая и положила себе на блюдечко солидную порцию варенья.

Нина Ивановна начала как бы издалека:

— Золотой человек Володя. Повезет той женщине, которой он достанется.

От неожиданности я поперхнулась вареньем:

— Нина Ивановна, вы меня простите, но ведь уже как бы повезло… вашей, между прочим, дочери.

— Маргарита — дура, — коротко и веско ответила Нина Ивановна, — счастья своего не оценила. Достался хороший человек — держись за него и не егози. А ей легкой жизни захотелось!

Я сидела — ушки на макушке, боясь хоть слово пропустить: Нина Ивановна заговорила на самую животрепещущую тему. Поощрительно поддакивая и с живейшим интересом заглядывая старушке в глаза, я ждала продолжения.

— Конечно, не богато они жили… да кто сейчас благоденствует — только жулики да бандиты. Так не в деньгах же счастье! («Да, но без них, — хотела я вставить, — тоже не сахар».) В общем, собралась Маргаритка и уехала на заработки в Германию. Она ведь тоже художник. Сперва-то писала да звонила — не очень часто, но все же. Все, мол, хорошо, еще немножко денег заработаю да и вернусь. Но деньги ведь как вода соленая — чем больше пьешь, тем больше жажда мучает. И вот она — то, говорит, к лету вернусь, то — к осени, а уж и осень прошла, и зима, и весна. И снова лето, а ее все нет и нет. А то стала Герберта какого-то поминать. Я ей по телефону и говорю: ты что, вертихвостка, устраиваешь, какой еще Герберт! Тебя муж дожидается, золотой, между прочим, человек! Ну ей возразить-то нечего, она и стала звонить все реже да реже. Я Володе и говорю: поезжай ты в эту Германию, кулаком стукни да забери жену обратно. Что она там себе позволяет!.. Не знаю уж, что они там сами между собой решили, только Володя мне и говорит, что насильно, мол, мил не будешь. И как же я, говорит, могу в Германию уехать? На кого же я вас-то с Ромочкой оставлю? Старушка расчувствовалась и промокнула глаза вышитым платочком. Я и сама от такой душещипательной истории чуть не пустила слезу.

— Так вот и живем. Он меня навещает постоянно. Так сын-то не каждый о матери заботится, как обо мне зять.

— Так что же, от дочери вашей давно никаких вестей нету?

— Да уже год, считай, не писала и не звонила.

— Может, случилось с ней что-то?

— Нет, милая, ничего с ней не случилось, недавно художник один знакомый был там проездом, — так все, говорит, у нее хорошо — и дом есть, и машина, и Герберт этот самый. Совести только нету — бросила мать и мужа, ни слуху ни духу.

История про Маргариту мне понравилась, однако надо будет еще над этим подумать, не все так просто. Одно только меня занимало: как Нина Ивановна сумела договориться с Ромуальдом, чтобы он так вовремя запросился на прогулку?

Я думала, что Володя проводит меня до парадной, но он поднялся за мной в квартиру. Лизавета укладывала ребенка спать, зять в коридоре пытался по телефону писать отчет по лабораторной работе, обстановка для приема гостей была не самая подходящая, но Володя не уходил. Он топтался в прихожей и вздыхал, пришлось провести его в комнату.

— Ну что, — выдавил он из себя, — обсудили с тещей мою семейную жизнь?

— Она сама начала, — смутилась я, — я специально не расспрашивала.

— Знаю, — вздохнул он, — это она из лучших побуждений, хочет мою личную жизнь устроить, виноватой себя чувствует из-за жены.

Он так и сказал — жены, не бывшей жены, а, так сказать, существующей. Все ясно — страдает от ревности и оскорбленного самолюбия, не может ее забыть. Но при чем здесь я? Он поймал мой выразительный взгляд, устремленный на компьютер, действительно, мне бы надо еще сегодня поработать, и поднялся.

— Я пойду, — на лице его отражалась неуверенность, — но мне не хочется от тебя уходить.

Мне уже начинало все надоедать, поэтому я потихоньку теснила его к двери, не забывая придавать лицу вежливо-доброжелательное выражение.

— Мы еще увидимся, дорогой, обязательно.

Он уперся спиной в закрытую дверь, взял меня за руки, положил их к себе на плечи, потом крепко меня обнял и поцеловал.

Что ж, все мои домыслы относительно сексуальных меньшинств можно спокойно отбросить. Поцелуй был достаточно страстным и абсолютно мужским, хотя немного странным. Но во мне он пробудил только одно чувство: я дико разозлилась. Очевидно, все же у Владимира Ивановича не все в порядке с психикой, потому что, когда мы были у него дома в тишине и покое, он от меня шарахался. А здесь, когда за дверью в два голоса орут зять и младенец, он вдруг лезет целоваться! Пока я размышляла, как мне реагировать, этот ненормальный отпустил меня, опрометью бросился в прихожую, схватил свою одежду и ушел, не сказав ни слова попавшейся ему навстречу Лизавете. Лизка выразительно на меня посмотрела и покрутила пальцем у виска. Я только махнула рукой.

Уже лежа в постели, я поняла, почему его поцелуй показался мне несколько странным — все дело было в бороде.

***

Через два дня они с Ромуальдом встретили меня после работы.

— Привет, — обрадовалась я, — а ты что такой грустный, неприятности?

— Ага, — кивнул он, — и у меня тоже.

— А у кого еще?

— У Аделаиды, ее убили.

Я посмотрела на него внимательно и увидела, что он не шутит. После моих наводящих вопросов он рассказал, что Аделаиду убили позавчера, когда мы с ним были в гостях у Нины Ивановны, зарезали ножом и вроде бы ограбили.

В ответ на мой вопрос, почему же он так расстраивается, ведь он сам говорил, что Аделаиду терпеть не мог, и не он один, Володя показал мне повестку к следователю.

— Почему тебя вызывают?

Он пожал плечами и ушел, предупредив, чтобы я, если встречу его тещу, ничего ей не говорила.

***

Владимир Иванович зашел в кабинет. Кабинет был довольно просторным, но, на взгляд художника, совершенно безликим, он не носил на себе отпечаток личности своего хозяина, вернее — хозяйки. Следователь была представительная дама в районе пятидесяти. Может, и больше, Пятаков никогда не умел правильно определять возраст женщин.

Анна Николаевна Громова оторвалась от бумаг и посмотрела на вошедшего поверх очков.

— Пятаков Владимир Иванович?

— Совершенно верно. А мне как вас прикажете называть? Товарищ следователь? Или теперь положено — господин следователь?

Громова поморщилась:

— Называйте меня Анна Николаевна. И прошу вас серьезно отнестись к нашему разговору. В конце концов, убита ваша знакомая, и такой тон, который вы избрали, кажется мне неуместным.

— Простите, — смутился Пятаков, — я впервые у следователя, нервничаю очень.

— Ничего страшного. Давайте перейдем к делу. Присядьте, пожалуйста, потому что разговор у нас будет долгим, и смотреть на вас снизу вверх мне неудобно.

Пятаков сел на жесткий стул. Он действительно чувствовал себя не в своей тарелке, и с каждой минутой его нервозность только усиливалась.

— Итак, расскажите мне, пожалуйста, как давно вы были знакомы с покойной Аделаидой Самсоновной Верченых и каковы были ваши отношения.

— Сейчас… дайте подумать. Она появилась в Питере, то есть тогда еще в Ленинграде, году в восемьдесят шестом или восемьдесят седьмом. Приехала она из Самары. Опять-таки, это теперь она — Самара, а тогда это был Куйбышев. Сначала Аделаиду никто особенно не заметил, но очень скоро ее хватка проявилась в полной мере. Вдруг ни с того ни с сего устраивают ее персональную выставку в Голубой гостиной…

— Что это за гостиная такая? — прервала художника Анна Николаевна.

— Голубая гостиная? — Пятаков так посмотрел на собеседницу, как будто она спросила его, куда впадает Волга. — Голубая гостиная ЛОСХа… то есть, я хочу сказать, Союза художников. Это выставочный зал в помещении Союза художников на Большой Морской. Там все время проводятся выставки, то коллективные, то персональные.

— Так почему же вы удивляетесь, что там устроили выставку Верченых?

— Как вы не понимаете? — чуть не закричал Владимир Иванович. — Выставки в Голубой гостиной заслуженные члены Союза дожидались тогда многие годы, и то, как правило, выставлялись в коллективе, а тут приезжает какая-то мымра из провинции, еще и в Союз-то не вступила, и вдруг — на тебе, персональная выставка, и на открытии присутствует Свинкина из отдела культуры обкома партии! И Свинкина с Аделаидой чуть не целуется на глазах у всего вернисажа. Тут все всё поняли — с Аделаидой надо держаться осторожно — как с противопехотной миной. То ли у нее были какие-то крутые обкомовские связи, то ли она негласно служила в органах, то ли просто у нее был талант находить себе подруг среди влиятельных дам, короче, сразу после этой выставки ее принимают в Союз художников, и она двигается вперед как бульдозер, только успевай отскакивать.

Пятаков остановился на минуту перевести дух.

«Что я делаю? — пронеслось у него в мозгу. — Зачем я болтаю столько лишнего? Эта тетка-следователь так на меня влияет — смотрит сквозь очки и молчит, на нервы действует».

— И дальше? — произнесла Громова.

И дальше престижные выставки и выгодные заказы сыплются на Аделаиду как из рога изобилия. Тут приходят новые времена, обком утрачивает свое руководящее значение, но Свинкина оказывается во главе крупного художественного издательства — причем, по слухам, коллектив ее сам выбрал на свою голову, — а наша Аделаида тут же становится владелицей престижнейшего выставочного зала и художественного салона на Невском. Теперь каждый художник, который хочет хорошо продать свою работу, должен бежать к ней на поклон. Видите ли, у «новых русских» стало престижным покупать картины только через Аделаиду Самсоновну…

— Короче, Владимир Иванович, — прервала художника Громова, сняв очки и положив их на стол, — по вашему темпераментному рассказу я поняла, что вы покойную не любили.

— Ну вы делаете слишком поспешные выводы! — вскричал Пятаков. — В нашей среде, среде художников, коллекционеров живописи, искусствоведов — да, я думаю, и в любой другой профессиональной среде, — все говорят друг о друге плохо, злопыхательство — совершенно нормальный способ оценки своих коллег. Тем более учитывая Аделаидин трудный характер… Но все же у нас с ней отношения были лучше многих, вы можете спросить кого угодно…

Да уж не беспокойтесь, спрошу, — пообещала Анна Николаевна, — и уже спрашивала. И мне рассказали, что в последнее время Аделаида Верченых к вам благоволила, — пригласила вас на свой последний вернисаж, а он был для очень узкого круга.

— Да, — неохотно ответил Пятаков, — и на инсталляцию. А она тоже была только для избранных. Вы не представляете, сколько у меня сразу появилось завистников!

— Кстати о завистниках, — задумчиво протянула Громова. — Вы не могли бы сказать, кто конкретно мог желать вам зла или причинить вам неприятности?

— Желать мне зла? — Художник оторопело уставился на свою собеседницу. — А что такое? Меня кто-то оклеветал?

— Возможно, что и так, мы проверяем. Так все же какие отношения у вас были с Аделаидой Самсоновной?

— Обычные, — угрюмо сказал Пятаков.

— Да? А мне рассказали, что буквально накануне вы с покойной крупно поспорили, — выбросила Громова из рукава козырной туз. — И о чем, интересно?

— Разве те, кто вам рассказал про наш спор, не слышали, о чем он был? — съязвил Пятаков. — Я оказался прав, Аделаида благоволила ко мне не просто так, она хотела иметь какие-то дела с моей женой, жена уже два года живет за границей…

В Германии, мне это известно, — вставила Громова и, видя, что Владимир Иванович неприязненно на нее покосился и замолчал, подстегнула его: — Ну-ну, дальше.

— Дальше и говорить нечего, я отказался наотрез. Аделаида же не любила, когда ей перечат, вот мы и расстались, недовольные друг другом.

— Это было за два дня до ее убийства?

— Зачем вы спрашиваете, если сами все знаете! — разозлился Пятаков.

— Однако после разговора с Аделаидой вы тем не менее звонили жене в Гамбург, и не один раз.

— Имею право!

— Разумеется, но, учитывая то, что до этого вы не звонили ей больше года и она вам тоже, это выглядит странно.

— Послушайте, я что, у вас подозреваемый номер один, раз проверяются мои телефонные разговоры. Может, и телефон поставлен на прослушивание?!

— Телефон ваш никто не прослушивает, но вы можете мне сказать, зачем звонили жене?

— Это никак не связано с убийством Аделаиды, и отвечать на такой вопрос я не буду, — твердо сказал Пятаков.

— Ну что ж, тогда скажите мне, уважаемый Владимир Иванович: в последнее время у вас не пропадали какие-либо вещи?

Пятаков рассеянно пожал плечами:

— Честно говоря, не могу припомнить.

Ладно, к этому вопросу мы еще вернемся, — зловеще протянула Громова. — А пока, может быть, вы мне расскажете, как обстояли у Верченых дела с противоположным полом?

— С мужчинами? Уж простите, но сплетни мне пересказывать неохота!

— Владимир Иванович, не забывайте, что вы находитесь с кабинете следователя. Если вам задают вопрос, то на него нужно отвечать, тем самым оказывая помощь следствию. И я вовсе не призываю вас пересказывать сплетни, я только прошу рассказать, что вам лично известно.

— Что может быть мне лично известно? Только с чужих слов. — Пятаков заметил, что Громова недоверчиво сощурилась, и разозлился. — Все знали, что Аделаида к молодым художникам неравнодушна, она этого и не скрывала. Вечно то одного, то другого в гости зовет — картины посмотреть, об искусстве поговорить и так далее… Вечеринки у нее часто бывали. И всегда — гости расходятся, а какое-нибудь молодое дарование она под благовидным предлогом задержит… но про это вам лучше спросить дам из галереи, они вам все в подробностях доложат. — В голосе Пятакова появились саркастические нотки.

— А вы, Владимир Иванович, простите за нескромный вопрос, никогда… под благовидным предлогом, как вы только что изволили выразиться, не оставались?

Послушайте, — Пятаков сделал огромное усилие, чтобы не сорваться и не нахамить противной следователыпе, — заявляю вам совершенно официально, что я не только не имел с покойной Аделаидой никаких личных дел, но и никогда не был в ее квартире. Не понимаю, как вам это могло прийти в голову.

— Вы же сами только что говорили про молодые дарования… — посмеивалась Громова.

— Ну, знаете, — Пятаков обиделся, — я человек несколько устаревших моральных принципов, потом я уже не молодое дарование… И в конце концов, почему вас так интересует моральный облик покойной? Она была, прямо скажем, не юная девушка, за которой нужно присматривать, и совершенно свободна — зачем же так копаться в ее личной жизни?

Владимир Иванович! — Громова остановила его, даже повысив голос, чего обычно избегала. — Давайте договоримся: вопросы здесь задаю я. Но в виде исключения я объясню вам свой интерес к личной жизни покойной. Дело в том, что убийца Аделаиды Верченых инсценировал ограбление. Все ящики столов и шкафов вытащены и опустошены, деньги и драгоценности исчезли, а, по словам свидетелей, покойная держала дома кое-какие суммы в валюте и золотые украшения. Но во-первых, признаки ограбления слишком очевидны, я им не верю, они созданы напоказ, преступник как бы говорит нам: посмотрите, перед вами типичное, классическое ограбление. А во-вторых, присутствуют признаки того, что у покойной был гость, с которым она была хорошо знакома. По-видимому, они пили кофе и спиртное. Убийца постарался скрыть следы такого времяпрепровождения, но сделал это неумело: он вымыл чашки и рюмки, но не так, как это делала сама хозяйка. На всей ее посуде имеются следы жидкости для мыться посуды «Фери», а две чашки и две рюмки вымыты наспех просто горячей водой и стоят на сушилке чуть в стороне от остальной посуды. Кроме того, в баре покойной довольно много бутылок со спиртным и на всех бутылках имеются отпечатки пальцев, — на каждой бутылке отпечатки самой Аделаиды Самсоновны, на многих — отпечатки других людей. Это нормально: люди наливали себе напитки и оставляли отпечатки на бутылках. И только на одной бутылке с армянским коньяком «Наири» нет никаких отпечатков. Совершенно никаких. А бутылка наполовину выпита. Значит, ее брали в руки, и не раз. Почему же нет отпечатков? Потому что их стерли. Следовательно, именно из этой бутылки в вечер своей смерти пила коньяк Аделаида Самсоновна Верченых с тем неизвестным, кто позднее ее убил… Должна вам сказать, что отпечатки пальцев тщательно стерты и с других предметов, на которых они были наверняка: с дверных ручек, например, и на входной двери, и на двери ванной. Но отсутствие отпечатков пальцев в этих местах не так много говорит нам, как отсутствие отпечатков на бутылке: любой грабитель точно так же стер бы их.

А вот протертая бутылка объясняет нам, что убийца, пытающийся ввести нас в заблуждение имитацией ограбления, был хорошим знакомым убитой, он пил с ней коньяк. Она его спокойно пустила в квартиру. Есть еще один момент, который мешает мне поверить в убийство с целью ограбления: бриллиант.

— Какой еще бриллиант? — удивился Пятаков.

— Дело в том, что на безымянном пальце убитой было надето кольцо с очень крупным бриллиантом. Те суммы денег, которые, по словам свидетелей, убитая могла хранить у себя дома, меньше стоимости этого бриллианта. Почему грабитель — если, конечно, это был все же грабитель — не взял такое дорогое кольцо?

— Может быть, его было не снять с пальца? — предположил Пятаков.

— Нет, я тоже так сначала подумала и на всякий случай проверила. Кольцо было чуть великовато и с пальца снималось достаточно легко.

— Тогда, возможно, он этого кольца просто не заметил?

— Трудно в такое поверить. Мы уже выяснили, что убийца и его жертва пили кофе и коньяк, она наверняка подавала ему чашку, рюмку. При этом невозможно не заметить крупный бриллиант на правой руке. Я сразу заметила его даже на руке трупа…

— Но вы — женщина, — вставил Пятаков.

— Спасибо, Владимир Иванович, — улыбнулась Громова, — не все это замечают. Но вернемся к нашей теме. Как я вам доказала, убийца был хорошо знаком с потерпевшей. Значит, убийство с целью ограбления отпадает…

— Почему же? Разве хороший знакомый, простите мне такое циничное предположение, не мог ее убить и ограбить? Именно ради денег и ценностей?

— Маловероятно. Хороший знакомый нашел бы более простой способ заполучить ее деньги — допустим, подделал бы ключи… Убийство — очень страшное преступление, любой грабитель старается его избежать.

— Но может, она просто застала его на месте преступления?

— А как же кофе с коньяком? И бриллиант…

— И почему же он не взял бриллиант?

— Как мне кажется, дело вот в чем: прикасаться к трупу, снимать с него кольцо ему было физически неприятно. Если бы он был действительно грабителем, он не оставил бы самую ценную вещь в доме, но если его целью было именно убийство Аделаиды Верченых — он обставил бы все как ограбление, но перстень снимать не стал из брезгливости, деньги его не слишком интересовали, целью его преступления была не корысть, а что-то еще. Вы не скажете мне, что именно, Владимир Иванович?

Громова надела очки и уставилась на Пятакова, сверля его взглядом и одновременно следя за его реакцией на неожиданный вопрос. Художник, успокоенный предшествующими рассуждениями, спокойной, уравновешенной беседой, где Громова разговаривала с ним как бы на равных, был захвачен врасплох. Он растерялся:

— Что вы имеете в виду? Почему я должен это знать?

— Вот почему, — жестко сказала Громова и положила перед ним на стол небольшой металлический предмет.

Владимир Иванович, огорошенный ее внезапной атакой, не сразу понял, что это такое, его зрение было как бы не настроено на фокус, и все предметы расплывались перед глазами. Наконец ему удалось сосредоточиться и разглядеть то, что лежало на столе. Это была дорогая ручка «Паркер» с золотым пером. Художник опасливо взял ее в руки, предварительно спросив взглядом разрешения у Громовой.

— Ну что, знакома вам эта ручка? — В голосе Громовой прозвучали издевательские нотки, а может, Владимиру Ивановичу просто так показалось.

— Да… — растерянно ответил он, — это моя. Где вы ее нашли?

Принадлежность ручки не вызывала сомнений: на ее корпусе была сделана дарственная гравировка. Громова снова сняла очки и одарила Владимира Ивановича пронзительным взглядом.

— Мы нашли эту ручку на месте преступления в квартире убитой Аделаиды Верченых. Вы не могли бы объяснить мне, как она туда попала?

Пятаков был совершенно растерян. Пожав плечами, он сказал:

— Ума не приложу, как она могла там очутиться.

— Вы недавно сказали мне, что ничего не теряли, — напомнила Громова.

— Но это такая мелочь…

— Вы считаете? Ручка дорогая, к тому же на ней гравировка, стало быть, для вас это память…

— Но я не придал значения, к тому же потерял ее довольно давно, недели две назад! В общем, я не помню точно, когда! И вообще я удивляюсь, как она у меня несколько лет продержалась, раньше не пропала!

— Я думаю, потому и не пропала, что вы ее берегли как память. Так как же быть с вашим категорическим утверждением, что вы никогда не посещали покойную? Так сказать, в интимной обстановке?

— Я по-прежнему категорически утверждаю, что вообще никогда не был в ее квартире! И не представляю, как туда попала чертова ручка!

Громова смотрела на художника пристально и настороженно. Весь ее огромный опыт общения с людьми говорил ей, что свидетель не лжет. Он был с ней совершенно искренен, а если и нервничал, то какой же нормальный человек не нервничает в кабинете следователя? Однако его ручка найдена на месте преступления, и этому могут быть три объяснения: или настоящий убийца подбросил ее с тем, чтобы пустить следствие по ложному следу, заставив подозревать Пятакова; или Пятаков где-то в другом месте потерял ручку, а Аделаида нашла, хотела возвратить хозяину, но не успела или забыла; и наконец — третий вариант — Пятаков и есть настоящий преступник, но он избрал такую линию поведения, которая убедила следователя в его искренности: мол, ничего не знаю и знать не хочу, ищите сами доказательства моей невиновности. Что ж, поищем…

— Попробуйте вспомнить, Владимир Иванович, — продолжала Громова, — как и когда вы последний раз пользовались этой ручкой?

После долгих размышлений Пятакову удалось припомнить, что ручкой этой он пользовался на инсталляции, где был опять-таки по приглашению Аделаиды, когда записывал свой номер телефона одному человеку из мэрии. Пришлось подробно объяснять Громовой, что такое инсталляция и кто такой был тип из мэрии. Пятаков нервничал, злился на себя и на Громову, наконец вообще замолчал.

— Ладно, Владимир Иванович, я для себя сделала соответствующие выводы из вашего рассказа, а теперь расскажите мне поподробнее, какое деловое предложение сделала вам Аделаида Самсоновна?

— Мне лично она никакого делового предложения не делала, — отрезал Пятаков, — я человек неделовой. Она хотела иметь гешефты с моей женой, а поскольку они, пока моя жена жила здесь, не успели как следует познакомиться — Аделаида с ней тогда не сталкивалась, то теперь она попросила у меня, ну… рекомендаций, что ли. Я отказался, но достаточно вежливо, сказал просто, что с женой не поддерживаю никаких отношений.

— Чем занимается в Германии ваша жена?

— Понятия не имею, вообще-то она тоже художник, мы познакомились, когда учились в Академии художеств.

— И зачем она понадобилась Аделаиде Верченых?

— Не она, а ее… друг, с которым она живет в Германии. Он торговец картинами, достаточно преуспевающий.

«Понятно, почему он отказался от сотрудничества», — подумала Громова.

Пятаков, как будто прочитав ее мысли, посмотрел на Громову с ненавистью и отвернулся.

— Вы говорите, что давно уже не имели с женой никаких контактов, — продолжала Громова помягче, — а зачем же тогда вы звонили ей недавно, Да еще несколько раз?

Поскольку Пятаков угрюмо молчал, она продолжала:

— А не могло быть так, что вы с Аделаидой Самсоновной перебежали друг другу дорогу, она вам мешала, и вы решили ее устранить? Вот вам и мотив!

— Ну, знаете! — Пятаков прямо задохнулся от неожиданности. — Можете спросить Глеба, ее администратора, он был в курсе всех Аделаидиных дел, и он подтвердит, что с Аделаидой я ничем не был связан и поругался только один раз, из-за жены… — Он замолчал, чувствуя неубедительность своих доводов.

— Спрошу и Глеба, обязательно спрошу, — зловеще, как показалось Пятакову, пообещала Громова.

***

Нина Ивановна позвонила мне в субботу днем.

— Наташенька, у Володи неприятности, — зашептала она в трубку. — Его в милицию вызывали.

— А вы откуда знаете? — удивилась я, неужели Володя проболтался.

Я от Веры знаю, от Веры, она там, в галерее, уборщицей, ее Володя и устроил. Там все уже знают, и вообще полгорода знает, потому что художники — это такой народ, они ведь на работу не ходят, целый день дома сидят и по телефону разговаривают, — в голосе Нины Ивановны послышались осуждающие нотки, как будто она сейчас занималась не тем же самым. — Так вот насчет Володи: вызывали его вчера и такого страха нагнали, вроде бы его подозревают.

— Что? — закричала я. — Да они там что — совсем рехнулись?

— Ох, не знаю я, в чем там дело, а ты бы пришла, поговорила с ним, он сейчас у меня. Сидит, молчит, в одну точку смотрит. А вчера вообще выпивал…

— Час от часу не легче! Он что, вообще-то — употребляет?

— Что ты, что ты, — затараторила Нина Ивановна, сообразив, что ляпнула лишнее. — Боже сохрани, только по праздникам! Я потому и забеспокоилась, что Для него такое поведение нехарактерно! Так зайдешь?

— Зайду, — вздохнула я.

Мало мне троих детей, так вот еще теперь придется возиться со взрослым дядей.

Володя сидел на диване, рассеянно почесывая Ромку за ушами и бездумно уставившись в экран телевизора.

— А-а, — улыбнулся он, — пожарная тревога! Теща не дремлет… человека нужно спасать.

Я рассердилась и спросила достаточно холодно:

— Что у тебя стряслось? Зачем в милицию вызывали?

— Дело шьют, — опять улыбнулся он, но улыбка вышла безрадостная.

— Слушай, не валяй дурака. Мне некогда, — я уже пожалела, что поддалась на тещины уговоры и пришла.

— Ты пойдешь со мной в кино? — неожиданно спросил он.

— Нет, — отрезала я, — у меня куча работы, и хозяйство запущено.

— Так я и думал, — удовлетворенно кивнул он, — все сходится.

— Что сходится?

— Сначала неприятности с милицией, потом про это узнают все в городе, потом отворачиваются знакомые при встрече, потом уходят женщины, потом перестают пускать в приличные дома, потом отказывают в заказах на работу…

— И в результате у тебя остаются всего два друга — собака и бутылка, — подхватила я. — Ты тихо спиваешься и однажды замерзаешь в собственной парадной, и на могиле твоей проливает горькую слезу только верная теща… Что, очень себя жалко?

— Очень, — серьезно ответил он, — ведь я же ни в чем не виноват.

— Ладно, — я уселась рядом с ним на диван, — рассказывай подробно.

— Володенька, я к соседке на минуточку! — донеслось из прихожей.

— Часа полтора у нас есть! — оживилась я. — Слушаю тебя внимательно.

Он пересказал мне весь разговор со следователем — ну и зараза, доложу я вам! Потом я его утешала, но получалось у меня как-то неубедительно, потому что меня терзал вопрос — зачем он звонил жене, а спросить я стеснялась. Потом пришла Нина Ивановна, мы попили чая и пошли гулять с Ромуальдом. Потом Володя поехал домой, сказал, что завтра рано вставать, — надо идти на похороны Аделаиды.

***

Пятакову страшно не хотелось идти на похороны Аделаиды, но он сделал над собой усилие: как бы он к ней ни относился, но надо отдать покойнице последний долг, и потом, если он не явится, в их замечательной художественной среде поползут разные сплетни, все просто уверятся, что это именно он убил Аделаиду.

В церкви было полно народа — тут были и сотрудники галереи, и многочисленные коллеги, и весь художественный Петербург, — словом, та же тусовка, что на всех Аделаидиных мероприятиях. Совершенно не стесняясь места, публика сплетничала напропалую.

Первым Владимиру Ивановичу встретился Бультерьерский. Указав на открытый гроб, стоящий посреди церкви, он прошептал Пятакову на ухо:

— Смотри-ка, сумели-таки придать Адочке выражение умиротворенности и покоя. Неужели она после отпевания действительно упокоится с миром?

Вот уж трудно себе представить, чтобы Адочка успокоилась!

— О мертвых — или хорошо, или ничего, — оборвал его Пятаков. — А что не начинают отпевать? Кого ждут? Батюшка вроде здесь, покойница тоже на месте…

— Телевидение ждут, Володя. «Информ-ТВ» должно приехать, вот и не начинают. Аделаида и после смерти в своем репертуаре: все напоказ, даже похороны должна на весь город транслировать!

Владимир Иванович вырвался из железной хватки Бультерьерского и двинулся дальше. Через несколько метров его поймал за локоть Шанхайский. Шанхайский был очень импозантен: поверх черного пальто был живописно накинут красный клетчатый шарф, на шее красовался галстук-«бабочка», седая грива была тщательно уложена. Немножко портил его только основательный запах перегара после вчерашнего.

— Володя, — негромко спросил он страдальческим голосом, — вы не видели, здесь шампанское дают?

— Бог с вами, Шанхайский! — возмутился Владимир Иванович. — Вы же в церкви, какое может быть шампанское!

— Это ужасно! — Лицо Шанхайского перекосило глубокое душевное страдание. — Зачем я вообще сюда пришел?

Еще через несколько шагов Пятаков наткнулся на Марину, секретаршу Аделаиды.

— Мариночка, — спросил он, — а вы протеже мою, Веру Сергеевну, не видели?

Ему хотелось кое о чем расспросить старушку, может быть, она могла видеть в галерее что-то необычное…

— Нет, Владимир Иванович, не видела. Вроде бы ее сюда не звали… Ее ведь, скорее всего, Аделаида Самсоновна, если бы не умерла — уволила бы.

— Что такое? — удивился Пятаков. — Уж Вера-то Сергеевна — золотой человек, безотказный… Чем же она Аделаиду не устроила?

Да представляете, — Марина понизила голос, — Вера Сергеевна в галерее очень хорошо управлялась, Аделаида ей и говорит: приходите ко мне домой, немножко мне по хозяйству поможете — за отдельную плату, конечно. Ну мне потом Вера Сергеевна и рассказывает — — пришла она к Аделаиде домой, а у той — натурально авгиевы конюшни, столько работы — за год не переделаешь. Одного белья гладить — горы, чуть не до потолка, стирает-то машина, а гладить-то руками надо. Что же касается дополнительной платы — так это оказался один разговор: предложила ей Аделаида пятьдесят рублей в месяц, кроме зарплаты, вот и вся радость. Она вообще-то жадина была, Аделаида, ой… — Марина испуганно оглянулась на гроб. — Ну Вера Сергеевна тогда и говорит: лет мне много, работа тяжелая, деньги небольшие, уж извините, Аделаида Самсоновна, не возьмусь я за вашу работу. Аделаида на нее сразу зашипела: не возьмешься за эту работу, так и из галереи вылетишь… Вера Сергеевна обиделась, но на попятный уже не пошла.

— Ну и ну, — задумчиво произнес Пятаков, — значит, Вера Сергеевна и дома у Аделаиды бывала…

— Бывала раза два, — поддакнула Марина.

«Надо будет с ней поговорить, — подумал Пятаков, — не видела ли она у Аделаиды кого-нибудь подозрительного? »

В церкви неожиданно сделалось тесно и шумно — приехала телевизионная бригада. Техники забегали с осветительными установками, потащили провода, отодвинули батюшку и церковных служек на второй план. Телевизионщики мгновенно сумели внушить всем, что именно они здесь самые главные. Они переставили гроб (на прежнем месте он плохо смотрелся), погасили свечи (от них шли блики), включили свое освещение и разрешили наконец начать.

Интересно, что все тут же приняли навязанные им правила игры. Батюшка приосанился и старался все время смотреть в камеру, только что не посылал зрителям свое благословение. Не успел он толком начать службу, как наглая телевизионщица остановила его и попросила начать все с самого начала:

у них что-то не заработало. Батюшка нисколько не удивился и безропотно начал снова.

Шанхайский, конечно, забыв про похмелье, оказался в первых рядах и начал размашисто театрально креститься в самые неподходящие моменты, а когда батюшка закончил службу, попытался выскочить на его место и произнести прочувствованную траурную речь о влиянии творчества Аделаиды Верченых на мировой художественный процесс и о своих собственных плодотворных встречах с означенной Аделаидой, но тут уж священник не выдержал и объяснил ему, что церковь — не место для митингов, даже траурных.

Шанхайский расстроился, но его быстро утешил Валидолов, который знаками азбуки глухонемых выманил его из церкви и угостил коньяком из фляжки, предусмотрительно захваченной им с собой на случай длительного ожидания на морозе.

Народ начал потихоньку покидать церковь, по традиции перемывая косточки самой покойной, всем ее друзьям и родственникам и заодно всему околохудожественному Петербургу. Владимир Иванович обратил внимание на дородную блондинку в черной шляпе с широкими полями и вуали.

«Белая Галина», — шепнула секретарша Марина в ответ на его вопросительный взгляд и объяснила, что Белая Галина, закадычная приятельница покойной Аделаиды, не то колдунья, не то ворожея, черт ее знает. Специализируется она на вопросах любви и брака: возвращает мужей и любимых, готовит приворотные зелья и занимается прочей, на взгляд нормальных людей, несусветной ерундой. Пятаков помотал головой, это имя ему что-то напоминало, но в свете прошедших событий он был так расстроен, что не вспомнил.

Белая Галина неторопливо пробиралась в толпе, изображая всей своей фигурой глубочайшую скорбь. Для довершения образа она даже пару раз всхлипнула. Пускай все окружающие видят, какой она сердечный, ранимый человек — это может быть полезно.

В действительности душу Белой Галины раздирали противоречивые чувства: с одной стороны, она мучилась угрызениями совести — вот ведь пожелала Аде «Чтоб ты сдохла!», а ее и впрямь убили. С другой стороны, она ощущала небывалое торжество: вот как пожелала, так и случилось. Неужели она действительно близка в неким высшим силам, неужели там наверху прислушиваются к ее желаниям?.. А ведь такое — не пустяк! Это может здорово помочь ей в работе, потому что покойная Аделаида была права в одном: главное — деньги, пока есть деньги, будет и любовь…

После похорон у Владимира Ивановича настроение было отвратительное. Кроме того, что сама процедура была достаточно тягостная, он еще и поймал на себе несколько злорадно любопытных взглядов и слышал перешептывания за спиной. Нервы, и так расшатанные после допроса у Громовой, стали совсем никуда. Тем не менее он взял себя в руки и отклонил предложение двух знакомых художников пойти куда-нибудь и помянуть Аделаиду как следует, а точнее — напиться. В последнее время он стал достаточно часто этим увлекаться. Так не годится, надо пойти в мастерскую и работать, у него много неотложных дел и среди них одно — очень важное. Дома он развел краски, приободрился и принялся за работу. Хорошо бы отключить телефон, но нельзя: вчера он дозвонился наконец до жены в Гамбурге, вернее, говорил с ее хахалем Гербертом, тот обещал передать Маргарите его просьбу позвонить. Он-то может и передаст, но вряд ли Маргарита позвонит…

Работа всегда его успокаивала. Он отступил в сторону, придирчиво рассматривая дело своих рук. Может, зря он все это затеял? Верно говорила Маргарита, что он ненормальный, из прошлого века. Он вспомнил, как часто они ссорились перед ее отъездом, а потом мысли по инерции перешли на еще одну неприятную женщину — следователя Громову. И что она к нему прицепилась? Ручку нашла… он понятия не имеет, как эта чертова ручка попала в квартиру к Аделаиде! Ладно, пусть они там сами разбираются. Громовой за это деньги платят, а он точно знает, что не убивал Аделаиду.

Наутро Пятаков позвонил в офис покойной Аделаиды. Трубку снял Глеб.

— Глеб, дорогой, примите мои соболезнования. Я хотел узнать, когда можно забрать мои работы?

— Почему вы хотите забрать их, Володя? У вас появился покупатель?

— Да нет, я просто думал, что со смертью Аделаиды Самсоновны…

— Мы сворачиваем деятельность? Нет, конечно, нам будет трудно без нее, но мы…

В этот момент кто-то, по-видимому, вошел к Глебу и заговорил с ним. Глеб произнес в трубку:

— Извините, Володя, одну секунду, — и заговорил с посетителем. Его слова были хорошо слышны: — Да, конечно, эта работа еще у меня. У меня выпрашивали ее, предлагали огромные деньги, но я отказал. Я сказал, что этого Духовидова я обещал вам, что вы — большой ценитель и знаток его раннего творчества… да, он у меня дома. Приходите сегодня часам к девяти. — И снова Глеб заговорил в трубку: — Володя, и не думайте забирать работы! Мы не только не собираемся сворачивать экспозицию, наоборот, планируем расширять ее, у нас будут очень перспективные клиенты… и лично с вами, я думаю, мы будем плодотворно работать.

— Ладно, Глеб, тогда я зайду к вам на следующей неделе.

Повесив трубку, Пятаков усмехнулся: ну, Глеб, ну, хватка! Все еще пытается всучить своему покупателю фальшивого Духовидова!

***

Около девяти часов в квартире Глеба Миногина раздался звонок. Выглянув в глазок и узнав гостя, он открыл один за другим все многочисленные замки, которыми пытался отгородиться от внешнего мира, и впустил посетителя в прихожую. Проводив его в гостиную, Глеб гостеприимно спросил:

— Может быть, кофе? Или что-нибудь покрепче? Коньячку, например?

— Коньяк — нет, а вот от чашечки кофе не откажусь.

Глеб прошел на кухню сварить кофе и заодно вытащить из-за дивана фальшивого Духовидова — он в сердцах засунул туда картину, решив, что покупатель окончательно сорвался с крючка, а придя сегодня домой, забыл о вечернем визите клиента и не привел картину заранее в божеский вид. Он торопливо смахнул с нее пыль и, взяв картину в одну руку, а джезву — в другую, вернулся в комнату.

— Может, все же решитесь на коньяк? У меня настоящий, армянский…

— Ну разве что армянский.

«Это хороший знак, — подумал Глеб, — согласился на коньяк — купит и картину».

Он поставил картину на журнальный столик, прислонив ее к французской вазе, сделанной под китайскую, и полез в бар за бутылкой.

— Простите, Глеб Васильевич, — гость привстал с низкого дивана, — я хотел бы вымыть руки. Где только, знаете ли, не был…

— Конечно, конечно, — засуетился Глеб, поставив бутылку рядом с картиной, — я вам сейчас покажу.

Он проводил гостя по коридору к дверям ванной комнаты и вошел внутрь, чтобы показать ему мыло и полотенце. Обернувшись, он увидел, что гость вынул из кармана небольшой узкий предмет. Что-то щелкнуло, и в руке покупателя оказался длинный узкий нож.

Глеб ахнул. Он всегда боялся грабителей, заказал очень надежные двери, множество замков — и вот на тебе, сам привел в дом грабителя! Но как же так, ведь такой солидный, обеспеченный человек… Совершенно никому нельзя верить!

— Господи, зачем это?! — жалобно запричитал Глеб, косясь на страшное лезвие. — Я все отдам, все, что хотите! Только не убивайте. Господи, ну кто вам сказал, что я богат! Это ложь! Я абсолютно нищ! Аделаида забирала все деньги…

И тут до него дошло. Аделаида? Значит, этот ее тоже… Разумеется, ведь ее тоже зарезали. И самое ужасное — все знают, что ограбление было только сымитировано! Этот страшный человек с ножом — не грабитель! Он маньяк-убийца! Что делать, что делать? От такого не откупишься… Глеб снова начал говорить, теряя силы от страха, как бы пытаясь заговорить свой ужас:

— Пожалуйста, только не убивайте меня… Зачем вам это? Я совершенно безобидный человек. Я дам вам денег, много денег…

— Вы же только что сказали, что вы нищий…

— Я сам не знаю, что говорю. У меня есть деньги, только они не здесь. Выпустите меня, и я отдам вам все!

Гость усмехнулся и поднял руку с ножом. Глеб шарахнулся от него и неуклюже впрыгнул в розовую испанскую ванну. И тут он вспомнил, что Аделаиду тоже нашли в ванне… С ней все было точно так же… Глеб тонко завизжал слабым от страха голосом. Это все страшный сон, это не может быть правдой. Сейчас он проснется у себя в постели и забудет весь этот кошмар…

Но он не проснулся. Голубоватая сталь вонзилась в горло. Страшная боль заполнила все его существо. Больше в мире ничего не было — ни зависти, ни жадности, ни жажды денег. Даже страха больше не было, осталась только невыносимая боль. Но и она тоже кончилась. Клокочущая кровь залила его белую рубашку. Ноги Глеба Васильевича подогнулись, и он тяжело рухнул на дно ванны.

На этот раз убийца не отворачивался, он смотрел как зачарованный на свою жертву и не сразу вспомнил, что нужно вымыть руки, вымыть нож, привести себя в порядок.

Наконец он открыл кран, вымылся холодной водой, чтобы снять неожиданно накатившее нервное напряжение, странный подъем. Вымыв нож, он снова повернулся к ванне. Окровавленное тело притягивало его взгляд как магнит. Толстый жалкий мужчина лежал в розовой ванне, как младенец в утробе матери. Вид крови страшно пьянил убийцу. Нет, все же правильно, что он использует только нож — это и надежно, и бесшумно, и по-своему красиво. Теперь только один шаг отделял его от заветной цели. Еще один раз он почувствует, как остро заточенное лезвие входит в живую человеческую плоть, еще один раз он ощутит пьянящую власть над чужой жизнью… Всего только один раз… Убийца вздрогнул. Неужели он вошел во вкус? Неужели ему понравилось убивать? Он вспомнил, как его рвало после убийства Аделаиды. Теперь все совсем не так. Какой это страшный наркотик — убийство!

Он справился с охватившим его волнением. Еще не хватало наделать ошибок. Он тщательно протер кран, к которому прикасался, дверную ручку в ванной. Прошел в гостиную, вытер и там все, к чему прикасался. Захлопнул за собой дверь, придерживая ручку, носовым платком.

И так и не вспомнил еще об одной вещи, которая могла выдать его пребывание в квартире Глеба. Как он и опасался, нервное возбуждение притупило его внимание, и он допустил одну ошибку.

***

На этот раз Анна Николаевна Громова не делала вид, что она страшно занята, не отрывала взгляд от бумаг при появлении Пятакова. Она ждала его и с порога кабинета окинула жестким недоверчивым взглядом, показывая тем самым, что двойное убийство — это не шутки, что она, Громова, — человек серьезный, и никаких душеспасительных бесед сегодня в кабинете не будет.

— Садитесь, Владимир Иванович. Частенько мы с вами встречаемся.

— Да уж не по моей вине, Анна Николаевна. Моя воля — век бы вас не видал, — угрюмо ответил Пятаков.

Он был зол, растерян и угнетен. Убийство Глеба надолго выбило его из колеи. Он не сомневался, что Громова вызвала его на допрос самого первого из всех знакомых Глеба, что ее подозрения усиливаются и скоро перейдут в уверенность, а потом надо только найти доказательства, и вот он, подозреваемый, — далеко ходить не надо!

— Спасибо на добром слове, но ваша манера вести разговор со следователем, тем более с женщиной, кажется мне недопустимой.

— Извините, — неохотно буркнул Пятаков, — нельзя ли ближе к делу?

Он и сам не знал, зачем грубит Громовой, просто ему все надоело.

— Пожалуйста, — Громова открыла папку и надела очки, — перехожу прямо к делу. Где вы находились в понедельник, двадцать второго февраля, с восьми до двенадцати часов вечера?

— Дома, то есть в мастерской. И не только с восьми до двенадцати, а и весь вечер и всю ночь. Сначала работал, а потом спал.

— И разумеется, нет никого, кто смог бы подтвердить этот факт?

— Я, Анна Николаевна, понимаете ли, художник. — Против воли Пятаков опять впал в язвительный тон.

— Я помню, — вставила Громова.

— И мне, для того чтобы работать, не нужно большого кабинета, секретарши в приемной и постоянно действующего производственного совещания. Мне нужны кисти, краски и холст, а еще — полный покой! Чтобы не дергали, разговорами не отвлекали, по пустякам не теребили — сходи туда, принеси то, а у нас опять кран в ванне течет и полочка отвалилась!

«Понимаю, почему жена его бросила», — подумала Громова.

— Нам мастерскую дают не для того, чтобы мы там гостей принимали, а для работы. И вот я, когда работаю, закрываюсь на все замки и телефон отключаю.

— Значит, алиби на вечер понедельника у вас нет? — деловито уточнила Громова.

— Знал бы — кучу народа в гости позвал, — вздохнул Владимир Иванович, — а только когда же работать?

— Хорошо, оставим пока это. Давно вы были знакомы с покойным Глебом Васильевичем Миногиным?

Давно ли? — Пятаков задумался. — Года два, два с половиной. С тех пор как Аделаида обзавелась салоном, у нее сменились три администратора, но только Глеб смог удержаться надолго.

— Каковы были его функции?

— Я в этом не очень хорошо разбираюсь, по-моему, он занимался всей организационной, финансовой и хозяйственной деятельностью. На нем была отчетность, бухгалтерия, разные вопросы, связанные с налогами, с таможней…

— А какое отношение имеет таможня к художественному салону?

— Самое прямое. Сейчас, конечно, много картин покупается нашими соотечественниками, так называемыми «новыми русскими», но иностранных покупателей тоже достаточно, а несколько лет назад только они и давали прибыль. А ведь если иностранец купил картину, ему нужно вывезти ее на родину, значит, встает вопрос таможенного оформления, и если салон не поможет покупателю дешево оформить вывоз картины, то он больше никогда туда не обратится. Кроме того, иногда вывозятся большие партии картин для продажи на европейских аукционах. Здесь задействуются очень большие суммы — ведь для организации самостоятельного аукциона нужно вывезти двести-триста картин… Я так понимаю, что такими вопросами и занимался покойный Глеб.

— То есть его работа носила в какой-то степени незаконный характер?

— Почему же незаконный? Я, конечно, не полностью в курсе, но существуют способы законно снижать таможенные платежи. Допустим, если сам автор вывозит свою картину, он платит весьма небольшую пошлину.

— Но ведь если вы говорите, что вывозят двести-триста картин, не могут же их сопровождать двести — триста авторов?

— Вы, как всегда, в самую точку, — улыбнулся Пятаков. — Я вам скажу по секрету, не для протокола — как иногда делают: берут у авторов картины без подписи, перед вывозом их все подписывает один человек, который и сопровождает всю партию, а уже на месте он смывает свою подпись…

Громова наконец сообразила, что Владимир Иванович нарочно уводит ее от проблемы, старается, чтобы она увязла в том, чего она не знает и не понимает. Она, разумеется, может разобраться во всех сложностях, но на это уйдет время, она отвлечется и может забыть что-то важное. Громова рассердилась на Пятакова, который беспардонно, что называется, пудрил ей мозги, и резко его остановила:

— Перейдем к более важному вопросу, к смерти Глеба Миногина, а процедуру вывоза произведений искусства оставим компетентным органам! Я расследую убийство, это, так сказать, мой профиль…

Из ваших вопросов я сделал вывод, что вы пытаетесь выяснить, кому могла быть выгодна смерть Глеба. Но уж не мне. Почему же я вас интересую?

— Буду с вами откровенна. После убийства Аделаиды Верченых вы попали в круг подозреваемых, хотя у вас и не было видимого мотива, но мотив этот мог просто быть неизвестным, а найденная ручка все же вызывала определенные подозрения. Однако, посудите сами, вы отрицаете любые связи с Аделаидой Верченых, ссылаетесь на Глеба как свидетеля, и не прошло и недели, как Глеба убивают, причем тем же способом, как и Верченых, и тот же человек. Это доказано.

— Может, вы уже успели доказать, что это был я? — вскипел Пятаков. — Опять нашли в квартире Глеба мою визитную карточку?

— Успокойтесь, и поговорим серьезно. Вы не были в квартире Миногина в день убийства?

— Я вообще у него никогда не был, не такие были у нас отношения.

— А между тем в ежедневнике у него на столе сделана в этот день запись: «В. Пятаков».

Ну и что? Я позвонил ему по телефону, хотел забрать работы, думал, что со смертью Аделаиды выставочная деятельность прекращается. Пока там будут решать, что делать с галереей, картины в суматохе могут затеряться, у меня уже раз так было. Потом не с кого спросить. Кстати, боюсь, теперь так и получится… И вот, когда я с ним разговаривал, — внезапно вспомнил Пятаков, — как раз к нему в кабинет зашел человек, с которым он договорился о встрече на девять часов вечера у себя дома.

— Интересно! — Громова сквозь очки внимательно посмотрела на собеседника. — И кто это был, вы случайно не догадались?

В ее голосе звучало недоверие. Пятаков обиделся, но ответил вежливо:

— Голос Глеба был мне хорошо слышен, поскольку он был рядом с телефонной трубкой, а его собеседника я слышал с трудом. Но я понял, что это был покупатель, которому он хотел всучить, простите, продать, раннюю картину художника Духовидова, в подлинности которой, насколько я знаю, он сам сомневался.

— Откуда вы знаете о его сомнениях? Не мог же он говорить о них своему клиенту?

Пятаков почувствовал неловкость, не мог же он рассказать Громовой, как прятался за шкафом на инсталляции и подслушивал разговор, как-то несолидно получалось. Но и врать тоже нельзя, поэтому он замямлил неуверенно:

— Он что-то говорил про эту картину знакомым, слухи, знаете ли.

Его колебания не укрылись от Громовой, она почувствовала, что собеседник что-то недоговаривает. Достав из ящика стола фотографию, она положила ее перед Пятаковым:

— Картина была эта?

Пятаков посмотрел на фотографию и сказал чистую правду:

— Понятия не имею. Я картины не видел и не знаю, о ней ли шла речь.

— Но может ли такая картина быть выдана за раннюю работу этого, как вы говорили… Духовидова?

— Боюсь вам сказать. Фотография мелкая, не очень хорошая, мне бы нужно посмотреть мазок, поверхность красочного слоя, обработку холста… потом, ведь это же заведомая подделка, я имею в виду ту картину, которую Глеб пытался продать, у нее может и не быть характерных особенностей живописи Духовидова.

— А если бы это был подлинник — он стоил бы дорого?

— Да нет, Духовидов никогда особенно не ценился. Есть несколько его работ в частных коллекциях в США… но это ни о чем не говорит.

— Как бы там ни было, эта картина обнаружена в квартире убитого. Она стояла на журнальном столике — видимо, ее разглядывали и обсуждали.

— Может быть, покупатель убедился в том, что картина — подделка, и, придя в ярость, убил Глеба?

Маловероятно, — Громова смотрела на Владимира Ивановича с насмешкой, — вы же сами только что сказали, что, даже если бы картина была подлинной, она не имела бы большой ценности. Самое главное, что убийство нельзя рассматривать изолированно, а только в совокупности с убийством Аделаиды Верченых. На мой взгляд, возможны две версии: или это душевнобольной, причем человек, хорошо знакомый с обеими жертвами, ведь его добровольно впускали в квартиру. Но мне лично кажется заслуживающей внимания другая версия: преступник совершил первое убийство, мотив которого нам пока неизвестен, при этом Глеб Миногин что-то увидел или узнал, тем самым став для убийцы опасным. Может быть, Глеб и сам не знал о той опасной информации, которой он владел, может, он не придал ей значения — но преступник не мог рисковать, он должен был себя обезопасить на тот случай, если Глеб захочет заговорить или просто вспомнит что-то важное. То есть второе убийство не имело самостоятельного мотива, оно было только следствием первого.

— И убийца тот, кто договаривался с Глебом о встрече, то есть потенциальный покупатель Духовидова.

— Если вы говорите правду, — уклончиво ответила Громова. — Факты, к сожалению, этого не подтверждают: в календаре убитого записана только ваша фамилия и больше никаких записей в этот день нет. Скажите, зачем вообще ему было записывать вас, если он не собирался с вами встречаться?

Но мы же говорили с ним по телефону и перенесли разговор на следующую неделю, я сказал, что сам зайду. Может быть, у него появился покупатель на мои картины, и он хотел обсудить со мной условия?

— Почему же он не сказал вам об этом?

— О, там все сложно… Прежде чем нас познакомить, Глебушка должен был его обработать, чтобы себя не обидеть, иными словами, чтобы мне досталось поменьше, а ему — побольше. Так что дело тонкое…

— Это натяжка.

— Но послушайте, ведь должны же были в галерее видеть посетителя, с которым он договаривался о встрече, ведь человек приходил в офис, а там всегда кто-то есть!

В том-то и дело, что никто вашего таинственного незнакомца не видел. Неужели вы думаете, что мы не расспросили сотрудников галереи? В тот день у Глеба Васильевича не было вообще ни одного постороннего посетителя. Я даже не спрашиваю, как вы могли заметить, о времени вашего звонка — это не имеет никакого значения: в галерее весь день кто-нибудь находится, хотя бы один человек. Для посетителей галерея была закрыта в связи со смертью владелицы, но охранник у входа сидел, а когда уходил, то в самом салоне девушка-консультант была. В офисе секретарь, рабочие перевешивали картины. И никто никого не видел постороннего. Так что, Владимир Иванович, извините, ваша версия не срабатывает. Напротив, вы знаете о том, что в вечер убийства Миногин обсуждал с кем-то картину Духовидова, картина у него действительно была, и в тот вечер она являлась предметом разговора, поскольку была выставлена на столик. Кто мог знать об этом, кроме самого Глеба? Только убийца. Так что, боюсь, у меня все же есть некоторые основания подозревать вас в убийстве Миногина.

Пятаков побледнел, на лбу у него выступил холодный пот.

— Анна Николаевна, происходит какое-то страшное недоразумение, или кто-то целенаправленно хочет взвалить на меня вину в этих двух убийствах. Я клянусь вам, что все было именно так, как я вам говорю: я слышал разговор Глеба с покупателем, слышал, как он назначил встречу на девять вечера. Я не был у Глеба, и я не убивал ни его, ни Аделаиду. У меня не было для этого никаких оснований, и я физически не мог бы это сделать, потому что боюсь крови и ненавижу насилие во всех его проявлениях.

Громова смотрела на художника задумчиво:

— Мне хотелось бы вам верить, Владимир Иванович, и пока я не буду применять крайние меры… Однако я прошу вас никуда не уезжать, постоянно находиться в пределах досягаемости следствия. Мы продолжим изучение материалов и опрос свидетелей, но и вы со своей стороны постарайтесь вспомнить — не было ли в последнее время каких-либо событий или фактов, которые могут пролить свет на два убийства. Давайте ваш пропуск, я подпишу.

«Дожил! — горько подумал Владимир Иванович, вдыхая свежий морозный воздух. — В убийстве подозревают, чуть не арестовали».

Вот уж влип так влип! Он не сомневался, что слышал разговор Глеба с будущим убийцей, наверняка тот и согласился обсудить покупку Духовидова только для того, чтобы попасть к Глебу в дом и без помех его убить. Оставим пока вопрос «зачем?». Но как же так получилось, что никто не заметил человека, входившего к Глебу в офис? Что же это за человек-невидимка?

Хотелось выговориться, пожаловаться кому-нибудь, но было абсолютно некому. Если идти к приятелям, то дело кончится пьянкой, а он не мог сейчас себе этого позволить, нужно сохранить трезвую голову. Тещу волновать он не хотел, а больше у него никого из близких не было. Жены не было два года, он нормальный человек, были и у него знакомые женщины, но все как-то случайно, мимолетно… нет, это не то. А к Наталье он ни за что не побежит жаловаться, она его поведение не одобряет, смотрит с недоверием. Она привыкла сама выпутываться из неприятностей, троих детей тащит на себе. Однако надеяться ему не на кого, нужно пойти в галерею, расспросить там на месте, да и работы, кстати, забрать, теперь-то уж точно галерею закроют.

Придя в галерею, Пятаков с порога заметил в зале знакомую фигуру Максима Максимовича. На правах старого знакомого его пустили в галерею,, хотя там царил полный траур. Коллекционера можно было узнать издалека: коренастый, сутулый, с густыми, кустистыми бровями и крючковатым носом, он был похож на вечно недовольного, насупленного филина. Владимир Иванович подошел к нему, они заговорили, и разговор естественным образом перешел к событиям последних недель. Пятаков рассудил, что информация о том, что его подозревают в убийстве Глеба, еще не просочилась, и можно попробовать кое-что вынюхать у старого сплетника.

— Ума не приложу, — притворно изумлялся он, — кому могла помешать Аделаида?

— Что? — недоверчиво спросил коллекционер, наклонив набок свою большую седую голову и прищурив круглый птичий глаз. — Аделаида? Да всему городу! Вы, Володя, просто какой-то святой херувим! Вы лучше скажите, кому она могла не помешать!

— Ну уж, Максим Максимович, вы преувеличиваете! Конечно, ей не многие симпатизировали, но чтобы убить…

— Да это такая гарпия была, что у каждого второго был повод с ней разделаться! Возьмите хоть Лиду Шостак…

— Господи, да Лида же больной человек, прикована к постели…

— Только поэтому я ее и не подозреваю! Из-за кого она слегла?

— Вы хотите сказать…

— Ну вы, Володечка, просто серафим непорочный! Вы не знаете всю историю?

— Представьте себе, не знаю.

Глазки престарелого филина загорелись — он нашел благодарного слушателя, которому можно было пересказать сильно заплесневелую сплетню. Удовольствие предвкушалось немалое.

«Нехорошо слушать гадости про Аделаиду прямо здесь», — подумал было Пятаков, но потом решил, что в его положении не до щепетильности, ему надо спасаться от Громовой, все средства хороши, а покойнице уже никакие сплетни не повредят.

— Вы помните, Володя, что у Лиды тоже была своя галерея. В те времена они были приблизительно на равных, то есть, с точки зрения Адочки, Лида была главным ее конкурентом. Аделаида, по свойственной ей настырной, хамской… простите, Володя, привычке, по свойственной ей манере, втерлась к Лидочке в дружбу. Причем уж такими стали подругами — не разлей вода. Единственное, что их разделяло — Лида капли в рот не брала, а Ад очка-то… ну вы сами знаете. Короче, такая дружба продолжалась несколько месяцев, а потом наша Аделаида предлагает подруге совместную коммерческую операцию: разовую интервенцию на парижский художественный рынок. Понемногу питерскую живопись они и до того вывозили, Ада — почаще, Лида — больше местных покупателей прикармливала. Но совершенно разные прибыли у торговца картинами, когда он на чужой аукцион десять работ выставляет или когда он проводит собственные торги. Чтобы организовать аукцион, нужно иметь связи с комиссаром-призером, гражданином Франции со специальной лицензией, и привезти не меньше ста картин. Ада скупила по дешевке у вашей нищей братии пятьдесят работ, по-моему, вы тогда ей тоже что-то продали…

— Помню. У меня тогда за мастерскую полгода было не плачено, грозились отобрать, я и отдал Аделаиде четыре работы за гроши.

— Вот-вот. Как вы думаете, почему именно тогда на многих художников наехала администрация худфонда с угрозами отобрать мастерские за неуплату? Подолгу ведь не платили, а тут вон разом набросились — вынь да положь!

— Неужели Аделаидины происки?

— А вы как думали! Она нажала на пружины, администрация припугнула вас и ваших коллег — а тут и Аделаида со своим предложением. Хоть и невыгодно, а деньги нужны — вы и продали. И другие так же.

— Ох, зараза!

— Володя, о покойнице… — хмыкнул Максим Максимович.

— Максим Максимович, да ведь душа горит, ведь за гроши отдал работы, а одну картину так жалко, даже фотографии у меня не осталось!

Все равно, нехорошо. Но я продолжаю свое повествование. Аделаида собрала свои пятьдесят работ, обобрав нищих художников. Лида человек не такой жесткий. Она не из Самары, в ней нет этакого провинциального напора — часть работ она купила у авторов по реальным ценам, а часть взяла под честное слово, договорившись расплатиться после завершения аукциона. С Аделаидой у них договор был такой: у Лиды большие связи во Франции, она хорошо знала комиссара-призера, он обещал им свою поддержку при проведении аукциона. Аделаида же, как известно, свой человек на таможне, она обещала, что картины пройдут границу, как по маслу. Доходит до дела. Аделаидина часть груза проходит таможню днем раньше и действительно как по маслу. На следующий день поступают на досмотр Лидины картины — — и тут начинается фильм ужасов. Таможенники оценивают картины не то что ниже, а впятеро дороже реальной цены и требуют уплаты колоссальной пошлины. Лида в ужасе бежит к Аделаиде, а та — ничего не знаю, мой человек сменился, эта смена — чистые звери, ничего сделать не могу. Лида собирает все деньги, какие может, влезает в долги, оплачивает пошлину — а картины на таможенном складе бесследно исчезают. Лида пытается искать правду, но вы же понимаете всю бесцельность такого занятия. А тут на нее начинается первый, как сейчас говорят, наезд — те художники, что дали ей картины под честное слово, требуют денег… опять-таки, Володя, вы прекрасно знаете, что художники в массе своей народ мягкий, интеллигентный, на жесткие меры не способный, а тут вдруг так на Лиду набросились… В чем дело? Аделаида их потихоньку накачала, убедила, что Лида с их картинами какую-то махинацию провернула, якобы никуда они не исчезли, а давно уже во Франции на торгах. Как Лида ни оправдывалась, а пришлось ей продать галерею, чтобы со всеми расплатиться. И тут вдруг приходит ей сообщение от того самого знакомого комиссара-призера, что аукцион прошел блестяще, почти все картины проданы по очень высоким ценам. Как? Что? Оказывается, Аделаида под шумок провезла во Францию еще пятьдесят картин (выставить пропавшие Лидины полотна она все-таки постеснялась) и провела аукцион одна, собрав все сливки.

Лида, как это услышала, глаза выпучила, воздух ртом хватает, а сказать ничего не может. И — грох без сознания. Еле ее реаниматоры откачали, но частичный паралич правой стороны остался, и речь стала какая-то неразборчивая, неуверенная, не всякий ее теперь поймет.

Аделаида ее в больнице посетила, совести хватило — яблок принесла полуживому человеку. Лида тогда еще совсем плоха была, сказать ничего не могла, только рукой левой машет — пошла, мол, вон. А Адочка делает вид, что не понимает, и всячески изображает перед окружающими «добрую самаритянку» у одра больной подруги. Это чтобы знакомые не заподозрили, как будто уже весь город эту историю не знал!

Платочком Лиде лоб отерла, а потом, выйдя из палаты, платочек этот в урну и выбросила. Вот, Володя, какие формы в наших условиях принимает конкурентная борьба.

— Ну и сволочь! — плюнул в сердцах Пятаков.

— Володечка, все же она умерла…

— А сами-то!..

— Я — старый сплетник, меня хлебом не корми, только дай о ближнем гадость какую сказать.

— Уважаю самокритику! Кстати, скажите мне, милейший Максим Максимович, у вас тоже с покойной Адочкой были какие-то таможенные дела? Так сказать, пиковый интерес в казенном доме?

Глаза коллекционера забегали, он сделал шаг назад и чуть в сторону, будто приготовился спасаться бегством.

— Что вы, дорогой, что вы! Никаких криминальных дел у меня с покойницей не было, кто вам такое сказал?

— Нашлись доброжелатели. Слухами, что называется, земля полнится.

Коллекционер посмотрел на часы:

— Простите, Володя, у меня через полчаса встреча, очень важная. Рад был видеть. — С этими словами Максим Максимович поспешно ретировался.

Пятаков задумчиво посмотрел ему вслед. Почему он так запаниковал при упоминании таможенных дел? Боится попасть в поле зрения следствия, если станет известно, что покойная Аделаида подвела его с таможней? Аделаида таки его подвела, судя по тому, что Пятаков подслушал на инсталляции. Не так, конечно, как бедную Лиду, но подгадить сумела. Усмотрит ли Громова в этом мотив для убийства? Конечно, Максим Максимович человек пожилой, но если присмотреться к его нескладной фигуре, в ней чувствуется сила, а в круглых глазках вспыхивают энергия и решимость. Пятаков вспомнил крепкое рукопожатие коллекционера и зябко вздрогнул, представив его «с бритвою в руке». Начинаешь подозревать каждого, и любая версия кажется правдоподобной.

Но чушь какая, он ведь точно знает, что не Максим Максимович договаривался с Глебом о покупке Духовидова — Глебу и в голову бы не пришло предложить такую халтуру настоящему знатоку, да еще за бешеные деньги…

Владимир Иванович огляделся. Галерея была пустынна, секретарша Марина болтала в углу с консультантом. В дальнем конце Вера Сергеевна вытирала пыль. Пятаков подошел поздороваться.

— Как вам здесь работается теперь?

— Уж и не знаю, долго ли, как бы не закрыли галерею. Двоих зарезали, страх какой!

— Что теперь будет, не знаете?

— Не знаю, приезжали какие-то на джипе, — Вера Сергеевна понизила голос, — деньги забрали и бумаги. Говорят, разберемся.

— Кто такие, милиция?

— Да нет, от владельца люди.

— А что, Аделаида разве не хозяйка была?

— Наполовину или как там еще, не знаю я. Велели ничего не трогать, ждать.

— Вера Сергеевна, а в тот день, когда Глеба убили, вы были тут?

— А куда же я денусь! Я привыкла, коли мне деньги платят, так надо работать. Даром денег никогда не брала и не буду. Да мне, правду сказать, никогда и не предлагали.

— А вы не помните — все время кто-нибудь в зале был, не было такого, чтобы все разбежались, галерею без присмотра оставили?

— Нет, такого не припомню. Двери входные тогда закрыты были, девочки обедать по очереди ходят. Но я все больше в подсобке или в кладовых убирала, так что, если и было что, — я бы не заметила.

— Ну ладно, Вера Сергеевна, пойду я.

— До свидания, Володенька.

Когда Пятаков уже скрылся за дверью галереи, Вера Сергеевна вспомнила вдруг кое-что, о чем нужно было ему рассказать. Она окликнула Владимира Ивановича, но он не услышал и не вернулся.

— Ладно, — пробормотала она, — потом расскажу, как увидимся.

***

Я шла с работы, вернее тащилась еле-еле с двумя тяжеленными сумками, и тут меня приветствовал Ромуальд. На другом конце поводка Ромуальд чинно вел Нину Ивановну, как видно, понимал, что старушке за ним не угнаться, и вел себя прилично.

Я с радостью поставила сумки прямо на снег и остановилась поболтать. Нина Ивановна была очень расстроена, хотя и бодрилась.

— Что случилось, с Володей что-нибудь?

— Случилось. — Нина Ивановна посмотрела на меня даже как будто неприязненно, но потом махнула рукой: — Маргарита звонила.

— И что? — осторожно спросила я. — Что-то плохое?

— Все хорошо, — вздохнула Нина Ивановна, — просто замечательно, только они разводятся.

— Кто? — тупо спросила я.

— А ты не знаешь? Володя с дочерью моей, Маргаритой.

— Так они же и так… — изумилась я. — Уже два года.

— А теперь он звонил ей и сказал, что разводится, — всхлипнула Нина Ивановна, — и главное, ей, говорит, не говори, мне то есть.

— А она сразу вам и сообщила? — догадалась я. — Год не звонила, а теперь сразу сообщила?

— Ну да, звонит и говорит, что, мол, там происходит, кто, говорит, у него есть, что за баба?

— А ей какое дело?

— Ия так же говорю! — обрадовалась Нина Ивановна. — Тебе, говорю, можно, а ему нельзя? Наташенька, ну почему же вы мне-то не сказали? Неужели же я не понимаю, мужчина он молодой, сорок с небольшим, ясно, одному жить плохо, да только я же мешать не буду!

— Нина Ивановна, ей-богу, ничего про это не знаю! — воскликнула я. — Да у нас с ним ничего серьезного, Ромуальд, скажи.

Ромуальд посмотрел на меня укоризненно и промолчал.

— Нина Ивановна, не расстраивайтесь, вызовите его сюда и поговорите откровенно, он вам все расскажет, а потом попросите ко мне зайти, хочу знать, как у него с милицией, разъяснилось ли.

— Только ты уж меня не выдавай, что я тебе проболталась, а то неудобно.

Я уже думала, что он не придет, когда в десятом часу раздался звонок в дверь. Вид у него был не очень хороший, бледный, щеки ввалились, глаза воспаленные. Мне стало его жалко — сразу видно, у человека неприятности. На цыпочках мы проскочили в комнату, потому что Лизавета укачивала ребенка, он что-то капризничал.

— Я хочу написать твой портрет, — вдруг сказал он.

— Прямо сейчас? — Я рассмеялась. — Расскажи лучше, как у тебя дела.

— Неохота о неприятном.

— А все же?

Уступая, он рассказал, и я просто ужаснулась, ведь это уже не неприятности, это полный крах! А он сидит и покорно ждет, как зараза Громова его арестует и посадит в камеру к уголовникам!

Видя, как я переживаю, он оживился и даже сделал попытку меня поцеловать, но я нервничала, что припрется зять смотреть телевизор — с него станется! Поэтому Володя посидел немножко и ушел, а я долго думала, верю я ему или не верю. И поняла, что верю, что в милиции все идиоты и гады и что если я ему не помогу, то его посадят. Раз он говорит, что слышал по телефону, как кто-то приходил, значит, так и есть, просто эти в галерее скрывают мало ли по какому поводу. С милицией вообще никто откровенничать не будет, чем меньше с ними общаешься, тем спокойнее! Поэтому назавтра с утра пораньше я позвонила Нине Ивановне, она сказала, что с Володей они все обсудили и помирились, что я была права, он просто не хотел раньше времени ее волновать. По ее намекам я также поняла, что говорили они и обо мне, но не стала расспрашивать — сейчас не до этого.

— Нина Ивановна, дорогая, придумайте мне какое-нибудь поручение к Вере Сергеевне, чтобы мне к ней зайти вроде по делу! Это очень важно для Володи!

Нина Ивановна подумала немного и сказала, что Вера Сергеевна давно ей обещала дать почитать два романа Сидни Шелдона, она у соседки взяла, да все никак не соберется привезти. Предлог был достаточно натянутый, но я согласилась.

Днем, отпросившись с работы, я забежала в галерею. Романы были толстенные, так что, видя, как я изменилась в лице, представив, что потащу их в метро в час пик, Вера Сергеевна предложила мне кофе. Мы сидели у нее в подсобке, и я потихоньку начала спрашивать:

— Что у вас тут творится?

— Хозяин объявился новый, китаец какой-то. Богатый, говорят, страшно! Вначале-то галерея была Аделаидина, но дела плохо шли, она часть, оказывается, заложила, никто и не знал. Вот теперь китаец порядок наведет, у него не побалуешь и воровать не будешь, как Глеб покойный. — Вера Сергеевна вздохнула. — Слышала я как-то, как они с Аделаидой ругались. Персонал-то Аделаида в строгости держала, только Витьке-охраннику все позволяла…

— Что, он ей — родственник?

Вера Сергеевна поджала губы:

— Это теперь так называется. Ох, я тут навидалась всякого, раньше и думать не думала, что такие теперь нравы! Но девочки-то хорошие, плохого не скажу. А Витька одно название, что охрана. Все целыми днями в компьютер дуется. И то верно, когда галерея открыта, так все равно в зале кто-то есть, а если дверь закрыта, то и так никто не войдет. Вроде ему и делать нечего, а получает больше меня!

Я быстро сообразила:

— Значит, в тот день, когда Глеба убили, галерея была закрыта, и Витька в соседней комнате на компьютере играл?

— Целый день! Глеб занят был, на телефоне все висел, девчонки кофе пить ходили.

— А вы говорите — по очереди они ходят!

— Ой, в тот день Маринки вообще не было, а Оленька-консультант ушла в обед. Тут рабочие были, все стучали, рамы делали. Она говорит Витьке, чтобы присмотрел, он рукой махнул — иди, мол, а сам сразу за компьютер. Рабочие свое дело сделали и ушли, забрали что нужно, а дверь не закрыли. Так что Ольга приходит, дверь открыта, а Витьке и дела мало. А милиции наврал, что целый день на месте сидел. И девчонки молчат, боятся, что новый хозяин уволит.

— Вера Сергеевна, а когда примерно это было?

— Когда обед-то? В полвторого где-то.

— Все сходится, Володя в полвторого и звонил! Вера Сергеевна, я ведь не просто так спрашиваю, ведь это для Володи надо! Нужно обязательно милиции сказать, что дверь открыта была, что кто-то незаметно пройти мог!

— Раз для Володи надо, то я их всех на чистую воду выведу! Не сомневайся! Да, кстати. — Вера Сергеевна протянула мне какую-то бумажку. — Вот я записала, один тут приходил, интересовался его работами, еще при Аделаиде. Та перед ним прямо расстилалась, а Володе небось ни слуху, ни духу. Так что ты передай ему адрес и телефон того покупателя, пусть Володя сам с ним договорится, без посредников.

Как видно, старушка достаточно покрутилась в художественной среде и научилась кое-чему.

Я решила позвонить Володе из дому, чтобы рассказать все подробно.

***

Попросившись в бухгалтерии галереи к городскому телефону, Вера Сергеевна позвонила своей приятельнице Нине Ивановне, чтобы найти ее зятя и сказать ему, чтобы не волновался, она охранника Витьку пристыдит и расскажет в милиции, что дверь была входная без присмотра, а потом пусть ее хоть увольняют. Нина Ивановна обрадовалась ее звонку, начала долгие разговоры. Но поскольку зятя у нее в данный момент не было, а по служебному телефону долго разговаривать неудобно, то Вера Сергеевна быстро распрощалась, спросив Володин домашний телефон. Извинившись перед бухгалтершей, она набрала номер Володи, но там тоже никто не отвечал. Послушав длинные гудки, Вера Сергеевна отложила на время свою заботу, пообещав себе позвонить Володе вечером из дому.

После работы она не спеша прошла по ларькам в поисках товаров подешевле. Когда она подходила к своему дому, было уже совсем темно. Ей нужно было пройти двором, где громоздились сугробы чуть ли не в человеческий рост и, конечно, не горел ни один фонарь. Проходя сквозной подворотней, Вера Сергеевна услышала сзади какой-то подозрительный шум — не то скрип шагов, не то треск замерзшего дерева. Она оглянулась, но никого не увидела, сердце ее забилось от нехорошего предчувствия. Ей казалось, что она не одна в этом темном зимнем дворе, что кроме нее здесь присутствует кто-то злой и опасный.

Вера Сергеевна прибавила шагу, едва ли не побежала, хотя ей было страшно неудобно — вдруг соседи увидят, что она бежит, как молодая. Силы уже не те, сердце колотится, ноги болят… Наконец она добралась до своего подъезда, схватилась за ручку двери и вздохнула с облегчением — еще минута, и она будет дома. На лестнице тоже было темно, как в желудке утконоса, — Генка с первого этажа, паразит, все лампочки вывинтил. Вера Сергеевна осторожно, стараясь не споткнуться, двинулась к лестнице, как вдруг почувствовала чье-то прикосновение. Ей стало так страшно, как не было никогда за всю ее долгую и нелегкую жизнь.

— Кто… здесь? — еле выговорила она слабым от страха голосом.

В темноте раздался щелчок, и вспыхнул оранжевый огонек зажигалки.

— Ага, это вы, — удовлетворенно произнес мужской голос.

За то мгновение, пока темнота была прервана оранжевой вспышкой, она тоже успела его узнать. Несмотря на то что слабый свет зажигалки неузнаваемо исказил лицо, изуродовав его глубокими резкими тенями, она узнала этого человека, он приходил в галерею, она видела его раньше с Аделаидой.

— Ты — убийца, — неожиданно твердо сказала напуганная старая женщина, — ты их обоих убил!

Она не видела его лица, не знала, как он отреагировал на ее слова, но продолжила, надеясь спасти свою жизнь маленькой ложью:

— В милиции про тебя уже знают!

— Врешь, старая сволочь! — раздался злобный голос из темноты, и жесткая мужская рука схватила ее за воротник и резко рванула.

Вера Сергеевна потеряла равновесие и упала бы, если бы убийца не удержал ее на весу. Он встряхнул ее, как куклу, и злобным шепотом повторил:

— Врешь,, старая карга! Никто меня не видел, а если видел, то не сообразил ничего! И ты теперь уже никому ничего не расскажешь!

В темноте раздался сухой металлический звук, Вера Сергеевна поняла — он выбросил лезвие складного ножа. Она знала, что наступили последние мгновения ее жизни. И вдруг она догадалась. Она вспомнила, откуда ей знакомы интонации его голоса, черты его лица, его жесты, тот поворот его головы, каким он обернулся в ее сторону однажды, когда заходил в галерею еще давно, при живой Аделаиде. Она все вспомнила и сказала удивленно:

— Я тебя узнала. Я знаю, кто ты такой.

— Да? Значит, догадалась, старая каракатица? Тебе от этого легче не будет. Все равно — сдохнешь здесь, в своей помойке.

Острая боль пронзила ее горло, проткнула все ее существо ударом молнии. Вера Сергеевна захрипела, закашлялась, захлебнулась кровью и замолкла навеки. Ее безжизненное окровавленное тело тяжело грохнулось на грязный лестничный пол. Убийца брезгливо перешагнул через труп старухи, стараясь не запачкаться кровью — в темноте это было не так просто. Выйдя во двор, он оглядел свою одежду, — но во дворе тоже было темно. Мокрым, подтаявшим снегом он вымыл руки, вытер лезвие ножа. Постоял немного, унимая нервную дрожь и внезапно подступившую дурноту. Потом набрал в ладони снега и умыл лицо. Это его немного привело в себя. Он удивился своим ощущениям. Первое убийство тоже далось ему нелегко, он отвратительно себя чувствовал, его выворачивало наизнанку,, но во второй раз было намного легче, он даже почувствовал какое-то возбуждение, сродни легкому опьянению, и подумал, что следующее убийство тоже будет легким. Но сейчас у него перед глазами стояло выхваченное короткой вспышкой света из окружающей темноты лицо одинокой старой женщины, и он чувствовал странную боль… неужели это были так называемые угрызения совести? Он не верил в такую химеру, как совесть, — все выдумано попами и писателями, все это — литература, девятнадцатый век. Нормальный деловой человек не может оперировать такими вымышленными категориями. То, что он делает, — всего лишь бизнес. В бизнесе приходится зачастую делать вещи не очень приятные, но бизнес есть бизнес… Что же с ним сейчас происходит? Неужели убийство нищей старухи — больший грех, чем убийство двух процветающих, хорошо устроенных в жизни, обеспеченных людей? Да ерунда все это, просто нервы разыгрались, надо будет потом показаться врачу. Все, пора уходить, не хватало, чего доброго, здесь с кем-нибудь столкнуться…

Он вытер носовым платком мокрое лицо и быстро пошел но узкой тропинке среди высоких сугробов. Выходя из темной подворотни, он оглянулся — ему никак было не избавиться от ощущения, что в спину ему смотрят полные страдания и упрека глаза убитой им старой женщины.

«Ну надо же, — думал он, — она меня узнала. Догадалась, старая перечница, кто я. Но если она узнала, то и другие могут догадаться».

Нет, выходит, дело еще не закончено. Ему придется еще раз прийти сюда, в квартиру старухи, и кое-что там уничтожить. Жаль, он не догадался сделать этого раньше, надо было сегодня, перед тем как убить старуху. Теперь же, после убийства, ее квартира будет в поле зрения милиции… Вернуться сейчас никак нельзя — старуху могли уже найти. Придется выждать, пока все не утихнет… Это будет скоро — вряд ли долго будут разбираться со смертью нищей, никому не нужной старухи… при этих словах он издал тихий смешок.

Да, жаль, что ему не пришло в голову уничтожить это раньше… Честно говоря, он не думал, что его так легко узнать… Ну что же делать — после драки кулаками не машут, надо не сокрушаться о сделанном, а исправлять свои ошибки.

Он вышел на освещенную улицу. Навстречу попался одинокий прохожий и как-то странно взглянул на него. Он забеспокоился, оглядел в свете уличного фонаря свою одежду и руки. На правом рукаве было влажное темное пятно. Вряд ли прохожий мог что-то заподозрить — скорее всего, ему показалось страшным выражение лица проходящего человека, возбуждение и отчаяние во взоре…

Как, однако, он неосторожен… надо будет уничтожить это пальто — сжечь где-нибудь, а не то экспертиза сможет установить, что кровь на рукаве принадлежит убитой старухе. Все из-за темноты… Но при свете ему было бы еще страшнее смотреть в ее лицо.

***

Лизавета позвонила мне на работу, сказала, что Володя меня срочно разыскивает, чтобы я бросила все и летела к Нине Ивановне, потому что случилось несчастье. Я примчалась, не думая уж застать его тещу в живых, и удивилась, когда она сама открыла мне дверь. Увидев меня, она заплакала привычно, видно уже сегодня не в первый раз, и сообщила ужасную вещь, что Веру Сергеевну зарезали вчера вечером в собственном подъезде и что Володя чуть с инфарктом не слег.

— А вы как? — спросила я заплетающимся языком.

— Лекарств напилась, это в спокойной обстановке можно поболеть, а сейчас некогда вам еще и со мной возиться.

Володя вышел в прихожую, морщась и потирая левую сторону груди. Вид у него был ужасный — бледный, постарел лет на десять.

— Пойдем сядем.

Мы сели, и он рассказал мне, как утром собирался идти к Громовой, чтобы рассказать ей, что в галерею в день смерти Глеба в принципе мог проникнуть посторонний человек так, чтобы его никто не видел. Только он позавтракал и начал собираться, как вдруг приходят к нему два молодых человека, хватают под руки и везут к Громовой, хорошо хоть наручники не надели и машина не милицейская, а то сраму перед соседями не оберешься.

— И я, как дурак, Громовой все это рассказываю, а она молчит и на меня смотрит, как сыч. А потом и говорит, что, к сожалению, свидетельница моя Вера Сергеевна Старостина подтвердить ничего не сможет, потому что зарезали ее вчера в собственном подъезде, и не могу ли я сказать следствию, где был вчера вечером, потому что подозрения против меня усугубляются с-каждым убийством. И — раз мне фотографии на стол, уже успели, сволочи, распечатать, оперативно работают! Я как глянул — так на пол грохнулся, ноги не держат. Громова мне сначала-то и говорит — встаньте, мол, не валяйте дурака, а у меня сердце прихватило, слабость такая — рукой пошевельнуть не могу. Тогда она испугалась, что я тут в кабинете помру, вызвала врача.

— Ну и любит эта Громова дешевые эффекты, так и человека уморить недолго!

Я ей потом то же самое сказал, когда очухался. А она тон сбавила, но все-таки напоминает, где, мол, я весь прошлый вечер был, дома-то меня не было, это точно. Я и говорю, что на собрании в ЛОСХе целый вечер просидел. Она — мы проверим! Я — да проверяйте, если вам делать нечего, меня в президиум выбрали, все собрание я там торчал, сто человек меня видели! Тут она поскучнела, интерес всякий ко мне потеряла и отпустила.

— Пока она с тобой разбиралась, настоящий убийца Веру Сергеевну зарезал!

— Вот-вот, хорошо, что у меня сердце прихватило, а то я бы эту Громову там придушил!

— Что делать, Володя?

— Не знаю. В галерее у девчонок истерика, боятся, что их тоже зарежут. Мы, говорят, ничего не знаем и ничего не видели, за что нас-то?

— А Веру Сергеевну за что?

— Громова считает, все из-за Аделаиды. Аделаиду за что-то убили, потом Глеба, он что-то знал, а потом Веру Сергеевну как свидетельницу, она и дома у Аделаиды бывала, могла что-то видеть. И знаешь, что я тебе скажу? Ни фига эта Громова не расследует. Ну допустим, поверит она мне, что убийца приходил к Глебу в офис договариваться насчет Духовидова, будь он неладен! Подтвердит Ольга, что был момент, когда в галерее никого не было, а дальше что? Все равно этого человека никто в глаза не видел, никто его не узнает.

Нина Ивановна вошла в комнату.

— Надо к похоронам готовиться, у Веры-то никого из родных нет, все мне придется делать.

— Я во всем виноват! — Володя обхватил голову руками. — Если бы я ее в галерею не устроил, ничего бы не случилось.

— Что ты, что ты! Ты ей работу нашел, она так радовалась.

— Вера ведь раньше начальником отдела работала, — обратилась ко мне Нина Ивановна, — кандидатом наук была, а на пенсии-то куда она пойдет? Только в уборщицы, потому что пенсия маленькая. Одной на пенсию не проживешь, а у нее никого не было.

— И замужем никогда она не была? — неизвестно зачем спросила я.

— Был у нее муж, недолго, правда, — поморщилась Нина Ивановна, — потом они развелись, он на другой женился. Не знаю я, что с ним теперь стало.

Нина Ивановна вышла поговорить по телефону, она вообще много звонила, кому-то сообщала, что-то организовывала. Володя сидел на диване, тоскливо вздыхая.

— Хватить вздыхать! — не выдержала я. — Надо что-то делать.

— Что тут можно сделать, милиция вот работает, а толку? — вяло возразил он.

— Так то милиция, а то мы! Ты говорил, Громова считает, что Веру Сергеевну убили как свидетеля, правильно?

— Ну да…

— Так вот, — меня понесло, — давай устроим преступнику ловушку!

— Ты в уме? — грустно улыбнулся он.

— А что? Если допустить, что преступник именно тот человек, который пришел к Глебу смотреть на этого… Слуховидова…

— Духовидова.

— Без разницы, — отмахнулась я, — так вот, если это тот самый человек, то ты подозреваешь троих, тех, кого видел на инсталляции.

— С натяжкой, может быть, я кого-то на инсталляции пропустил, может, тот человек уже ушел, пока я из-за ящика выбирался… — неуверенно возразил Володя.

— Да перестань ты мямлить! — рассердилась я. — Если бы, да кабы! Сделаем такое допущение, больше нам ничего не остается. И устроим им ловушку, всем трем! Кто там был?

— Петя Мертваго, потом этот, из мэрии, Борис, и еще американец, из эмигрантов, Джордж Верри.

— Значит, надо каждому потихоньку рассказать, что Вера, мол, Сергеевна тебе говорила, что про это кое-что знает, но имен никаких не называла, но дома, мол, у нее все записано, потому что бабуля была старая, на память не надеялась и все записывала на всякий пожарный случай.

— Это что, она шантажировать убийцу хотела, что ли?

— Сказать-то все, что угодно, можно, ей уже ничего не повредит!

— Но настоящий убийца знает, что у нее ничего не было!

— Почему ты так думаешь? Он как будет рассуждать? А вдруг старуха и правда все вынюхивала, высматривала и успела кое-что заметить? Ведь убирает же он свидетелей, значит, боится! А у страха, как известно, глаза велики.

— Думаешь, стоит попробовать? — с сомнением спросил Володя.

— А что мы теряем? Если ни один из этих троих не виноват, мы им ничего плохого не сделаем. А чтобы подстегнуть их, надо сказать, что после бабули осталась квартира в центре, бесхозная, ЖЭК сразу лапу наложил и велел барахло быстро забирать, а квартира уже обещана кое-кому. Про это все поверят, сам знаешь, какая мафия сейчас в ЖЭКах творится!

Он глядел на меня с улыбкой:

— Отчаянная ты!

И я не поняла, нравится это ему или нет.

Через три дня, похоронив Веру Сергеевну, Володя сказал, что художественная жизнь идет своим чередом, что он поинтриговал немного и получил приглашение на очередную выставку в галерею «Зефир».

— Что за странное название — «Зефир»? Это что — выставочный зал кондитерской фабрики?

Володя фыркнул:

— Зефир — это вообще-то теплый южный ветер по-древнегречески. Ну, знаешь, — Борей — северный, а остальные я позабыл.

— Потому и кондитерский зефир так называется, что он такой мягкий, нежный, как южный ветер?

— Конечно, и эту галерею так назвали, потому что здесь выставляется все такое… ласкающее взгляд чувствительных дам.

— А что же все сюда ходят?

— Здесь много жен «новых русских», которым все пытаются что-нибудь продать, а для этого хорошо бы сначала с ними познакомиться. Кроме того, здесь всегда хорошо кормят и поят.

— Но мы идем сюда с совершенно конкретной целью, — строго сказала я, — не увлекайся шампанским.

Кажется, он обиделся, потому что отошел от меня и сделал независимый вид.

***

Народу в галерее было полно. Шанхайский уже успел где-то запастись тарелкой с бутербродами и допивал третий стаканчик шампанского, поэтому чувствовал себя необыкновенно хорошо, можно сказать, на творческом подъеме. Куда-то задвинув свою жену, он подхватил под локоток «новую русскую» даму в бриллиантах от макушки до пят и бархатным голосом вещал:

— Вы видите, дорогая, как тонко художник передает глубину своего миропонимания нежной серо-жемчужной шерстью этой кошки? Вы видите, какой глубокий подтекст скрыт в завязанном у нее на шее голубом банте? Этот бант символизирует, с одной стороны, трагедию сексуальных меньшинств и, с другой стороны, то, как душит нас окружающая бездуховность…

Наталья в восхищении переводила глаза с бриллиантов дамы на кошку, потом опять на бриллианты, потом на Шанхайского.

Чуть дальше Бультерьерский мертвой хваткой вцепился в коренастого, коротко стриженного уголовника, увешанного золотыми цепями похлеще, чем дуб у Лукоморья.

— Учти, Толян, год назад картины Россомахзина шли по пять штук зеленых, в этот — уже по пятнадцать, в будущем — они, в натуре, пойдут не меньше тридцати. Где ты еще так клево вложишься?

Уголовник явно не проявлял должного энтузиазма. Владимир Иванович подхватил свою спутницу под руку, потому что она слегка растерялась в этом бедламе. Наконец сквозь бурлящую толпу удалось пробиться к скалистому утесу, надежному причалу, которым представлялся издали большой и устойчивый Петя Мертваго.

— Смотри, как удачно! — прошептал Пятаков. — Опять они оба вместе. Этот, из мэрии, снова при нем! Так что мы убьем одним выстрелом сразу двух зайцев!

— Для зайца твой Петя крупноват будет, — с уважением сказала Наталья, Петя произвел на нее сильное впечатление своими размерами.

— Да, хороший заяц, крупный, упитанный.

Петя издали замахал им рукой с бутербродом:

— Володя, привет! Что это за дама с вами интересная? Познакомьте!

Владимир Иванович оглянулся на свою даму и увидел, что она и правда интересная. Не красавица, но в своем подчеркнуто скромном, черном брючном костюме она выгодно отличалась от присутствующих «новых русских» дам. Она была здесь чужая. Поэтому держалась напряженно, в глазах была тревога, ведь они собирались общаться с предполагаемым убийцей. Он почти физически чувствовал идущую от нее волну беспокойства. Он подумал, что Петя Мертваго, вероятно, все же обладает некоторым художественным вкусом, если сумел разглядеть что-то в Наталье.

«Как я ее напишу!» — подумал он, но отогнал от себя виденье портрета — сейчас не время об этом думать.

Он сделал над собой усилие и представил Наталью Пете и типу из мэрии.

— Володечка, вы-то что здесь делаете? — Петя говорил с набитым ртом, поэтому к его словам приходилось прислушиваться. — Богатые дамы плохо покупают ваши пейзажики и натюрмортики…

Наталья немедленно обиделась на «пейзажики и натюрмортики» и недовольно буркнула:

— Дамы бывают разные.

— Не обижайтесь, Натали! — воскликнул Петя, дожевав бутерброд. — Я ведь говорил только о богатых дамах!

Наталья нахмурилась и решила приступить к делу, пока Петя окончательно не вывел ее из себя. Громко и театрально, как актриса на сцене, она обратилась к Володе:

— А что, милый, нет никаких новостей о поисках убийцы?

Пятаков внутренне передернулся от ее фальшивого тона, но Петя ничего не заметил и заинтересованно на них посмотрел:

— Какого убийцы, Натали? Который прирезал Аделаиду?

— Не только Аделаиду, он уже троих укокошил.

— Глеба я знаю, а кто же третий?

— Женщина пожилая, Вера Сергеевна, она в галерее уборщицей работала.

— Господи! — Петя даже присвистнул. — А ее-то за что? Бедных ведь не убивают!

— Маньяк, наверное, — включился в разговор мрачный тип из мэрии.

— И ничего не маньяк, там все гораздо серьезнее, — начал свою партию Пятаков, — она что-то видела, даже хотела мне рассказать, но потом передумала, потом, говорит, дело серьезное. Она мне доверяла, но, говорит, Володя, меньше знаешь — крепче спишь. Но я, говорит, все записала для памяти и спрятала.

— Что же она такое видела? Что за дела в галерее творились, из-за которых людей убивают? — Петя выглядел заинтересованным.

— Не знаю, — Владимир Иванович пожал плечами, — тогда мне ни к чему было, а сейчас уж поздно — бабуля на том свете, а вещи ее завтра из квартиры вывозят.

— С чего так быстро?

— Новый жилец въезжает, видимо, кому-то взятку сунул, — Пятаков инстинктивно покосился на субъекта из мэрии, — и теперь очень торопится с переездом.

— Прямо детектив! — резюмировал Петя.

Он выглядел достаточно спокойно, по крайней мере внешне своей заинтересованности никак не проявлял. Его знакомый из мэрии слушал тоже очень внимательно, не пропустил ни слова, но помалкивал, хотя интерес у него на лице был написан живейший. Пятаков посчитал, что наживка заглочена, и потащил Наталью дальше сквозь толпу в поисках следующего подозреваемого. На прощание Пятаков ответил на вопрос Пети, что в галерее теперь новый хозяин — какой-то богатый китаец.

— Знаю, знаю, — оживился Борис из мэрии, — господин Фан, очень богатый человек! Однако он теперь стал вкладывать деньги в искусство, это интересно!

— Какой китаец? Не тот ли, чья жена… — Петя наклонился ближе к собеседнику и зашептал что-то, хихикая, но Пятаков с Натальей уже ушли.

Джорджа Верри они тоже нашли на выставке. Он стоял в дальнем конце зала и увлеченно беседовал по-английски с каким-то мелким дипломатом.

— Наверное, зря мы это делаем, — прошептала Наталья. — Неужели человек, который убил троих, может спокойно ходить на выставки и презентации?

— Напротив, ведь это его привычный образ жизни, — возразил Пятаков, если он перестанет это делать, все сразу удивятся и спросят, а почему вы, Петя, не были на выставке такого-то? Все были, а вас не было. Не случилось ли чего? Может, вы заболели? Нет, он не заболел, просто вдруг стал каким-то странным, никуда не ходит. И пойдут сплетни да разговоры. Нормальному человеку бояться нечего — подумаешь, стал по-другому себя вести! А убийца не может себе позволить сейчас изменить образ жизни, вот и шляется всюду, хоть ему и не хочется. Впрочем, возможно, я и не прав. И вообще, я боюсь, поэтому и болтаю много лишнего.

— Ладно, делаем последнее усилие и сматываемся, а дальше будь что будет!

Задача осложнялась тем, что Пятаков был едва знаком с Джорджем Верри и вовсе не знал его собеседника, поэтому ни с того ни с сего пристать к ним с разговорами об убитой старухе было по меньшей мере странно. Наталью осенило, она наклонилась к уху Пятакова и шепотом произнесла несколько слов. Тот подивился женской изворотливости, но принял ее план. Они увидели неподалеку неизбежного Шанхайского и приступили к выполнению задачи. Подойдя к Шанхайскому, Володя схватил его за руку и потащил ближе к Джорджу Верри якобы смотреть картину, висевшую рядом. Крепко держа удивленного и недовольного Шанхайского, чтобы не удрал, Володя понес какую-то ахинею о слабенькой картине с вялым намеком на ранний импрессионизм. Шанхайский дернулся было, но Наталья вцепилась в другую его руку и спросила громким шепотом:

— Вы не видели, сколько стаканчиков шампанского он выпил? — Она кивнула на Володю.

— Понятия не имею, — сказал Шанхайский.

— Шанхайский, ты меня уважаешь? — спросил вдруг Володя.

Шанхайский сразу успокоился — ясное дело, человек выпил и не в себе.

— А я ей говорю, — бормотал Володя достаточно громко, — спокойно, Вера С-сергеевна, ничего вы не видели, сидите тихо и не рыпайтесь. Но старуха, доложу я вам, та еще бестия была — на пенсию не проживешь, это мы с вами знаем, народ с-страдает! — с пафосом воскликнул Володя. — И она говорит — Вова, говорит, это она мне, потому что она меня с детства знает, она моей тещи подруга, Вова, говорит, не все так просто. Я, говорит, все записала и вообще все записываю, что в галерее творится. На память уже не надеется. — Володя широко взмахнул рукой и заметил, что Джордж Верри бросил своего дипломата и внимательно слушает его.

— Володечка, пойдем домой! — взмолилась Наталья голосом несчастной жены.

— Подожди, не мешай, — отмахнулся он, — вечно вы мешаете. Та была посторонняя женщина, а помогала.

— Да чем она тебе помогала? — Шанхайский решил не перечить пьяному человеку и поддерживать разговор.

— Она у меня была в галерею специально зас-с-данная, — с трудом проговорил Володя. — Не веришь — вот! — Он вытащил из кармана какую-то бумажку и помахал ею перед Шанхайским. — Аделаида, упокой Господи, та еще была жадина, все знают. Хотела на нас, художниках, наживаться. Самих к клиенту ни за что не подпустит. А бабуля там, пока убирает, все слышит, вот приходил один, купил картину, теперь хочет мне большой заказ дать — вот оно! Жалко бабку, а теперь и вещи ее из квартиры все выкинут через день!

Но тут Наталья, как бы потеряв терпение, схватила Пятакова за рукав и потащила к выходу.

Выскочив на улицу, она посмотрела на него смеющимися глазами:

— У тебя просто талант играть пьяного!

***

Человек, называвший себя Николаем Степановичем, поднес к глазам бинокль. На дальней стороне оврага появился черный автомобиль. Наведя бинокль на резкость, он разглядел «мерседес». Дверца открылась, и из машины вышел человек. Николай Степанович достал из кармана сотовый телефон и набрал номер. Человек у «мерседеса» поднес к уху трубку, и Николай Степанович услышал его голос:

— Фан слушает.

— Господин Фан, дальше вы пойдете пешком. Идите вперед по ходу вашей машины еще двести метров, там я снова с вами свяжусь. За вами никто не должен следовать.

Черная фигура двинулась вдоль оврага. Через несколько минут ее скрыли кусты.

Николай Степанович снова набрал номер.

— Я слушаю.

— Пройдите сквозь кусты к краю оврага, там вы найдете тропинку. Спуститесь по ней до мостика, перейдите на другую сторону ручья, потом по тропе поднимитесь на левый берег и снова ждите звонка.

Черная фигурка показалась из-за кустов и спустилась по краю оврага к незамерзающему ручью. Николай Степанович наблюдал в бинокль за дальним берегом. Никто не выходил из «мерседеса», никто не следовал за Фаном: китаец выполнял свое обещание. Удобная позиция, выбранная Николаем Степановичем, позволяла ему просматривать все подходы, мост через ручей был единственным, так что никто не мог подобраться незамеченным. Фан поднялся на левый берег оврага, Николай Степанович снова позвонил ему и дал последнюю инструкцию. Через десять минут китаец появился из перелеска и подошел к машине Николая Степановича.

— Простите, что я заставил вас так долго идти пешком, но я должен был обеспечить собственную безопасность.

— Оставьте эти церемонии. Мне все понятно, я сам просил вас о встрече и не боюсь физических усилий.

— Хорошо. Я слушаю вас, господин Фан.

— Некоторое время назад была убита моя жена.

— Я знаю. — Николай Степанович скривился как от зубной боли — он боялся, что Фан заговорит об этом несчастном случае, и не знал, чего тот может потребовать.

— Я обратился к китайской группировке…

— «Врата Шаолиня»? — уточнил Николай Степанович.

— Да, именно. Я просил их найти и наказать виновного в ее смерти. Я обещал им за это перейти под их покровительство.

Николай Степанович слушал, затаив дыхание.

— Они ограничились тем, что убили непосредственного исполнителя, даже не потрудившись доказать, что это была именно его работа. А мне нужен был заказчик.

— Да. Я понимаю, — произнес Николай Степанович с некоторым облегчением.

Его головы Фан, по-видимому, не хотел. Как будто прочитав его мысли, китаец сказал:

— Я знаю, что операцию проводила ваша организация, но для вас это была только работа, выполнение воли клиента, поэтому я не предъявляю к вам претензий. Но у меня есть условие: я хочу, чтобы заказчик был найден и понес наказание. Именно заказчик. Я знаю, что это неэтично — заказчиков не выдают, но я очень советую вам принять мое предложение, — в голосе Фана послышалась угроза. — Если вы выполните мою просьбу, я обещаю не преследовать вас. Вы будете в полной безопасности, по крайней мере, с моей стороны вам ничего не будет угрожать.

Видя, что собеседник колеблется, китаец продолжал жестким, холодным тоном:

— Вы думаете, что достаточно подстраховались, что вы такой хитрый и вас невозможно выследить? Вы сидите здесь с биноклем и наблюдаете за единственным мостом, по которому сюда можно перебраться — и то только пешком, и если кто-то по мосту перейдет на ваш берег, вы тут же дадите газ и выедете на дорогу, так что никто не успеет сесть вам на хвост. Но у меня в кармане радиомаяк, мои люди точно знают мои, а значит, и ваши координаты и могут в любой момент перекрыть дороги по эту сторону оврага. Вы прекрасно понимаете, что против сильной организации и больших денег не поможет никакая хитрость.

Глаза китайца снова стали спокойно-вежливыми, и он закончил:

— Так что я очень рекомендую вам принять мое предложение.

Николай Степанович почувствовал, как ледяной холод забрался к нему под одежду, хотя в машине было достаточно тепло. Он почувствовал, что холод проник прямо в душу.

Вряд ли китаец поверит, если он скажет, что убийство его жены произошло по ошибке, что собирались убить совершенно другую женщину. Виноват киллер, да и он сам тоже, потому что организация передачи информации была слишком сложной, получилась путаница. Он сказал севшим от волнения голосом:

— Господин Фан, я и не думал отказываться от вашего предложения. Я сделаю то, что вы просите. Хотя это будет трудно. Я имею в виду, что непросто будет вычислить заказчика. Ведь в моей организации все делалось для того, чтобы заказчик чувствовал себя в полной безопасности, чтобы сохранилась его анонимность.

— Ничего, — с улыбкой ответил китаец, — вы ведь очень хитрый человек, мы с вами в этом убедились. А на тот случай, если вы намерены поднять вопрос о гонораре, я хочу сказать вам, что эту работу вы сделаете бесплатно. То есть за свой счет.

Вы уже получили деньги за убийство моей жены, так что будем считать, что заказчик сам оплатит свою смерть. Это будет для вас маленьким уроком. Вы понимаете, что деньги для меня не играют роли, но тут уж дело принципа.

— Я понимаю, — кивнул Николай Степанович, — я не собирался поднимать вопрос о гонораре.

Китаец холодно улыбнулся:

— Я рад, что мы с вами так хорошо друг друга поняли.

— Меня волнует еще один вопрос, — задумчиво проговорил Николай Степанович, — не возникнет ли тут конфликтная ситуация с «Вратами Шаолиня»? Ведь они могут посчитать, что я перебегаю им дорогу, отбиваю принадлежащий им контракт…

— Можете не беспокоиться. Они не справились с порученной им работой, и к ним будут применены штрафные санкции за причиненный моральный ущерб…

Фан посмотрел на швейцарские золотые часы и закончил фразу:

— Именно сейчас к ним и применяют эти штрафные санкции.

***

В ту же минуту невысокий худощавый человек с плоским, невыразительным лицом посмотрел на свои наручные часы. У него часы были обыкновенные, недорогие, но очень точные. У него все было такое — скромное, недорогое, незаметное, но качественное и надежное. Убедившись, что наступил «час Ч», он вынул из кармана мобильник, набрал номер и сказал:

— Пошел!

— Есть, Шаман! — ответил молодой голос на другом конце линии.

Шаман поморщился: велел же парням не называть по телефону никаких имен и кличек. Конечно, он купил новые мобильники специально для этой операции, они нигде не засвечены, их не прослушивают, но тем не менее — береженого Бог бережет.

Шаман поднял глаза к небу. Неподалеку на стройплощадке стоял подъемный кран. Строители сегодня были выходные, сторожа хорошо угостили, подмешав в водку приличную порцию клофелина, собаку тоже угостили — мясом с крысиным ядом, бедный зверь валялся в котловане. И теперь, по команде Шамана, стрела подъемного крана плавно разворачивалась в сторону скромного двухэтажного особнячка, окруженного высоким глухим забором.

Шаман набрал на сотовом телефоне другой номер и повторил то же самое:

— Пошел!

— Есть! — ответил ему хрипловатый баритон.

Из-за угла, тяжело переваливаясь на рытвинах вконец раздолбанного асфальта, выехал бульдозер и, надсадно кашляя мотором, пополз к наглухо закрытым воротам.

Шаман внимательно следил за стрелой подъемного крана. Вот она на мгновение зависла над крышей бывшей стоматологической поликлиники, и от крюка отделились две гибкие темные фигуры. Шаман убрал сотовый телефон в карман и неторопливо двинулся к бульдозеру. Мощная машина развернулась и поехала прямиком на закрытые ворота. Стальной щит бульдозера сорвал створки ворот с петель, и бульдозер вломился на охраняемую территорию. С нескольких точек вокруг особняка по машине открыли огонь, но снайперы Шамана с крыши одного за другим сняли охранников Центра. Шаман неторопливо двигался под прикрытием бульдозера, внимательно оглядывая окружающую территорию. Бульдозер поднял стальной щит, закрывая машину и ее экипаж от пуль. Приблизившись к крыльцу, нападавшие оказались в мертвой зоне и стали недоступны для выстрелов обороняющей стороны. Бульдозерист слегка опустил щит, поднял АКМ с под ствольным гранатометом и выстрелом в щепки разнес двери Центра. Из кабины бульдозера выскочили трое бойцов и ворвались внутрь здания. Шаман своей неторопливой расхлябанной походкой вошел следом.

Возле дверей лежали два охранника. Один был убит взрывом, второй, тяжело раненный, глухо стонал. Боец Шамана, пробегая мимо, добил его выстрелом в упор в голову. Шаман поморщился: нецелесообразно, лишний выстрел. Раненый уже никому не помешает. По ходу операции он мысленно расставлял оценки своим людям, от их сегодняшнего поведения зависело, кого и как он в дальнейшем будет использовать.

Нападающие вошли в большой тренировочный зал. Занимавшиеся там молодые ребята при звуке выстрелов и взрывов кинулись к окнам, не понимая, что происходит, и теперь в изумлении смотрели на неожиданных пришельцев. Центр казался им воплощением силы, островком безопасности в окружающем враждебном мире, и то, что какие-то неизвестные, с виду не такие уж крутые парни посмели ворваться сюда и ведут себя по-хозяйски, казалось им кощунственным.

— Лечь на пол! — заорал один из спутников Шамана, подняв ствол израильского десантного автомата.

Большая часть ребят послушно выполнила приказ, двое-трое топтались в растерянности, не решаясь на серьезные действия, но считая подчинение чужим ниже своего достоинства, а один парень — коренастый, крепкий, с густыми сросшимися бровями — с криком бросился на пришельцев, размахивая нунчаками. Автоматчик нажал на спусковой крючок, срезав смельчака в прыжке. Он рухнул на пол, хрипя и обливаясь кровью. Это отрезвило остальных сомневающихся и доказало им пользу повиновения — все послушно легли на пол.

Со второго этажа доносились автоматные очереди — бойцы, высадившиеся на крышу, подавляли сопротивление захваченных врасплох защитников Центра. Шаман взглянул на часы: надежный человек в управлении внутренних дел обещал ему двадцать минут невмешательства силовых структур. С начала операции прошло одиннадцать минут. Четыре минуты нужны на отход по тщательно спланированному сценарию. Значит, у него еще осталось пять минут, чтобы разделаться с этим чертовым китайским клоуном Ли Куем.

Шаман распахнул дверь. Бросив через плечо своим бойцам: «Разберитесь здесь, я с этим фраером сам поговорю», — он вошел в комнату.

В комнате было пусто, но Шаман своим феноменальным чутьем понял, что противник здесь. Мышцы на его шее напряглись, лицо, и без того всегда болезненно бледное, приобрело землисто-серый оттенок.

С жутким кошачьим воплем Ли Куй сорвался с потолка, где он висел, вцепившись в балку, как летучая мышь, и рухнул на противника, намереваясь разодрать его железными когтями, закрепленными на запястьях. Но весь его запал, вся бешеная ярость его прыжка пропала впустую: там, где только что был Шаман, Ли Куя встретила пустота, и он чудом смог развернуть свое тренированное тело и приземлиться на ноги. В изумлении оглядевшись, он увидел, что Шаман, бледный и сутулый, стоит в другом конце комнаты, будто и всегда там был.

Ли Куй встал в боевую стойку, слегка переступил на мягких пружинящих ногах и прошипел:

— Ну ты, ломом подпоясанный, думаешь, я тебе по зубам? Много про тебя слышал, интересно посмотреть, чего ты стоишь, долго ли продержишься против настоящего бойца.

— Говоришь много, — коротко отозвался Шаман.

Ли Куй тонко и страшно взвизгнул и прыгнул на противника. Казалось, у него выросли крылья, так легко и свободно перелетел он разделяющее их расстояние, целясь в грудь и горло врага всем смертоносным оружием своего тела. Но вся энергия его прыжка опять ушла в пустоту: там, где только что был Шаман, никого уже не было, а сам он стоял, совершенно спокойный, только еще более бледный, в дальнем конце комнаты, как будто все время там и находился.

Ли Куй, с трудом сохранив равновесие и выровняв дыхание, развернулся к противнику, яростно раздувая ноздри, выкрикнул:

— И это все, на что ты способен? Жалкий фокус! Ты боишься меня, боишься встретить настоящего мужчину лицом к лицу и пытаешься отвести мне глаза своими деревенскими штучками!

— Слишком много говоришь, — повторил Шаман, — разозлить меня хочешь? Это трудно.

Ли Кую стало страшно. Он не был хладнокровным, уравновешенным человеком — он был темпераментным, даже излишне темпераментным, и всегда в глубине души кичился этим, считая, что бурный темперамент делает его могучим бойцом, но теперь, столкнувшись с ледяным хладнокровием Шамана, взглянув в его пугающие невыразительные глаза, он испугался, как никогда в жизни. Он понял, что так скучающе, так невыразительно, так хладнокровно может смотреть только смерть.

Ли Куй собрал остатки мужества и бросился на врага. Он не стал прыгать, он побежал к нему легкой пружинящей походкой, не спуская глаз с его рук и ног, ловя каждое его движение. Поравнявшись с Шаманом, он взмахнул рукой, целя тому в шею, но Шаман молниеносно развернулся на правой ноге, совершив как бы тур смертельного танца и на неуловимую долю секунды обогнав китайца, оказался у него за спиной. Короткий взмах руки, молния остро отточенного лезвия, и Шаман опять был в нескольких метрах от него, вне пределов досягаемости.

Рана не была слишком опасной, но правая рука утратила подвижность и силу, и потеря крови скоро должна была сказаться на состоянии Ли Куя и его способности продолжать бой. А самым неприятным было то, что Ли Куй почувствовал: противник играет с ним как кошка с мышью. Он мог сейчас нанести ему в спину смертельный удар, но вместо этого только ранил, чтобы продлить свою ужасную игру. Прежде сам Ли Куй нередко так же играл со слабым противником, но он и представить себе не мог, что кто-то будет играть с ним, великим мастером единоборств.

Ли Куй двинулся к своему врагу. Его походка утратила былую легкость и грациозность, она стала тяжелой и усталой, но он этого не замечал: страх и ярость мутили его мозг, застилали взгляд. С яростным ревом он бросился на Шамана, протягивая к нему железные когти, стремясь дотянуться до горла.

Шаман стоял неподвижно, ожидая его приближения, бледный и сутулый, собранный и страшный, как машина смерти. Так стоит матадор на корриде, неподвижно ожидая приближающего к нему быка, ловя каждое его движение, каждый оттенок ярости и страха в его маленьких, залитых кровью глазках, так стоит матадор, собранный и готовый в нужное мгновение отступить чуть в сторону, взмахнув багряным лепестком мулеты, или нанести молниеносный смертельный удар короткой шпагой…

Ли Куй поравнялся с противником, бросился на него, но опять ухватил пустоту: Шаман, неуловимый и текучий, как ртуть, пригнулся, скользнул под его руку, вынырнул позади китайца и нанес ему страшный, решающий удар ножом под лопатку, — именно таким ударом завершает матадор свой танец смерти.

Ли Куй сделал по инерции еще три коротких шага, вытянув вперед когтистые бесполезные руки, оглянулся через плечо, ища глазами своего неуловимого убийцу, и тяжело рухнул на пол, как мертвый бык падает у ног матадора на пропитанный темной кровью песок арены.

Шаман окинул взглядом тело своего поверженного противника и вполголоса сказал самому себе:

— Клоун! Он слишком много говорил, слишком много суетился и вел себя так, как будто его постоянно снимают в кино.

Затем он посмотрел на часы. Поединок с китайцем занял всего четыре с половиной минуты. Все шло по графику, но уже пора было уходить.

Шаман вышел в тренировочный зал, где его дожидались охранники. Все вместе они поднялись на захваченный бойцами второй этаж, оттуда — на крышу. Один за другим люди Шамана начали выбираться по веревочной лестнице, закрепленной на стреле подъемного крана. Первым шел молодой парень, хорошо разбиравшийся в компьютерах. Пока бойцы подавляли сопротивление людей Ли Куя, он под охраной двух человек перекачивал на дискеты весь архив Центра — данные о контролируемых Центром бизнесменах, взимаемых с них деньгах и имеющемся на них компромате, их доходах и налогах — как тех, которые они платят, так и тех, от которых они уклоняются, об их квартирах и коттеджах, об их женах, детях и любовницах. Кроме того, в этом архиве были данные обо всех людях, работающих на Центр, — о мелких подчиненных бандитах, о бойцах, информаторах, коррумпированных чиновниках и работниках правоохранительных органов, получавших мзду от Ли Куя, а также о потенциальных сотрудниках — о тех, с кем только собирались установить связь, пользуясь их продажностью или имеющимся на них компроматом.

Перекачав на свои дискеты весь архив Центра, компьютерщик забрал с собой все дубликаты информации на дискетах и компакт-дисках, а затем разбил все компьютеры. Теперь Центр можно было считать действительно уничтоженным: вся созданная Ли Куем и его людьми сеть, вся собранная ими база данных, а значит, вся реальная власть над контролируемой территорией перешли теперь в руки Шамана.

Шаман поднимался по веревочной лестнице последним. Он всегда так поступал — последним уходил с операции, брал на себя самый трудный и опасный участок, не боялся никакой грязной и тяжелой работы. За это все его люди уважали своего босса, уважали и боялись. Они были ему преданы, но никто из них его не любил — для этого он был слишком опасен и непостижим. Никто не знал, что он сделает в следующую секунду, и уж совершенно невозможно было представить, что он думает. Казалось, у него нет никаких человеческих слабостей, никаких желаний. Он почти не пил, только чуть пригубливал, чтобы не нарушать общего застолья, не курил, не интересовался женщинами. Бледный, сутулый, непредсказуемый, он был темной лошадкой не только для своих подчиненных, но и для остальных преступных группировок города. Все они уважали его и побаивались, никто не хотел его усиления, поэтому Шаман знал: теперь, после того как он, воспользовавшись заказом китайского миллионера Фана, неполадившего со своими земляками, похоронил Центр восточных единоборств во главе с Ли Куем и подмял под себя подвластный ему сектор теневой (и не только теневой) экономики, ему придется выдержать серьезную борьбу со многими криминальными авторитетами. И он был к такой борьбе готов.

Стрела подъемного крана плавно развернулась, унося боевиков на пустырь в нескольких кварталах от поля молниеносной войны. На пустыре их ожидали три джипа с водителями, не глушившими моторов. Моментально спустившись по лестнице, боевики погрузились в машины и умчались в неизвестном направлении.

***

Мы засветло приехали в квартиру Веры Сергеевны и приготовились к длительному ожиданию неизвестно чего. Сработает ли наша ловушка, мы не знали, кто придет в квартиру Веры Сергеевны, мы не знали, и что мы будем с ним делать, мы тоже не знали. Володя заварил чай, у меня с собой было овсяное печенье, так мы и сидели, как пенсионеры, на кухне, попивали чаек и вели неспешную беседу на нейтральные темы. Я осторожно направляла разговор, так чтобы не касаться скользких тем — его жены, его развода и так далее. По правде сказать, мне было не очень интересно, наши странные отношения начали мне слегка надоедать. Непростой человек Володя, иногда это утомляет.

Чтобы чем-то занять время, я стала рассматривать альбом со старыми фотографиями. Забавные послевоенные моды — длинные пальто, кепки у мужчин, высокие прически с валиком у женщин, мужчины очень коротко стриженные и кажутся поэтому какими-то лопоухими… А Вера Сергеевна была в молодости довольно интересной женщиной, — вот это явно она в светлом, сильно расклешенном пальто с крупными блестящими пуговицами… А вот это…

— Володя! — окликнула я. — Это не Нина Ивановна в молодые годы?

Он подошел, заглянул в альбом, прижался щекой к моему плечу."

— Конечно, это моя любимая теща! Ишь какая в молодости была — с ума сойти!

— А что, твоя жена похожа на мать? — не выдержала я, ведь не хотела же, а сорвалось.

— Н-не очень, — как-то неуверенно ответил он.

Настроение у меня сильно испортилось, и я перевернула следующую страницу альбома. Передо мной была типичная парадная южная фотография с затейливой надписью по нижнему краю «Туапсе — 1961 год».

На фотографии были изображены две веселые, счастливые супружеские пары. Нина Ивановна и Вера Сергеевна стояли на берегу моря загорелые, в открытых купальниках, каждая, надо полагать, со своим мужем — рослые, интересные мужчины… Тот, который обнимал за талию Нину Ивановну, показался мне смутно знакомым — вытянутое веснушчатое лицо, крупный хрящеватый нос… Где я могла его видеть? Да нигде не могла, Володя ведь говорил, что его тесть умер много лет назад… Я отбросила эту мысль и перевернула следующую страницу альбома. В эту секунду раздался звонок в дверь.

Мы с Володей подскочили и уставились друг на друга. Вот оно! Но почему он звонит в дверь? Мы ожидали тихого скрипа отмычки, собирались тут же гасить свет и красться к двери, чтобы застать злоумышленника врасплох, а он звонит в дверь, как нормальный человек… Нет, это не тот!

Володя подошел к двери, глянул в глазок и прошептал:

— Женщина какая-то.

Снова раздался звонок — резкий, требовательный. Володя пожал плечами и открыл дверь. На пороге стояла вульгарная, жутко накрашенная, здорово раскормленная баба на вид лет сорока, а может, и меньше — трудно было определить.

— Вы кто такие? — спросила она вместо «здравствуйте» таким тоном, который хотелось назвать «протокольным».

Володя несколько опешил и смотрел на гостью, изумленно открывая и закрывая рот, как рыба на песке.

— Это вы кто такая будете? — опомнилась я. — Что вам тут надо?

— Я-то — известно кто, я Веры Сергеевны покойной единственная племянница. — При этих словах жуткая бабенция вытащила из рукава клетчатый платочек размером с хорошую оренбургскую шаль и демонстративно промокнула совершенно сухие глаза. — И, между прочим, законная ее наследница, а вот вы должны мне объяснить немедленно, кто такие и что делаете в тетиной квартире!

— Во дает! — прямо восхитилась я. — Вошла, ни «здрассте», ни «привет», а сразу из квартиры гонит в шею! Вот это размах!

— Позвольте, позвольте! — Володя тоже приободрился и поддержал меня скандальным голосом, видимо, заразившись от гостьи склочными интонациями. — Какая еще племянница? У Веры Сергеевны никаких братьев-сестер не было!

— А двоюродная сестра Варвара? — победоносно выкрикнула гостья, уперев руки в бока и встав к Володе в пол-оборота, как кошка, занявшая боевую позицию перед тем, как с воплем вцепиться в глаза случайно подвернувшейся собаке.

Какая еще Варвара? — В голосе у Володи поубавилось уверенности и напора, и он слегка отступил в глубь квартиры, как отступает собака, оценив по достоинству кошачьи когти и делая вид, что просто хотела спросить у кошки дорогу к гастроному.

— Какая Варвара? Из Череповца! — В голосе племянницы звучало уже полное торжество: враг посрамлен, Череповец — это уже неоспоримое доказательство ее священных прав, гром победы раздавайся!

— Из Череповца? — неуверенно переспросил Володя. — Вроде был когда-то разговор про Варю из Череповца… как же ее фамилия… что-то спортивное…

— Протопопова! — торжествующе забила племянница последний гвоздь.

— Точно, Протопопова. Нина Ивановна ей звонить собиралась.

— Так вот, это моя мама! Покойная, — добавила племянница, снова вытаскивая из рукава на свет Божий свою клетчатую скатерть.

Промокнув глаза и трубно высморкавшись, она снова перешла в психическую атаку:

— А вы кто такие? И что вы делаете в тетиной квартире?

— Я — подруги ее, Нины Ивановны, зять… — начал объяснять Володя совершенно пораженческим голосом. — Мы тут фотографии и письма разбираем…

Племянница строевым шагом промаршировала на кухню, мгновенно распознала признаки незаконного чаепития и грозно произнесла:

— Фотографии разбираете? С тетиным печеньем?

Мне уже давно хотелось поговорить с ней на понятном ей языке, высказать все, что я думаю о тех, кто вспоминает о родственниках только после смерти, но я заметила, с каким ужасом Володя смотрит на жутко накрашенный рот череповецкой гостьи, будто, как в сказке братьев Гримм, у нее изо рта вместо бранных слов вылетали жабы и змеи. Хотя я лично ничего против жаб не имею, считаю их очень симпатичными созданиями, кстати, полезными в огороде. Но Володя был в ужасе, очевидно, он из тех мужчин, кто совершенно теряется от грубости — встречаются еще в нашем городе такие личности, место им в Кунсткамере. Поэтому я только сказала, что печенье мое, пусть племянница не беспокоится.

Тетка, как будто только теперь меня заметив, перевела на меня пытливый взор, оглядела с ног до головы и процедила:

— А это еще кто? Интересненько, у человека, стало быть, жена на заработки уехала, а эта тут как тут? Подбираем, значит, где что плохо лежит?

Откуда эта стерва знает про жену за границей и что я Володе непонятно кто? Пока я прикидывала, с чего начать — вцепиться ей в волосы или сначала расцарапать лицо, потому что терпение мое лопнуло, Володя вспомнил, что он все же мужчина и закричал тетке:

— А ну пошла вон отсюда! Чтобы ноги твоей тут не было! Не знаю никакой племянницы!

— Нет уж, голубочки мои сизокрылые, — в голосе племянницы яд и елей были смешаны в равных долях, — это вы выметайтесь немедленно из тетиной квартиры! И чтобы к ручонкам вашим ничего здесь не прилипло!

Володя два-три раза глубоко вдохнул и выдохнул, взял себя в руки, махнул рукой и ушел в комнату.

— Ладно, мы уйдем, но заберем фотографии и вообще все бумаги, письма. Если вас такой вариант не устраивает, обратимся в милицию, у тещи есть бумага, что она душеприказчица.

Племянница как все нормальные люди, с милицией решила не связываться, хотя все, что сказал Володя, было чистым блефом.

— Ладно, берите бумажки, но чтобы ни одной чашки не прихватили!

— Нужны нам твои чашки! — не выдержала я.

— А ты вообще молчи! — прикрикнула тетка. — Ты тут никто и звать тебя никак!

Этого уж я не могла ей спустить, поэтому, дождавшись, когда Володя соберет большую коробку с письмами и фотографиями, вдруг как бы спохватилась:

— А откуда вы узнали адрес квартиры и что кто-то здесь есть?

Я-то не сомневалась, что племянница побывала у Володиной тещи, кто бы ей иначе наболтал про меня и про жену на заработках? Ох, эти старушки, не умеют они промолчать вовремя!

— Володя, звони теще — была у нее эта или нет, — я кивнула на череповецкую тетку, — а то теперь такие жулики, придумают и тетю, и дядю из Череповца…

Поскольку он медлил, я сама схватила трубку:

— Нина Ивановна, была у вас женщина, выдающая себя за племянницу Веры Сергеевны? — Я заметила, как при этих словах тетка возмущенно покраснела.

— Да-да, — неуверенно ответила Нина Ивановна, очевидно, она до сих пор не могла прийти в себя после визита череповецкой гостьи. — Ты понимаешь, Наталья, я же ей сама и сообщила на свою голову, потом наслушалась тут… Она у вас?

Да, ворвалась тут какая-то, скандалит, — откликнулась я, — чтобы путаницы не было, я вам ее опишу, а то, может, это мошенница. Значит, так. Сама толстая, страшная, как атомная война, глазки маленькие, волосы… волосы какие-то пегие, верно, крашеные. — Краем глаза я глянула на тетку и увидела, что щеки у нее надулись и стали совершенно багровые. — Одета жутко, сморкается все время, может, заразная? — вдохновенно продолжала я, заметив, что Володя за спиной тетки давится от смеха. — Что говорите — она самая? Что — все отдать? Не связываться, потому что они там в Череповце все больные, на учете стоят, — я повернулась к Володе, — ты все слышал? Собираемся быстро и уходим, теща твоя сказала, что Вера Сергеевна ей рассказывала — у них очень тяжелая наследственность, у череповецкой ветви.

Тетка онемела от такой наглости, стала совершенно синяя.

— Как бы чего не вышло с ней! — опасливо пробормотал Володя.

— Ничего, закалка череповецкая, выдержит! Когда Володя уже был на лестнице, я повернулась к племяннице:

— Что, хотела жилплощадь в Питере получить? А квартирка-то не приватизированная, все государству отойдет. Раньше надо было о родственниках думать, а не после смерти. Убиралась бы ты в свой Череповец поскорее, ничего хорошего тебе здесь не светит…

Когда мы вышли на лестницу, мне показалось, что в полутьме выше этажом мелькнула какая-то неясная тень, послышался подозрительный шорох, но мне уже так надоело тут, в этой квартире, что я потянула Володю к выходу, ничего ему не сказав.

Уже на полпути к Володиной мастерской, куда мы решили отвезти коробку с архивом Веры Сергеевны, я вдруг опомнилась:

— Володя, а что это мы так просто ее впустили в квартиру. Мало ли что она какая-то семиюродная племянница — она ведь все равно должна свои права доказывать и полгода ждать?

— Да какая разница, — устало сказал Володя, — все равно из ловушки ничего не вышло. Даже если бы мы там остались, там такой гвалт стоял — все соседи слышали, ни один нормальный человек не сунется.

— Да, действительно, — согласилась я, — столько трудов, ты так хорошо пьяного изображал на выставке, все поверили. И теперь убийца останется на свободе.

Мы затащили коробку на последний, Володин, этаж в мастерскую, и тут только я спохватилась, что дала себе слово никогда больше сюда не приходить. Сейчас посижу немного, а потом пойду, пора и в семью возвращаться, дел много.

***

В квартире покойной Веры Сергеевны раздался звонок. Череповецкая племянница подошла к двери. Глазка в двери не было, и она в растерянности замерла, не зная, что предпринять.

— Милиция! — раздался за дверью требовательный мужской голос.

— Не пущу! — ответила племянница.

— Немедленно откройте! На каком основании вы находитесь в квартире, где было совершено преступление?

— Я наследница! — откликнулась женщина без прежней уверенности в голосе.

— В права наследования еще никто не вступал! Откройте и предъявите документы!

Племянница перетрусила: она догадывалась, что права ее очень сомнительны, и смело держалась только против очевидных узурпаторов, а милиция — это серьезно… Она открыла дверь.

— Ваши документы! — строго произнес вошедший в квартиру мужчина.

Женщина машинально отметила, что он был, пожалуй, слишком хорошо одет и слишком ухожен для милиционера, но, может, у них тут, в Питере, милиционеры живут богато? Интересное молодое несколько вытянутое лицо, в веснушках, крупный хрящеватый нос… Женщина полезла в сумочку за паспортом, и в это мгновение остро отточенное лезвие вонзилось в ее горло, с хрустом перерезав гортань. Поток светлой горячей крови хлынул на одежду, на пол… Тело тяжело осело, убийца отстранился, стараясь не испачкаться кровью. Он аккуратно обошел труп, прошел в комнату, начал торопливо выдвигать ящики стола и серванта… Того, что он искал, нигде не было. Он прошел на кухню, стараясь не смотреть на окровавленное тело в коридоре. На кухне этого тоже не было. Он открыл дверь стенного шкафа, вывалил вещи на пол, но там были только старая одежда, какой-то накопившийся за десятилетия хлам, кипы старых газет и журналов. Приставив табуретку, он даже залез на антресоли. Нет, этого нигде не было. Тогда он понял: те двое, которые вышли из квартиры, несли большую картонную коробку. Значит, это должно быть там.

К счастью, он знал, где находится мастерская художника, — а судя по тому, что они сели в «восьмой» троллейбус, они поехали именно туда.

Он спустился с табуретки, тщательно вымыл руки, вымыл нож — это уже стало для него привычным ритуалом, — обошел с тряпкой всю квартиру, протирая все предметы, до которых он дотрагивался. Выходя, он брезгливо перешагнул женский труп в коридоре. Сегодня он не чувствовал никаких мук совести — только раздражение и злость оттого, что никак не удавалось закончить свое дело.

На лестнице он никого не встретил, впрочем, там было так темно, что его вряд ли кто-нибудь мог запомнить.

***

Вообще-то по натуре я человек не скандальный, но череповецкая тетка могла довести до ручки кого угодно, хоть ангела. А когда ругаешься, тратишь много нервной энергии. А когда я трачу много нервной энергии, то хочу есть. Так и сейчас — настроение у меня было плохое, к тому же напал еще и зверский голод. Внутренности буквально подвело, и в желудке урчало. Я отошла подальше от Володи, чтобы он не слышал, и раздумывала, как бы потактичнее сообщить ему, что я ухожу, а сама машинально перебирала фотографии. Под руку мне попалась одна цветная, очевидно, сделанная не так давно.

Вся компания сидела за столом. Да это же квартира Нины Ивановны! Очевидно, у нее день рождения или еще какой праздник. Вот они все тут: Вера Сергеевна с Ромуальдом на коленях, Володя, его теща, а вот… конечно, это она, его бывшая жена! Я всмотрелась внимательно. Ничего, очень даже ничего… Как говорится, и рад бы охаять, да не за что. Еще один взгляд на фотографию настроения моего не улучшил. Я решительно встала и направилась в коридор.

— Куда ты? — встрепенулся Володя.

— Домой, куда же еще? Надеюсь, ты не думаешь, что я буду здесь ночевать? — Я осеклась на полуслове — ведь я вовсе не то имела в виду, а получилось двусмысленно.

— Я и не думал, — растерянно ответил он, — я хотел попробовать тебя написать…

— Не сегодня, дорогой, я устала и хочу есть. — Я постаралась, чтобы голос мой звучал помягче.

— Так давай ужинать! — обрадовался он. — А потом отберем кое-что для тещи, — он кивнул на коробку, — я ей сразу отвезу и тебя провожу.

Он побежал на кухню, захлопал дверьми шкафов и холодильника, а потом появился на пороге с виноватым видом, из чего я сделала вывод, что в доме есть нечего. Вот что значит одинокий мужчина! В доме ни крошки съестного. Конечно, меня он сегодня в гости не ждал, но для себя-то он что, вообще еды не покупает? Святым духом питается?

Порывшись в закромах и ничего не найдя, Володя сказал, что быстро сбегает в магазин. Я стала было его отговаривать, но он мигом оделся и был таков.

От скуки я продолжала рыться в старых фотографиях. В мастерской было удивительно тихо, и вдруг в тишине раздался негромкий скребущий звук.

Я огляделась: крыса, что ли? Но звук доносился от входной двери.

Кто-то возился с замком.

Я вскочила и замерла. Может, Володя уже вернулся? Но не мог же он прийти так быстро, разве что деньги забыл. И потом, он бы открыл дверь быстро и уверенно, по-хозяйски, а сейчас кто-то возился с дверью осторожно, явно стараясь не производить лишнего шума, и делал это так долго, что мне стало ясно: либо он подбирает ключи, либо пользуется отмычкой.

Вот тут мне стало по-настоящему страшно, потому что я поняла, кто стоит по ту сторону Володиной двери. Это наверняка тот самый человек, который зверски убил Аделаиду, Глеба, Веру Сергеевну… от страха я догадалась, что ему нужно в мастерской — та самая коробка с фотографиями и письмами. Он следил за нами от квартиры покойной, я вспомнила тень в подъезде и поняла, что она мне не померещилась. Там, на лестнице, он увидел коробку, понял, что в ней, и поехал за нами. Здесь кстати Володя вышел, и теперь для убийцы очень удобный момент забрать коробку, а меня, понятно, он тоже убьет.

Я представила, как Володя вернется из магазина и найдет на полу мой хладный труп с перерезанным горлом, и страшно на него разозлилась — нашел время бегать по магазинам! Мужчина, называется. Не может слабую женщину защитить! С логикой у меня было слабовато, но это объяснялось тем, что я ужасно боялась.

Мысли неслись в голове со скоростью света, потому что там, в мозгу, прочно засел страх. Я крадучись подобралась к двери и замерла, прислушиваясь. По другую сторону я слышала чье-то дыхание, звяканье отмычек и царапанье. Он был совсем рядом со мной. Нас разделяла только хлипкая Володина дверь. То есть дверь-то была дубовая, но вот замок…

Опять я разозлилась на Володю — не мог поставить железную дверь и нормальные замки, как все люди! И ведь не от нищеты, а от безалаберности, угораздило же меня с ним связаться!

Еле дыша от страха, я подкралась к выключателю и погасила свет в мастерской. Не знаю, зачем я это сделала, наверное, совсем потеряла голову от страха. Что делать? Кричать? Дом старый, люди в нем живут мне незнакомые, кто пойдет на крик?

Самое интересное, что, если бы такое случилось у меня дома, я была бы совершенно спокойна, потому что сосед сверху, инвалид умственного труда Григорий Полиенович, всегда дома, а слышимость в нашем доме, как я уже говорила, отменная. Поэтому я бы просто зашла в ванную, окликнула соседа негромким голосом и попросила вызвать милицию, в крайнем случае, объяснила бы все подробно. В нашем отделении милиции Полиеныча знают все. Он достал их бесконечными жалобами. Так что через пять минут наряд милиции находился бы у дверей моей квартиры. Но здесь совершенно не такие порядки, поэтому я должна рассчитывать только на собственные силы.

Глаза мои привыкли к темноте, и я поискала какое-нибудь оружие — что-нибудь потяжелее, чтобы огреть незваного гостя. На глаза попалась сковородка. Старая медная сковородка с прозеленью лежала на столике почему-то в комнате. Что вы хотите от одинокого мужчины? Но все же пользоваться медной посудой в наше время — это, доложу я вам… Я схватила сковородку, запуталась в скатерти, уронила какую-то чашку. И только тогда до меня дошло, что я разрушила натюрморт. Наплевать, если я не спасу себя сама, то Володя, вернувшись, найдет такой натюрморт! Хотя, кажется, это называется по-другому.

Я вооружилась сковородкой, схватила под мышку коробку с фотографиями — раз тот мерзавец хочет их получить, я все сделаю для того, чтобы они ему не достались.

Со сковородкой наперевес я заняла позицию сбоку от двери, чтобы напасть на убийцу первой, как только он появится на пороге.

Ждать пришлось недолго: замок лязгнул, дверь с тихим скрипом отворилась, и в дверном проеме показалась мужская фигура. В первый момент он меня не заметил, потому что попал из света в темную квартиру. Ни секунды не мешкая, я огрела его сковородкой. Он охнул, выругался и, закрыв голову руками, шагнул в сторону. Я расстроилась, что удар получился скользящий, но некогда было раздумывать, и я проскользнула мимо него на лестничную площадку. Пробежав по инерции несколько шагов, я поняла, что бегу не вниз, а наверх, на чердак, — от страха я совершенно потеряла ориентацию. Чтобы спуститься вниз, надо было вернуться назад и пробежать мимо дверей мастерской, но путь этот был для меня уже отрезан: высокий мужчина с перекошенным от ярости лицом, выскочил из мастерской и шел ко мне, прижимая руку к тому месту на голове, по которому я звезданула его сковородой.

Он пошатнулся, схватился рукой за перила, и я успела его разглядеть. Это длинное веснушчатое лицо, крупный хрящеватый нос я видела только что на фотографии в альбоме покойной Веры Сергеевны. Но там же стояла дата — 1961 год! А мужчина на площадке был довольно молодой. Как это понимать? И где я еще недавно видела это лицо? А, на выставке, когда мы с Володей забрасывали наживку. Вот рыбка и клюнула!

Мелькнула мысль о том, какая я умная, как все правильно рассчитала, но расслабляться было некогда, этот тип способен на все. Дорога вниз мне была отрезана, оставался чердак.

На лестнице послышались неторопливые шаркающие шаги. Перегнувшись через перила, я выглянула в пролет. По лестнице поднималась скромно одетая немолодая женщина.

— Вызовите милицию! — крикнула я ей. — Здесь убийца!

Времени на объяснения у меня не было, надо было уносить ноги. Взбежав наверх, я увидела перед собой запертую дверь чердака, снизу, тяжело дыша, поднимался убийца. Я тоже утомилась бегать по лестнице с коробкой под мышкой. Надо было что-то решать. И тут я вспомнила детство золотое, ведь я жила в этом доме и знала секрет чердачной двери. Это вышло случайно. Моей подружке Таньке Морозовой отец купил велосипед. Обалдев от такой роскоши, мы катались бесконечно, через неделю врезались в чей-то гараж, погнули раму и сломали переднее колесо. Рыдая, мы понесли велосипед к соседу дяде Леше Ситникову, в трезвом состоянии он имел золотые руки и все всем чинил. Было безумно жалко велосипед, и Танька боялась родителей. Дядя Леша немного подумал и сказал, что сделает. Только нужна какая-то железка, можно поискать на чердаке. Но ключ от чердака был только у дворничихи. Тогда-то дядя Леша и показал нам, как можно попасть на чердак без ключа. В тот раз у нас ничего не вышло, потому что нас засекла управдомша, фамилия ее была Тарасюк. Ее все так и называли, имени никто не знал — Тарасюк пошла, Тарасюк сказала. Тарасюк увидела, как дядя Леша пошел на чердак, и страшно на него заорала, мы не поняли, что она кричала, но дядя Леша испугался и ушел. Велосипед он потом починил, до сих пор не верю, что он хотел сделать с нами что-то плохое.

Я ощупала стену слева от чердачной двери. Так и есть: один кирпич вытаскивается легко. Господи, прошло тридцать лет, люди менялись, умирали, переезжали, а тут все осталось так, как раньше! Я вынула кирпич из стены и, засунув руку в образовавшийся проем, отодвинула изнутри засов. Убийца был уже в нескольких шагах от меня, вставлять кирпич на место было некогда, я проскользнула на чердак, захлопнула за собой дверь и задвинула засов. С того времени, как мы прятались здесь и играли в казаков-разбойников, прошло тридцать лет. Изменилась жизнь, изменилась страна, в которой я живу. Сама я из худенькой девочки с двумя косичками и вечно разбитыми коленками превратилась в бабушку — правда, достаточно моложавую, — но здесь, на чердаке старого дома, все осталось как раньше, разве что слой пыли на балках и на трухлявых досках пола стал еще толще.

При моем появлении в слуховое окно, оглушительно хлопая крыльями, вылетела стая перепуганных голубей.

Я огляделась.

Наш чердак был небольшой, попасть на него можно было только через ту одну-единственную дверь, которую я только что закрыла за собой. Дверь была недостаточно надежна, чтобы защитить меня от убийцы — в лучшем случае, она задержит его минуты на две. Что же делать дальше?

В детстве мальчишки постарше вылезали через слуховое окошко, осторожно пробирались по краю крыши и попадали через другое окно на чердак соседнего дома. Мы с Танькой так никогда не делали — были еще малы и боялись. Смогу ли я сейчас, в таком возрасте, проделать такой трюк? Но другого выхода не было. На миг в голове мелькнула мысль, что делаю я, взрослая разумная женщина, не только мать, но и бабушка, на захламленном чердаке старого дома, — вымазавшись в пыли и разодрав последние колготки, собираюсь еще лезть на крышу? Я помотала головой, отгоняя не вовремя пришедшую в голову разумную мысль — убийца рядом. Я подошла к слуховому окну, поставила на подоконник чертову коробку и осторожно выглянула наружу. Голова немного кружилась от высоты, нет, похоже, что такое развлечение мне сейчас не по зубам. Страшно даже подумать, что я смогу пройти по узкому краю обледенелой крыши на такой головокружительной высоте.

Но в это время заскрипел ржавый засов — убийца открыл его так же, как и я, — ведь я не успела поставить кирпич на место. Через несколько секунд он будет здесь. Я отбросила все страхи и сомнения и выбралась на крышу. Пропади оно все пропадом, но стоять и покорно ждать, пока он подойдет и выбросит меня сам с шестого этажа, я не собираюсь. Стараясь не смотреть вниз, чтобы не потерять сознание, я решила, что идти, грациозно балансируя руками, как ходили мальчишки из нашего дома, пока мы с Танькой, замирая от страха и восхищения, смотрели на них из слухового окна, я просто не в состоянии. Поэтому я поползла по краю крыши на четвереньках, не оглядываясь по сторонам и толкая перед собой чертову коробку — на кой бес она мне сдалась? Двигалась я страшно медленно, примерно один метр за один год, хотя вряд ли убийца дал бы мне такую фору. Я ползла по крыше, стараясь не думать, какое зрелище представляю со стороны — женщина на четвереньках на обледенелой крыше, еще кто-нибудь пожарных вызовет. Хотя это как раз было бы неплохо.

Когда до другого слухового окна оставалось меньше метра, я услышала те звуки, которых боялась больше всего — за спиной заскрипел подоконник. Меня спасло то, что я хорошо знала чердак, сразу же побежала к окну, а он пока искал меня там, в пыли, пока сообразил, куда я делась. Теперь он знает, где я нахожусь, остается надеяться, что у него нет пистолета. Я вспомнила, что убийца орудовал во всех случаях только ножом, но радоваться было рано. А вдруг он умеет его, то есть нож, метать? И хотя я ползла от него на четвереньках, то есть была повернута к нему самой, можно сказать, неопасной частью тела, но все равно жалко. Я поползла быстрее, с ужасом ожидая, как летящий нож вонзится, сами понимаете, куда. Но все обошлось, я добралась до своей цели, поставила коробку на подоконник и ухватилась за него руками. Напоследок я оглянулась на своего преследователя и увидела, как он, взмахнув руками, сорвался с подоконника слухового окна и с жутким криком полетел вниз — на дно двора-колодца…

«Слабак, — подумала я, — еще и метра не прополз, а уже свалился».

Крик оборвался на совершенно невыносимой ноте, и со дна колодца донесся отвратительный, страшный удар, как будто перезрелый плод упал с дерева и вдребезги разбился о каменистую почву.

У меня больше не было сил. Страх и напряжение последних минут — неужели весь этот ужас длился всего лишь минуты, а не долгие часы? — страх и напряжение последних минут выжали меня до конца. Я с трудом сползла с подоконника внутрь соседского чердака, села на корточки на грязном, пыльном полу, обхватила колени руками и вжалась в них лицом. Там меня и нашел через некоторое время Володя. Вернувшись из магазина, он, не найдя меня дома и обнаружив открытую дверь и развороченный натюрморт, по какому-то наитию побежал наверх, увидел там по следам на крыше, что я переползла на другой чердак, побежал за мной вниз, потом опять наверх в другой парадной и к тому времени, как нашел меня, совершенно запыхался. Он посидел немного рядом, начал было утешать, но я уже немного пришла в себя, к тому же со двора донеслись крики и вой милицейской сирены. Мы тихонько спустились с чердака, потом поднялись по лестнице и закрыли за собой дверь Володиной мастерской.

Я была грязная, как чума. Похоже, я собрала на себя всю пыль, скопившуюся на чердаке за сто лет — именно столько лет было Володиному дому. Оказалось, что у него в квартире есть газовая колонка и душ, а когда мы жили — то не было, ходили в баню по пятницам. Я вымылась, Володя принес мне какие-то женские тряпки — естественно, его жены, но мне было наплевать, я переоделась и улеглась на диван с чашкой чая. Идти домой было выше моих сил, к тому не хотелось мелькать на лестнице. А то жильцы или милиция увидят, начнут спрашивать — кто я такая Володе да почему тут ошиваюсь. Мы совершенно правильно рассудили, что сейчас, на ночь глядя, никакая милиция по квартирам не пойдет, просто увезут то, что осталось от убийцы, и все. А завтра придется нам самим идти к Громовой и сдаваться, иначе мало не будет. Я сказала, что с дивана этого не сойду до завтрашнего утра, а он пусть спит в соседней комнате. Володя ответил, что лучше он ляжет на кухне на раскладушке, я удивилась — что же это у него в квартире за комната Синей Бороды, но мысли расплывались от усталости. Когда я уже засыпала, он вдруг бесцеремонно меня растолкал:

— Послушай, так ты его видела, кто же это был?

— Как, разве я тебе не сказала? — удивилась я. — И кстати, ты там внизу, когда проходил, сам не видал?

— Там было не на что смотреть, — дрогнувшим голосом сказал он, — шестой этаж все-таки… Но не томи ты, говори, кто это был, который из трех?

— Этот, как его, Джордж Верри, американец!

— Господи, он-то тут при чем? — изумился Володя, но я этого уже не слышала.

***

Когда убийца отодвинул ржавый засов и вышел на чердак, он не сразу понял, куда подевалась женщина, за которой он гнался. Он быстро обошел чердак — тот был не слишком велик и спрятаться там было негде. Тогда он заметил следы на пыльном подоконнике и понял, куда она делась. Выглянув в окно, он увидел, как женщина ползет по краю крыши, толкая перед собой ту самую коробку. Выбора у него не было, он тоже взобрался на подоконник. Голова и так болела после удара сковородкой, а при виде разверзшегося перед ним бездонного двора-колодца головокружение стало просто невыносимым. Он замер, потом сделал несколько глубоких вдохов, чтобы вернуть себе власть над собственным организмом.

И тут он услышал за спиной шаги. Стоя на узком подоконнике, он боялся делать резкие движения, поэтому не повернулся всем телом, а только оглянулся через плечо. К нему приближалась немолодая, скромно одетая женщина. Что она здесь делает? Что ей нужно на чердаке?

— Эй, тетка! — крикнул он. — Чего ты здесь потеряла, куда ты?

Но она не ответила и приближалась неторопливой шаркающей походкой, гадко улыбаясь.

Убийце стало страшно.

Он полез в карман за складным ножом, но голова закружилась еще сильнее, и ему пришлось схватиться за оконную раму, чтобы не упасть.

Женщина шла к нему, безучастная и неотвратимая, как смерть. Убийцу охватила непонятная тошнотворная слабость. Ему все стало как-то безразлично — даже собственная жизнь. Он не мог пошевельнуть ни рукой, ни ногой. Женщина подошла к нему вплотную и подняла железный прут.

Убийца смотрел на нее в ужасе. Кто она такая — судьба? А может, это сама смерть пришла за ним? Может, так она и выглядит — не жалкий скелет в истлевшем саване, а невзрачная, скромно одетая немолодая женщина?

— За что? — слабым голосом прошептал убийца, хотя и так знал, за что.

— За Митеньку, — ответила женщина все так же гадко улыбаясь, — но вообще-то это бизнес. Тебя заказали.

И с этими словами она неожиданно резким, сильным ударом железного прута обожгла его ноги. Убийца вскрикнул, ноги его безвольно обмякли, он попытался удержаться руками за раму окна, но женщина снова ударила его прутом — на этот раз по рукам.

Пальцы разжались, и убийца со страшным, безнадежным криком полетел в бездонный колодец двора.

Его крик оборвался на жуткой, душераздирающей ноте, и со дна колодца донесся отвратительный удар.

Немолодая, скромно одетая женщина бросила железный прут в угол, в кучу такой же ржавой арматуры — где еще можно спрятать желтый лист, как не в осеннем лесу, среди тысяч и тысяч таких же желтых листьев?

Она быстро ушла с чердака, спустилась по лестнице и покинула дом. Никто не заметил ее, а если кто-то и заметил, то не обратил внимания.

***

Что с нами сделала на следующий день следователь Громова — это отдельный роман в трех частях с прологом и эпилогом. Минут сорок она воспитывала почему-то только Володю, а я с нетерпением ждала, когда же она обратится непосредственно ко мне, чтобы дать ей достойный отпор. Но со мной она разговаривала достаточно вежливо, то ли израсходовала весь запал на Володю, то ли разглядела во мне достойного противника, во всяком случае, она только задавала вопросы по делу — как все было. Та немолодая тетка, что попалась мне на лестнице, разумеется, в милицию не позвонила, так что милиция прибыла уже, так сказать, под занавес — вызвали жильцы, когда увидели, что человек выпал из окна. Я официально засвидетельствовала, что преследовавший меня человек, который выпал потом их окна, является американским гражданином Джорджем Верри, во всяком случае, так он представился Володе на вернисаже покойной Аделаиды. Отдали мы Громовой и коробку с фотографиями Веры Сергеевны. Пусть она сама разбирается, а нам это дело уже порядком надоело. И так уж убийцу мы ей прямо на блюдечке поднесли, и не наша вина, что он в несколько попорченном виде. Затем Володя попросил разрешения откланяться, на что Громова хмуро извинилась за то, что поначалу подозревала его. Володя ее простил, и мы ушли. По дороге он все удивлялся, почему же я раньше не сказала ему, что в детстве жила в этом доме, хотя, если честно, сказал он, то что-то такое подозревал. Теперь уж настал мой черед удивляться. Но надо было идти на работу, а дома меня опять ждали три голодных троглодита. Наше общее дело закончилось, я помогла Володе отвязаться от Громовой, и теперь нам с ним как-то стало вместе нечего делать. Но Володя все медлил и медлил отпускать меня.

— Послушай, — робко обратился он ко мне, — послезавтра суббота, приходи ко мне, а?

«Как — опять?! — мысленно возопила я. — И снова в субботу!» — а вслух чуть не спросила, зачем.

— Я хочу тебе что-то показать… — неуверенно бормотал он. — Только не знаю, как ты к этому отнесешься.

Все ясно, написал очередной натюрморт и жаждет получит свою порцию похвал, похоже, у нас уже становится традицией именно такое времяпрепровождение по субботам!

— Извини, дорогой, — вежливо улыбнулась я, — не знаю, смогу ли я…

— И прекрати делать такое лицо! — заорал он. — Не хочешь, так и скажи, а то: «не знаю, милый», «извини, дорогой», — передразнил он.

От неожиданности я чуть не поперхнулась. С чего это он так разозлился? Придется идти и хвалить его сковородки на серой скатерти.

Мои дети, предоставленные сами себе, немного оголодали, но все оказалось не так плохо, как я ожидала, — внука они не утопили в ванночке и потоп в квартире не устроили. Валерик даже подзаработал где-то деньжат и теперь полностью ощущал себя отцом семейства.

В субботу, несмотря на яростные протесты Лизаветы, я оделась поскромнее и улизнула из дому, сказав, что иду по делу и буду отсутствовать недолго. Я рассудила, что за всеми событиями вряд ли Володя мог успеть написать много картин — одну-две, не больше. С таким количеством я быстро расправлюсь и часов в девять буду дома.

Однако когда я пришла к нему, то не увидела никакого вернисажа. Все было как обычно, только на столе в комнате стояла бутылка шампанского. Я решила, что выпью чуть-чуть, один глоточек, а то опять перестану собой владеть. Мы выпили за успешное окончание дела, то есть за то, что убийства прекратились, так-то радоваться было нечему — жалко Веру Сергеевну, да и Аделаида с Глебом не заслужили такой участи. Я пожалела даже жуткую череповецкую племянницу, хотя та уж точно пострадала исключительно по собственной жадности — сидела бы в своем Череповце, так и была бы жива-здорова.

— Хватит! — оборвал меня Володя довольно решительно. — Теперь поговорим о нас.

Я выжидающе уставилась на него, чувствуя некоторую неловкость.

— Ты не думай, что я чурбан, — начал он, откашлявшись, — и ничего не заметил, когда ты была здесь в первый раз.

Очень интересно! Я почувствовала, как краска бросилась мне в лицо. Значит, он понял, что тогда я хотела у него остаться. Час от часу не легче!

— Ты знаешь, я был женат, — продолжал он.

Сейчас начнет рассказывать, как он любит свою жену и не в силах ее забыть. Мне стало скучно, и я подумала, зачем я только сюда приперлась!

— Ее нет здесь уже два года, там у нее… друг, скажем так. Я тоже человек нормальный, бывали у меня тут. — Он махнул рукой и отвернулся.

Я все еще не могла понять, зачем он мне все это рассказывает.

— Теще только я не говорю, чтобы она не расстраивалась, вот она и считает меня святым, — усмехнулся он. — И вот, когда я тебя встретил, мне показалось… Нет, не показалось, — твердо поправился он, — меня заворожили совпадения. Разве может быть, чтобы люди так мало были знакомы, а уже имели бы так много общего?

Я чуть не подпрыгнула на диване, ведь в свое время я думала то же самое!

— Но почему же ты тогда… — не выдержала я.

— «Почему», «почему»! — закричал он. — Ну как ты не понимаешь? Я не хотел, чтобы мы тут, чтобы как со всеми! — Он подошел, опустился на колени и заглянул мне в глаза: — Я хотел чего-то большего, чтобы это было не случайно, чтобы как в сказке все было!

Ну и ну, вот это тип! Последний, так сказать, романтик.

— Чучело! — засмеялась я. — А если бы я обиделась и вообще послала тебя подальше? Шарахаться он еще от меня будет!

— Не может быть, чтобы ты обиделась, — серьезно ответил он, — все будет хорошо.

Я запустила пальцы в его шевелюру и оттрепала этого ненормального идеалиста от всей души.

— А теперь пойдем, — позвал он и повел меня в комнату Синей Бороды, как я ее называла, — вторая комната в его мастерской, где раньше я не бывала, дверь в которую всегда была плотно закрыта.

Теперь Володя распахнул передо мной дверь. И я остановилась на пороге потрясенная. Комната была довольно просторная, с высокими потолками — старый фонд! Пахло свежестью и чистотой. Стены были выкрашены светло-серой краской, ее запах чуть пробивался — видно, не выветрился до конца. Мебели в комнате было мало, только у стены стояла широкая низкая тахта, покрытая лиловым покрывалом, и в углу — консоль, где в вазе молочно-белого стекла стояли три свежие лилии, разумеется, белые. Занавески на узком высоком окне были плотного белого шелка с кистями, а над тахтой висела картина продолговатой формы, где на темно-синем фоне была изображена лиловая сирень — просто ветки, усыпанные цветами. Несмотря на синий фон, картина вовсе не казалась мрачной.

— Ковер я не нашел, — нарушил молчание Володя. — Ты сказала, что тебе некуда повесить картину? Вот, это такой подарок тебе от меня. Входи…

— И что прикажешь мне делать с этим произведением искусства? — растерялась я.

— Я хочу, чтобы ты тут жила или хотя бы приходила часто, как только сможешь.

— Но я не могу тут жить, я буду чувствовать себя частью картины, так и кажется, что вокруг тахты рама! — пожаловалась я.

— А вот мы сейчас проверим! — Он поднял меня на руки и потащил на тахту.

***

Володя позвонил мне и каким-то загадочным голосом попросил зайти к его теще. На мои расспросы он только сказал:

— Приходи — увидишь.

Когда я пришла к Нине Ивановне, я увидела сразу две необычные вещи: во-первых, Володя был в костюме и в галстуке — я думала, что такого у него в хозяйстве не водится, а во-вторых — стол, накрытый не на кухне, как обычно, а в комнате. Белая скатерть, парадные чашки и всякое такое. Я даже немного встревожилась — может, он будет сейчас делать мне предложение? Но тогда почему у тещи?

Все оказалось гораздо интереснее. Оказывается, они ждали в гости американского адвоката. Я даже не успела расспросить, что за адвокат, только рот разинула от удивления, а он уже звонил в дверь.

Вошел самый обыкновенный старичок — приличный, правда, очень. На наших не похож — ухоженный, хорошо одетый. Заговорил он по-русски хорошо, но с акцентом. Представился вежливо, но я от удивления фамилию его сразу же забыла. Нина Ивановна же не стеснялась нисколько, сразу усадила старичка пить чай. Тот не отказался от чая, но варенье есть не стал. Я нахально поинтересовалась, где он так хорошо научился говорить по-русски. Старичок не обиделся, а по-свойски ответил, что родился он в Одессе вскоре после революции, а потом в двадцать шестом году уехал с родителями в Штаты. Как уж это им удалось — я не стала расспрашивать.

А старичок перешел к делу. То есть, собственно, ко всем нам у него дел никаких, в общем-то, не было. Дело у него было к покойной Вере Сергеевне. Оказывается, ее первый муж, то есть он-то у нее был первый и единственный, это она у него была первой женой. Так вот ее бывший муж, оказывается, давно-давно эмигрировал в Америку.

— Догадывалась я, — вставила Нина Ивановна, — Вера-то никогда не рассказывала, отчего они развелись, ведь Жили хорошо, дружно, но чуяла я, что дело нечисто. А он, значит, на еврейке женился, чтобы уехать.

— Совершенно верно изволили выразиться, — обрадовался адвокат. — И уехал в семидесятые годы в первой волне. И там у нас в Штатах очень разбогател. — Старичок рассказывал долго и подробно.

Насколько я поняла, бывший муж там стал самым настоящим миллионером. Причем богатство ему принесла очень странная идея. Он сначала арендовал автобус и возил на нем бедных стариков-эмигрантов по всяким их стариковским делам. Платило ему за это какое-то правительственное учреждение. Оказалось, это так выгодно, что он вскоре купил автобус, а еще через некоторое время стал владельцем целого штата водителей и огромного количества автобусов чуть ли не по всему Восточному побережью. Подробности я опускаю, но муле этот бывший страшно разбогател, а пока он этим занимался, то успел похоронить свою вторую жену, ту, с которой уехал в Штаты, и жутко рассориться с сыном от второго брака, единственным сыном, так как у них с Верой Сергеевной детей не было. Как мы поняли из осторожных намеков старичка-адвоката, этот сынок, не дождавшись папашиного обогащения, решил разбогатеть своими силами и не придумал ничего лучше, чем связаться с мафией. Сынок стал гангстером, впрочем, тоже не очень удачливым. По-видимому, это и послужило причиной семейной размолвки.

Короче, некоторое время назад папаша-миллионер скончался, а наш старичок-адвокат, который и при жизни защищал его интересы, стал исполнителем его последней воли. По завещанию покойный американский миллионер оставил все свое имущество не кому-нибудь, а своей первой жене Вере Сергеевне Старостиной (Вера Сергеевна после развода приняла девичью фамилию). В случае смерти Веры Сергеевны, за неимением других наследников, унаследовать миллионы должен был непутевый сын покойного Джордж. И наконец, в случае его смерти деньги и имущество должны, за исключением некоторых особо оговоренных сумм, перейти в благотворительный фонд, оказывающий помощь детям-инвалидам.

Именно для того, чтобы исполнить волю покойного, старый адвокат покинул свой уютный особняк на Парк-Лэйн и приехал в нашу страну. Здесь он с прискорбием узнал о кончине Веры Сергеевны, а чуть позже, связавшись при посредстве консульских работников с правоохранительными органами (тут он с большим уважением упомянул госпожу Громову, что вызвало у нас с Володей несколько нервный смех), выяснил, что, по данным следствия, в убийстве Веры Сергеевны Старостиной подозревается американский гражданин Джордж Верри.

Связавшись в свою очередь с американскими спецслужбами, адвокат выяснил, что под именем Джорджа Верри из Соединенных Штатов выехал в свое время мелкий гангстер Джордж Мали, сын покойного миллионера Малинина. Тем самым Джордж Мали лишился права на наследство своего отца, так как по американским законам преступник не может получить выгоду от своего преступления и, значит, не может получить наследство, ради которого совершил убийство.

Стало быть, сыночку очень нужны были деньги. Еще бы, кто потерпит, чтобы из кармана уплыли миллионы долларов и достались какой-то нищей русской старухе! Я отвлеклась немного, а потом опять стала прислушиваться к голосу старого адвоката. Он сказал, что дальнейшее развитие событий еще более воспрепятствовало получению Джорджем Мали отцовского наследства, так как упомянутый Джордж, пытаясь замести следы своего преступления, погиб, чему явилась свидетелем присутствующая здесь очень милая молодая дама Натали… вы позволите вас так называть?

Я открыла рот от изумления и позволила. Поскольку мы с Володей молчали, слегка обалдевшие от витиеватых адвокатских оборотов и скрипучего старческого голоса, то в разговор вступила Нина Ивановна:

— А зачем ему нужна была коробка с фотографиями?

— Ясно же! подскочил Володя. — Ведь Наталья же заметила на фотографии его сходство с мужем Веры Сергеевны, значит, заметил бы и кто-нибудь другой, и он мог попасть в число подозреваемых!

— Как же так, — я растерялась, — ведь на фотографии он был похож на мужа Нины Ивановны, ведь он с ней рядом стоял!

— Мы поменялись, — рассмеялась Нина Ивановна, — мой Костя тогда предложил, давайте, говорит, для смеха поменяемся. Вот, а теперь уж никого не осталось из тех, кто на фотографии, одна я. — Она прослезилась.

— Но зачем же он убил Аделаиду и Глеба?

Володя только открыл рот, чтобы мне все объяснить, потому что мужчины очень любят все объяснять, они тогда чувствуют себя очень умными, но я испортила ему весь кайф, потому что сама догадалась.

Где проще всего спрятать желтый лист? В осеннем лесу, среди сотен тысяч таких же желтых листьев.

Где проще всего спрятать убийство? Среди нескольких других убийств.

— Я поняла, — сказала я задумчиво, — он хотел, чтобы следствие пришло к выводу, что Вера Сергеевна была убита как нежелательный свидетель. Будто бы ее убили за то, что она видела или знала что-то такое, что связано с первыми двумя убийствами. Таким образом, никто не стал бы искать мотив, относящийся к ней самой. Ну кому придет в голову, что целью заранее спланированной серии убийств была смерть старой женщины, уборщицы из художественной галереи? И Громова, да и мы тоже так сначала и думали. Ведь мы с тобой, Володя, и ловушку придумали исходя из этого. И просто случайно убийца решил, что ему обязательно нужно проникнуть в квартиру Веры Сергеевны и уничтожить там фотографии, у страха глаза велики, у него просто нервы не выдержали.

Думаю, вы совершенно правы, милая Натали, — серьезным печальным голосом сказал старый адвокат, — но Провидению было угодно наказать убийцу, не дав ему воспользоваться плодами совершенного преступления.

— Видимо, Провидение в своих действиях руководствовалось американскими законами, — заметил Володя с небольшой долей сарказма, ему, очевидно, не понравилось, что адвокат назвал меня «милой Натали».

Старичок же сделал вид, что не заметил сарказма, и, воздев очи к небу, проскрипел:

— Неисповедимы пути Господни!

— Может быть, еще чая? — вмешалась Нина Ивановна, слушавшая рассказ адвоката в полном восторге, — еще бы, история будто позаимствована из мексиканского телесериала: миллионер, гангстер, наследство…

Адвокат с благодарностью согласился и за следующей чашкой рассказал, что он еще при жизни «своего дорогого друга мистера Мали» старался присматривать за его непутевым сыном Джорджем, но это не приносило ощутимых результатов. После смерти миллионера он вновь навел справки о Джордже, но Джордж уже тогда, три месяца назад (?), покинул пределы Соединенных Штатов, как теперь выяснилось, отправившись в Россию. Сам адвокат не мог раньше приехать сюда (наследственные дела делаются медленно) и, к сожалению, поспел только к трагической развязке.

— Значит, он находился в России больше трех месяцев? — удивилась я. — И что же он здесь делал так долго? Ведь, как я понимаю, у него была единственная цель — как можно скорее убить Веру Сергеевну. И убийства начались… — Я посмотрела на Володю.

— Примерно месяц назад, — ответил он. — Допустим, ему надо было помелькать немного, познакомиться с Аделаидой, с Глебом, но долго тут торчать не входило в его планы, кто-то мог им заинтересоваться, узнать, кто он на самом деле.

Адвокат пожал плечами:

— Возможно, он наводил справки, присматривался, разрабатывал план преступления.

— Возможно, — поддакнула я, но в душе у меня гнездились определенные сомнения: может быть, престарелый адвокат готовит каждый свой шаг месяцами, но молодой энергичный гангстер… это вряд ли.

Ромуальд негодующе взвыл в коридоре, наступило время его вечерней прогулки, и он не желал ждать ни минуты. Адвокат собрался уходить. На прощание он отвел меня в уголок, крепко сжал мою руку и сказал, что, несмотря на печальные события, он не жалеет, что приехал в Россию, потому что здесь он познакомился с такой очаровательной молодой женщиной, как я. Я прикинула в уме — на вид ему лет семьдесят, а на самом деле небось еще больше, потому что в приличных капиталистических странах старички очень хорошо сохраняются. А хватка сохранилась, и глаза молодо блестели.

Я улыбнулась старичку как можно нежнее, потому что такие вещи у меня всегда вызывали уважение.

Володя смотрел на него волком, а Ромуальд вообще чуть не цапнул.

Мы усадили старичка в машину и распрощались. Володя хмуро молчал, мне стало смешно.

— Не бойся, дорогой, я никогда не променяю тебя на американского адвоката. Не сердись, видишь, с Ромуальдом мы уже помирились.

И правда, такс любил меня по-прежнему.

— Поедем ко мне! — попросил он.

Я вовсе не собиралась сегодня это делать, потому что дома накопилось множество дел, Лизавета совершенно замучилась, но я решила, что если не поеду, то он разобидится надолго.

У входа в его мастерскую мы застряли, потому что этот растяпа куда-то задевал ключи. Неужели потерял? Он долго искал их по всем карманам, наконец обнаружил большую дырку, но ключи, к счастью, провалились за подкладку. Я осмотрела куртку, подумала, что хорошо бы ее вообще выбросить и купить новую, но потом решила пока зашить карман. Оказалась, дырка была уже давно, потому что за подкладку провалилось куча всего. Там были деньги, даже одна сотенная бумажка, использованные трамвайные билеты, какие-то бумажки и… я не поверила своим глазам — карточка, та самая карточка, что я когда-то дала Володе в переходе метро. Это была именно она, потому что уголок ее я тогда случайно испачкала губной помадой, вот оно, маленькое пятнышко. Та самая карточка, на которой были написаны имя и телефон человека, которого заказали. И кто же это, как его или ее зовут?

— Володя, — прошептала я побелевшими губами, — посмотри!

На карточке было написано: Работа, ниже — номер телефона, а еще ниже было имя — Вера Сергеевна. Володя выхватил у меня из рук карточку, прочитал шепотом, потом взглянул на меня:

— Это же ее телефон! Веры Сергеевны! — Но я и так уже все поняла.

Я поняла, почему так долго готовил свое преступление Джордж Верри, он же Джордж Мали, или как там его звали на самом деле. Приехав в Россию, он начал с того, что заказал убийство Веры Сергеевны профессионалам. Очевидно, он поставил условие, чтобы убийство было оформлено как несчастный случай, чтобы у милиции не возникло подозрения, что убийство заказное. Он заплатил деньги и стал ждать результатов. Не мог же он уехать, не убедившись, что дело сделано как надо. И тут на его пути встала совокупность роковых случайностей, в результате которых киллер отнял у Володи совершенно не те карточки, а карточка с нужной ему информацией так и провалялась в Володином кармане. В итоге киллер убил совершенно непричастных к делу женщин, а заказ американского гангстера остался невыполненным. Тогда Джордж, разочаровавшись в наших местных специалистах, решил действовать по известному принципу: хочешь что-нибудь сделать — сделай это сам. Он выследил Веру Сергеевну, узнал, где она живет и работает, а потом придумал серию убийств, которая должна была создать видимость преступления, направленного против Аделаиды, против Глеба, а смерть Веры Сергеевны оказалась как бы в их тени, и следствие зациклилось бы на поисках убийцы, заинтересованного в смене руководителей галереи, но никак не уборщицы.

И только совершив всю серию убийств, Джордж понял, что его может выдать сходство с отцом, и решил уничтожить все фотографии из альбома Веры Сергеевны. И только эта попытка стала для него роковой, во всем остальном он преуспел.

Я очнулась от невеселых дум и заметила, что сижу на диване, а Володя устроился напротив меня с мольбертом и пишет мой портрет. Наверное, он писал с натуры, раз смотрел на меня одновременно и внимательным и отсутствующим взглядом. Я застыла, боясь пошевелиться. Володя взглянул на меня, поморщился и сказал, чтобы я не дурила, а вела себя естественно, а то ничего не получится.

— А разговаривать можно? — робко спросила я, ведь с меня никогда еще не писали портретов, и я не знала, как надо себя вести, позируя.

Нужно, обязательно со мной поговори. Знаешь, что я думаю? — продолжал он. — Если бы я не купил тот дурацкий букет, мы бы никогда не встретились.

— Неправда, это Ромуальд во всем виноват, — засмеялась я. — А если серьезно, то не знаю, что и думать. С одной стороны, жаль, конечно, Веру Сергеевну, но если бы все шло по плану, остались бы в живых шесть человек.

— Не знаю, как там другие, те, кого киллер убил по ошибке, но Аделаида вполне заслужила такую смерть, — нахмурился Володя, — я тебе потом порасскажу, что она с людьми делала.

— Не нам решать, — вздохнула я, — но уж если на то пошло, то во всем виноват бывший муж Веры Сергеевны, американский миллионер, чтоб ему на том свете пусто было. Если бы он не завещал свои дурацкие миллионы Вере Сергеевне, она сейчас была бы жива. А то при жизни наделал ей гадостей, а потом решил реабилитироваться. Как будто деньгами откупишься! И уж если сыну не хотел Деньги отдавать, то сразу завещал бы все благотворительному фонду. Инвалидов много, всех не перережешь!

— Тебя не спросил, — усмехнулся Володя.

— А можно посмотреть, что у тебя выходит?

— Нельзя! — закричал он. — И вообще я сегодня работать не могу,, отвлекаюсь, так что иди сюда и поцелуй меня. А потом я пойду в душ смывать краску.

Я все-таки посмотрела, что он там нарисовал, пока было не совсем понятно, но, в конце концов, это не важно. В душ он попал только часа через два, а я немного задремала. Разбудил меня длинный телефонный звонок. И кто это так поздно, ведь первый час ночи! Из ванной доносились шум воды и Володино немузыкальное пение, у него совершенно не было слуха. Я послушала звонки и сняла трубку.

— Я слушаю!

На том конце провода удивленно помолчали, потом женский голос спросил:

— Можно Владимира Ивановича?

— Какого Владимира Ивановича? — спросонья не поняла я, но почти сразу сориентировалась и сообразила, что женщина просит Володю. — Послушайте, а вы на часы-то смотрите? — недовольно спросила я. — Люди спят уже.

— Разбудите! — Это было сказано таким тоном, я сообразила, что звонки были длинными, международными, и поняла, что звонит бывшая Володина жена.

— Он вообще-то не спит, — ответила я повежливей, — он душ принимает, а спала я, но вас, я так понимаю, это не касается.

— А вы кто? — угрожающе спросила женщина.

— А вы? — не растерялась я. — Ведь это вы звоните, вы и представляйтесь первая.

— Я его жена. — Она хотела еще что-то добавить, но я не дала ей договорить.

— Ох, Маргарита, дорогая, он мне про вас так много рассказывал!

— А вы-то кто?

— Его любовница, постоянная, — радостно завопила я, — у него вообще-то их много, но постоянная — только я.

Тут я заметила, что в дверях стоит Володя в одном полотенце и слушает наш разговор. Я немного перетрусила — а вдруг он сейчас вырвет у меня трубку и вообще рассердится, что я вмешиваюсь в его отношения с женой. Он действительно подошел ко мне и взял трубку.

— Алло, Маргарита, ты что так поздно звонишь, деньги жалеешь? Ну да, у вас в Германии все экономные. Как здоровье, Герберт как? Я тебе бумаги выслал, ты получила? Как — какие, по поводу развода.

Он послушал немного, отведя трубку от уха, потом сел на диван, протянул, не глядя, руку и привлек меня к себе. Мне не хотелось подслушивать, поэтому я зарылась лицом в его мокрые волосы, все-таки надо бы его подстричь. Я погладила его по спине, потом сделала несколько массирующих движений. Володя, не отрывая трубки от уха, кивнул, чтобы я продолжала. Я немного увлеклась и опомнилась только, когда телефон с грохотом свалился на пол. Связь с Германией прервалась, перезванивать Маргарита не стала.

КОНЕЦ

Популярное
  • Вариант «Бис» - Сергей Анисимов
  • Рог ужаса: Рассказы и повести о снежном человеке. Том I
  • Звезды видят все - Г. Л. Фальберг
  • Там, где кончается волшебство - Грэм Джойс
  • Теоретик
  • Путешественник - Гэри Дженнингс
  • На Таити - Эльза Триоле
  • Потрясающие приключения Кавалера & Клея - Майкл Шейбон
  • Ольга - Бернхард Шлинк
  • Ацтек - Гэри Дженнингс
  • Север и Юг. Великая сага. Книга 3 - Джон Джейкс
  • Север и Юг. Великая сага. Книга 2 - Джон Джейкс
  • Север и Юг. Великая сага. Книга 1 - Джон Джейкс
  • Сыновья уходят в бой - Александр Адамович
  • Война под крышами - Александр Адамович
  • Вера - Джон Лав
  • Луна над Сохо - Бен Ааронович
  • Вкус смерти. Ночь вампиров - Александр Щелоков
  • Полковник по сходной цене - Анатолий Антонов
  • Ксения Анатольевна - тандыр
  • Последняя битва - Иар Эльтеррус
  • Возвращение императора - Иар Эльтеррус
  • Белый крейсер - Иар Эльтеррус
  • Властитель - Александр Авраменко
  • Взор Тьмы - Александр Авраменко
  • Князь Терранский - Александр Авраменко
  • Солдат удачи - Александр Авраменко
  • Доллангенджеры 5. Семена прошлого - Вирджиния Эндрюс
  • Доллангенджеры 4. Розы на руинах - Вирджиния Эндрюс
  • Доллангенджеры 3. Сад теней - Вирджиния Эндрюс
  • Доллангенджеры 2. Лепестки на ветру - Вирджиния Эндрюс
  • Доллангенджеры 1. Цветы на чердаке - Вирджиния Эндрюс
  • Механики. Часть 87.
  • Хевен, дочь ангела - Вирджиния Эндрюс
  • Обитатели холмов - Ричард Адамс
  • Проклятие темных вод - Пенни Хэнкок
  • Из глубины - Линкольн Чайлд
  • Лед-15 - Линкольн Чайлд
  • Американский Голиаф - Харви Джейкобс
  • Заколдованная земля - Карл Глоух
  • АРГОНАВТЫ ВСЕЛЕННОЙ - Александр Ярославский
  • Хобо в России - Джозайя Флинт
  • Кейт Аткинсон - «Жизнь после жизни»
  • Хроники Клифтонов 04. Бойтесь своих желаний. Арчер.
  • Хроники Клифтонов 03. Тайна за семью печатями. Арчер.
  • Хроники Клифтонов 02. Лишь время покажет. Арчер.
  • Хроники Клифтонов 01. Лишь время покажет. Арчер.
  • Русские женщины (47 рассказов о женщинах)
  • Русские дети. 48 рассказов о детях
  • Антология зарубежного детектива-2. Компиляция. Книги 1-10
  • Книга зеркал - Эуджен Овидиу Чировици
  • Последний самурай - Хелен Девитт
  • Под солнцем тропиков. День Ромэна - Виктор Гончаров
  • Доктор Лерн, полубог - Морис Ренар
  • Как бы волшебная сказка - Грэм Джойс
  • Механики. Часть 86.
  • Тринадцать трубок. Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца - Илья Эренбург
  • Майя - Ричард Адамс
  • Антология зарубежного детектива. Компиляция. Книги 1-9
  • Переквалификация - Фредерик Пол
  • Шалава - Дмитрий Щербаков
  • Стерва - Дмитрий Щербаков
  • Русский терминатор - Дмитрий Щербаков
  • Отравленная Роза - Дмитрий Щербаков
  • Нимфоманка - Дмитрий Щербаков
  • Беспощадная страсть - Дмитрий Щербаков
  • Вся жизнь перед глазами - Светлана Алешина
  • Все началось с нее (сборник) - Светлана Алешина
  • Вот это номер! - Светлана Алешина
  • Вниз тормашками - Светлана Алешина
  • Туман - ЧеширКо
  • Блондин – личность темная (сборник) - Светлана Алешина
  • Тяготы клининга 4. Финальная инвентаризация
  • Блеск презренного металла - Светлана Алешина
  • Без шума и пыли (сборник) - Светлана Алешина
  • Бег впереди паровоза - Светлана Алешина
  • Африканские страсти (сборник) - Светлана Алешина
  • Алиби с гулькин нос - Светлана Алешина
  • Акула пера (сборник) - Светлана Алешина
  • А я леплю горбатого - Светлана Алешина
  • Моя семья и другие звери - Джеральд Даррелл
  • Необычайные рассказы - Морис Ренар
  • Тяготы клининга 3. Профессиональная доставка
  • Остров Рапа-Нуи - Пьер Лоти
  • Таинственное приключение на Искии - Джон Филмор Шерри
  • Заговор Мурман-Памир - Перелешин Борис
  • Бородуля - Аркадий Такисяк
  • Рука бога Му-га-ша - Заяицкий Сергей
  • Наследие 2 - Сергей Тармашев
  • Душевный разговор
  • Наследие - Сергей Тармашев
  • Тьма. Конец Тьмы - Сергей Тармашев
  • Хищник - Гэри Дженнингс
  • Тьма. Закат Тьмы - Сергей Тармашев
  • Тяготы клининга 2. Гарантийный ремонт
  • Тяготы клининга - Александр Райн
  • Тьма. Сияние тьмы - Сергей Тармашев
  • Механики. часть 85.
  • Тьма. Рассвет Тьмы - Сергей Тармашев
  • Виктор Гюго - Отверженные


  • HitMeter - счетчик посетителей сайта, бесплатная статистика