Лого

Антология зарубежного детектива-2. Компиляция. Книги 1-10

Джеймс Ли Берк

Неоновый дождь

«The Neon Rain» 1987, перевод Д.Махук

С лилового, цвета спелой сливы вечернего неба сочился дождь. Доехав до конца асфальтового шоссе, которое прорезало густую, почти непроходимую поросль молодых дубов и сосен, протянувшуюся миль на двадцать, я затормозил у главных ворот исправительного учреждения, известного под названием «Ангола». Здесь толпились противники смертной казни: священники и монашки, одетые, правда, как все, без сутан, студенты Луизианского университета с зажженными свечами в сложенных чашечкой ладонях — все они читали молитвы под стенами тюрьмы. Но были и другие — разношерстная кучка молодых парней из студенческой организации и деревенской шпаны, они пили пиво из пластиковых термосов, издевательски распевая «Свети, маленький светлячок». В руках у них были плакаты: «Эта крошка для тебя, Массина» и «Джонни, пора разжигать жаровню».

— Я лейтенант Дейв Робишо, полиция Нового Орлеана, — сказал я одному из охранников у ворот и показал свой значок.

— Хорошо, лейтенант. Ваша фамилия у меня значится. Я провожу вас до корпуса, — ответил он, садясь ко мне в машину. Закатанные рукава его защитной рубашки хаки обнажали загорелые руки, темно-зеленые глаза и широкие скулы выдавали в нем уроженца холмов севера Луизианы. От него исходил слабый запах пота, табака «Ред Мэн» и талька.

— Даже не знаю, кто из них меня достал больше — эти религиозные фанатики ведут себя так, будто мы собираемся тут поджарить несчастного нарушителя дорожного движения, а тем парням с плакатами, видно, больше нечем заняться в университете. Вы останетесь тут до конца?

— Нет.

— А это вы его засадили?

— Он был всего лишь пешкой. Я пару раз задерживал его по мелочам, но ничего особенного за ним не числилось. На самом деле он чаще заваливал дела, чем срывал куш. Думаю, его взяли в эту шайку по соображениям политкорректности.

Охранник не засмеялся. Он смотрел в окно на обширный, пустой тюремный двор и прищурил глаза, когда мы проехали мимо заключенного, прогуливающегося по пыльной дороге — привилегия, полученная за примерное поведение. Основная жилая территория тюрьмы — несколько двухэтажных, тщательно охраняемых спальных корпусов за колючей проволокой, которые соединялись крытыми переходами и спортплощадками и все вместе назывались «блок», — была ярко освещена синеватыми лампами дневного света. Вдалеке виднелись идеальные, будто нарезанные скальпелем квадраты плантаций сахарного тростника и батата, на фоне багряного заката чернели руины построек вековой давности да гнущиеся от ветра ивы вдоль набережной Миссисипи, под сенью которых был похоронен не один осужденный на смертную казнь.

— А стул все еще в Домике Красной Шапочки? — спросил я.

— Точно. Вот там-то им и поджаривают задницы. Вы знаете, откуда взялось это название?

— Да, — ответил я, но он не слушал.

— До того как злодеев стали запирать в блоке, их выводили на работы к реке и там заставляли надевать полосатые робы и такие ярко-красные соломенные шляпы. А ночью раздевали догола, обыскивали и гнали в Домик Красной Шапочки, а одежду бросали утром туда же. На окнах не было сеток, и москиты донимали их так, что выходили они паиньками, даже те, которых и бейсбольной битой было не уломать.

Я припарковал машину, и мы вошли на территорию блока, миновали первый корпус, где сидели воры и особо опасные преступники, прошли по длинному, ярко освещенному коридору, по обеим сторонам которого располагались дворы для прогулок, и попали в следующий корпус. Здесь камеры, как и в предыдущем корпусе, запирались на гидравлические замки, а дальше располагалась маленькая комнатка, где за столом сидели двое здоровенных охранников и играли в карты. Над их головами крупными буквами надпись: «Сдать оружие». Затем мы оказались в архиве, прошли столовые, где заключенные в черных робах натирали блестящие полы электрическими полотерами; и наконец оказались у подножия винтовой железной лестницы, которая вела в маленькую, тщательно охраняемую (maximum security) камеру, где Джонни Массина проводил последние три часа своей жизни.

Сопровождавший меня от входных ворот охранник отправился назад, а местный потянул на себя единственный рычаг на двери камеры, расположенный у косяка. На Джонни была белая рубашка, широкие черные брюки, белые носки и черные армейские ботинки. Жесткие, как проволока, черные с проседью волосы были мокры от пота, лицо по цвету и фактуре напоминало потемневший от времени пергамент. Он сидел на койке и взглянул на меня, когда я вошел, — глаза с горячечным блеском, бисеринки пота, выступившие над верхней губой. Желтоватыми пальцами он сжимал сигарету «Кэмел», пол вокруг его ног был усеян окурками.

— Седой! Здорово, что пришел. Я уж думал, ты не успеешь, — сказал он.

— Как поживаешь, Джонни?

Обхватив колени руками, он опустил глаза в пол и снова посмотрел на меня. Сглотнув, спросил:

— Тебе было когда-нибудь очень страшно?

— Случалось во Вьетнаме.

— Твоя правда. Так ты там был, да?

— Вернулся в 64-м, до того, как там стало совсем жарко.

— Держу пари, ты был хорошим солдатом.

— Я всего лишь остался живым солдатом.

Я почувствовал, что сказал глупость. На моем лице можно было прочесть сожаление.

— Ладно, забудь, — проговорил он. — Я должен столько тебе рассказать. Слушай, помнишь, как ты брал меня на встречи Общества анонимных алкоголиков — как там называлась стадия, когда полагалось признаваться?

— Пятый шаг, признаться самому себе, Богу и еще кому-нибудь, отчего все твои беды.

— Точно. Я так и сделал. Исповедался вчера утром одному черному священнику. Рассказал ему обо всех гадостях, которые сделал за свою жизнь.

— Вот это хорошо, Джонни.

— Да нет же, послушай, я рассказал ему всю правду и очистился от всей этой мерзости, от таких мыслей о сексе, за которые мне всегда было стыдно, но почему — я так никогда и не понял. Ясно, о чем я? Ничего у меня внутри не осталось. Я еще рассказал ему и о тех двух парнях, которых прикончил. Одного перебросил через перила за борт на пароходе, который шел в Гавану, а в 1958-м застрелил двоюродного брата Багси Сигела. Вы знаете, что это такое — прикончить родственника Багси Сигела? После священника я и охраннику, и заместителю начальника тюрьмы эту историю рассказал. И знаете, эти тупицы даже бровью не повели... Погодите, дайте мне закончить. Я выложил все это, потому что кто-то должен был поверить, что я не убивал ту девку. Я бы никогда не выбросил молодую девушку из окна отеля. Кому охота жариться на электрическом стуле? Видать, каждый получает в конце по заслугам, но я хочу, чтобы эти ублюдки знали: я только выпустил пулю в двух парней, которые играли по тем же правилам. Можете им передать?

— Думаю, да. Я рад, что ты сделал пятый шаг, Джонни.

Впервые за встречу его лицо осветилось улыбкой.

— А скажи, это правда, что Джимми Джентльмен твой брат?

— На улицах болтают много чепухи.

— У вас с ним одинаковые волосы: черные как смоль с белой прядью, будто у вас в родне скунсы водились, — засмеялся он. Его мысли сейчас были далеки от казни, которую он должен был встретить через три часа, прикованный цепью за пояс к стулу в Домике Красной Шапочки.

— Однажды он заключил с нами контракт, купив несколько игровых автоматов на свои точки. После того как их привезли, мы сказали ему, что они у нас идут в комплекте еще кое с чем — с сигаретами, «Пэк-Менами» и резинками. На что он сказал, что резинки брать не будет, все его клубы — не какие-нибудь забегаловки, и такие автоматы он в них не поставит. Ну мы и ответили ему, что выбора у него нет: или он покупает все, или не получает ничего. Но тогда «Возницы» выставят своих людей на тротуарах возле его клубов, а в окружной комитет по санитарии сообщат, что все его посудомойки больны проказой. И что же он сделал? Пригласил Дидони Джиакано — самого Диди Джи — со всей семьей в ресторан на лазанью. Они приехали в воскресенье днем, точно какая-нибудь кучка cafoni[1], которая только что слезла с парохода из Палермо. Диди ведь думает, что у Джимми есть серьезные связи, и собирается произвести его в «Рыцари Колумба» или что-то в этом роде. Диди Джи весит, пожалуй, добрых три сотни фунтов и весь покрыт шерстью, как дикий зверь, и все в центре Нового Орлеана его боятся, по мамаша Диди — этакая высохшая сицилийская дамочка — ну точно мумия, обмотанная черными тряпками, — все еще бьет его ложкой по рукам, когда тот тянется через стол без разрешения. И вот в самый разгар ужина Джимми начинает рассказывать мамаше Джиакано, что за славный парень Диди Джи, и как его все уважают в торговой палате и в бюро по оптимизации бизнеса и считают, что для города его деятельность — большой плюс, и как Диди защищает своих друзей. Например, какие-то мерзавцы пытаются установить несколько автоматов в рестораны Джимми, а Джимми, истинный католик, этого не хочет. Мамаша Джиакано на вид была как сушеная макаронина, но ее горящие черные глазки всем говорили, что она прекрасно знает, о чем идет речь. И тут Джимми просит, чтобы люди Диди вырвали с корнем эти автоматы, разбили их вдребезги молотками да еще проехались по ним на грузовике несколько раз прямиком позади ресторана. Диди сидел в это время с полным ртом пива и сырых устриц и чуть не задохнулся. Он стал выплевывать все на тарелку, дети стучали ему по спине, чтобы выскочила наконец гигантская устрица, которой, похоже, можно было заткнуть городскую сливную трубу. Мамаша Джиакано дождалась, когда его багровому лицу вернется нормальный цвет, а после объявила, что никогда не учила своего сына есть как стадо свиней, добавив, чтобы он пошел прополоскать рот в туалетную комнату, поскольку всем остальным при виде его уже дурно. Атак как Диди не поднялся в ту же секунду, она ударила его ложкой по пальцам. После этого Джимми сказал, что приглашает все семейство на свою яхту и, может, Диди следует тоже вступить в яхт-клуб, потому что все эти богачи считают, что он отличный парень, и кроме того, мамаше Джиакано должны очень понравиться итальяно-американские празднества, которые у них устраивают 4 июля и в День Колумба. Но даже если Диди не вступит в клуб, что всем известно наперед, потому что он ненавидит воду и его выворачивает даже при переправе на пароме через Миссисипи, Джимми все равно собирается прокатиться и обещает взять мамашу Джиакано, когда она пожелает, и покатать ее по озеру Понтшартрен.

Джонни снова засмеялся и провел рукой по влажной шевелюре. Потом, облизав губы, тряхнул головой, и я заметил, что в глазах у него опять появился страх.

— Спорим, он уже рассказывал тебе эту историю, правда? — спросил он.

— У нас не так уж много времени, Джонни. Есть еще что-нибудь, что ты хочешь мне рассказать?

— Да, есть. Ты всегда так хорошо со мной обходился, и я подумал, что, наверное, смогу хоть немного тебе отплатить.

Он вытер тыльной стороной ладони пот со лба и продолжал:

— За мной скопилось несколько крупных долгов, которые я, видно, отдам уже на том свете. Может, станет чуть легче, если часть отдать сейчас, правда?

— Ты мне ничего не должен.

— Парень, за которым такой хвост всякого разного, задолжал всем и каждому. Так или иначе, слушай. Вчера одна гнида по имени Л. Дж. Поттс с Мэгезин появляется в коридоре с метлой и начинает шаркать ею, все время задевая о мою решетку, и вообще не дает мне спать. Тогда я говорю, что не собираюсь выдавать ему орден лучшей домработницы и пусть он убирается со своей метлой куда подальше, пока я не засунул ее ему в задницу. Так вот эта тварь, у которого есть брат Уэсли Поттс, пытается произвести на меня впечатление. Он спрашивает, с поганой такой ухмылкой, знаю ли я новоорлеанского шпика из отдела убийств по имени Дейв Робишо, потому что ему кажется, вы один из тех, кто вычислили меня. Отвечаю ему — может быть, и знаю, а он, продолжая ухмыляться, говорит — есть хорошие новости от брата Уэсли: этот коп-выскочка сует нос не в свое дело, и если он не прекратит, то Уэсли собирается прищемить ему хвост.

— По-моему, просто треп, и ничего больше.

— Да, похоже, что так, да только вот они с братцем, кажется, связаны с латиносами.

— С колумбийцами?

— В точку. Они распространяются здесь быстрее СПИДа. И могут прикончить любого — ребенка, старика, целую семью, — их ничто не остановит. Помните тот бар на Бейзин-стрит, который сгорел дотла? Латинос, который устроил пожар, стоял у входа с огнеметом за спиной средь бела дня. Поскольку у него было хорошее настроение, он дал минуту на то, чтобы все успели выскочить оттуда, а после этого превратил бар в груду оплавленного пластика. Остерегайся этих паразитов, Седой.

Он прикурил новую сигарету от окурка, который держал в руке. Пот тек с него ручьями, он вытер его с лица рукавом и принюхался к себе. Потом лицо у него посерело, и он уставился прямо перед собой, сжав ладонями бедра.

— Тебе сейчас лучше уйти. Похоже, мне опять нехорошо, — проговорил он.

— Думаю, ты выстоишь, Джонни.

— Перед этим — нет.

Мы пожали друг другу руки. Ладонь у него была гладкой и легкой.

В ту же полночь Джонни Массина был казнен на электрическом стуле.

Вернувшись в свой плавучий дом на озере Понт-шартрен, где дождь барабанил по крыше и плясал на поверхности воды, я вспомнил строчки из песни, которую когда-то слышал от одного чернокожего заключенного в «Анголе»:

Я у деда спрошу, что есть право бедняка.

Тот как даст мне левой: «Теперь знай наверняка».

Интересно, зачем жгут на стуле в полночь, а, дед?

Напряжение больше — люди гасят весь свет.

Моим партнером по работе был Клитус Пёрсел. Наши столы стояли друг против друга в маленькой комнатке в здании бывшей пожарной станции. До нее здесь был хлопковый склад, а еще раньше, до Гражданской войны, в подвале этого дома держали рабов, которых выводили по лестнице наверх, на утоптанную площадку, служившую попеременно то местом аукциона, то ареной для петушиных боев.

У Клитуса лицо было словно дубленая свиная шкура, кроме тех мест, где белели шрамы — один на переносице, другой — через бровь. Второй остался у него еще со времени его детства, проведенного в ирландском квартале, — его ударили железной трубой. Крупный мужчина с волосами песочного цвета и умными зелеными глазами, он без особого успеха боролся с лишним весом, тягая в своем гараже штангу четыре вечера в неделю.

— Ты случайно не знаешь типа по имени Уэсли Поттс? — спросил я у него.

— Господи, еще бы не знать. Я ходил вместе с ним и его братьями в одну школу. Ну и семейка у них была, я скажу. Плесень ползучая, одно слово.

— Джонни Массина сказал, что этот парень грозился выдернуть мне пробку из задницы, чтоб так не раздувался.

— Что за ерунда! Да у этого Поттса ничего нет за душой. Держит салон на Бурбон-стрит, крутит порнофильмы. Я тебя с ним познакомлю после обеда. Получишь большое удовольствие.

— А вот и его дело. Два задержания за наркотики, шесть раз — за непристойные выходки, ни одной отсидки. Одно серьезное нарушение налогового законодательства, доказано.

— Он — ширма для латиносов.

— Вот и Массина так говорит.

— Ну ладно, пойдем пообщаемся с ним после обеда. Заметь, я сказал «после обеда», потому что этот парень — настоящее дерьмо. Кстати, окружной коронер из Катауатче перезванивал тебе и сказал, что они не делали вскрытия той чернокожей девицы.

— Что значит — не делали? — удивился я.

— Он сказал, что не производили вскрытия, потому что шериф этого не требовал. Списали как утопленницу. Что тут еще сказать, Дейв? Мало тебе нераскрытых случаев и без этого округа Катауатче? Люди в этом захолустье играют явно по другим правилам. Ты же знаешь.

Двумя неделями раньше я отправился на пироге порыбачить со спиннингом в протоку Лафурш. Я плыл вдоль полосы кувшинок, что росли у берегов. Сам берег густо порос болотными кипарисами. В золотисто-зеленом утреннем свете, проникавшем сквозь завесу из веток над головой, от всего веяло прохладой и тишиной. Тут и там среди листьев кувшинок виднелись лиловые цветы, пахло деревьями, мхом, влажным зеленым лишайником, растущим на коре деревьев, а в тени все было усеяно малиновыми и желтыми мелкими цветками ялалы, которые еще не успели закрыться. У корней одного кипариса в воде лежал, выставив на поверхность только глаза да чешуйчатую морду, аллигатор, походивший на бурый валун. У другого дерева что-то чернело, и сначала я подумал, что это самка того аллигатора. Но когда борт лодки поравнялся с этим местом и расходящаяся волна вынесла темный бугор к корням кипариса, показались голая нога, кисть руки и вздувшаяся пузырем клетчатая рубашка.

Сложив удочку, я подгреб ближе и тронул веслом тело. Оно перевернулось, и я увидел лицо молодой негритянки с широко открытыми глазами, с губами, застывшими в немой мольбе. На ней была мужская рубашка, завязанная узлом под грудью, обрезанные голубые джинсы, и лишь на секунду показалась лодыжка, на которой был завязан шнурок с монеткой — амулет, приносящий удачу, по поверьям некоторых акадцев[2] и чернокожих, носивших его от gris-gris, то есть от сглаза. Юное лицо мертвой девушки напоминало цветок, преждевременно срезанный со стебля. Я накинул петлю из веревки от якоря ей на лодыжку, бросил якорь на берег возле деревьев и привязал на торчащую ветку свой красный носовой платок. Спустя два часа я наблюдал, как представители окружного участка подняли тело на носилках и понесли к машине скорой помощи, стоявшей в зарослях тростника.

— Минутку, — остановил я их. Приподняв простынку, я еще раз взглянул на то, что заметил, когда полицейские вытащили труп из воды. На внутреннем сгибе левой руки было несколько следов от уколов, а на правой — лишь одна темная точка.

— Может, она сдавала кровь в Общество Красного Креста, — усмехнулся один из копов.

— Ага. Так и есть, — отозвался я.

— Да я просто пошутил, лейтенант.

— Передайте шерифу, что я ему позвоню насчет вскрытия, — попросил я.

— Да, сэр.

Но шерифа все время не было на месте, когда я звонил, и он к тому же никогда не перезванивал. В конце концов я позвонил в отдел убийств того участка и выяснил, что шериф не считает вскрытие мертвой чернокожей девушки важным делом. Ну что ж, посмотрим, подумал я.

Тем временем меня все еще занимал вопрос, почему колумбийцы, если Джонни Массина не врал, интересуются Дейвом Робишо. Я просмотрел свои дела, но не нашел никакой зацепки. У меня и так тут был целый короб несчастий: нарк убил проститутку ледорубом; сбежавший из дома семнадцатилетний подросток, отец которого отказался внести за сына залог, чтобы выпустить его из тюрьмы, был найден на следующее утро повешенным своим чернокожим сокамерником; свидетельницу забил слесарным молотком до смерти человек, против которого она должна была дать показания; беженец из Вьетнама был сброшен с крыши благотворительного приюта; безработный застрелил трех своих малолетних детей, когда те спали в своих кроватках; еще один наркоман был задушен проволокой во время сатанинского ритуала; двое гомосексуалистов сгорели заживо в огне, вспыхнувшем, когда отвергнутый любовник залил бензином лестничный пролет в ночном гей-клубе. Мой ящик Пандоры — ящик стола, битком набитого нераскрытыми делами, точно являл собой модель заблудшего мира, населенного снайперами, вооруженными ножами чернокожими, глупыми магазинными воришками, которые со временем начинают паниковать и убивают благопристойного клерка ради шестидесяти долларов, и самоубийцами, которые напускают в квартиру газа, а в результате все здание взлетает на воздух в клубах черно-оранжевого пламени.

М-да, ну и компания. На что я трачу свою жизнь!..

Но ни одна ниточка не вела за южные пределы страны.

Клитус смотрел на меня.

— Ты, Дейв, верно, сильно расстроишься, если не обнаружишь латиносов, которые хотят тебя выкурить.

— Чаевых в нашем деле не положено.

— Вот что я тебе скажу. Давай пойдем обедать пораньше, платишь ты, и я познакомлю тебя с Поттсом. Ты будешь в восторге. Тебе сегодня предстоит отличный день.

На дворе ярко светило солнце, горизонт был подернут дымкой. Во Французском квартале, куда мы приехали, как и во всем городе, стояла жара. Зеленые пальмы и банановые деревья во двориках стояли совершенно неподвижные в ожидании хоть малейшего дуновения ветерка. Как всегда, Французский квартал (Vieux Carre, или просто Квартал) своими запахами напомнил мне маленький креольский городок на берегу залива Тек, где я родился: пахло арбузами, дынями, клубникой из ящиков, громоздившихся под витыми колоннами, кислым вином, пивом и опилками, которыми посыпали пол в барах, гигантскими сандвичами из целого французского батона с начинкой из креветок и устриц, прохладной сыростью старого кирпича из узких улочек.

В Квартале еще можно было найти нескольких настоящих представителей богемы — писателей, художников, а также специалистов, переплачивающих за аренду отремонтированных квартир близ Джексон-сквер, но большую часть населения Vieux Carre составляли трансвеститы, торговцы героином, пьянчуги, проститутки, оборотистые личности всех мастей, законченные наркоманы и бродяги, сбежавшие из дома еще в 60-е годы. Большинство этих людей жили в условиях, далеких от среднего класса и от уровня семей западного района города, которые прогуливались по Бурбон-стрит с болтавшимися на шеях фотоаппаратами, как будто пришли в зоопарк.

Я не смог найти место для парковки возле бара «Жемчужная устрица» и поехал вокруг здания.

— Дейв, в какой момент человек понимает, что он алкоголик? — спросил Клитус.

— Когда это начинает приносить ему вред.

— В последнее время почти каждый вечер на меня нападает ступор: такое ощущение, что я просто не дойду домой, пока не остановлюсь на первом же углу пропустить рюмочку.

— А как у тебя дома с Лоис?

— Не знаю. У нас обоих это второй брак. Может, это у меня слишком много проблем, а может, у обоих. Считается, что если и во второй раз не складывается, то не сложится никогда. Как ты думаешь, это правда?

— Трудно сказать, Клит.

— Первая жена бросила меня, сказав, что не может жить с человеком, который каждый день приносит домой целую кучу дерьма. Это было, когда я работал в полиции нравов. Она сказала, что от меня все время несет травкой и шлюхами. Да, это было на самом деле так. А теперь Лоис говорит, что не хочет, чтобы я приносил вечером домой свой пистолет. Она сейчас увлеклась дзэн-буддизмом, каждый день медитирует, отправляет деньги какому-то буддийскому монаху в Колорадо и говорит, что не хочет, чтобы ее дети росли в доме, где есть оружие. Оружие — это плохо, ясное дело, а вот тот тип из Колорадо, который получает мои баксы, — это, конечно, хорошо. Две недели назад я пришел домой под мухой, так она стала плакать и сморкалась до тех пор, пока не извела целую коробку салфеток. Ну тогда я опрокинул еще парочку стаканов виски и рассказал ей, как мы с тобой провели день, выбирая садовыми граблями куски тела четырнадцатилетнего мальчишки из мусорной кучи. Слезы и сопли текли еще минут пятнадцать. После этого я вышел прикупить еще спиртного, и меня чуть не задержала полиция. Здорово, правда?

— У каждого порой бывают семейные проблемы.

Насупившись, он смотрел в окно, все его мысли можно было прочесть по глазам. Потом зажег сигарету, глубоко затянулся и бросил спичку на улицу.

— Старик, я к двум часам совсем расклеюсь, — сказал он. — Куплю на обед пару бутылок пива. Голову остужу, желудок успокою да нервы утихомирю. Тебя это не напрягает?

— Сегодня твой день. Делай, что хочешь.

— Она собирается развестись. Я уже вижу по ее поведению.

— Может, все еще наладится.

— Да ладно, Дейв, ты ведь опытный человек. Это не сработает. Ты же помнишь, что происходило, перед тем как от тебя ушла твоя жена.

— Это точно. Хорошо помню. Но больше не знает никто. Ясно? — усмехнулся я.

— Ладно, извини. Но когда все идет под откос — так и есть. Нельзя повернуть все вспять, просто оставив свой пистолет в шкафчике на работе. Заворачивай в зону разгрузки. Уф-ф, ну и жара.

Я поставил машину с той стороны ресторана, где разгружают товар, и выключил мотор. Клитус обливался потом под ярким солнцем.

— Скажи мне честно, — попросил он, — ты бы поступил так только ради того, чтобы твоей жене было приятно?

Мне не хотелось думать о том, чтобы доставить удовольствие своей жене — белокожей черноволосой красавице жене с острова Маврикий, сбежавшей от меня к нефтянику из Хьюстона.

— Слушай, за ланч платишь ты, — объявил я.

— Что-что?

— Не захватил с собой никаких денег.

— Расплатись по кредитной карточке.

— Она у меня просрочена. Израсходовал больше, чем был кредитный лимит — четыреста долларов.

— У меня всего доллар тридцать пять центов. Просто класс! Ну ладно, поедим в долг. Л если хозяин будет против — скажем, что сообщим в иммиграционную службу насчет его поваров с Гаити.

— Я и не знал про это.

— А мне все равно. Интересно будет послушать, как он станет выкручиваться.

* * *

Порнографическое заведение располагалось прямо на Бурбон-стрит. Улица изменилась за те двадцать лет, что прошли с того времени, когда я захаживал сюда студентом колледжа. Вместо привычных групп диксиленда, вроде «Папа Селестен» и «Шарки Боннано», расплодились группы, исполняющие псевдо-кантри, в которых играли мальчишки, одетые в фирменные джинсы, виниловые жилетки и белые шелковые рубашки с пышными рукавами и кружевными вставками, как у танцоров мамбо или трансвеститов. Дома развлечений всегда вызывали нездоровый интерес. Девушки там суетились между кресел, предлагая напитки, и цепляли свободных мужиков под занавес. Городской закон предписывал, что на девушках должны быть надеты бикини, никаких наркотиков, разве что вконец усталые музыканты, игравшие в маленькой, темной оркестровой яме, куда упирался проход между кресел, курили порой травку. Но теперь девушки танцевали на сцене нагишом, глаза их лихорадочно блестели, а ноздри раздувались от кокаина, который они вдыхали через свернутый в трубочку доллар.

Окна в кинотеатре для взрослых «Платон» были заложены шлакоблоками, чтобы снаружи ничего не было видно, а интерьер маленького фойе, отделанного в золотых и пурпурных тонах, довершали аляповатые эротические картинки, которые, похоже, малевали слепые. Пройдя через фойе, мы вошли без стука в офис. Тощий человек с остреньким, лоснящимся лицом, вздрогнув, поднял голову, склоненную над письменным столом. На нем были зеленовато-голубой полиэстровый костюм и туфли из лакированной кожи с серебряными пряжками; в свете настольной лампы поблескивали гладко зачесанные назад напомаженные волосы. На деревянном стеллаже у одной из стен стопкой были сложены коробки с кинопленкой. Удивление и испуг наконец сошли с лица хозяина кабинета, и он, почесав щеку, взял из пепельницы сигару с фильтром.

— Чего тебе надо, Пёрсел? — спросил он безразличным тоном.

— Дейв, познакомься, это Уэсли Поттс, наш неиссякаемый источник дерьма, — сказал в ответ Клитус.

— У меня нет времени слушать твои оскорбления, Пёрсел. У тебя есть ордер или ты просто так?

— Так говорят только по телеку, Поттси, — возразил Клитус. — Замечаешь здесь телекамеру, Дейв?

— Что-то не видно, — отозвался я.

— По телевизору вечно говорят: «У вас есть ордер на арест?» или «Вы должны зачитать мне мои права», — сказал Клитус. — Но на грешной земле все делается по-другому. И тебе следует это знать, Поттси.

— Я думал, что ты уже не работаешь в полиции нравов, — проговорил Поттс.

— Что правда, то правда. Я теперь в отделе убийств. А это мой напарник, его фамилия Робишо. Ну как, все еще спокоен?

Человек за столом выпустил дым от сигары прямо перед собой и уставился на него ничего не выражающими глазами, но пока дым рассеивался, я заметил, как напряглись его лежавшие на книге записей сплетенные пальцы.

— Твой младший братец в «Анголе» говорил, ты что-то там болтал насчет того, что собираешься дать Дейву прикурить, — заявил Клитус.

— Если это говорил мой брат, вот с ним бы и разговаривал. Я об этом понятия не имею.

— Начальство в «Анголе» не любит, когда полицейские колотят своих подопечных. Это плохо отражается на их репутации и вообще на всем остальном, — ответил Клитус. — Но у нас с тобой совсем другие отношения, Уэс.

Поттс поднял маленькие, злобные глазки к потолку.

— Признайся, — настаивал Клитус. — Ты деловой человек, платишь налоги, не лишен соображения. Но когда у тебя вдруг открылся словесный понос, породивший слухи, мы всего лишь захотели узнать, зачем тебе это понадобилось. Вот и все. Просто разъясни, о чем ты болтал, и можешь спокойно возвращаться к своим любимым извращенцам. Ну и произведения тут у тебя! Это же полный бред.

Клитус начал со стуком перебирать коробки с фильмами на стеллаже. Взял одну из них двумя руками и посмотрел критическим взглядом на название, написанное карандашом.

— Это же шедевр порнографии, Дейв. В одной из сцен парень убивает голую девицу из пневматического пистолета с гвоздями. Она кричит и умоляет пощадить ее, но этот тип гоняется за ней по всему дому и приколачивает части ее тела ко всем стенам.

Клитус открыл коробку, взял пленку за кончик двумя пальцами и уронил всю бобину на пол. Потом поднес пленку к свету.

— Забавно, Уэс, порой у клиента съезжает крыша, и он рвет проститутку на части. И я подозреваю, что этот парень, скорее всего, только что закончил жевать попкорн, сидя в твоем театре. Как ты думаешь, а?

— Я сам никогда эту чушь не смотрю. И не смог бы тебе рассказать, что на этих пленках. Я всего лишь управляющий этого заведения. У театра есть лицензия, пожарные выходы, туалеты, как во всех других театрах. А если тебе здесь не нравится, иди и разговаривай с людьми, которые выдали разрешение.

Клитус принялся открывать коробки с пленками одну за другой и разматывать пленки. А затем прошелся по ним, будто бы ему вздумалось отойти от стеллажа. Спутанные пленки обвивались вокруг его ботинок и щиколоток.

— Ты же их все испортил, перестань, скотина, — процедил Поттс.

— Что там у тебя с налоговой службой? — спросил Клитус.

— Да пошел ты.

— Ведь ты явно ширма для латиносов, не так ли? — спросил Клитус. — Сейчас в зале и пятнадцати человек не наберется, а у тебя такие доходы от шоу, будто ты держишь патент на изобретение колеса. Отчего так?

— Я продаю много попкорна.

— Это прибыли от кокаина и героина ложатся на страницы твоего гроссбуха. Допрыгаешься, — пригрозил Клитус. — А парни из казначейства надерут тебе задницу.

— Что-то я ни одного из них тут не вижу. Все, что я вижу, — мелкого пакостника в штатском, который так и не вырос со школьных времен, — произнес Поттс. — Куда вы отправитесь с этой белибердой? Ты испортил все мои пленки и приходил ко мне, потому что мой младший брат что-то там сказал, о чем я понятия не имею. Да еще плетешь тут о героине, хотя что-то я не припомню, чтобы ты за все это время арестовал кого-нибудь серьезнее жалкого торчка. Может, сам баловался, пока работал в полиции нравов, а? Да, Пёрсел, ну ты и шутник.

— Послушай, что он несет, — обратился Клитус ко мне. — Нет, нам надо избавиться от посторонних. Через эту дверь можно попасть в зал? Спасибо, я так и думал.

Он распахнул боковую дверь, выходившую в маленький зал, похожий на перестроенный гараж. В мерцающей темноте сидели, уставившись на экран, с десяток мужчин.

— Вот так-так! И что же здесь происходит? — громко спросил Клитус и начал щелкать выключателем, гася и зажигая свет. — Я из муниципальной службы отопления Нового Орлеана. Только хотел убедиться, что все работает. Наслаждайтесь просмотром.

Сидевшие быстро повскакивали со своих мест и, толпой ринувшись к дальней стене, выбежали через занавешенную дверь.

— Ну и что? Завтра они вернутся, — произнес Поттс.

— Ты можешь оставить меня с Уэсли наедине на несколько минут? — спросил я.

— Вполне, — ответил Клитус и направился к выходу, еще раз пройдя по хрустящим под ногами испорченным пленкам.

Когда дверь за ним закрылась, я присел на угол стола и уперся обеими руками в колени.

— Как ты думаешь, чем это закончится? — начал я.

— О чем это вы?

— О том самом. Ты полагаешь, что можешь говорить всем направо и налево, что кто-то собирается меня убрать, и я просто так отсюда уйду?

Он со свистом втянул воздух и уставился в стену.

— Ну-ка расскажи мне, что ты думаешь о происходящем, — продолжал я.

— Не знаю. Я вас раньше никогда не видел. Зачем мне было болтать о вас?

— Кто на меня охотится, Уэс?

— Я ничего об этом не знаю.

— Думаешь, я дурак?

— Не знаю, что вы за человек.

— Конечно знаешь. Я человек, которого, ты думал, никогда не увидишь. Смутный образ в твоей голове, вызывающий неудержимый смех после порции кокаина. А на самом деле я имею свойство появляться, как в дурном сне.

— Я против вас ничего не имею, — пролепетал он. — Занимаюсь легальным бизнесом. Я не причинял вам вреда.

— Тем не менее, я сижу сейчас на твоем столе. Вроде как просыпаешься и видишь, что на спинке кровати сидит стервятник, тебе не кажется?

— И что вы собираетесь сделать? Выпотрошить тут все и избить меня? Подумаешь!

Я вытащил свой складной нож «Пума» в пять дюймов длиной и раскрыл его. Этим ножом можно было нарезать филе из окуня лучше, чем бритвой цирюльника. Свет играл на его блестящей поверхности.

— Господи Иисусе, что вы задумали? — вскричал он.

Достав из пепельницы его сигару, я отрезал тлеющий кончик и положил еще теплый окурок Поттсу в карман рубашки.

— Докуришь оставшееся потом, — сказал я.

— Что за черт! Да вы просто ненормальный! — воскликнул побледневший Поттс. Он сглотнул и уставился на меня, в его глазах застыли страх и растерянность.

— Ты знаешь, кто такой Диди Джи, правда?

— Конечно, его все знают. А почему вы спрашиваете о...

— Чем он занимается?

— Что вы имеете в виду?

— Чем он занимается? Давай, рассказывай.

— Да всем подряд. Шлюхами, марихуаной, штрейкбрехерами, вы же сами все знаете.

— Мы собирались пообедать вместе с ним, и тогда я ему передам, что ты мне тут рассказал.

— Что?

— Он обедает у Джимми Джентльмена по вторникам в два часа. Мы с тобой сядем за соседний столик и поболтаем с толстяком. Уверяю тебя, ты покажешься ему очень занимательным.

— Я не пойду.

— Куда ты денешься, ты же под арестом.

— За что? Я ничего не сделал! — воскликнул он в отчаянии.

— Ты говорил что-то насчет денег. Ты что, взятку мне предлагал?

Взгляд его заметался, как у сумасшедшего. На лбу выступили капельки пота.

— Я сказал «выпотрошить тут все».

— Я плохо слышу. В любом случае, подумаю об этом по пути в ресторан. Как считаешь, эта история про аквариум Диди Джи, полный пираний, — правда? Я слышал, что он засунул туда руку одного из своих и продержал целую минуту. Хотя, может, это всего лишь мафиозная байка. А ну-ка, руки перед собой, сейчас наденем браслеты. Если это тебя смущает, можешь перекинуть через руки пиджак.

— Я вообще молчу. Вы на меня волну гоните.

— Ты сдал карты, Уэс. Теперь играй. А сейчас положи руки перед собой или я набью тебе морду.

Он шумно задышал, руки, лежавшие на гроссбухе, сжались в кулаки.

— Послушайте, лейтенант, это не я, это совсем другие болтали. Чаще всего они просто попусту воняют. Может, и в тот раз. Мистер Сегура ничего подобного не говорил, понимаете? Значит, мистер Сегура тут ни при чем. Просто бравада, пустая болтовня.

— Ты говоришь о колумбийце?

— Он из Никарагуа.

— Неважно, выкладывай.

Он вытер рукой губы и оттянул кожу под подбородком.

— Речь шла о какой-то негритянке. Она скорее всего была уличной шлюхой. Это ведь вы вытащили тело негритянки из озера в округе Катауаче?

— Просто рассказывай, что знаешь, Уэс.

— Господи, лейтенант, что вы обо мне думаете? Я всего лишь менеджер киносалона. Примерно раз в месяц мистер Сегура собирает своих ребят на озере. Там всегда много выпивки, закуски, несколько девочек на всех. Он здоровается с каждым за руку, может выпить коктейль, перекинуться в картишки под пляжным зонтиком, а затем исчезает внутри дома.

— А какое отношение девушка имела к Хулио Сегуре?

— Вы меня не понимаете, лейтенант. Он мне такие вещи не рассказывает. Он вообще ничего со мной не обсуждает. Он же не какое-нибудь трепло. С настоящими воротилами дело имеет. Зачем с ним связываться? Такими, как он, пусть ФБР занимается.

Я все так же пристально и молча смотрел на него. Уэсли, не переставая, похлопывал ладонями по гроссбуху, как будто к рукам были прикреплены пружинки.

— Говорят, вы подняли весь этот шум из-за черной девчонки, которую нашли в соседнем округе, — проговорил он. — Это же не ваша территория, и все удивляются, что у вас за интерес. По некоторым соображениям кое-кто полагает, что вам что-то от них нужно. Не спрашивайте меня почему. Я как такое слышу — сразу ухожу. Истинная правда.

— Ты меня в самом деле начинаешь утомлять, Уэс. Что-то я не уверен в твоей искренности. А еще у меня такое чувство, что ты воображаешь себя очень хитроумным.

— Каким?..

— Скажи, если я ошибаюсь. Думаешь, что можешь стопроцентно угадать, чему я поверю? Будешь дергать меня за ниточки, убаюкивать своими сказками, а потом хрюкнешь мне пару ласковых вслед, когда я уйду, чтобы успокоиться, и все потечет по-старому. Не слишком ли много тщеславия и гордыни, как тебе кажется?

— Послушайте... — начал он, растянув губы в улыбке и виновато опустив глаза.

— Нет-нет, сейчас твоя очередь слушать, Уэсли, а моя — говорить. Понимаешь, когда ты открыл рот и наплел что-то о намерениях убить полицейского, ты очень осложнил себе жизнь. Во-первых, это вполне может сделать тебя соучастником предумышленного преступления, Уэс. Во-вторых, если говорить о более ощутимых материях, у меня есть несколько сослуживцев, которые могли бы запросто остудить твой пыл. Я ясно выражаюсь?

— Да, — промямлил он.

— Доходит?

— Да.

— Вот и отлично, Уэс. Побеседуем еще разок как-нибудь позже. Договорились?

— Да.

Я слез со стола и направился к двери. Было слышно, как Уэс за спиной облегченно выдохнул. Затем сказал:

— Лейтенант?

Я обернулся и посмотрел на него. Его личико побледнело.

— А это не дойдет до мистера Сегуры? — спросил он. — На него работает парочка латиносов... крутые ребята... служили в полиции, или в национальной гвардии, или что-то в этом роде, в Никарагуа... Как подумаю, что они могут устроить, так не по себе становится.

— Гарантий никаких. Если почуешь что-то неладное, приходи к нам, мы вывезем тебя из города.

На дворе ярко светило солнце. Через улицу трое чернокожих подростков, устроившись в тени резной железной колоннады, отбивали чечетку для туристов. Большущие набойки на их каблуках стучали по металлу, как барабанные палочки. Клитус стоял, глядя на подростков, на самом солнцепеке, перекинув через руку свой льняной полосатый пиджак.

— Ну, что тебе удалось выудить из старика Поттси?

— Все дело в той чернокожей девушке, которую я нашел в протоке Лафурш. Чувствую, дело здесь пахнет наркотиками и головорезами из Баратарии. Не приходилось сталкиваться с Хулио Сегурой, когда работал в полиции нравов?

— Не сомневайся, это было не раз. Это же самый настоящий, отличнейшим образом напомаженный латинос. У него гель для волос из всех пор сочится.

— Я думал, он колумбиец.

— Он связан с ними, но сам из Манагуа. Я слышал, он держал там сотню публичных домов. Говорят, сандинисты изрешетили его самолет, как раз когда он взлетал. Но парень выжил. Мы два или три раза пытались его поймать. Похоже, за ним тянется целый шлейф. За ним многие охотятся.

Мы пошли обратно по тенистой стороне Ройял-стрит туда, где оставили машину позади устричного бара. По дороге я заглянул в маленькую бакалейную лавку, в которой было темно и прохладно. Здесь над головой вращал деревянными лопастями вентилятор, пахло бананами, кофе, сыром и древесиной от больших дощатых ларей, полных винограда и слив. Купив газету «Таймс-Пикаюн», я по дороге раскрыл ее на спортивной странице.

— Сегодня вечером вы все хотите пойти на гонки? — спросил я.

— Забудь про гонки. Давай встретимся с испанцем. Сначала расскажем обо всем капитану, а потом пойдем к парню домой и слегка затянем ему галстук.

— Нет, не стоит так спешить.

— К черту, единственный способ не дать разболтаться этим ребятам — держать их на коротком поводке. В данном случае мы хотим добиться, чтобы парень усвоил, что это касается конкретно его. Мы достанем его прямо в гостиной.

— Я понимаю, Клит, но хорошо было бы еще знать, когда лучше будет вытащить его из берлоги. Иди развлекайся и ни о чем не беспокойся. Никуда он не денется.

— Что-то ты отстал от жизни. Говорю тебе, тот парень — недоумок. По сравнению с ним это животное Диди Джи — чистый архиепископ.

— Черт побери! — выругался я.

— В чем дело?

— В следующий раз поедем обедать на твоей машине.

— Почему?

— Потому что мою сейчас вон тот эвакуатор увезет.

* * *

Фонари мягко светились на поверхности озера, когда я зашел вечером в свой плавучий домик переодеться. На берегу виднелись пальмы и кипарисы, гнущиеся от ветра с залива. В воздухе снова пахло дождем. Дома я всегда чувствовал себя спокойно и очень одиноко, и сейчас меня даже удивляло, что это самонадеянное ощущение уединения, эти минуты собственной безмятежности не были обманчивой прелюдией к очередному бурному периоду моей жизни. Может, это был краткий миг самолюбования. Крепкое, поджарое тело, загорелая кожа, старый шрам от удара палкой с металлическим наконечником — «пан-джи» — на животе, похожий на змею с перебитым позвоночником. Волосы и усы щеточкой все еще были черными, как чернила, лишь над одним ухом торчал белый клок, и я каждое утро убеждал себя, что одинокая жизнь — признак молодости и успеха, а вовсе не возраста и неудач. Темно-лиловые облака сгрудились на горизонте с южной стороны залива и подрагивали в душном мареве.

Этим вечером я сидел один на гонках и смотрел все с той же упоительной безмятежностью на освещенный трек, на влажную землю, выровненную граблями, на поблескивающую подстриженную траву в центре поля. Я впал в странную эйфорию, от которой чуть ли не цепенело все тело. Подобное состояние я испытывал, когда после двухдневной попойки у меня начиналась белая горячка. В такие моменты я становился всеведущим, и сейчас, сидя в своем белом летнем костюме под яркой дуговой лампой, я сорвал куш за три угаданных места и за двух победителей в заезде. Румяные, как персики, официантки в здании клуба подали мне очищенных креветок со льдом, омара и бифштекс и, напрасно виляя бедрами, унесли испачканную салфетку и тарелку с кровавым соком от бифштекса.

Кто-то однажды сказал мне, что самое большое желание игрока — узнать будущее — в конце концов сведет его с ума. В этот теплый летний вечер по дороге домой, когда луна испещрила мерцающими следами все озеро, а светлячки ярко горели на пальмах и дубах, я ощутил внутри себя легкую дрожь, походившую на тихий гул маленького хрусталика или почти неслышную вибрацию гитарных струн — нечто похожее на трагический пророческий дар Кассандры. Я старался списать это на застарелые страхи алкоголика, которые слепо толкались в подсознании. Но победителя тотализатора обычно мало заботят собственная безопасность или оттенки лунного света.

На следующий день рано утром я поехал на юго-запад Нового Орлеана, к протокам за городом. Здесь, в окрестностях Нью-Иберия, на юге Луизианы, я и вырос. Дубы, ивы и кипарисы выстроились рядами по обеим сторонам узкой дороги; вдалеке еще висела клочьями ваты утренняя дымка на полузатонувших в болоте сухих деревьях; густые зеленые заросли сахарного тростника поблескивали на свету, а листья водяных лилий теснились вдоль берегов протоки, ярко вспыхивая тут и там цветами, которые открывались с хлопком и на лепестках которых каплями ртути блестела вода. Под сенью одного кипариса, почти у самых корней еще кормились лещи и окуни; маленькие белые цапли устраивали свои гнезда на песке — там, куда сквозь густые заросли пробивалось солнце; и случалось, большая серая цапля взлетала с места своей кормежки, задевая белые султанчики рогоза, и скользила, расправив позолоченные крылья, вниз по бесконечной ленте бурой воды, протянувшейся меж деревьев.

А теперь на этих самых протоках, и каналах, и болотах, где я вырос, промышляли пираты из Баратарии. Но их тезки, разбойники и работорговцы Жана Лафита, по сравнению с ними были просто романтическими героями. Современные группировки состояли из контрабандистов, перевозивших марихуану, кокаин и героин. Они запросто могли вырезать целую семью, живущую на берегу залива, только ради того, чтобы один раз воспользоваться для переправы их лодкой, а потом открывали клапаны и топили ее. Бывали случаи, что береговая охрана находила на отмели наполовину заполненную водой лодку, борта которой были испачканы кровью.

Но почему именно это должно было вызывать шок или негодование? Те же самые люди порой убивали детей, делая какие-то уколы, бальзамировали их тела и наполняли животы шариками с героином, а женщины-перевозчицы проходили с ними через таможню, как будто несли на руках своих спящих детей.

Шерифа округа Катауатче не было в здании суда. Он сейчас сидел на своей ферме за городом, в резиновых ботах, и занимался своими арабскими скакунами. Свежевыкрашенный белый домик с большим крыльцом и с сетчатой дверью окружали кусты азалии и ярко-красного гибискуса, а длинный белый забор вдоль пастбища за домом оплетали заросли вьющихся роз. Шерифу было около пятидесяти, это был человек с твердыми политическими взглядами и развитым чувством собственности. Синяя форма была точно подогнана к его плотному, крепкому телу, а с круглого, чисто выбритого лица глаза смотрели всегда прямо на вас. Он производил впечатление этакого уверенного в себе сельского стража порядка, который легко справляется с любыми трудностями.

К несчастью для него, я доказывал, что из этого правила есть исключение.

— Она утонула, — заявил он. — Мои помощники сказали, что из нее вытекло целое ведро воды, когда они сбросили ее с носилок.

— У нее на руках были следы от уколов.

— Ну и что? Наркоманы тоже тонут. Вам обязательно нужно вскрытие, чтобы об этом узнать?

— Вы не знаете, она была правшой или левшой?

— Какого дьявола вы спрашиваете об этом? — спросил он.

— Да видно, она постоянно кололась в левую руку, но на правой — всего один след от иглы. Вам это о чем-нибудь говорит?

— Ни о чем, черт побери.

— Когда на вене одной руки уже не остается живого места, наркоман переходит на другую. Не похоже, чтобы она так уж давно этим занималась. Думаю, кто-то вколол ей смертельную дозу.

— Местный следователь подписал свидетельство о смерти. Там сказано: «утонула». Если хотите чего-то добиться, обсуждайте это с ним. Я опаздываю на работу.

Шериф вышел из загона для лошадей, сбросил облепленные грязью галоши на траву и тут же поскользнулся. Когда он покачнулся, лица его я не видел, но ясно слышал, как он что-то прошипел с тихой яростью.

— Эти арабские скакуны просто прекрасны, — сказал я. — Не сомневаюсь, что за них можно выручить тысяч тридцать, если их поднатаскать.

— Надеюсь, это их минует, лейтенант. Повторяю, не хочу показаться грубым, но я опаздываю. Вы хотите, чтобы я познакомил вас со следователем?

— Да нет, не стоит. И все же, в порядке бреда, вы сами можете представить, чтобы молодая здоровая женщина утонула в узкой протоке?

— Что же вас осчастливит, лейтенант? Вы хотите, чтобы кто-то для вас написал, что она умерла от инъекции? И заберете эту бумажку с собой в Новый Орлеан? Хорошо, у вас есть мое разрешение. От нас не убудет. А что же ее семья? Выросла она в поселении у сахарной плантации, в пяти милях отсюда к югу. Слабоумная мать, полуслепой отец. И вы поедете туда и расскажете, что их дочь была наркоманкой?

— И все же здесь сильно пахнет убийством, шериф.

— Я хочу вам сказать еще только две вещи... и важно, чтобы вы их поняли. Я верю тому, что говорят мне помощники, а если вы недовольны, отправляйтесь в офис к следователю. И второе — этот разговор окончен.

И он переключился на своих лошадей, что паслись вдали на поле, как будто меня здесь и не было. Потом нацепил черные очки, как у пилота, сел в кадиллак и поехал по дорожке к шоссе. Я остался стоять как столб.

* * *

Погибшую девушку звали Лавлейс Десхотелс. Ее родители жили в одной из продуваемых всеми ветрами некрашеных лачуг, стоявших вдоль пыльной дороги на большой сахарной плантации. Хибары ничем не отличались друг от друга, маленькие крылечки были подогнаны так стандартно, что можно было пустить стрелу в прямоугольное пространство столбов, крыш и перил, и она бы пролетела через весь квартал, не задев ни одной дощечки. Зеленые поля сахарного тростника протянулись на мили вокруг, лишь кое-где это однообразие нарушал случайный дуб или далекие очертания сахарного завода, и из его труб зимой шел окутывавший эти самые лачуги дым с отвратительным сладким запахом, от которого слезились глаза.

Этот домишко походил на тысячи других, что я видел на своем веку по всей Луизиане и Миссисипи. В окнах не было стекол, лишь деревянные ставни, которые подпирали дощечками, чтобы не закрывались. Стены были оклеены страницами из торгового каталога, а поверх — обоями, но сейчас обои с бурыми потеками от дождя во многих местах отстали. Ржавый рекламный щит «Ар-Си-Колы» служил крышей сараю, к которому примыкал маленький загончик для свиней.

Но внутри дома в глаза бросалось нечто другое: цветной телевизор, подделка под баварские часы над печкой, топившейся дровами, искусственные цветы в изогнутых стаканах, ярко-желтый обеденный стол с пластиковым жаропрочным покрытием, стоявший рядом со старинным кирпичным камином, заваленным мусором.

Родители мало что смогли рассказать. Мать тупо смотрела по телевизору какое-то игровое шоу, ее огромное тело было втиснуто в ярко-зеленые брюки-стрейч и мужскую армейскую рубашку с обрезанными рукавами. Отец, седой старик с мутными от катаракты глазами, передвигался по комнате, опираясь на трость так, будто у него был поврежден позвоночник. Из кармана его рубашки торчала ореховая курительная трубка, от которой исходил слабый аромат.

— Она уехала в Новый Орлеан. Говорил я ей, что цветной девушке из деревни нечего делать там, — сказал он, садясь на кушетку, и положил руку на набалдашник. — Какие дела у деревенщины с людьми из Нового Орлеана? Говорил ведь.

— На кого она работала, мистер Десхотелс?

— Да что я знаю об этом городе? У меня там нет никаких дел, — улыбнулся он мне, обнажив беззубые синеватые десны.

— Вы верите в то, что она утонула?

Он замер, и улыбка начала сползать у него с лица. Глаза впервые, похоже, сфокусировались на мне.

— А что им за дело до мнения старого негра? — проговорил он.

— Мне есть дело.

Старик не ответил. Сунув в рот потухшую трубку, он причмокнул языком и уставился невидящим взором в экран телевизора.

— Я сейчас уйду, — сказал я, поднимаясь. — Искренне сожалею о том, что случилось с вашей дочерью. На самом деле.

Он снова обернулся ко мне.

— У нас их было одиннадцать, — произнес он. — А она самая младшая. Когда Лавлейс была совсем крошкой, я называл ее кушкушечкой, потому что она обожала куш-куш. Помогите мне выйти во двор, будьте добры.

Я подхватил его под руку, и мы шагнули на крыльцо, на яркий свет. Ветер колыхал зеленые поля сахарного тростника по ту сторону дороги. Руки старика покрывала сетка вен. Прихрамывая, он проводил меня до автомобиля, где снова заговорил.

— Ее убили, правда? — спросил он.

— Думаю, да.

— Наша девочка была всего лишь маленькой черной куколкой для белых мужчин, а потом ее просто выкинули, — сказал он, и глаза его наполнились слезами. — Была у меня такая присказка для нее: «Девочка, девочка, катись-ка в поле, у женщины без мужика что за доля». А она в ответ: «Посмотри, какой телевизор, какие часы и стол я подарила маме». Да, вот так она говорила. Девчонка, которая не умеет читать, покупает матери телевизор за пятьсот долларов. Что с ними делать, когда им исполняется девятнадцать! Ничего не слушала, даже когда ей давали деньги белые мужчины; перегнала сюда из Нового Орлеана большую машину, говорила, что увезет нас на север... Девчонка, которая все еще любила сладенький куш-куш, собиралась перехитрить белых мужчин и перевезти старого папашу-негра в Новый Орлеан. Что она такого сделала, за что ее убили?

Что я мог им ответить?

* * *

Я ехал по пустынной дороге. С одной стороны тянулось поблескивающее на солнце озеро, а с другой — полузатопленные деревья. Вдруг я увидел в зеркале заднего вида бело-синюю патрульную машину. Водитель уже включил мигалку и, поравнявшись с моим бампером, коротко прогудел сиреной. Я стал сворачивать к обочине, но там среди травы и гравия поблескивали, как янтарные зубья, осколки пивных бутылок. Попытался проехать на чистое пространство, прежде чем затормозить, но патрульный автомобиль, взревев мотором, резко обогнал меня, и напарник водителя грозно указал на край дороги. Я услышал, как под колесами захрустели бутылочные стекла.

Оба полицейских выскочили из машины, и я понял, что дело принимает серьезный оборот. И тот и другой были крупными мужчинами, каджунами, скорее всего, как и я, хотя при виде сильных, мускулистых тел в идеально сидящей голубой форме, отполированных ремней с кобурой, блестящих патронов и прикладов создавалось впечатление, что они специально забрались в такую глушь Миссисипи, чтобы дать волю своей деревенской жестокости.

Ни в руках, ни в карманах у них не было книжки со штрафными талонами.

— Сирена означает, что надо остановиться. А не просто сбросить скорость, лейтенант, — сказал водитель, улыбнувшись, и снял очки. Он оказался старше своего напарника. — Пожалуйста, выйдите из машины.

Я открыл дверь и ступил на асфальт. Они молча наблюдали за мной.

— Положим, я повелся на это. Но за что остановили-то? — поинтересовался я.

— Превышение скорости. Шестьдесят — на участке, где разрешено пятьдесят пять, — ответил второй. Он жевал жвачку, и глаза без тени смеха внимательно смотрели на меня.

— Да я никогда больше пятидесяти не выжимаю, — возразил я.

— Значит, постепенно разогнались, — сказал тот, что постарше. — В такое прекрасное утро вы смотрели по сторонам, может, разглядывали деревья, воду, может, думали о всякой ерунде и, прежде чем сообразили, стали клевать носом, да и ноги отяжелели.

— Надеюсь, мы не будем тут упражняться в профессиональной вежливости? — спросил я.

— Нашему прокурору не по вкусу, что мы все время закрываем глаза на такие вещи, — сказал старший.

— Ну так выпишите мне штраф, и я сам поговорю с прокурором об этом.

— Многие с окраин нашего района так до суда и не доходят, — ответил старший полицейский. — И от этого он свирепеет сильнее, чем если бы у него сидел шершень в носу. Поэтому мы их сами отвозим в суд.

— Послушайте, а вы сегодня одеты не по форме, — брякнул я.

— Как это? — удивился второй полицейский.

— Вы забыли прицепить таблички со своими именами. Почему, спрашивается?

— Забудьте про эти дурацкие таблички. Поедете с нами к зданию суда, — сказал молодой. Он прекратил жевать жвачку и крепко сжал челюсти.

— Да у вас все равно шина спущена, лейтенант, — добавил пожилой. — Может, и по нашей вине, вот и садитесь с нами, а я вызову буксир по рации, и он вам ее заменит.

— Вы меня за дурака держите? — сказал я. — Вы же не арестуете детектива из Нового Орлеана.

— Наша территория — наши правила, лейтенант.

— Да пошел ты, — бросил я.

Они замолкли. Солнце сверкало и переливалось на гладкой поверхности воды позади них. От яркого света я с трудом удерживался, чтобы не сморгнуть. Я слышал их дыхание, видел, как они переглядывались в нерешительности, чувствовал чуть ли не запах пота, исходивший от них.

Молодой двинул ботинком по гравию и дернул ремешок на кобуре, где лежал хромированный «маг-нум-357». Я выхватил свой штатный револьвер из кобуры на кнопках и, присев на корточки, сжал его двумя руками, целясь в их физиономии.

— Большая ошибка, ребята! На колени, руки на голову! — выкрикнул я.

— Слушайте... — начал старший.

— Выполнять не раздумывая! Я выиграл, а вы облажались!

От волнения у меня перехватило дыхание. Они переглянулись, сплели пальцы над головой и опустились на колени перед своей машиной. Я зашел сзади, вытащил у них тяжелые револьверы из кобуры и выбросил в озеро.

— А теперь доставайте наручники и цепляйте себя к бамперу, — сказал я.

— Превышаешь полномочия, — заметил старший. Загорелая шея у него вся была в капельках пота.

— Не думаю, — сказал я. — Вы, ребята, хотели показаться крутыми ковбоями и угодили носом в дерьмо. Думали засадить меня в кутузку на денек-другой или, может, крепко поколотить, пока бы я ехал на заднем сиденье?

Они не ответили. С красными злыми лицами стояли на коленях, морщась от боли, потому что камешки впивались им в ноги.

— Ну-ка живо перекидывайте браслетики через бампер и пристегивайте ваши ручки, — продолжал я. — Вы мне не ответили, что довольно странно, если учесть, что собирались меня в тюрьму отправить. Или, может, отбивную бы из меня сделали в машине по дороге в тюрьму?

— Пошел в задницу, — огрызнулся молодой полицейский.

— Слушайте, вы что, охренели? Думали, прихлопнете новоорлеанского копа и выйдете сухими из воды?

— Еще посмотрим, кто выйдет сухим, — произнес старший.

Он вынужден был развернуться, стоя на коленях и разговаривая со мной. Солнце светило прямо ему в глаза.

— Шериф позволяет вам выгребать из-под него дерьмо, так, кажется? — сказал я. — Ну и вшивая работенка. Вам следовало бы потребовать прибавки к зарплате — пусть он немного раскошелится на вас. А то вы, наверное, собираете тут всякую мелочь на дороге, а потом развлекаетесь в местном заведении, пока шериф разъезжает на кадиллаке и занимается своими скакунами.

— Да ты придурочный ублюдок, а не коп из отдела убийств, — процедил старший. — Воображаешь, что ты такая важная шишка, что тебя аж прихлопнуть решили? Да ты просто волосок в чужом носу!

— Боюсь, парни, что карьера ваша на этом окончена.

— Сначала подумай, как сам отсюда выберешься, — ответил молодой.

— Ты про проколотые шины? Да, проблемка, — задумчиво проговорил я. — А что, если я поведу вашу машину, а вы в наручниках за бампером потащитесь?

Впервые на их лицах проступил неподдельный страх.

— Расслабьтесь. У нас в Новом Орлеане другие правила. Мы не трогаем умственно отсталых, — успокоил их я.

В отдалении я заметил приближавшуюся темно-красную машину. Полицейские услышали шум мотора и с надеждой переглянулись.

— Простите, но это не за вами, — сказал я, опускаясь перед ними на корточки. — А теперь, клоуны, слушайте внимательно. Я не знаю, сколько времени вам будет угодно все это продолжать, но если вы на самом деле хотите выбраться отсюда, запомните одно: у меня больше денег, чем у вас, больше людей, мозгов, больше всего, что можно сосчитать. Поэтому, дайте подумать... пока что я пошлю кого-нибудь забрать мою машину, и потому лучше бы вам здесь остаться. А еще передайте своему герою, на которого вы работаете, что наш разговор затянулся. Он поймет, что я имел в виду.

* * *

Я остановил коричневую машину, помахав своим значком, и сел в нее прежде, чем женщина за рулем, блондинка лет под тридцать с развевающимися волосами и большими глазами, успела что-либо сказать или заметить двух прикованных полицейских. Из ее магнитофона неслись громкие звуки Первого концерта Чайковского, на заднем сиденье в невообразимом беспорядке были разбросаны бумаги, блокноты, официальные бланки.

— Я полицейский из Нового Орлеана. Мне необходимо, чтобы вы подбросили меня до ближайшего городка, — сообщил я, стараясь перекричать музыку.

Ее круглые, как у куклы, синие глаза смотрели на меня с изумлением и страхом. Она медленно начала набирать скорость, скользнув взглядом по полицейским в наручниках, но в следующую секунду уставилась на них в зеркало заднего вида.

— Эти мужчины прикованы к бамперу машины? — спросила она.

— Да. Это плохие ребята, — прокричал я. — Можно, я уменьшу звук?

— Простите, но я вынуждена так поступить. Можете стрелять, если хотите.

С этими словами она ударила по тормозам, резко дала задний ход и тронулась с места с такой скоростью, что покрышки взвизгнули, а из выхлопной трубы вылетело облако черного дыма. Я ударился головой о ветровое стекло и тут увидел, как мы быстро приближаемся к моему старому «шевроле».

— Осторожней! — закричал я.

Но было слишком поздно. Ее бампер зацепил решетку и поцарапал обе двери. Тогда она резко завернула, чтобы остановиться, выключила музыку и, перегнувшись через меня, прокричала тем двоим:

— Этот человек говорит, что он полицейский. Это правда?

— Позвоните в офис шерифа округа Катауатче, леди, — отозвался старший. Он сидел на корточках, подогнув одно колено, с напрягшимся из-за неудобной позы лицом.

— Что за человек в моей машине?

— Кусок дерьма, которого давно урыть пора, — ответил младший.

Женщина резко переключилась на первую передачу, вдавила педаль газа в пол и еще раз пронеслась мимо моей машины. Я почувствовал, как задний бампер ее автомобиля, ударившись, отскочил от передней решетки. Она вела машину совершенно дико, бумаги на заднем сиденье так и летали, а озеро и затопленные леса мелькали за окном.

— Прошу прощения за то, что сделала с вашей машиной. У меня есть страховка. По крайней мере, была, — сказала она.

— Все в порядке. Я всегда мечтал взглянуть на мир изнутри урагана. Вы все еще боитесь или всегда так ездите?

— Как — «так»?

Ее волосы развевались на ветру, круглые синие глаза внимательно смотрели на дорогу.

— Вы все еще думаете, что я сбежавший преступник? — спросил я.

— Понятия не имею, кто вы, но я узнала одного из этих полицейских. Это садист, который занимался всякими извращениями с одной из моих клиенток.

— Ваших клиенток?

— Да, я работаю в государственной службе помощи инвалидам.

— Вы можете упрятать его в тюрьму.

— Она до смерти перепугалась. А он пригрозил, чтоб молчала, иначе он сделает это с ней еще раз, а потом засадит ее в тюрьму как проститутку.

— Господи, леди, осторожней. Слушайте, здесь неподалеку есть ресторан на сваях на самой границе округа. Завернем туда, сделаем звонок, а я оплачу ваш обед.

— Почему?

— Потому, что вы связались со мной, но до сих пор мне не верите. Между прочим, не ясно, почему вы там проявили такую смелость?

— Ничего подобного. Просто я не подвожу странных личностей. В последние дни происходит вообще много странного. Если вы детектив из полиции, почему ездите на такой развалюхе?

— Несколько минут назад она такой, можно сказать, не была.

— Вот это я и называю странностью. Я ему, может, жизнь спасла, а он еще критикует мою езду.

Не спорь с божественным созданием, когда едешь в солнечное утро по аллее из дубовых деревьев, Робишо, подумал я. А также не спорь с кем бы то ни было, кто выжимает восемьдесят пять миль в час, осыпая стволы деревьев дробью из мелких камешков.

Вблизи ресторан оказался ветхим, стоявшим на сваях над озером строением с сетками на окнах. Все стены снаружи были обшиты рекламой группы «Метал Дикси — 45» и пива «Джакс». Сейчас был не сезон лангустов, поэтому я заказал жареного сома и две маленькие порции гумбо[3] с креветками. Пока мы ждали заказ, я купил ей напиток в баре и воспользовался телефоном, чтобы сообщить о своем опоздании в управление Первого округа в Новом Орлеане. Я поднес трубку к уху новой знакомой, чтобы она услышала, как Клит отвечает, затем продолжил разговор.

— Я обедаю с одной леди, которая хотела бы, чтобы ты описал, как я выгляжу, — сказал я ему и передал ей трубку.

Слушая, она начала расплываться в улыбке, глаза у нее повеселели и она громко рассмеялась.

— Это жестоко, — заметила она.

— Что он сказал?

— Что у вас волосы в черно-белую полоску, как у скунса, и поэтому вы стараетесь сбить собак со следа.

— У Клита всегда были замашки комика.

— А вы все так поступаете? Приковываете других полицейских к машине, пугаете людей на шоссе, разыгрываете по телефону?

— Не совсем так. В округе Катауатче другие правила. А это просто не моя территория.

— А что же те двое, которые там остались? Они не будут вас преследовать?

— Похоже, их сейчас больше всего беспокоит вопрос, как они будут объясняться с шефом. После обеда вы не могли бы отвезти меня обратно в город?

— Мне нужно позвонить одному моему клиенту, а потом поедем.

Она отпила из бокала, съела вишенку, заметила, что я наблюдаю за ней, и перевела взгляд на озеро за окном, где ветер шевелил мох на стволах кипарисов.

— Вы любите бега?

— Никогда на них не была.

— У меня есть пропуск члена клуба. Не хотите пойти завтра вечером, если я заберу свою машину?

Она задумалась, не отводя глаз от моего лица. Глаза у нее были поразительно синими.

— Я играю на виолончели в струнном квартете. Завтра вечером у нас репетиция.

— О, надо же!

— Но мы, скорее всего, закончим в полдевятого. Если это для скачек не слишком поздно, то пожалуйста. Я живу возле Одюбон-парка.

Вот видишь, только не спорь с созданием Господа, и все успешно разрешится, сказал я сам себе.

* * *

Но на следующий день, в управлении округа, все пошло уже не так гладко. Если я связывался с людьми из отдела полиции нравов или, в частности, с сержантом Мотли, дело никогда не клеилось. Это был чернокожий военный запаса, не жалевший даже своих. Как-то раз один черный пьяница, сидевший в кутузке, привел его в большое недовольство, обозвав «недомерком белого человека со значком и пушкой белого человека», и Мотли поливал его слезоточивым газом до тех пор, пока тюремщик не выбил баллончик у него из рук.

Но за Мотли водились грешки и похуже. До того как он получил звание сержанта и перевелся в полицию нравов, он работал приставом в суде. В его обязанности входило доставлять арестованных из вытрезвителей к утреннему заседанию суда. Как-то он вез семерых человек в наручниках в лифте, когда в шахте начался пожар. Огонь быстро перекинулся на электропроводку, и лифт застрял между этажами. Мотли выскочил через аварийный выход на крыше, а семь арестованных задохнулись в дыму.

— Что ты хочешь о ней узнать? — спросил он.

Он страдал от избыточного веса, носил густые усы и очень много курил — в пепельнице было полно окурков.

— Ты задерживал ее три раза в месяц: дважды за приставания к мужчинам и один раз — за ограбление. У тебя, должно быть, был какой-то интерес к ней.

— Да она была десятидолларовая шлюшка подзаборная.

— Не много же ты мне рассказываешь, Мотли.

— А что рассказывать-то? Она бесплатно обслуживала клиентов в массажном салоне на Декатур-стрит. Такую любой на куски разрежет или сутенер подожжет, а она и не пикнет. Как я говорю, типичная жертва. Деревенская девчонка, которая собиралась сорвать здесь большой куш.

— Кто давал за нее залог?

— Наверное, сутенер ее. Не помню.

— Кто такой?

— Да не помню я. У них он каждые два месяца меняется.

— Не знаешь, был резон у кого-нибудь убивать ее?

— Ты еще спроси, какого размера обувь она носила. Когда ты вообще завел на нее дело? Я слышал, ты выловил ее из протоки в Катауатче.

— У меня личный интерес. Слушай, Мотли, давай мы скооперируемся с твоими ребятами. Как насчет маленького обмена услугами?

— Ты думаешь, я хоть что-нибудь знаю? Говорю тебе, это была еще одна безмозглая курица с улицы. Все они одинаковые, как только что с конвейера. В любом случае, я потерял с ней связь.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы пару раз заходили в массажный салон с проверкой, и она там уже не работала. Одна из девок сказала, что Хулио Сегура перевел ее в свое заведение. Но это все равно ничего не значит. Он все время так делал, потом они ему надоедали, он давал им по нескольку пакетиков героина, а его шофер-карлик отвозил их к автобусной остановке или обратно, туда, где раньше работали.

— Невероятно.

— Думаешь, такой человек, как он, заинтересован в шлюхах? Брось ты это дело, Робишо. Только время теряешь.

* * *

Через пятнадцать минут в офис, который я делил с Клитом, вошел капитан Гидри. Этот пятидесятилетний мужчина жил с матерью и входил в общество Рыцарей Колумба. Однако недавно он стал встречаться с одной вдовой из городского департамента водоснабжения, и мы все знали, насколько это серьезно. Дело дошло до того, что капитан решился на пересадку волос. Его сияющую лысину теперь покрывали крошечные завитки пересаженных волос, и голова напоминала круглый валун, который начал обрастать водорослями. Но администратор он был хороший, прямолинейный и язвительный, и частенько задавал нам жару по поводу и без повода.

— Звонили из Американской автомобильной ассоциации и сказали, что отбуксировали твою машину, — сказал он мне.

— Вот и хорошо, — отозвался я.

— Ничего хорошего. Они еще сказали, что кто-то разбил в ней все стекла, наверное, молотком или бейсбольной битой. Как там дела с шерифом, Дейв?

Пока я рассказывал, он смотрел на меня без всякого интереса. И о Хулио Сегуре тоже рассказал. Клит в это время зарылся носом в ящик с бумагами.

— Ты не выдумываешь? Ты что, в самом деле прицепил двух помощников шерифа к их собственной машине? — спросил Гидри.

— Мне достались не очень хорошие карты, капитан.

— Да, ты, наверное, их раскусил, поскольку мстить они, похоже не собираются, только дизайн окошек слегка изменили, и все. Ты хочешь их слегка прижать? Я могу позвонить прокурору, и он их, может, немного потрясет.

— Мы с Клитом хотим наведаться к Сегуре.

— Полиция нравов считает, что это их территория, — ответил капитан Гидри.

— Раз заговорили об убийстве полицейского, то теперь это наша территория, — возразил я.

— Ладно, только никаких ковбойских выходок, — согласился он. — Пока что у нас нет законных оснований там находиться.

— О'кей.

— Просто поговори с ним, чтоб он знал — мы слышали то, что нам не по вкусу.

— О'кей, капитан.

Он поскреб ногтем возле одной из вживленных прядей на голове.

— Дейв?

— Да, сэр?

— Забудь, что я сказал. Он угрожал офицеру полиции Нового Орлеана, и мы не собираемся это терпеть. Засунь его башку в унитаз. Скажи, что это и от меня привет.

* * *

Олеандр, мирт и азалия густо росли за витым железным забором вокруг огромного газона частных владений Сегуры. Садовники подстригали живые изгороди, поливали клумбы с геранью и розами, срезали сухие побуревшие листья у корней банановых деревьев. Впереди за озером я разглядел белый оштукатуренный дом в два этажа. Красная черепичная крыша сверкала на солнце, ветерок колыхал листья королевских пальм, посаженных у бассейна. Кто-то шумно плюхнулся в воду с подкидной доски.

Мускулистый латиноамериканец в широких брюках и рубашке-гольф вышел из главных ворот и склонился к окну нашей машины. Под черными волосами, покрывавшими его предплечья, виднелись выцветшие татуировки. На пальцах обеих рук были крупные кольца.

— Чем могу помочь, сэр?

— Мы офицеры полиции. Хотим поговорить с Сегурой, — ответил Клит.

— У вас назначена встреча с ним?

— Просто передай ему, что мы здесь, коллега, — сказал Клит.

— Сейчас у него гости.

— У тебя проблемы со слухом? — спросил Клит.

— У меня тут список имен. Если вы там есть, тогда входите. А если нет, оставайтесь здесь.

— Слушай, ты, чертов латинос...

Не закончив фразу, Клит выскочил из машины и что есть силы дал охраннику кулаком в живот. Тот согнулся пополам, рот у него широко раскрылся, будто ударили кузнечным молотом, глаза вылезли из орбит, как у утопающего.

— Животик болит? Прими таблетку, — бросил Клит.

— Да что это с тобой? — спросил я его.

— Уже ничего, — ответил он, толкнув железные ворота, чтобы мы проехали.

Латиноамериканец схватился рукой за забор, пытаясь отдышаться. Мы поехали по дороге к дому. Я все разглядывал Клита.

— Ты вот в полиции нравов никогда не работал. И не знаешь, что это за подонки, — сказал он. — Когда латинос попадается тебе на пути, просто перешагни через него. По-другому тут нельзя.

— А ты не перепил вчера вечером?

— Да, было дело, но мне, чтоб избить одного из этих ублюдков, повод не требуется.

— Больше так не делай, Клит.

— Мы внутри, не так ли? Вот будет сюрприз для Сегуры, как из пакетика с попкорном. Посмотри на эту группку у бассейна. Спорим, что можем всех их прижать и пришить им все дела по наркотикам, которые завели в полиции Орлеана и Джефферсона?

Около дюжины человек купались и стояли на берегу бассейна, сделанного в форме клеверного листка. Некоторые плавали на надувных матрасах по бирюзовой воде, кое-кто играл в карты, расположившись на каменных скамьях вокруг мозаичного столика, который стоял на якоре у края бассейна, где было мелко. Остальные сидели в плетеных креслах под тонкими серыми стволами пальм, а семья карликов-слуг разносила тропические напитки в высоких стаканах со льдом и фруктами.

Клит направился прямо через подстриженный газон к столику под пляжным зонтом, где сидел человек средних лет в светло-бежевых брюках и желтой рубашке с синими попугаями, а рядом с ним были двое других, темнокожих, как индусы, и тощих, как кишка. Человек в рубашке с попугаями имел самую странную внешность из тех, что мне доводилось видеть на своем веку. На треугольном лице с маленьким ротиком и чрезвычайно маленькими ушками ярко чернели глаза. Через лоб пролегли три глубокие складки, внутри которых виднелись горошинки бородавок. На запястье блестели золотые часы с черным циферблатом. Он курил дорогую сигарету в мундштуке. При нашем приближении к столу двое темнокожих мужчин начали подниматься, прикрывая третьего, но человек в желто-синей рубашке жестом остановил их. Глаза его оставались прищуренными, пока он восстанавливал в памяти лицо Клита.

— Что происходит, Хулио? — начал Клит. — Там у ворот один парень заблевал всю траву. Выглядит это очень гадко, особенно вблизи. Тебе следовало нанять охранника классом повыше.

— Персел, кажется? — спросил Сегура, наконец узнав его, что стало ясно по оживившемуся взгляду.

— Именно, — ответил Клит. — А теперь соедини точки линиями и вычисли, кто пришел со мной.

Один из охранников сказал что-то Сегуре по-испански.

— Заткнись, гнусный латинос, — оборвал его Клит.

— Что ты себе вообразил, Пёрсел? — обратился к нему Сегура.

— Все зависит от тебя, Хулио. Мы слышали, ты болтал что-то очень нехорошее насчет моего партнера.

— Это он? — спросил Сегура.

Я не ответил. Стоял и смотрел прямо ему в глаза. Он пыхнул дымом, ни вынимая мундштук изо рта, и тоже уставился на меня, не мигая, как будто разглядывал занятную штуковину, а не человека.

— Слышал шум, когда ты ввалился сюда, — проговорил он наконец. — Но я тебя не знаю. Даже не слыхал о тебе никогда.

— А я думаю, что ты лжешь, — ответил я.

— Думай, что хочешь. Что еще скажешь?

— Твои люди убили девятнадцатилетнюю девушку по имени Лавлейс Десхотелс.

— Сейчас я тебе кое-что скажу, как там тебя, — заговорил Сегура. — Я американский гражданин. Гражданин, потому что сенатор Соединенных Штатов предложил правительству принять закон, благодаря которому я тут. А еще у меня сын в Вест-Пойнте. Я не убиваю людей. Я не против, что Пёрсел и его люди иногда мне надоедают. Здесь тоже случаются la mordida,[4] как и в Никарагуа. Но не приходи больше сюда и не говори мне, что я кого-то убил. — Он кивнул своему «индусу», тот поднялся и пошел к дому. — И скажу тебе еще кое-что. Знаешь, почему Пёрсел здесь? Потому что за ним грешки водятся, а он их на других вешает. Он вытащил девчонку из массажного салона во Французском квартале и совратил ее на заднем сиденье своей машины. И эти люди говорят мне о морали.

— Л как тебе понравится, если твои зубы сейчас у тебя в глотке окажутся? — спросил Клит.

— Сейчас придут мои адвокаты. Если хочешь угрожать, хочешь драться — пожалуйста, сделаешь их только богаче. Они тебя будут обожать.

— Ну ты и скользкий тип, Хулио, — сказал я.

— Да что ты? Тоже такой остроумный, как твой напарник? — ответил он.

— Будто вазелином намазан, — добавил я. — Но послушай теперь историю моей жизни. Мой папаша был охотником и расставлял капканы на Марш-Айленд. Он часто говорил мне: «Если животное не двигается, не трогай его. Но как только оно начинает кусаться, дождись, когда оно широко раскроет пасть, и плюнь туда». Как тебе эта история?

— Ты неглуп. Зачем же притворяешься идиотом? Я тебе ничего не сделал. Уж не знаю, по каким причинам ты ищешь неприятности на свою голову.

— Вспомни самый ужасный случай в своей практике, Хулио, — попросил я.

— К чему это ты? — задал он встречный вопрос, приподняв бровь, отчего бородавки в складках на лбу побагровели.

— Слышал, на тебя работают несколько крутых ребят. Они, наверное, из прежней гвардии Сомосы, больше мастера по части удушения журналистов и убийствам католических священников.

— Ну ты и чушь городишь.

— Ну да, как же, — возразил я. — Тебе бы стоило только заглянуть в подвалы полицейских участков Сомосы, и ты сам бы увидел, как там этих несчастных подвешивают за руки с надетыми на головы холщовыми мешками, смоченными отравой для насекомых. А как они кричали — кислота разъедала глаза — и потом задыхались от ядовитых паров... После этого даже такому дерьму, как ты, снились бы кошмары. А разве ты не знаешь о том вулкане, куда гвардейцы сбрасывали сандинистов с вертолета, — прямо в горящий кратер? Даже подумать об этом страшно, а, Хулио?

— Ну и парочку к нам прислали сегодня. У одного из полиции нравов puta[5] в голове, другой рассуждает как марксист, — заметил он.

Несколько человек возле бассейна засмеялись.

— Ты не улавливаешь, — сказал я. — Подумай, что тебя ждет. Ты думал, что скрылся от своей судьбы, когда убежал из Манагуа от этого фильма ужасов, и решил, что спасен, как и Сомоса. Он вырвался из страны на «додже» со своими миллионами, а когда некто ехал через Асунсьон в лимузине с личным шофером и мотоциклетным эскортом впереди и позади машины, прямо к нему на колени приземлилась ракета трехдюймового калибра, выпущенная из базуки. Из него вышла отличная лазанья. Сечешь, Хулио?

— Не ты ли со мной разберешься, шеф?

— Нет, ты все еще не понимаешь. Послушай, это же почти прописные истины. В конце концов твой кусок пирога съест кто-то другой, и появится он, как всегда, откуда не ждешь. Может, простой коп приставит револьвер 45-го калибра к твоему уху и спустит курок, и твой череп останется без лица. Или тебя привяжут ремнями в Домике Красной Шапочки в «Анголе», где твои мозги окончательно спекутся.

— Надо бы тебе зарабатывать на жизнь сочиняя комиксы, — вставил он.

— А может, ты будешь сидеть возле своего бассейна, с охраной, девочками и этими дрессированными мартышками, и тут произойдет что-то из ряда вон выходящее... — С этими словами я схватил стакан, полный фруктов со льдом, и выплеснул ему на колени.

Он вскочил из-за стола и стал отряхивать светлые брюки, все еще не веря, что его осмелились так оскорбить. Его переполняло возмущение. Сидевший напротив него темнокожий парень, тот, что поприземистее, вскочил со стула. Клит резко усадил его обратно, хлопнув по плечу.

— Только начни — мы закончим, Пако, — сказал он.

Парень остался сидеть, сжимая железные подлокотники стула. Он не отрываясь смотрел на Клита, обернув к нему плоское, как сковородка, лицо, еле сдерживаясь от злости.

— Вот молодец, хороший мальчик, — похвалил его Клит.

— Эй, вы, ну-ка быстро убирайтесь, — выкрикнул Сегура.

— Это только начало. Следователи из отдела убийств — люди творческие, — ответил я.

— Да ты просто плевок на тротуаре, — сказал он.

— У нас с собой целая сумка отмычек к тебе, Хулио. В конце концов я добьюсь того, чтобы тебя отправили обратно на томатные плантации, — пообещал я.

— У меня есть ребята, которые каждый день будут отрезать от тебя по кусочку, — ответил он.

— Похоже на угрозу в адрес полицейского, — заметил Клит.

— Я в ваши игры не играю, maricon[6], — сказал Сегура. — Вы не профессионалы, всегда проигрываете по жизни. Оглянитесь вокруг. Хотите убрать всех этих людей прямо сейчас?

В это время два человека припарковали свой канареечно-желтый автомобиль на краю дороги направились по газону к нам. Судя по виду, оба были особо приближенными к хозяину.

— Уиплэш Уайнбюргер собственной персоной, — назвал одного Клит.

— Я думал, его лишили адвокатской практики за попытку оказать давление на одного из присяжных, — сказал я.

— Это случилось с его братом. Сам Уиплэш слишком хитер, — объяснил Клит. — Он специализируется на страховом мошенничестве и обирании собственных клиентов.

— А это что за масленый бочонок рядом с ним?

— Один даго[7], юрист, торгует тут своей задницей уже много лет.

— Слышал, у тебя появились некоторые связи. Опасный ветер подул — этим парням надо бы свинцом ботинки набить, чтоб случайно не улетели, — сказал я Сегуре.

— Me cago en la puta de tu madre[8], — ответил он.

— Эй, вы, ищейки, у вас есть две минуты на то, чтобы убраться отсюда, — сказал адвокат.

Тощий и загорелый, он был похож на стареющего профессионального игрока в теннис. Одет он был в бежевую спортивную куртку, желтую рубашку с открытым воротом, а на нос нацепил затемненные очки с коричневатыми стеклами.

— Мы просто проходили мимо. Боюсь, мы, а не наши собеседники, сейчас быстро покатимся ко всем чертям, — ответил Клит.

— Кстати, Уайнбюргер, — обратился я, — ты плохо вызубрил закон о налогах, когда учился. Я слышал, у Сегуры не все в порядке с налоговыми декларациями.

— А у тебя что, прямой выход на Белый Дом есть? — спросил он.

— Для полиции это не закрытые данные. Так что домашние задания ты не выполнял, — сказал я.

И мы, развернувшись, пошли к нашей машине, оставив Сегуру с его адвокатом пялиться друг на друга.

* * *

Мы направились обратно по дороге вдоль озера к Понтшартренскому шоссе. Пальмы вдоль берега гнулись от ветра, по воде бежали невысокие волны с барашками, несколько яхт кренились к воде.

— Как думаешь, удалось нам воткнуть им пару шпилек? — спросил Клит, не поворачиваясь ко мне.

— Посмотрим.

— Отличное было замечание насчет налогов.

— А ты ничего не хочешь мне рассказать, Клит?

— А что, разве похоже, что я собрался сделать признание?

— Мне не нравится, когда парень вроде Сегуры пытается унизить моего напарника.

— Ну, в общем, все началось три года назад. Мы с женой тогда разошлись, и я шесть недель был сам не свой.

— И ты отпустил ту девушку?

— Она в кутузку никогда не попадала. Была моим осведомителем. И нравилась мне.

— И поэтому ты приложился кулаком в живот тому парню?

— Точно, хотя мне от этого не легче. Но клянусь тебе, Дейв, я никогда не делал ничего превышающего мои полномочия, — сказал он, обернув ко мне свое дубленое лицо со шрамами.

— Тогда я верю.

— Тогда с тебя beignet[9] и чашка кофе в кафе «Дю Монд».

Над озером Пончартрейн собиралась послеполуденная гроза. Небо на далеком горизонте стало зеленоватым, теперь уже по всему озеру вздымались волны. В редкие яхты, оставшиеся на воде, летели брызги и пена. С насквозь промокшими парусами они тяжело двигались к берегу. На землю упали первые капли дождя, когда мы свернули на шоссе, и вдруг мощно забарабанили по крыше машины.

* * *

Город вымок под проливным дождем, отовсюду текли струи воды, когда я заехал за очаровательным социальным работником по имени Энни Бэллард, которая жила у парка Одюбон. Уличные фонари высвечивали неясные очертания деревьев вдоль дорожек сквера на авеню Сент-Чарльз, мокрые трамвайные пути со старым зеленым вагоном тускло блестели во влажном свете, а размытые неоновые буквы и ярко горящие окна с дождевыми потеками в ресторанах и аптеке на углу казались фрагментом картины ночного города 40-х годов. Эта часть Нового Орлеана, похоже, совсем не менялась, и уж не знаю как, но это свидетельство прошлого в дождливый летний вечер всегда рассеивало мои страхи времени и смерти. И когда наступило это мечтательное состояние, я забыл об осторожности и не обратил внимания на машину, притормозившую позади меня, а пошел по дорожке к дому Энни в напрасной надежде на то, что только с такими людьми, как Хулио Сегура, случаются вещи, которых не ждешь.

Она жила в старом длинном кирпичном доме с общим крыльцом и с заросшим кустарником передним двором. Я услышал шаги за спиной, обернулся и увидел троих мужчин. Они несли бутылку вина в бумажном пакете и над чем-то смеялись, но я не придал этому значения, поскольку они свернули к освещенному дому, где шла вечеринка.

Она улыбнулась, открыв дверь. На ней было голубое платье с прозрачными на плечах рукавами, из-под широкой соломенной шляпы выбивались светлые кудри. Она была очень хороша, когда стояла так, освещенная сзади, и меня уже не волновало, пойдем мы на скачки или нет. И тут я заметил, что она смотрит поверх моего плеча, услышал, как с ее уст сорвался возглас, позади меня на крыльце раздались шаги, и с этого момента время стремительно понеслось. Не успел я повернуться, как один из этих троих грубо втолкнул меня в гостиную и направил браунинг прямо мне в лицо.

— Не пытайся вытащить свой, сосунок, если не хочешь, чтобы твои мозги вытекли из носа, — сказал он, залезая мне под спортивную куртку и вытаскивая из кобуры на поясе мой штатный пистолет.

Он был высокий и костлявый, волосы были так коротко подстрижены, что голова походила на очищенную луковицу, а плоский, как фанерный щит, живот был схвачен ремнем с большой металлической пряжкой. Говорил он с сильным южным акцентом, на правой руке виднелась татуировка: оскалившийся череп в зеленом берете, а под ним — скрещенные штыки и надпись: «УБИВАЙ ВСЕХ ПОДРЯД. БОГ ПОТОМ РАЗБЕРЕТСЯ».

У второго, низенького, кожа была смуглая, продолговатые семитские глаза и нос крючком. Быстро, как хорек, он обежал все комнаты. Но главным явно был третий. Он спокойно стоял, засунув руки в карманы плаща, его взгляд бесстрастно скользил по комнате, как будто он находился на автобусной остановке. Ему было слегка за пятьдесят: брюшко, кругленький ирландский подбородок, маленький рот с опущенными уголками губ, щеки в сетке мелких красных и синих сосудов. Немного обрюзгшие черты лица и кустистые брови в сочетании с нестрижеными седыми волосами дополняли впечатление пресытившегося члена бизнес-клуба.

— Больше никого, — сообщил смуглый. Он говорил с ближневосточным акцентом.

— Вам уже известно, что я полицейский? — спросил я спокойно.

— Мы много знаем о вас, лейтенант. За последнее время вы стали известным человеком, — сказал человек в плаще.

— Я думал, Сегура умнее, — заметил я.

— Не знаю. Никогда не был знаком с ним. Но вы уж точно умом не отличаетесь.

Небрежным движением он вытащил из кармана плаща свой револьвер и кивнул человеку с татуировкой. Тот пошел в ванную, бросил мой пистолет в унитаз и принялся наполнять ванну.

Энни сидела с расширившимися от ужаса глазами и часто дышала, приоткрыв рот.

— Я жду друзей, — выговорила она.

— И поэтому надела шляпу, — улыбнулся человек с татуировкой, стоя в дверях ванной.

Короткий ежик волос окружал его голову светлым ореолом. В руках он держал большой рулон липкой ленты.

— Я сейчас выйду, — сказала она.

Лицо у нее горело, кожа пошла пятнами, как при лихорадке, в голосе слышалось напряжение.

— У меня соседи по дому — друзья, и в доме рядом — друзья. Они все слышат через эти стены, и вы с нами ничего не сделаете...

— Энни, — тихо сказал я.

— Мы сейчас отсюда уйдем, и они нам ничего плохого не смогут сделать, — твердила она.

— Энни, не говори ничего, — попросил я. — У этих людей дела со мной, поэтому уйдут они, а не мы. Ты не должна сейчас ничего предпринимать.

— Прислушайся к голосу опыта, — сказал человек в плаще.

— Нет, — возразила она. — Они ничего не сделают. А я прямо сейчас выйду на улицу.

— Это слабые люди, иначе у них не было бы пистолетов.

— Вот глупая девка, — сказал тот, что с татуировкой, и с размаху ударил Энни кулаком в затылок.

Шляпа слетела с ее головы, а она сама упала на колени, лицо побелело. Согнувшись, она заплакала. И в плаче слышалась неподдельная, глубокая боль.

— Сукин сын, — процедил я.

— Уберите ее отсюда, — приказал человек в плаще.

Двое других завели ей руки за спину и обмотали запястья липкой лентой, а потом заклеили рот. Кудри лезли ей в глаза, по щекам текли слезы. Мужчины потащили ее в спальню.

— Бобби Джо, и ничего такого, кроме того, что мы должны здесь сделать, — предупредил тот, что в плаще.

— Ты хочешь выпустить ее на крыльцо? — спросил Бобби Джо, с татуировкой.

— Я не то имел в виду. Ничего, кроме того, что должны. Понял?

— В Гватемале за пару баксов и то лучше девки есть, — сказал Бобби Джо.

— Заткнись. Лодыжки еще ей обмотайте и возвращайтесь, — сказал человек в плаще.

— Кто вы? — спросил я у него.

— Не превышайте полномочий, лейтенант. Мне трудно судить о степени вашей осведомленности. Но эту проблему мы решим сегодня вечером.

— Я подкину вам еще одну задачку. Я расплачусь сполна за все, что происходит.

— Слишком много себе позволяете.

— Неужели? Да мы можем сделать Новый Орлеан неудобным местом для мужиков, которые заколачивают бабки на шлюхах. Или для заезжих шпионов.

Он развеселился.

— Уж не вы ли это сделаете? — спросил он.

— Я сильно подозреваю, что вы из ФБР.

— Кто знает в наши дни, где придется работать? Но, в конце концов, вы профессионал и можете определить, какого статуса человек перед вами. И вы уже поняли, что Бобби Джо и Эрик наняты в качестве помощников, они в общем-то не специалисты. Их просто иногда привлекают к работе. Понятно, о чем я? Вот, в частности, Бобби Джо. Тяжелая служба в армии, отвращение к власти, женщин, естественно, ненавидит. Не лучшее сочетание для вас. Вы просто скажите, где находится Фицпатрик, и мы уйдем отсюда.

— Кто?

— Я боялся, что вы так и скажете.

В это время двое других, Бобби Джо и Эрик, вернулись из спальни, заломили мне руки за спину и, скрестив запястья, крепко обмотали их липкой лентой. Она глубоко впилась в тело, и я почувствовал, как вены набухают от притока крови. Затем человек в плаще кивнул Бобби Джо, тот схватил меня за голову двумя руками и, резко дернув, ударил коленом в лицо. Я с грохотом упал на кофейный столик, нос пронзило острой болью, из глаз хлынули слезы. Бобби Джо и Эрик рывком подняли меня за руки. Держа меня, как в железных тисках, они принялись наносить удары. Бобби Джо ударил пару раз в живот, я согнулся пополам, изо рта на ковер вылетела длинная струя слюны.

— Теперь ты будешь нас слушаться, — сказал он, и они вдвоем потащили меня в ванную.

Из ванны уже переливалась вода, и Эрик закрутил краны. Человек в плаще опустил крышку унитаза, сел и зажег сигарету.

— Во Вьетнаме мы брали какую-нибудь косоглазого вьетконговца, обматывали ему лицо полотенцем и окунали головой в ванную, — сказал он. — Топили в портативной речке. И это всегда срабатывало. Поэтому лучше выкладывайте сразу, лейтенант, чтобы долго не возиться.

Они поставили меня на колени, наклонили над ванной. Из носа в воду капала кровь. Помедлив секунду, они опустили мою голову под воду.

Я изо всех сил пытался подняться, но безуспешно. Колени скользили, будто были смазаны вазелином, в живот глубоко врезался край ванны, а тут и Бобби Джо навалился всем весом на мою шею. Из носа и рта пузырями выходил воздух; открыв глаза, я яростно вертел головой, скрежеща зубами. Потом мышцы глотки не выдержали, и вода заполнила рот, нос и легкие, так, что представилось, будто навсегда захлопнулся ряд дверей в галерее.

Они вытащили меня и бросили к железным ножкам раковины. Я откашлялся, извергая потоки воды.

— Ничего, ничего. Инвалидом не сделали, — заговорил человек в плаще. — Если бы за это взялись люди Сегуры, все было бы намного хуже. У латиноамериканцев такие традиции. Полагаю, они взяли это от римлян. Знаете ли вы, что Нерон покончил с собой, потому что Сенат вынес решение, что он должен быть казнен «древним способом», что означало засечь его до смерти, зажав голову деревянной рогаткой? Если не хотите говорить, где Фицпатрик, можете написать. Вот бумага. Забавно, как значима порой для людей эта разница.

Сердце колотилось у меня в груди, я все никак не мог восстановить дыхание.

— Никогда не слышал об этом болване, — сказал я. Я почувствовал, как Бобби Джо начал поднимать меня за руку.

— Обожди, — остановил его человек в плаще. — Лейтенант не такой уж плохой парень. Он просто не понимает, во что ввязался. Если бы он знал, то уже мог бы быть в нашей команде. Фицпатрик, наверное, напичкал тебя патриотической чепухой, и ты думал, что выручаешь хороших ребят.

— Представления не имею, что ты несешь.

— Ты, может, и хороший полицейский, но не надо вешать нам лапшу, что ты облазил каждый куст в Новом Орлеане и в Катауатче из-за утонувшей черной девчонки, — сказал он.

— Теперь нужно на две минуты. И он заговорит, — предложил Эрик.

Человек в плаще нагнулся и внимательно посмотрел мне в лицо.

— Понятно, о чем он? — спросил он. — На две минуты под воду. Возможно, ты выдержишь. Но многие не выдерживают. Ну, что будет, то будет.

— Ему достаточно кивнуть головой, и он получит воздуха, сколько захочет, — сказал Бобби Джо.

Он рывком поднял меня за руку и снова потащил по мокрому кафелю к ванне. Но на этот раз с меня тек пот вместе с водой, я выскользнул из его рук и, сев на пол, резко, как молотком, ударил кожаным ботинком ему по ребрам. Он не ожидал этого, а я почувствовал, что под ударом ребро переломилось, как палочка. Кровь отхлынула у него с лица, рот приоткрылся. Он сморщился так, будто молча подавлял невыносимую боль и ярость.

— Ох, зря ты это, — заметил человек в плаще.

Эрик схватил меня за волосы и ударил головой о борт ванны. Я наугад отбивался от них ногами, но удары летели в пустоту. После этого Бобби Джо обвил своей сильной рукой мою шею и снова подтащил к краю ванны. Его тело сотрясала бешеная, смертоносная энергия, и я понял, что все мои прежние страхи о том, что меня застрелит ненормальный, прикончит наркоман, что я наступлю во Вьетнаме на мину — были всего лишь глупыми и мелкими страхами юности, а настоящее наказание, моя Немезида, явится ко мне в обличье неотесанного мужлана, который схватит меня за лодыжки и вытрясет всю душу в зеленоватую фаянсовую лохань с водой, и душа опустится в глубины реки Меконг, где плавают тела других мужчин в военной форме и целые семьи мирных жителей, на лицах которых — неверие и шок после артиллерийского взрыва, а чуть подальше, у буровой вышки в Мексиканском заливе, поросшей мхом у основания, ждет меня отец в каске, комбинезоне и кованых ботинках буровика, — там, где он утонул двадцать лет назад.

Наконец Бобби Джо ослабил хватку, так как устал держать меня, и я, задыхаясь, в позе эмбриона, тяжело обрушился на пол, впечатавшись щекой в мокрый кафель.

— Выйди, глянь, что там, — сказал человек в плаще. Бобби Джо выпрямился и, переступив через меня, вышел.

— Ну, что-нибудь вспомнил о Фицпатрике? — спросил человек в плаще.

Я не в состоянии был отвечать. В тот момент я даже не помнил такого имени. Потом услышал, как Бобби Джо подошел к дверям.

— Его сучка высвободила ногу и столкнула лампу у кровати в окно. Во дворе, к чертям, полно людей с вечеринки, — сообщил он.

— Пора смываться, — проговорил человек в плаще и встал. Причесываясь, он прошел мимо меня, продолжая: — Сегодня вечером ты выиграл, лейтенант. Но пусть это будет для тебя уроком. Не пытайся играть в высшей лиге. Устроишь себе дерьмовую жизнь, уж поверь. Риск большой, куча ненормальных вокруг, редкие бонусы на стороне, вроде того, что лежит в соседней комнате. У тебя есть cojones[10], но Бобби Джо и Эрик в следующий раз их вырежут.

После этого они вышли за дверь в темноту, как три зловещих клоуна, ворвавшиеся в нормальный мир с бейсбольными битами наперевес.

* * *

По звонку соседей приехали три полицейских машины из Второго округа, скорая помощь и пожарная машина. Вращающиеся красные и синие огни освещали деревья и дома; на лужайке и в самом доме толпились полицейские, врачи, пожарники в желтых макинтошах, соседи с бокалами пива и сангрии. Люди что-то записывали и переговаривались по рации с сильными помехами. Но все это абсолютно ничего не значило. Любой честный полицейский скажет вам, что очень редко удается поймать кого-нибудь в результате расследования или детективной работы; другими словами, если мы не схватили преступников на месте преступления, то вряд ли вообще когда-нибудь поймаем. Когда мы на самом деле их задерживаем, то, как правило, потому, что этому способствуют осведомители, или потому, что сами спотыкаются, наступая на собственные шнурки, и сами подают ключ к разгадке (ведут машину в нетрезвом виде, ездят по просроченной лицензии). Это не мы умны — просто они глупые.

Именно поэтому в конце шестидесятых — начале семидесятых агентов ФБР стали выставлять в таком неприглядном свете, как не способных поймать группу подростков, венчавшую список «особо опасных преступников». Вместо того чтобы вести дела таких законченных психопатов, как Элвин Карпис и Чарльз Артур Флойд, ФБР сосредоточилось на недоучках из Висконсинского университета и Брандейса, которые взрывали научные лаборатории, банки и грузовики, а потом тихо линяли обратно в пригороды. Эти любители, войдя в преступный мир, всем путали карты.

Последним, кто ушел из дома, был следователь по месту преступления, к которому я обратился с просьбой навести порядок. Он снял отпечатки пальцев с дверей, в спальне и ванной комнате и, пожав плечами, молча вышел за дверь. Таким образом он, видимо, хотел показать, что думает о том бесполезном занятии, которое я ему подкинул.

— Он что-нибудь нашел? — спросила Энни.

Она сидела за обеденным столом со стаканом виски в руках. Лицо у нее было бледным, в синих глазах застыла апатия.

— Да тут, наверное, все отпечатки смазаны, хотя они никогда особой пользы нам не приносят, пока у нас нет самого трупа или задержанного. Даже если у следователя есть кровавый отпечаток целой ладони, ему придется сверять его еще и с десятками тысяч других, а это развлечение похоже на вышивание с закрытыми глазами. Поэтому у него был такой счастливый вид, когда он уходил. Прости, что я принес в твой дом всю эту мерзость. Сегодня вечером потерял бдительность. Мне надо было разделаться с этими парнями, как только они вышли из машины.

— Ты не виноват, — вяло и как будто издалека прозвучал ее голос.

— По-моему, тебе следует съездить в больницу. Сотрясение мозга — коварная штука.

— Дело не в сотрясении.

Я заглянул в ее бескровное, опустошенное лицо.

— Слушай, может, я быстренько съезжу домой переоденусь, а потом поедем в итальянский ресторан на озере. Там так готовят лазанью, что ум отъесть, — предложил я.

— Вряд ли я смогу сегодня куда-нибудь поехать.

— Хорошо, тогда я схожу в китайский ресторанчик на Сент-Чарльз-авеню и принесу нам чего-нибудь. Обернусь за несколько минут.

Она молча уставилась в пространство.

— А ты мог бы никуда не ходить какое-то время? — спросила она.

— Ладно, но давай договоримся — никакой выпивки. Я лучше сейчас быстренько организую горячее молоко и омлет.

Я взял у нее из рук стакан виски. И тут она подняла на меня глаза, полные отчаяния, губы задрожали, и по щекам ручьем покатились слезы.

— Он лапал меня своими руками, — выдавила она. — Всю облапал, везде, везде. А другой в это время смотрел.

И она разрыдалась, уронив подбородок на грудь.

— Послушай, Энни, ты очень смелый человек, — сказал я. — Ты сама этого не знаешь, но ты спасла мне жизнь. Много ли людей способно на это? Большинство просто падают кверху лапками, когда в их жизни приходит что-то страшное. Никакие ублюдки не способны навредить такому человеку, как ты.

Она по-прежнему не поднимала головы и сидела, обхватив себя руками.

— Пойдем-ка лучше в гостиную и сядем там, — предложил я.

Обняв Энни за плечи, я довел ее до дивана, сел рядом и стал греть ее холодные пальцы своими ладонями.

— Все, что снаружи, нас не касается. Мы ведь не можем на это воздействовать. Поэтому самое важное — как мы будем реагировать. Ты же не сходишь с ума или не стыдишься, когда подхватишь какой-нибудь вирус, ведь так? Послушай, я буду с тобой откровенен. У тебя намного больше храбрости, чем у меня. Я бывал в ситуации, когда со мной случались страшные вещи, но твоего мужества у меня не было.

Сглотнув, она широко открыла глаза и вытерла тыльной стороной руки мокрые щеки. Она все еще судорожно вздрагивала при каждом вздохе, но уже слушала меня.

— Я оказался во Вьетнаме почти в самом начале кампании, — продолжал я. — Свежеиспеченным лейтенантом с ученой степенью по английскому языку, всерьез полагавшим, что способен руководить военными действиями. А почему бы и нет? Все казалось простым, когда я там был. Вьетконговцы обычно пытались стрелять в нас из какого-то древнего японского и французского барахла, которое постоянно перегревалось и едва ли не гнулось. Зачастую эти винтовки просто взрывались у них в руках. А потом мы как-то пробирались через каучуковую плантацию и столкнулись с другого рода неприятелем — с северо-вьетнамской регулярной частью, вооруженной автоматами Калашникова. Они заманили нас в заминированную зону и там выпустили дух. Если кто-то пытался незаметно уползти, он взлетал на воздух от мины, которая взрывалась прямо под ним, или превращался в решето под перекрестным огнем. За пятнадцать минут мы потеряли десять человек, после чего капитан сдался. Они погнали нас через ряд каучуковых деревьев на дно обмелевшего русла реки, где артиллерия вьетнамской республиканской армии только что уничтожила мирных жителей одной вьетконговской деревушки. По берегам и в воде лежали мертвые дети, женщины, старики... И я понял, что сейчас они построят нас и расстреляют и мы присоединимся к тем, кто уже плавал в воде. Но вместо этого они сорвали с нас мокрую одежду и привязали за руки к деревьям струнами из разбитого пианино, которое стояло в одном домике на плантации. Потом съели наши пайки, выкурили наши сигареты и стали на нас мочиться. Мы сидели на земле как побитые собаки, пока они все это проделывали. Я осуждал капитана за капитуляцию. И даже испытывал удовольствие, когда они мочились на него. Но произошло еще кое-что, что позже намертво застряло у меня в голове. Нас заметили с вертолета, и где-то через десять минут группа спасателей и следопытов стала пробираться через ту же заминированную зону, чтобы освободить нас. Мы были приманкой в этой мышеловке. Я слышал автоматные очереди и взрывы мин, крики наших ребят, видел даже кровь и куски разорванных тел на ветках деревьев и был рад, что меня там нет, что я сижу в луже мочи и спасен от всего этого ужаса, который происходит там, где умирают ребята, пытавшиеся нас спасти. То я пытался представить, что думал вовсе не об этом и все проносящееся у меня в голове не имеет ничего общего с действительностью. То я мечтал убить каждого вьетконговца и каждого северо-вьетнамского солдата, но правда всего происходящего тогда, до того как парочка вертолетов выжгла все вокруг, состояла в том, что я был рад, что кто-то другой, а не я был перемолот в фарш. Вот что я подразумеваю, когда говорю, что большинство бы просто подняли кверху лапки. Ты не обычная девушка. У тебя есть особое мужество, и его не сломить недоумку, которому одна дорога — стать жареной сосиской.

— Ты чувствовал то, что чувствовал бы любой человек. Это было естественно, — сказала она.

— Да, верно, но сегодня из тебя вышел лучший солдат, чем из меня во Вьетнаме, только ты не хочешь себе в этом признаться, — сказал я, убирая ей светлые кудри со лба. — И к тому же куда более симпатичный.

Она не мигая смотрела на меня.

— Красивая и смелая. Опасное сочетание, — добавил я.

Перед синевой этих по-детски ясных глаз что-то внутри меня замирало.

— Как думаешь, теперь сможешь что-нибудь проглотить? — спросил я.

— Да.

— Мой папа прекрасно готовил. Он научил меня и моего сводного брата всем своим кулинарным секретам.

— Думаю, он научил тебя и еще кое-чему. И ты вырос очень хорошим человеком.

Она с улыбкой смотрела на меня. Я сжал ее руку, все еще холодную и безжизненную, а потом пошел с ней на кухню, где подогрел молока и приготовил омлет с сыром и зеленым луком. Мы сидели и ели за кофейным столиком, а я наблюдал, как ее лицу возвращается нормальный цвет.

Я вынудил ее рассказать о своей семье, доме, музыке, работе, обо всем, что она собой представляла до того, как Бобби Джо облапал ее. Энни рассказала, что выросла на ферме, где выращивали пшеницу и сорго, на север от Уичиты, в штате Канзас, что мать ее была меннониткой с пацифистскими взглядами, а отец — последователем идей Джона Брауна[11]. В ее описании Канзас представал холмистой зеленой страной, покрытой ленточками тихих речек и точечками деревьев — дубов, зеленых и серебристых тополей, и раскинувшей под горячим синим небом широкие бескрайние просторы, полнившиеся гудением цикад летними вечерами. Но в то же время это была страна, населенная религиозными фанатиками, ярыми сторонниками сухого закона, наивными реакционерами и, для равновесия, противниками ядерного оружия и разнообразными группировками борцов за мир. Просто дурдом под открытым небом. Или, по крайней мере, так казалось Энни, поэтому она и уехала в Тулан[12] учиться музыке и с тех пор не покидала Нового Орлеана.

Но теперь в ее глаза стал закрадываться сон.

— Похоже, одной моей знакомой деточке пора в кровать, — сказал я.

— Ничего подобного. Я не устала.

— Как же, как же, — проговорил я, обнимая ее, и, склонив ее голову к своему плечу, закрыл ей глаза. И ощутил ее дыхание на своей груди.

— Я не деточка. Мне уже двадцать семь, — сонно пробормотала она.

Подхватив другой рукой под коленки, я отнес ее в спальню и уложил на кровать. Потом снял с нее туфли и укрыл простыней. Она взглянула на меня снизу вверх и обвила рукой мою шею.

— Не уходи, — попросила она.

— Я буду на диване в гостиной. Утром позавтракаем на Французском рынке. Если услышишь какой-то шум, не пугайся — это я. Я часто брожу по ночам, — сказал я и потушил свет.

Это была правда, я, как правило, плохо спал. Иногда из-за того, что в голове всплывали воспоминания о войне, но гораздо чаще бессонница наступала от одиночества. Даже святые отцы никогда не превозносили прелестей полночной бессонницы. Я посмотрел по телевизору три фильма подряд, пока за окном среди деревьев не забрезжил серый рассвет. Когда же я наконец уснул, то был уверен, что день не за горами и поэтому все мои ночные холостяцкие мучения, бесконечные самооправдания вкупе с алкогольными чудовищами успокоятся в обозримом будущем.

* * *

А около полудня позвонил тот, кого я считал самым непутевым в нашей семье, и попросил заглянуть на обед к нему в ресторан на улице Дофинов. В самом деле, мой сводный брат Джимми, которого люди принимали за моего близнеца, по-своему был джентльменом. Он обладал чувством юмора и справедливости, унаследованным от отца, и со всеми — равными и подчиненными — обходился уважительно. Всегда вовремя выплачивал карточные долги, а к женщинам относился почти с викторианским благородством, возможно, потому, что его мать была, как поговаривали, проституткой с Аббевилль-стрит, хотя никто из нас ее не помнил. Но в то же время он крепко увяз в шальных деньгах, которые крутятся на тотализаторах, в покере и в игровых автоматах, что привело его к не особенно прочной, но опасной связи с Дидони Джиакано.

Эта связь, а также беспечное отношение к ней Джимми сводило меня с ума, так же как и все, что он делал в жизни, чтобы доказать, с одной стороны, насколько мы разные, а с другой — что он мне не просто сводный брат и внебрачный сын моего отца. Но я никогда не мог долго злиться на него — не дольше, чем в детстве, когда его проделки оканчивались неизменно печально, после чего нам обоим доставалось.

Несмотря на то что он был на полтора года младше, мы все делали вместе. Мыли бутылки в протоке, подрабатывая на фабрике острых соусов, ощипывали цыплят на птицефабрике по десять центов за штуку. В боулинг-клубе мы выстраивали сбитые кегли, вынимая их из глубокой ямы, всегда забитой мокрыми от пота, проклинающими все на свете неграми, сбитыми кеглями и тяжелыми шарами, которые легко могли переломить большую берцовую кость, — мало кто из белых ребят мог такое выдержать. Но с фабрики острых соусов хозяин выгнал нас обоих, поскольку мы для него были на одно лицо, хотя именно Джимми выдумал мыть бутылки скопом в больших мешках, полоща их в протоке. С птицефабрики нас турнули после того, как он придумал способ ускорить процесс ощипывания, выпустил из клеток все шесть дюжин цыплят одновременно и погнал их во двор, где мы собирались забить их, а потом ошпарить в больших котлах; но птицы в панике полетели в окно, где был установлен большой вентилятор, и металлические лопасти изрезали их на мелкие кусочки.

В один жаркий вечерок в боулинг забрела шпана с Рейлроуд-авеню. Они стали метать шары один за другим, не дожидаясь, пока мальчишка заново поставит кегли в рамку. Это были те самые отморозки, которые, вооружившись ремнями, дробью и шариками из подшипников, отправлялись субботними вечерами бить негров. Эти негры, сидевшие в ямах боулинга, не решались защищаться, но Джимми никогда не умел сдерживаться, он привык наносить ответный удар без промедления. Он вытаскивал по четыре кегли за раз из ямы, соседней с моей, его футболка была вымазана грязью, с мокрых волос капал пот. И тут мимо его колен пролетел мяч, глухо ударившись о кожаный стопор. Через минуту повторилось то же самое. Тогда он поставил рамку для кеглей у конечного борта дорожки, перешел в соседнюю яму и вернулся с банкой пережеванного табака. Он засыпал его в мяч через отверстия для пальцев, заткнул их жвачкой и пустил по желобу обратно.

Секундой позже мы услышали громкие проклятия и, выглянув из-под рам, увидели мордоворота, который с испугом осматривал свою руку.

— Эй, чувак, а теперь вымажь этим свой нос. Станет полегче, — выкрикнул Джимми.

После работы трое ребят из той компании поймали нас на стоянке и минут пять избивали ногами, пока не вышел хозяин и не прогнал их, а нас обоих уволил. Джимми долго бежал за их грузовиком и кидал в него камни.

— Мы с тобой будем разносить газеты, — пообещал он. Разгоряченное лицо его было в грязных потеках пота и пыли. — Кому охота всю жизнь подбирать кегли? В наши дни в офисах зарабатывают круче.

Нам обоим предстояло сильно измениться после поступления в колледж в Лафайете, и мы во многом стали отходить от образа жизни нашего отца-каджуна. Через некоторое время я пошел в армию, и меня отправили во Вьетнам, а Джимми вступил в ряды Национальной гвардии, взял кредит под залог маленького дома с участком в семь акров, который оставил нам отец, и открыл кафе на Декатур-стрит в Новом Орлеане. Позже он купил первый из своих ресторанов, стал носить дорогие украшения, заимел гардероб из пятисот костюмов и усвоил манеры обитателей округа Гарден-Дистрикт. Наконец, вступил в Южный яхт-клуб, прежде всего потому, что полагал, что там знают о деньгах и власти то, чего он не знает. Следует еще упомянуть о бесчисленном множестве женщин, которые появлялись в его жизни и исчезали из нее. Но где бы я ни видел его, на Канал-стрит или в собственном ресторане в окружении весельчаков бизнесменов, каждый раз замечал по его глазам, что он добродушно посмеивается над их плоскими шутками, и тогда в моей памяти на миг вспыхивал его детский образ, и я снова видел мальчишку в рабочем комбинезоне, который мечется в цыплячьем облаке, летящем прямо в большой вентилятор, или бросает камни в пикап, спрятавшись в темноте.

* * *

Когда я вошел, Диди Джи с моим братом обедали в обитой красной кожей нише в глубине ресторана. Огромный живот Диди Джи имел очертания трех сложенных стопкой автомобильных камер, каждый кулак был размером с небольшую кастрюлю, толстая шея — как пожарный кран, а темноволосая курчавая голова — круглая и крепкая, как пушечное ядро. В молодости он собирал дань для ростовщиков за рекой в Алжире, отсюда и пошла легенда о его привычке совать чужие руки в аквариум с пираньями. Еще мне было известно, что один полицейский в Гретне прострелил ему плечо из пистолета, проделав здоровую дыру, а скорую помощь вызывать не стал, оставив его истекать кровью на обочине дороги. Однако Диди выжил и добился, чтобы того полицейского уволили. Та же участь постигала его во всех других местах, куда коп пытался потом устроиться, пока наконец он не нанялся к Диди Джи последней шестеркой, превратившись в жалкое существо, с которым Диди обращался как с куклой вуду, напоказ втыкая в него иголки. Поприветствовав меня белозубой улыбкой, Джимми пожал мне руку и позвал официанта, чтобы тот принес мне с мармита порцию бифштекса с омаром. Диди Джи так набил рот, что ему пришлось отложить вилку с ножом и жевать чуть ли не минуту, а потом еще сделать хороший глоток красного вина, прежде чем он смог что-то сказать.

— Как поживаете, лейтенант? — спросил он бесцветным голосом. Он всегда разговаривал так, как будто у него в носу разросся хрящ.

— Прекрасно, — ответил я. — Как жизнь, Диди?

— Сказать по правде, не так уж здорово. У меня нашли рак толстой кишки. Вот отрежут кусок кишки и зашьют задницу, и придется ходить с мешком дерьма на боку.

— Сочувствую, — отозвался я.

— Мой врач говорит, что разницы никакой: сам я сыграю в ящик или они вгонят меня в гроб. Радуйся, что ты молод, — произнес он и положил в рот мясную тефтелю со спагетти и ломтиком хлеба.

— Тут о тебе кое-какие слухи ходят, — улыбнулся Джимми.

На нем был угольно-черный костюм и серый галстук, золотые часы и кольца поблескивали в мягком освещении ресторана. Еще с тех пор, как он был ребенком, он всегда пускал в ход улыбку, когда хотел скрыть вину, перескочить через трудности или отказать кому-то в просьбе.

— Как говорится, на улицах столько чепухи болтают, — сказал я.

— Вмешиваться в дела Хулио Сегуры — не чепуха, -возразил Джимми.

— Иногда нужно и его жизнь разнообразить, — заметил я.

— К некоторым лучше не приближаться, — ответил Джимми.

— Ну и что ты слышал? — поинтересовался я.

— Да вот говорят, что кое-кто хочет сбить спесь с одного копа из отдела убийств.

— Это уже не новость, Джим. Я узнал об этом еще от Джонни Массины в «Анголе».

— Ну так не будь легкомыслен, — предостерег Джимми.

— Мы говорим о таких мелких людишках, лейтенант, — вмешался Диди Джи, — которые наполовину индейцы, или цветные, или кто там их знает. Я вот недавно купил чудесную зимнюю виллу в Хэллендейле, во Флориде, и тут же рядом поселились какие-то колумбийцы и перерыли весь двор к чертям, чтобы огород устроить, а их детки все время мочились из окна второго этажа на мою машину. Стоило триста тысяч выбрасывать, чтобы в такой район переезжать.

Да еще все время удобряли грядки с помидорами свежим куриным пометом. Запах такой стоял, что нос отваливался.

— Зачем ты попросил меня встретиться, Джимми? -спросил я.

— Хулио Сегура — самая настоящая дрянь. Для него никаких правил не существует. Ни твоих, ни Диди. Очень многие хотели бы, чтобы карьера этого парня закончилась. Но он все еще жив, и это потому, что кое-кому хочется, чтобы он жил. Ну а я не хочу, чтобы ты бесцельно подставлялся.

И Джимми умолк. Диди Джи расправился с едой и закурил сигарету, бросив спичку в свою пустую тарелку.

— Есть парочка ребят, которые когда-то работали на меня. Сейчас уже не работают, — начал он. — Но они иногда околачиваются в моих заведениях. И любят болтать о том, что происходит в городе. Джимми скажет тебе — мне не интересны слухи. К тому же эти ребята — только приложение к своему члену. Я не трачу время на болтовню таких сосунков. Но, по правде говоря, лейтенант, я сильно изменил свое отношение к людям в последнее время. Может, это возраст и проклятая гниль в кишке. Просто есть сорт людей, с которыми я не хотел бы иметь больше ничего общего. Вот они из таких. Если спросишь их имена, честно отвечу, что не помню. У меня в голове заклинивает, когда речь заходит о таких дрянных людишках, которых я вынужден принимать к себе на работу.

— Я сегодня тоже не силен в именах, Диди, — сказал я.

— Потому что история, если это правда, действительно ужасна и показывает, каких подонков страна пропускает через границу, — ответил он. — Эта цветная девчонка была салонной проституткой одного сутенера, имевшего квартиру рядом с озером. У этой продажной шкуры (говорю так, потому что он настоящий подонок) есть несколько шлюх, и он все время водит их к себе в особняк, прежде всего по той простой причине, что он редкостный урод, к которому ни одна женщина не прикоснется, если она не слепая. Ну вот и эта девка ездила туда, а он, похоже, запал на нее не на шутку. А она начала подумывать, как бы вырваться оттуда. Сутенер позволял своему карлику возить ее в город по магазинам, давал ей столько кокаина, сколько захочет, знакомил с разными воротилами из латиносов, как будто она была не просто очередной шлюшкой с десятидолларовой задницей и пятицентовыми мозгами. Но девчонка не знала, что этот парень использует своих шлюх, как Джимми Дюрант — бумажные салфетки. Как-то утром после выпивки ее стошнило в его бассейн, и тогда ее воздыхатель велел карлику отвезти ее обратно в салон. Он даже не представлял себе, какие могут быть амбиции у цветной девки, которая все детство только и делала, что выкапывала сладкий картофель у себя на огороде. Потому что у этой шлюшки имелись уши, а память цепкая, как липучка для мух. Все то время, пока она нюхала кокаин или кувыркалась с этим уродом, она слышала много серьезных разговоров, и я скажу тебе, лейтенант, что этот парень, да и другие сутенеры имели свои дела с правительством и военными.

— Что ты имеешь в виду под «правительством»? — спросил я.

— Я просто пересказываю сплетни, я не анализирую. Мне это не интересно. На мой взгляд, служба иммиграции должна отправлять таких людей на фабрики, чтобы их там пускали на мыло. Девчонка попыталась прижать его. В результате она вылетела из салона, и ее взяли в протоку порыбачить, а там опоили, да так, что у нее глазки в кучку собрались. Когда она уже перестала что-либо соображать, ей вкололи такую дозу, что она сразу испустила дух.

— Я ценю твой дар рассказчика, Диди, но обидно представить, что ты всерьез считаешь, что у тебя нет конкурентов.

— Ты меня обижаешь, — протянул он.

— Мы уже давно знаем все, что ты мне рассказал, кроме, пожалуй, упоминания о правительстве и военных. Но насчет них ты выразился очень невнятно. И думаю, не случайно. А ведь это как-то нехорошо для человека с твоим именем, который пользуется расположением многих в нашем управлении.

— Я говорил искренне, лейтенант. Я не притворялся, что понимаю все, о чем слышал, потому что эти люди частенько врут.

— Ну ты же взрослый человек, Диди. Перестань обращаться со мной как с маленьким.

Он выпустил дым через нос и раздавил окурок в тарелке. Его черные глаза сверкнули.

— Да не знаю я, чем он там занимается. На обычный бизнес не похоже, — произнес он. Потом сделал паузу и опять заговорил: — Один парень рассказывал, что эта девка, прежде чем ее сбросили в воду, посмеялась над слонами. Сам разбирайся, о ком речь.

Через несколько минут Диди Джи достал чековую книжку, расплатился и с двумя охранниками, которые ждали его у стойки бара, вышел из ресторана. Обивка из красной кожи на стуле, где он сидел, стала такой, будто по ней долго били каменной бабой.

— Он здесь всем на выходе дает на чай. Он немного неуверенно себя чувствует, — проговорил Джимми.

— Да он психопат, — сказал я.

— Ну, бывает и хуже.

— И ты находишь, что с такими приятно общаться? Тебе следовало бы серьезно подумать, прежде чем ставить на него. У ребят вроде Диди Джи неудачники в друзьях не ходят. Всегда найдется тот, кто задаст им хорошую встряску.

Он усмехнулся.

— Ты хороший брат, — сказал он, — но ты слишком уж беспокоишься обо мне. Вспомни, это я всегда вытаскивал нас из беды.

— Потому что именно ты всегда втягивал нас в нее.

— Но в ванной чуть не утонул прошлой ночью не я. Ты выплеснул ведро с дерьмом на клетку с гиенами, братишка.

— От кого ты услышал о прошлой ночи?

— Забудь о том, от кого я все слышу или что я делаю с Диди Джи. Лучше позаботься о своем маленьком дружке, а то эти латиносы подвесят тебя за него просохнуть. Что ты думаешь насчет этих разговоров о слонах?

— Откуда мне знать об этом?

— Слышал когда-нибудь о парне по имени Фицпатрик?

— Нет. А что ты знаешь о нем?

— Ничего. Спасибо за обед. Кстати, Джонни Массина рассказал мне, что ты собираешься разгромить автоматы Диди, те, что с резинками. То-то бы он порадовался, если в узнал.

— Ты действительно слишком веришь всяким болтунам, Дейв.

* * *

В этот вечер я вышел на палубу моего плавучего дома со стаканчиком холодного мятного чая и в зеленовато-желтых сумерках сел чистить три моих пистолета — табельный револьвер 38-го калибра, припрятанную «беретту» 25-го калибра и армейский пистолет-автомат 45-го калибра. Пока разбирал ствол самого крупнокалиберного, я задумался о мифах, с которыми выросли ребята моего поколения на юге. Как и все мифы, они были более или менее точным отражением в метафорической форме того, что на самом деле происходило внутри нас, а именно — нашего необъяснимого восхищения злом. В такие моменты я всегда подозревал, что настоящим певцом нашей южной родины был Джон Кальвин, а не сэр Вальтер Скотт.

Парочка идей для размышления во время чистки оружия

(подставьте подходящие имена и географические названия штата из старой доброй конфедерации[13], в котором вы выросли)

1. На главной улице одного городка в восточном Техасе нарисован знак: «Ниггер, не позволяй солнцу в этой стране светить тебе на голову».

2. Джонни Кэш некогда сидел (отбывал срок) в Фолсомской тюрьме.

3. В Уоррене Хардинге была примесь негритянской крови.

4. Шпанская мушка и кока-кола превращают девушку в настоящую нимфоманку, готовую отдаться сразу в машине перед киноэкраном.

5. Пробитый корпус нацистской подлодки, атакованной на глубине близ острова Гранд в 1942 году, все еще дрейфует у континентального шельфа. В безветренную ночь в определенном месте с судов для ловли креветок из Морган-сити можно услышать в тумане крики утонувших моряков.

6. Негра-насильника линчевали недалеко от Лафайета. Его тело поместили в красный деревянный ящик и прибили к пекановому дереву в качестве предупреждения другим. Рассохшийся ящик с лохмотьями и костями висит там и по сей день.

7. Пистолет 45-го калибра был сконструирован после восстания на Филиппинах. Мятежники, должно быть, перетянули свои гениталии кожаными ремнями, что, скорее всего, и привело их в состояние маниакального возбуждения. И поэтому входившие в их тела пули из наших «спрингфилдов» и «крейгов» 30 — 40-го калибров причиняли им не больше вреда, чем раскаленные иголки. А вот 45-й калибр пробивает дырки в людях размером с крокетный шар.

Во всех мифах есть смутный элемент истины, и объективная правда о пистолете 45-го калибра состоит в том, что это стопроцентно смертоносное оружие. Свой я купил на рынке в Сайгоне, недалеко от аэропорта. И хранил его заряженным стальными пулями, которыми можно было разнести мотор автомобиля, превратить кирпичную стену в груду щебня или, при частой стрельбе, изрешетить бронежилет.

Откуда брались эти дурные мысли? Годы пьянства приучили меня не доверять подсознанию, поскольку оно начинало управлять мной таким хитрым образом, что обычно все оборачивалось для меня, или для окружающих, или для всех вместе как нельзя хуже. Но в то же самое время я сознавал, что втянут в игру, в которой противники намного умнее, жестче и имеют более серьезные связи, чем те психи и неудачники, с какими я, как правило, имел дело.

Если у меня и были сомнения относительно последнего соображения, все они рассеялись, когда у пристани остановилась серая правительственная машина и рыжий веснушчатый человек в поношенном льняном полосатом костюме, сшитом лет пятнадцать, а то все тридцать назад, спустился по трапу в мой плавучий дом.

Он показал свое удостоверение и улыбнулся.

— Сэм Фицпатрик, Государственное казначейство Соединенных Штатов, — представился он. — Вы что, готовитесь к войне?

— Похоже, вы мне не верите, — продолжал он. — Думаете, я украл удостоверение и машину?

Он не переставал улыбаться.

— Да нет, я вам верю. Просто вы выглядите так, будто сбежали из шоу «Хауди-Дуди»[14].

— Я часто слышу такие комплименты. Люди в Новом Орлеане отличаются большим чувством юмора. Я слышал, вас слегка приперли к стенке из-за меня.

— Это ваши слова.

— Не предложите ли мне немного чаю со льдом?

— Если хотите.

— Не здесь. Вы слишком горячи, лейтенант. Прямо обжечься можно. Вы понадобились нам для одного дельца. Но боюсь, оно будет нелегким. Другие кандидаты для него оказались в кое-каких вопросах непонятливыми.

— О чем вы говорите?

— У них возникли трудности. В операции произошел сбой, и они обозлились на одного болвана, который влез в дело и стал путаться у них под ногами. Это, как правило, ничего хорошего не дает, но они уверены в обратном.

— Этот болван я?

— Нет, ты, как видно, смышленый парень с яйцами из нержавеющей стали. Но мы не хотим увидеть тебя жертвой. Пойдем пройдемся.

— Я иду сегодня вечером с девушкой на скачки.

— В другой раз.

— Нет, никакого другого раза. И прекратите изображать из себя всезнающего дядюшку Сэма, который просвещает местного сыщика-простака без формы. Если в этой печке горит дерьмо, я подозреваю, что оно ваше, поскольку ваши ребята из ФБР опять облажались.

Он перестал улыбаться. Внимательно посмотрев на меня, облизал сухие губы. Внезапно он показался старше.

— Вы должны верить тому, что я говорю, лейтенант, — сказал он. — Вы хороший человек, храбрый и мужественный, с отличным послужным списком, ходите на воскресную службу, хорошо обращаетесь со всяким уличным сбродом и уже засадили за решетку множество плохих парней. Нам все это о вас известно, и поэтому мы не хотим, чтобы вы пострадали. Но поверьте мне, мы оба поступаем глупо, стоя тут на улице и разговаривая у всех на виду.

— Кто это «мы»?

— Ну, на самом деле «мы» — это в большей или меньшей степени только я, по крайней мере в данный момент. Давайте пройдемся, я вам все объясню. Доверьтесь мне. Человеку с внешностью клоуна Хауди-Дуди не пристало лукавить. И к тому же я куплю вам большой сандвич. Подкрепитесь за мой счет.

Так вот как у них обстоят дела в ФБР, подумал я. Не так уж часто мы пересекались с федеральными ребятами, прежде всего потому, что они, как правило, действовали самостоятельно. И хотя всегда утверждали обратное, на самом деле презирали нас, считая глупыми и необразованными. С другой стороны, мы тоже не испытывали к ним большой симпатии. Во всех телесериалах федералы изображаются щеголями с наманикюренными ногтями — альтруистами в дорогих костюмах, которые хладнокровно преследуют нефтяных магнатов, связанных с мафией, и засаживают их за решетку. В реальности все иначе. Как отметил бы Диди Джи, преступники из организованной группировки почти не боятся полиции или суда. Они сами судьи, копы и прокуроры и всегда могут достать свидетеля или присяжного заседателя.

Иное дело казначейское управление. Блюстители закона повсеместно, как и преступники, считают казначейских агентов неподкупными. В пределах федерального правительства они блюдут закон столь же свято, как общество «Смоки Беар» и Лесная служба Соединенных Штатов — чистоту окружающей среды. Даже Джо Валачи, известный бруклинский осведомитель, испытывает к казначеям одно только восхищение. Фицпатрик поехал через весь город к одному латиноамериканскому ресторану на Луизиана-авеню. Мы заняли столик на открытом воздухе в маленьком дворике, где росли ивы и дубы. На деревьях висели гирлянды с лампочками, сквозь витой железный забор было видно оживленное движение на авеню. Банановые деревья вдоль каменной стены шумели на ветру. Мой новый знакомый заказал нам большие сандвичи с креветками и устрицами и в ожидании заказа пил пиво, пока я потягивал чай со льдом.

— Вы не пьете? — спросил он.

— Больше нет.

— Испытывали пристрастие к алкоголю?

— Вы не только выглядите как ребенок, но еще и непосредственны до безобразия, — ответил я.

— Как вы думаете, зачем я привез вас в этот ресторан?

— Не знаю.

— Почти все служащие появились в нем в результате работы наших служб на южной границе. Некоторые из них на легальном положении, а кто-то просто пришел сюда и работает.

— То же самое можно сказать о пяти тысячах ресторанов поблизости от Нового Орлеана.

— Вы заметили хозяина заведения за кассой? Рожа у него кривовата — поработали гвардейцы Сомосы.

Он выдержал паузу, но я промолчал.

— Человек, который суетится в баре, тоже интересен, — продолжил он. — Он родом из маленькой деревушки в Гватемале. В один прекрасный день к этой деревне подошли военные части и без всякой провокации со стороны жителей убили шестнадцать индейцев и священника-американца из Оклахомы, которого звали отец Стэн Ротер. А чтоб поразвлечься, закинули тела индейцев в американский военный вертолет и, поднявшись на нем, сбросили с большой высоты.

Он смотрел прямо мне в лицо выцветшими голубыми глазами. Никогда еще не видел, чтоб у взрослого человека было столько веснушек.

— Меня высокие идеалы не особенно теперь волнуют, — сказал я.

— Поэтому-то вы и решили посадить Хулио Сегуру на горячую сковородку.

— Этот обед начинает дорого обходиться.

— Простите, что надоедаю вам, — сказал он, разламывая сухарик на три части и ставя каждый кусочек вертикально. — Давайте поговорим о ваших непосредственных интересах. О тех трех ребятах, которые прошлой ночью преподали вам уроки полоскания горла в ванной. Готов поспорить, что эта тема заденет вас за живое.

— Вы даже не скрываете своей враждебности ко мне.

— В определенных вопросах я мало эмоционален. Вы должны извинить меня. Я посещал иезуитскую школу. Там нас учили обо всем говорить прямо. Среди католиков они вроде морпехов. Открываешь ногой дверь и добиваешься того, что нужно. Но только мне почему-то кажется, что актер из вас паршивый, лейтенант.

— Слушайте, Фицпатрик...

— Кончай дурить. Сейчас посвящу тебя в свои планы, а дальше выбирай сам. Меня окружают безразличные люди, и такие больше мне не нужны. Не хочу, чтобы ты был на моей совести. К тому же у меня такой принцип — не желаю, чтобы страдали по моей вине, особенно те, кто вляпывается по неведению. Тебе еще очень повезло, что прошлой ночью тебя не отправили на тот свет. И девчонке тоже.

Он прервался, пока официант ставил перед нами тарелки с сандвичами, а потом откусил от своего с такой жадностью, как будто не ел несколько недель.

— Вам не нравится? — спросил он с набитым ртом.

— Потерял аппетит.

— А, вы еще ко всему прочему чувствительный.

— Скажите, у всех ваших такие манеры?

— Хотите честно, лейтенант? Среди нас на одной улице уживаются и пожарные, и поджигатели.

— Кто вломился прошлой ночью? — спросил я.

— О, это просто. Одного зовут Эрик, он израильтянин. У него в Хайфе есть старший брат, и его держат только для уборки дерьма, замены рулонов туалетной бумаги и прочей подсобной работы. Второй, которого ты называешь Бобби Джо, — настоящий головорез. Это Роберт Джо Старкуэзер из Шейди-Гроув, штат Алабама. Комитет по защите детей отобрал у него с женой ребенка по собственному заявлению мальчишки. Полагали, что он во Вьетнаме разнес гранатой одного сержанта, но не смогли доказать, поэтому его вышибли из армии за недостойное поведение. Как вам понравилась его татуировка со словами, что всех надо убить, а Бог потом разберется? Это он от души.

— А что скажете о старшем?

— С ним немного сложнее. Его зовут Филип Мерфи, по крайней мере, мы так думаем. Мы проверяли его вдоль и поперек, и все равно остались пробелы — то здесь, то там отсутствуют адреса его проживания, сведения о заработках, налоговые декларации за последнюю пару лет. А то вдруг он всплывает владельцем обувного магазина в Де-Мойне. Обычно это означает, что у таких типов есть протекция в суде или в ЦРУ. Скорее всего, он один из внештатных сотрудников или вообще свободный художник, которых много крутится возле управления. У меня есть подозрение, что сейчас он сорвался с их поводка. Но что-либо добавить трудно.

Я взял свой сандвич и откусил. Вкус креветок с устрицами, салатом, луком, помидорами и острым соусом был восхитителен. Тени дубовых и ивовых листьев скользили разным изменчивым узором по поверхности стола.

— И все же я не понимаю связи. Какие дела у этих ребят с проститутками и наркотиками Сегуры?

— Прямой связи нет, — вновь расплылся он в улыбке. — Ну, думайте, вы же детектив. Давайте свою версию.

— Вы, похоже, уверены, что эти парни не охотятся за вами, потому что ваш главный козырь против них — чувство юмора?

— Возможно. Давайте, выкладывайте свою версию.

— Что-то мне с трудом верится, что вы агент казначейства.

— Моему начальнику тоже порой так кажется. Ну же, я жду.

— Вы связаны с Бюро по вопросам распространения алкоголя, табака и огнестрельного оружия.

— Хорошо, дальше.

— Мы говорим об оружии? — спросил я.

— Excellento[15].

— Нет, не excellento. Я все еще ничего не понимаю и уже сказал, что этот ужин обходится очень дорого.

— Да все просто. Я полагаю, что Сегура вкладывает доход от наркотиков в вооружение контрас[16] в Никарагуа. Это и объясняет появление таких ребят.

Израиль поставляет Сомосе оружие уже много лет, а также продает его крайне правым типа Пиночета в Чили. Отсюда идет ниточка к Бобу-Буффало, который чуть не снес тебе башку с плеч. Он промышлял для ЦРУ на границе с Гондурасом в то время, когда еще не путал свой член с винтовкой М-16. А что касается Филипа Мерфи, то, держу пари, он повязан с некоторыми производителями вооружения и военными здесь, в Штатах. Ничего нового или необычного в этом нет. Такая же отнюдь не святая троица работала на нас на Кубе. Слушай, как ты думаешь, почему ЦРУ пыталось с помощью крутых ребят из Чикаго пришить Кастро? У этой шайки имелся законный интерес. Они отлично ладили с Батистой, а Кастро закрыл все их казино.

— Как ты докопался до всего этого?

— У нас имелось по одному осведомителю в военных тренировочных лагерях во Флориде и на Миссисипи, а к тому же Боб-Буффало как-то оставил в шкафчике на автобусной станции в Билокси автомат. Мы могли бы схватить его, но позволили ему срикошетить. И тогда проявился Филип Мерфи, и все стало гораздо интереснее.

Он замолчал на минутку и снова взглянул мне прямо в лицо ничего не выражающими выцветшими глазами, которые, казалось, оставались протокольно-спокойными, даже когда его оскорбляли.

— Ты когда-нибудь кого-нибудь убирал?

— Может быть.

— Будь честен.

— Пару раз.

— Что ты при этом чувствовал?

— Они сами сдавали карты.

— В следующий раз, когда столкнешься с Мерфи или Бобом-Буффало и Эриком, учти, что они намерены тебя убрать. Да ты и так знаешь, правда?

— Ты сказал, что ничего не скрываешь. Можно парочку моих собственных соображений? Я вот думаю, что ты вовсе не прямодушен.

— Да ну?

— Не думаю, что ты хочешь меня вытащить, — сказал я. — Скорее всего, тебе нужен помощник. Но у меня уже есть партнер. Его работу город оплачивает, так же как мою.

— Ох и ловкий ты коп.

— Мне не нравится, когда кто-то пытается меня использовать.

— Не могу тебя обвинять, но есть еще кое-что, о чем я не сказал. В Гватемале был убит американский священник, бывший моим другом. Наше правительство завязло там по уши в дерьме, но не все работающие на правительство, старик, принадлежат одной команде. Некоторые еще верят в старые добрые правила.

— Похвально. Но если ты хочешь жить по учебнику бойскаутов, не пытайся провести полицейского.

— Тебя никто не просит подписывать клятву верности. Чего ты так боишься?

— Да ты в самом деле начинаешь меня раздражать.

— Не я написал этот сценарий. Ты вляпался по собственной инициативе. И скажу тебе еще одно: выбраться будет нелегко. Я тебе обещаю. Ребята вроде Сегуры и Мерфи всего лишь функционеры для более крупных фигур. Но вот тебе еще один вопрос, мистер Чистюля. О чем ты думал, когда чистил свои пушки у себя на палубе? Как разнесешь на кусочки Боба-Буффало но всему дому?

— У меня есть большая надежда, что я еще успею на пятый забег.

— Я отвезу тебя обратно.

— Не стоит беспокоиться. В городе действует служба «Желтое такси».

— Вот возьми визитную карточку. Здесь телефон моего мотеля.

— А вот мой еще не работает. Увидимся, — сказал я и вышел со двора на Луизиана-авеню.

Несколько чернокожих ребят пронеслись мимо меня на роликах. В вышине, над могучими дубами, вспыхнула молния.

Я позвонил Энни с автомата, чтобы спасти хоть остаток вечера, но дома никого не оказалось. Начался дождь, и я простоял полчаса под дырявым навесом в ожидании заказанного такси. И я пообещал себе впредь не поддаваться на приглашения федеральных служащих.

* * *

Но, как сказал Фицпатрик, я действительно писал собственный сценарий, и на следующее утро продолжил это занятие. Только теперь в нем обнаружились некоторые печальные последствия, которые заставили меня засомневаться — неужто во мне еще жив разрушительный инкуб[17] старого алкоголика.

Я начал поиски Бобби Джо Старкуэзера. Знал я о нем не так уж много, но такие, как он, имели обыкновение появляться в определенных местах. Я посетил парочку тиров, несколько баров, ведущих нелегальный бизнес, где собирались байкеры, секс-шопы и один военный магазин, появившийся на потребу тем, кто получал удовольствие от бесчисленных планов выживания в мире, который превратится в пустыню после третьей мировой войны. Но так ничего и не нашел.

Потом в обеденный перерыв, когда мы с Клитом ели пиццу, сидя на лавочке на Джексон-сквер, я задумался, почему я погнался за неведомым Бобби Джо Старкуэзером, в то время как мог дотянуться до более важной птицы. Мы сидели в тени мимозы, а собор Святого Людовика и площадь были залиты солнечным светом. Клит весь вспотел, пока ел пиццу, и вымазался соусом. Он без всякого выражения смотрел на уличных художников, сидевших на аллее Пиратов.

— Что у тебя есть на данный момент на того поджигателя? — спросил я.

— Не так уж много. Что мне сделать со своей растреклятой женушкой! Вот слушай. Она буквально вчера отправила чек на шестьсот долларов буддийскому монаху в Колорадо. Я попытался заморозить перевод, но он уже ушел. Она этому мужику уже тысячи перевела. Но когда я заговариваю об этом, она твердит, что я пьян.

— Может, вам лучше какое-то время пожить отдельно?

— Не могу. У нее появились суицидальные наклонности. Ее психиатр говорит, что ей не стоит даже за руль садиться.

— У меня есть планы пойти поужинать с девушкой сегодня вечером, если смогу ее вытащить. Почему бы тебе и Лоис не пойти с нами? Расходы беру на себя.

— Ну может быть. Спасибо, Дейв.

— А после обеда я хотел бы встретиться с Хулио Сегурой.

— Зачем?

— Припугну его слегка и отвезу в участок на допрос.

— Он может подать жалобу на преследование.

— Он последний, кто видел убитую девушку живой.

— Сомнительное предприятие. Не в нашей юрисдикции, — улыбнулся он одними глазами.

— Ну, ты идешь или нет?

— Черт с тобой, пошли.

* * *

Мы ехали на машине Клита вдоль озера. По серо-зеленой поверхности воды шла легкая зыбь, и среди белых солнечных бликов пеликаны ныряли в воду, охотясь за рыбой. Пальмы сухо пощелкивали на ветру. А по правой стороне дороги за стенами, покрытыми розовой штукатуркой, за длинными железными заборами с острыми пиками поверху, за густыми изгородями и рядами миртовых деревьев виднелись подстриженные лужайки и особняки богачей. Я знавал либералов из Туланского университета, которые могли бы рассказать, что это за люди, ради которых мы несем свою службу. Но мне они нравились не больше, чем любому другому. Они, на самом деле, тоже не любили полицию или по крайней мере не доверяли нам и поэтому нанимали собственную охрану, держали во дворах злых собак и устанавливали от воров прожекторы и сигнализации, которые были настоящим чудом техники. Они жили в постоянном страхе, что их детей похитят, что их драгоценности окажутся фальшивыми, что кто-то из неимущих проникнет в их жилище. Ирония заключалась в том, что эти фактически самые защищенные от всего на свете — от болезней, бедности, политического давления — люди были безоружны перед лицом смерти.

— Как думаешь, сколько стоит такое гнездышко? — спросил Клит.

— Не знаю, небось целый миллион.

— Мой папаша работал молочником в районе Гарденс, и иногда летом я ездил с ним по маршруту. Как-то утром я доставил молоко к двери одного немаленького дома прямо рядом с церковью Сент-Чарльз, и тут вышла хозяйка, сказала, что я милейший парнишка, и пригласила подойти к трем часам сюда же — она угостит меня мороженым. В этот день после обеда я тщательно помылся, надел самую лучшую одежду и ровно в три уже стучал в дверь ее дома. Сперва она не могла вспомнить, кто я такой, а потом сказала, чтобы я обогнул дом и подошел к черному входу. Я не понимал, что за чертовщина тут происходит. А когда попал на задний двор, увидел, что служанка раздает мороженое ораве маленьких черных оборванцев — все они были из многочисленной семьи дворника, нашего соседа. Там, позади дома этой тетки, была теплица. И я пришел туда еще раз ночью с полной коробкой камней и побил к чертям почти все стекла в ней. А когда она их все заменила, я недели через три опять их разбил. Когда мой папаша прознал об этом, он так меня отхлестал прутом, что по ногам кровь потекла. — Клит свернул на улицу, где жил Хулио Сегура. Здесь были часто посажены деревья и цветущие кустарники. — Ты когда-нибудь делал такие глупости, когда был ребенком?

— Не помню.

— Ты мне однажды рассказывал, что и у вас с братом были нелегкие деньки.

— Да кого это волнует, Клит? Это же вчерашний день.

— Конечно. Ну и почему не сказать?

— Вот какая у тебя заноза засела в голове. Дай ей наконец вылезти.

— Ты иногда говоришь обидные вещи, Седой.

— Вон он едет! Догоняй!

Бледно-лиловый кадиллак Хулио Сегуры только что выскочил из главных ворот дома на улицу. За рулем сидел карлик, а рядом с шофером — какая-то блондинка. Сегура и еще один человек разместились сзади. Клит жал на газ до тех пор, пока мы не поравнялись с ними. За стеклом показалось испуганное лицо карлика, который все же продолжал вести. Я показал ему из окна свой значок. Он нажал на тормоз, передние колеса оставили длинный черный след вдоль обочины, а он застыл на сиденье в своей сиреневой шоферской фуражке, вцепившись в руль обеими руками и приподняв подбородок.

— Как будем действовать? — спросил Клит, прежде чем мы вышли из машины.

— Поднимем черный флаг, — ответил я.

Клит поставил машину перед кадиллаком, и мы зашли к нему с разных сторон. Я постучал в окно, и стекло, за которым сидел Сегура, поехало вниз. Позже я снова и снова мысленно возвращался к этому моменту, как и к легкомысленному высказыванию насчет черного флага, и все думал, насколько все могло по-другому обернуться, если бы я зашел к машине со стороны водителя или если бы промолчал.

Клит выключил зажигание, вытащил ключи и выбросил их в кусты. Карлик оцепенел от страха. Маленькими ручками он сжимал руль и вертел своей большой несуразной головой во все стороны, бросая взгляды то на Клита, то на заднее сиденье.

— Надеюсь, у тебя в штанах не спрятан пистолет? — спросил его Клит, а потом стал принюхиваться к запаху внутри кадиллака.

— Ай-яй-яй, что за аромат я чувствую? Кокаинчик? А может, мы тут muta[18] баловались, пока на гольф ехали?

В салоне стоял удушающий запах марихуаны. Выражение лица блондинки было какое-то нездоровое. Я заметил, что на полу валяется зажигалка с приборной доски, и догадался, что она прикуривала от нее и сжевала самокрутку, когда мы их остановили. На ее ладненькой фигурке хорошо сидели белые шорты и блузка с низким вырезом, на ногах были туфли на высоких каблуках. Но волосы! На них было столько лака, что они торчали, как проволока, а густой слой косметики на лице все равно не мог скрыть, насколько оно рябое.

Я открыл ей дверь.

— Быстро домой, — сказал я.

— Они закрыли ворота, — протянула она.

— Шагай отсюда. Это будет лучшее, что ты делала за последние годы, — ответил я.

— Что мне делать, Хулио? — обратилась она к сидящему сзади Сегуре.

— Делай, что я сказал, красотка. Твоему латинскому жеребцу придется несладко сегодня, — сказал я.

Ее глаза беспокойно забегали, потом она, прикусив губу, схватила сумочку, проскользнула мимо меня и, застучав каблуками, быстро побежала по тротуару.

Я наклонился к окну, за которым сидел Сегура. Рядом с ним находился тот самый охранник, которому Клит вчера дал в живот; оба держали в руках бокалы со спиртным. Перед ними был компактный бар. Бокалы были обернуты салфетками с резиновыми колечками. На Сегуре были желтые брюки-гольф, коричневые лакированные туфли и белая рубашка в цветочек, которая не сходилась на животе. Он обернул ко мне свое странное треугольное лицо, косые лучи заходящего солнца высвечивали его багровые бородавки, прятавшиеся в морщинах на лбу.

— Какого черта, что ты собираешься сделать, Робишо? — спросил он.

— Преподать урок, каким может быть по-настоящему неудачный день, — ответил я.

— Чего ты хочешь? Войны? Или, может, договоримся?

— Ты даешь мне информацию о Филипе Мерфи, Бобби Джо Старкуэзере и маленьком израильтянине.

— Не знаю ни одного из этих людей. Ты все время приходишь в мой дом и говоришь о том, о чем я понятия не имею.

— Старик сегодня не в духе, Хулио, — вмешался Клит. — Твои друзья испортили ему настроение и сильно насолили ему вчера вечером. Сейчас их здесь нет, зато есть ты. Ты и твой... Пако.

Он выпустил дым от сигареты прямо в лицо охраннику.

— Пытаешься прижать меня? О'кей, я реалист. У меня с полицией деловые отношения.

— Зря теряешь время, Хулио, — сказал я. — Все двери закрыты. Поговорим с глазу на глаз.

— Звони Уайнбюргеру, — сказал он охраннику.

Тот протянул руку к телефону, расположенному на панели из красного дерева, встроенной в спинку переднего сиденья.

— Только дотронься до телефона, и я засуну тебе его в глотку, — пригрозил Клит.

Охранник откинулся назад в кресло, сжав зубы и уронив руки на колени.

— У тебя ничего нет, ты ничего не знаешь, только воняешь без толку, — сказал Сегура.

— Постарайся понять, дружище, — начал я, — Лавлейс Десхотелс была маленькой черной девочкой из деревни, и у нее были большие надежды относительно себя и своей семьи. Она думала, что сорвала большой куш, но ты, оказывается, не любишь проституток, которые, выпив твои коктейли, блюют в твой бассейн, поэтому ты отправил ее обратно к сутенеру. Только она вдруг взяла и заартачилась. К тому же ее интерес к «слонам»... — Я смотрел прямо ему в лицо. Оно подергивалось, как резиновое. — Так что же такой мачо, как ты, сделал с надоевшей шлюхой? Он поручил парочке шестерок вывезти ее на лодке в самую глушь и отправить на тот свет с помощью средства, за которое она давно продала свою душу. Тебя, наверное, удивляет, откуда мне все это известно, не так ли, Хулио? Все потому, что у ребят, которые на тебя работают, словесный понос. Они мне сообщили очень интересные сведения за обеденным столом. Прямо сейчас можно несколько дюжин людей отправить в суд присяжных.

— Ну-ну, попробуй, умник.

— Позволь сказать тебе последнее. Ты будешь полностью проинформирован, когда Уайнбюргер попытается вытащить тебя из кутузки сегодня вечером. Я отбуксирую твою машину, вычищу пылесосом, а потом возьму лом и разобью ее. За употребление наркотиков в Луизиане дают пятнадцать лет, и все, что нам нужно — это пепел, порошок, неважно, от зажигалки или с обивки.

— Если ты ее разобьешь, то пощады не жди.

И тут Клит сделал то, что, пожалуй, было глупейшей и самой бессмысленной ошибкой в его карьере.

— И этой маленькой свинке тоже достанется, — с этими словами он просунул руку в окно, схватил охранника за нос и резко крутанул.

Из глаз охранника брызнули слезы, он стал хлопать Клита по руке, а потом протянул свою волосатую татуированную руку к двери и сунул ее в кожаную, прикрепленную к ней, сумку.

— No lo hagas! No lo hagas![19] — закричал Сегура.

Но, как всегда, для всех нас уже было слишком поздно. В руке охранника оказался никелированный автоматический пистолет, его пальцы нажали на курок, выскочившая пуля пробила стекло, и осколки усеяли всю рубашку Клита. После этого все произошло очень быстро. Доставая револьвер из заднего кармана брюк, я увидел, что Клит выдернул свой малокалиберный пистолет из кобуры на поясе, пригнулся и открыл огонь. Отступив на шаг, чтобы не попасть на линию огня Сегуры, я в тот же момент выстрелил, сжав запястье левой рукой, чтобы не было отдачи. Я пять раз нажимал на курок, пока рука не устала, выстрелы гремели в ушах, и к тому же невозможно было ничего разглядеть внутри машины. Более того, внутри кадиллака как будто происходило землетрясение. В воздухе летали клочья обивки и ваты с сиденьев, осколки стекол и металла, деревянные щепки, разбитые бутылки, все было окутано порохом, дымом, а по заднему стеклу текли ручьи крови и водки.

Спрятаться Хулио Сегуре было некуда. Он попытался свернуться клубком, чтобы пули Клита пролетали мимо, но его положение было безнадежным. Внезапно он высунулся наполовину из окна, выбросив руки вперед, растопырив пальцы, как будто хотел вцепиться в меня когтями. Глаза молили о пощаде, рот открылся в немом крике. Мой палец уже спустил предохранитель, и пуля, войдя ему в верхнюю губу, вылетела из затылка над подергивающимся телом охранника.

Меня била дрожь, дыхание перехватило. Я откатился от кадиллака и, встав на ноги, облокотился на крышу машины Клита, свесив руку со своим револьвером 45-го калибра. Рябое лицо Клита было настолько бескровным и неподвижным, что об него можно было бы зажечь спичку. Одежда была усыпана мельчайшими стеклянными осколками.

— Этот сукин сын промахнулся, хотя был от меня в двух шагах, — сказал он. — Ты видел? Это проклятое стекло спасло мне жизнь. Давай вернемся, заглянем внутрь. Мы же их на кусочки разорвали.

И тут шофер-карлик вылез из машины и побежал под вой сирен через лужайку на своих коротеньких ножках. Клит вдруг принялся истерически хохотать.

На следующее утро мы с Клитом сидели друг напротив друга за своими письменными столами в нашем маленьком стеклянном кабинете с грязно-желтыми стенами, при виде которых вспоминалась спальня школьного общежития в ХАМЛ[20]. Клитус притворялся, что читает длинную записку от начальника, но глаза у него были абсолютно пусты, только порой в них появлялось страдальческое выражение похмелья. Он курил одну сигарету за другой, жевал мятные пластинки, но вчерашнее виски слишком глубоко засело внутри. Мы оба уже написали отчеты капитану Гидри.

— Сегодня я тебя выгораживать не стану, Клит, — сказал я.

— Что значит — «выгораживать»? Да, я уже одну пулю выпустил, когда ты еще только прицеливался.

— Я не об этом. Ты же спровоцировал все это. Этого не должно было случиться.

— Уверен, да? А если бы Пако опередил нас со своим автоматом, пока ты занимался с Сегурой? У него был девятизарядный ствол. Он бы нас обоих изрешетил.

— Спровоцировал ты.

— А даже если и я? Давно пора было достать этих ублюдков и сделать из них удобрения. Нечего о них жалеть, Дейв. Да кто заинтересуется, как Хулио Сегура кончил свои дни? Сомневаюсь, что найдутся хотя бы трое, кто придет на похороны этого парня.

— Я бы не был так уверен.

По коридору прошел сержант Мотли и остановился напротив нашей двери. Он только что вошел в здание, и его круглая, черная голова блестела от пота. Сержант ел рожок с мороженым, и густые усы все были испачканы.

— Кое-кто в лаборатории сказал, что им пришлось смывать мозги Сегуры с сиденья из брандспойта.

— Да ну?

— Угадайте, что я еще слышал? — сказал Мотли.

— Да кого это волнует?

— Тебя, Пёрсел. В лаборатории говорят, что в кадиллаке было нечисто. Травка на зажигалке, кокаин на коврике. Кто бы мог подумать, что Сегура позволяет своим шлюхам такую неосторожность? — улыбнулся он. — Но это же не вы заложили мину, правда?

— Ну что ты такой несносный, Мотли? — спросил Клит. — Это потому, что ты толстый урод или толстый тупица? Это загадка для всех нас.

— Кроме того, я слышал, как одна шлюха говорила, что это ты предсказал Сегуре скорый конец. Не очень умно для неразлучной парочки из отдела убийств, — заметил Мотли.

— Давайте выпьем за быстрое распространение заразы, которая их всех скосит. — Клит дурашливо чокнулся с Мотли кофейной чашкой.

— Да слушать еще тебя, — отмахнулся Мотли.

— Отдохни, — сказал я.

— С этим типом можно разговаривать, только вооружившись чувством юмора или отравой от насекомых, — заметил Клит.

Через несколько минут капитан Гидри попросил меня зайти в его кабинет. Я не очень-то горел желанием побеседовать с капитаном, но все же с облегчением ушел от Клита.

Капитан Гидри, почесывая кожу на голове с вживленными волосками, взглянул на меня через свои очки в роговой оправе. На столе у него лежали рядышком два отчета — мой и Клита.

— Эксперты обнаружили в машине пепел от марихуаны и крупинки кокаина, — проговорил он. Голос прозвучал сдержанно и равнодушно.

— Мотли только что сказал нам.

Он взял карандаш и принялся барабанить по своей ладони.

— А еще они сказали, что изнутри машины была выпущена пуля, которая пробила стекло, и осколки вылетели наружу, — продолжил он. — Вторая пуля вышла через крышу, что, скорее всего, означает, что стреляющий в это время был уже ранен. Дворник с этой улицы сказал, что слышал звук, похожий на треск поленьев, внутри кадиллака, а потом увидел, что вы оба открыли стрельбу. Все складывается в вашу пользу, Дейв.

— А что говорит карлик? — спросил я.

— Ничего. Ему нужен только билет на самолет в Манагуа.

— Здесь сказано не все, капитан.

— Я просмотрел ваши отчеты. Написано без сучка без задоринки. Думаю, в управлении внутренних дел проблем не возникнет.

— Вот и хорошо.

— Но лично я считаю, что здесь что-то нечисто. Объясни мне, зачем парню, который ни разу не был под арестом, которого этот ушлый Уайнбюргер мог освободить через полчаса, понадобилось стрелять в двух вооруженных полицейских?

— Я не ответил.

— Уж не думаешь ли ты, что у него склонность к самоубийству?

— Не знаю.

— Это Сегура сказал ему сделать?

— Нет.

— Но тогда почему этот парень так себя подставил? — спросил он, сжав карандаш в ладони.

— В управлении внутренних дел специально платят деньги за то, чтобы это выяснять.

— К черту управление! Мне не нравится читать отчет о двух смертях, где сказано: «Заполните пробелы».

— Больше я ничего не могу добавить, капитан.

— Зато я могу. Я думаю, что там произошло кое-что еще. И кроме того, я думаю, что ты покрываешь Пёрсела. Но это не дружеская верность. Это глупость.

— Основная мысль в моем отчете, что кто-то поднял пистолет на полицейского и стрелял в него.

— Рассказывайте это между собой. А тем временем позволь поделиться с тобой своими соображениями. Ребята из управления будут обсуждать это дело, задавать вам каверзные вопросы, заставят чувствовать себя неуютно, а может, даже попытаются ткнуть пальцем в глаз. В конце концов они вас снимут с крючка, и все станут приглашать вас выпить пивка. Но вы навлечете на себя подозрения в неоправданном убийстве.

И этот шлейф будет тянуться за вами повсюду. А порой такие мелочи перерастают в легенду. Так получилось с Мотли и теми парнями в наручниках, которые задохнулись в лифте.

Я невольно отвел глаза.

— Это дело Пёрсела, капитан. Не я сдавал им карты.

— Сожалею, что ты оказался в таком положении, Дейв. — Он раскрыл ладонь и уронил карандаш на настольный блокнот. — Но я дам тебе еще один совет, прежде чем ты уйдешь. Бери иногда Пёрсела с собой на встречи анонимных алкоголиков. И еще. Если ты собираешься покрывать напарника, который время от времени перестает себя контролировать, будь в состоянии брать на себя ответственность за последствия.

То утро выдалось не самым лучшим.

Через полчаса в нашем кабинете зазвонил телефон.

— Угадай, кто, — послышался голос.

— Клоун из шоу «Хауди-Дуди».

— Угадай, что я делаю.

— Меня это не интересует.

— Рассматриваю произведение фотоискусства на первой странице «Пикаюн», — сообщил Фицпатрик. — А я недооценивал твою склонность к драме. Такие картинки нам приходилось видеть в «Полис Газетт» — зернистые черно-белые фотографии, двери машины распахнуты настежь, на тротуар свешиваются тела убитых, лужи черной крови на сиденьях. Поздравляю, ты оборвал единственную ниточку, которая у нас была.

— Если у тебя есть желание помочь мне разобраться, придется встать в очередь. С моей точки зрения, ты уже исчерпал свое время. Фактически...

— Заткнись, лейтенант.

— Что ты сказал?

— Что слышал. Я сейчас зол, как сто тысяч чертей. Ты все испортил.

— Тебя там не было, приятель.

— И не должно было быть. Меня не покидала мысль — что-то такое может случиться, и ты меня не разочаровал.

— Не хочешь ли объяснить?

— Не уверен, что ты усвоишь. Я думал, ты умный парень. Но похоже, что ты не в состоянии сделать хотя бы шаг, если кто-то не рисует на полу для тебя танцевальные па.

Я не ответил. Моя рука, сжимавшая телефонную трубку, вспотела. Клит с любопытством глядел на меня.

— Ты можешь сейчас говорить? — спросил Фицпатрик.

— Я в своем кабинете.

— Кто там рядом с тобой?

— Мой напарник, Пёрсел.

— А, ну конечно, можешь говорить, — сказал он раздраженно. — Я подъеду за тобой к устричному бару «Акме» на Айбервилль-стрит через десять минут. Буду на синем «Плимуте», который взял напрокат.

— Я не собираюсь встречаться.

— Или ты придешь, или я сегодня вечером приду к тебе домой и вышибу все зубы. Я тебе обещаю.

* * *

Я прождал его минут десять перед входом в «Акме», потом зашел внутрь и, купив бокал «доктора Пеппера» со льдом и лимоном, выпил его на залитой солнцем улице. Вдали виднелись шпили собора Святого Людовика, куда я иногда ходил на службу. Они сияли в чистом утреннем воздухе. К тому моменту, когда на обочине остановился Фицпатрик, моя злость утихла до такой степени, что уже не было желания выдернуть его из машины за галстук. Но сев рядом с ним, я дотянулся до зажигания и выключил мотор.

— Прежде чем куда-нибудь поедем, давай выясним парочку вопросов, — начал я. — Сомневаюсь, что ты заработал право приказывать людям заткнуться или угрожать им по телефону. Но если ты серьезно, можем попробовать надеть перчатки и посмотреть, к чему это приведет.

Он кивнул и безучастно щелкнул ногтями по рулю.

— Не бойся, на ринге всегда найдется человек, который окажет первую помощь, если тебе разобьют физиономию.

— Все ясно, ты уже встал в стойку боксера.

— А ты не так уж силен в этом, не так ли?

— Я хотел вытащить тебя с работы. Если заметил, ты уже сидишь в моей машине, а не в кабинете Первого округа. Не против, если я заведу мотор?

— Думаю, что вы, федералы, вынуждены делать все с утроенной скрытностью. Не легче было бы для нас обоих пойти в кабинет к капитану Гидри и переговорить обо всем этом в разумом ключе? Мы не больше вашего хотим, чтобы такие парни, как Филип Мерфи и его выдрессированные психопаты крутились в Новом Орлеане. Капитан хороший человек. Он поможет, если это будет в его силах.

Он включил зажигание и выехал на дорогу. Солнечный свет падал на его веснушчатое лицо и рубашку в яркую полоску.

— А Пёрсел хороший человек? — спросил он.

— У него есть кое-какие проблемы, но он их решает.

— А репутация у него безупречная?

— Насколько мне известно, да.

— Недель шесть назад у нас были все основания пойти по ложному пути. Его имя было в записной книжке той девушки. Он ходил к ней каждую неделю. Но, в любом случае, никаких данных об оплате напротив его имени не было.

Я глубоко вздохнул.

— У него в семейной жизни проблемы, — сказал я.

— Перестань. Речь идет о полицейском, который скомпрометировал себя, открыв вчера стрельбу по вероятному свидетелю, важному для правительства. Кто из вас прикончил Сегуру?

— Я. Он попытался выскочить из двери и поднялся с сиденья как раз напротив меня.

— Готов поспорить, что в нем уже была пуля из пушки Пёрсела.

— Показало вскрытие?

— Не знаю.

— Отлично.

— Ты утверждаешь, что Клит хотел убить Сегуру?

— Возможно.

— Нет, я на это не куплюсь.

— Да, ты на многое не покупаешься, лейтенант. У меня в конторе тоже есть такие. И поэтому на следующей неделе они отправляют меня обратно в Бостон.

— Уезжаешь?

— Придется. Я не выполнил задание, и теперь меня ждет другая работа.

Он взглянул на меня, и я впервые почувствовал к нему симпатию. Несмотря на все недостатки, он отлично подавал мяч. Мы купили бумажное ведерко жареных креветок и два пакетика риса с приправами и перекусили в маленьком тенистом парке возле Наполеон-авеню. Группа ребят — черных, белых и чиканос[21] — играла в дворовый бейсбол перед покосившейся оградой из металлической сетки. Грубые мальчишки из рабочих семей, они играли с ожесточением и безрассудством. Подающий специально плевал на мяч, чтобы его было труднее поймать, или прицельно бросал в голову игроку с битой; игроки на базе из разных команд отталкивали друг друга локтями и коленями и падали, обдирая кожу на щеках, в попытке поймать мяч, а ловец даже перехватил мяч голой рукой под самым носом отбивающего, когда тот замахнулся для отражения подачи, при этом игрок на третьей базе совершенно не боялся, что горизонтальным ударом ему в любой момент могло снести голову. Я подумал, что нет ничего удивительного в том, что иностранцы восхищаются непосредственной и наивной жестокостью американцев.

— Во всем этом участвуют «слоны»? — спросил я.

— "Слоны"? Это что-то новенькое. Откуда ты узнал о них?

— Я знаю, что Лавлейс Десхотелс потешалась над «слонами», прежде чем люди Сегуры убили ее. А когда я сказал об этом Сегуре, тот скорчил рожу.

— Хорошо, у нас есть еще один шанс. Я разыскал ее соседку по комнате, мексиканку из того же массажного салона, и ей очень хочется, чтобы все эти ублюдки ответили за убийство.

— Почему она стала разговаривать с тобой, а не со мной?

— Потому что она считает вас всех кретинами. У вас в отделе убийств есть сержант по имени Мотли?

— Да.

— Она говорит, что у него молния на ширинке вообще не закрывается.

— Похоже на то.

— Сейчас она работает танцовщицей в стрип-баре недалеко от аэропорта. Говорит, что может сдать нам парочку интересных личностей за триста долларов, а еще она хочет, чтобы ее маленькую дочку отправили обратно в Сан-Антонио учиться на парикмахера.

— Для меня эта информация — полная ерунда.

— На мой взгляд, она не обманывает. У нее был парень, бывший служащий из национальной гвардии Никарагуа, который работал на Сегуру. Как-то он избил ее и украл все деньги. Клевые у него там ребята. Теперь она жаждет, чтоб мы их всех накрыли. Мотивы ее вполне понятны.

— Я думаю, что она продаст ту же информацию, которую мне уже сообщил Диди Джи.

— Ее очень беспокоит Бобби Джо Старкуэзер. Она говорит, что он скрытый гей и с женщинами в постели ничего не может. Это он выбросил официантку из окна отеля, а за это в «Анголе» поджарили какого-то местного мелкого воришку.

Я уставился на мальчишек, играющих в бейсбол.

— В чем дело? — спросил Фицпатрик.

— Я знал его. Его звали Джонни Массина.

— Вы что, тесно общались или как?

— Я пытался помочь ему бросить пить. А она знает, где может находиться Старкуэзер?

— Насчет этого она как-то неясно выразилась.

— Я так и думал, — сказал я. — Напиши мне ее имя и адрес, тогда я прямо сейчас отправлюсь к ней. Все равно меня держат на коротком поводке.

— Лейтенант, можно, я задам личный вопрос?

Я хотел сказать: «Почему бы и нет?», поскольку до этого он никогда не проявлял особой сдержанности, но он, не дав мне начать, заговорил сам.

— По всему видно, что ты хороший полицейский, а как человек — любишь уединение. Но ты же католик и, по идее, должен переживать из-за того, что там происходит, — сказал он.

— Где? — спросил я, уже зная ответ, хотя не был готов к продолжению дискуссии.

— В Центральной Америке. Они приносят нашим людям столько вреда. Убивают священников и монашек из монастыря Благовещения Марии, причем стреляют из пулеметов М-16 и М-60, которые мы же им и продаем.

— Не стоит брать на себя ответственность за все это.

— Но это же наша церковь. А они наши люди. И обойти этот факт нельзя, лейтенант.

— А кто тебя об этом просит? Тебе только следует знать границы своих полномочий, вот и все. Вот греки это поняли. И тебе и мне надо бы поучиться у них.

— Тебе кажется, что это добрый совет? — спросил он.

— Я не хочу, чтобы у меня в голове постоянно копошились всякие сомнения, будто куча сороконожек.

— Если уж тебе так по вкусу цветистые выражения, попробуй ответить по существу: почему мы восхищаемся Прометеем и презираем Полония? Не пытайся состязаться с воспитанником иезуитов, лейтенант.

За сотни лет мы поднаторели в словесных баталиях с инакомыслящими.

На его лице появилась улыбка лучшего игрока на подаче, пославшего крученый мяч с такой силой, что отбивающий завертелся волчком.

* * *

В этот вечер я отправился в кампус Туланского университета, где во дворе давал концерт струнный квартет, в котором играла Энни. Она сидела на освещенной сцене и была очаровательна в своем темном костюме и безупречно белой блузке. По лицу было видно, что она полностью поглощена музыкой, но в то же время внимательно читает ноты, стоящие на металлическом пюпитре перед ней, и старательно водит смычком по своей виолончели. Когда она играла, в ее лице появлялось что-то прелестно-детское, то, что замечаешь на лицах людей, которые, занимаясь своим, личным, словно преображаются. После концерта нас пригласили на вечеринку на открытом воздухе в округе Гарденс. Меж деревьев висели японские фонарики, подводные огни в бассейне испускали дымчатый свет под изумрудной поверхностью; воздух благоухал жасмином, розами и свежестью политой земли на клумбах; негры-официанты с подносами, уставленными бокалами с шампанским и фруктовыми прохладительными напитками, почтительно обходили группки смеющихся людей в вечерних платьях и летних смокингах.

Ей было хорошо. Я видел, что сейчас в глазах Энни нет страха и отвращения к себе, которые появились после Бобби Джо Старкуэзера, и она всячески старалась помочь мне забыть, что произошло вчера на заднем сиденье кадиллака Хулио Сегуры.

Но мой эгоизм не позволял мне забыть те десять секунд между тем, как охранник вытащил автоматический пистолет из кармана на двери автомобиля, и тем моментом, когда револьвер в моей руке оглушительно выстрелил и голова Сегуры взорвалась, разлетевшись на кусочки по всему салону. Я не сомневался, что, в отличие от большинства злополучных жалких личностей, с которыми мы обычно имели дело, Сегура был настоящим злодеем, но каждому, кому приходилось стрелять из оружия в другого человека, знакомо это настоянное на адреналине ощущение собственного могущества, которое испытываешь в этот момент, и тайное удовлетворение от того, что тебе представилась возможность его испытать. Я стрелял в людей во Вьетнаме, дважды — когда уже служил в полиции, и сознавал, что внутри меня по-прежнему кроется все та же первобытная обезьяна, от которой мы произошли.

Еще мне не давал покоя Фицпатрик со своими насмешками над моей верой в Бога и в людей. Хотелось перестать думать о нем. Он был ребенок, идеалист, федеральная гончая, скорее всего, он нарушал многие внутренние правила и со временем вполне мог вылететь из своего учреждения. Если бы он не стал агентом казначейства, он вполне мог бы муштровать новобранцев на призывных пунктах. С такой энергией впору сжечь целый город.

Но я не мог от него избавиться. Мне он нравился, и я его даже немного зауважал.

Я искренне старался веселиться. Люди на вечеринке пришли из другого мира, нежели мой, но были приветливы, дружелюбны и специально подходили ко мне, чтобы поговорить. Энни тоже старалась. Когда она заметила мое стремление избегать разговора, то дотронулась до моей руки и улыбнулась одними глазами. Но все равно меня ничто не радовало. Я извинился и, сославшись на то, что мне утром идти на работу, решил уехать и отвез Энни домой. Уже на пороге я заметил по ее лицу, что она немного обиделась, когда я сказал, что не могу остаться.

— Тебе нравится одиночество, Дейв? — спросила она.

— Нет. Ничего хорошего в такой жизни нет.

— Может, как-нибудь в другой раз?

— Да. Прости меня за сегодняшний вечер. Я позвоню завтра.

Улыбнувшись, она вошла внутрь, а я поехал домой таким удрученным, каким уже не был много лет.

Почему? Потому что правда была в том, что мне хотелось напиться. Это не означало, что я таким образом хотел расслабиться, потягивая коктейль в баре, отделанном красным деревом и латунью, с обитыми красной кожей закутками и рядами блестящих бокалов, отражающихся в длинном настенном зеркале. Мне хотелось выпить чего-нибудь крепкого — смеси виски «Джек Дэниэлс» с пивом, водки со льдом, а то и неразбавленного джина, который просто запиваешь водой, или огненной текилы, от которой перехватывает дыхание и вскипает кровь. И сделать это в опустевшем салуне где-нибудь на Декатур или Мэгезин-стрит — там не нужно ни за что отвечать, а мое жуткое отражение в зеркале — всего лишь еще одно пьяное видение, как и озаренный неоном дождь, барабанящий в окно.

После четырех лет трезвого образа жизни мне вновь захотелось заполнить мозг пауками, слизняками и змеями, что жирели и пухли за счет тех кусочков моей жизни, которые я каждодневно бросал им на съедение. Я винил в убийстве Хулио Сегуры свою трезвость. И решил, что мое пристрастие к алкоголю и саморазрушению — может, даже индикатор того, что человеческое во мне еще живо. Всю ночь я перебирал четки и не заснул, пока небо не посерело перед рассветом.

* * *

На следующий день мысли о Сэме Фицпатрике все еще крутились у меня в голове. Я позвонил в Бюро по вопросам распространения алкоголя, табака и оружия, но ответственный помощник специального агента ответил мне, что Фицпатрика нет на месте.

— А кто его спрашивает, простите? — поинтересовался он.

Я назвал имя и должность.

— Вы звоните из своего кабинета?

Я сказал, что да.

— Я перезвоню вам через пару минут, — сказал он И повесил трубку.

В самом деле, не прошло и полутора минут, как телефон зазвонил. Какие же они там все пунктуальные.

— Мы все за него беспокоимся. Отметки о его приходе на работу нет, и в мотеле его тоже нет, — сообщил он. — Это вы отправили на тот свет Сегуру?

— Да.

— Неважный день тогда выдался, правда? — спросил он и засмеялся.

— У вас у всех такое чувство юмора?

— У нас агент пропал, лейтенант. Вы можете что-нибудь нам сообщить?

— Он собирался встретиться с одной мексиканкой-стриптизершей из бара в пригороде, возле аэропорта. Она говорила ему, что может вывести его на парочку ребят Сегуры.

— Нам уже известно о ней. Есть еще какая-нибудь информация?

— Это все.

— Оставайтесь на связи. Заходите к нам на чашечку кофе. Нам нужна более надежная связь с вашими людьми. Кстати, лейтенант, агент Фицпатрик иногда выходит за пределы наших правил. Но это не означает, что некоторые местные блюстители могут себе позволять вмешиваться в наши дела. Картина ясна?

Затем последовала пауза, и на том конце положили трубку.

Уже на исходе дня я поехал за город, в Метари, где снимала квартиру та самая мексиканка. Дома никого не оказалось, и управляющий сказал, что он не видел девушки по имени Гейл Лопес или ее дочери вот уже пару дней. Я приклеил маленький кусочек скотча к двери и косяку и поехал в густеющих сумерках к аэропорту в стрип-бар.

Реактивные самолеты поднимались со взлетной полосы в воздух над дорогой и с ревом пролетали над крышей бара по бледно-лиловому небу. Кирпичное здание было выкрашено в пурпурный цвет, дверь была покрыта красным лаком, а внутри пахло сигаретным дымом, кондиционированным воздухом и антисептиком для уборных. Позади барной стойки шел подиум, где дежурный комик с мятым желтоватым лицом давал вялое и скучное представление, которое никто из присутствующих не слушал. Когда он дошел до середины, какие-то байкеры в углу завели музыкальный автомат и врубили его на полную громкость.

Бармен был крупным лысеющим мужчиной около тридцати с большой крепкой головой. Редкие пряди волос на макушке жирно блестели, а по бокам были гладко зачесаны. Одет он был в черные брюки, белую рубашку и черную бархатную жилетку, как профессиональный бармен, но мощные руки и шея, широкая грудь и деревянный молоток на полке позади него выдавали в нем нечто другое. Я спросил у него про Гейл Лопес.

— Вы не узнаёте меня, лейтенант? — спросил он, улыбнувшись.

Я попытался разглядеть его сквозь дым и ослепительный блеск прожекторов со сцены.

— Это было пять или шесть лет назад, если не ошибаюсь? — сказал я. — Что-то насчет грузовика по доставке до востребования газеты «Пикаюн».

— Точно, восемь лет назад все было, но вы меня так и не выслушали тогда толком, лейтенант. Ну да не важно. Но как я ни стараюсь держаться от таких дел подальше, обязательно во что-нибудь вляпываюсь. Понимаете, что я имею в виду? И все же позвольте попросить вас о небольшой любезности. Моему начальнику совсем не обязательно знать об этой ситуации, правда? Он хороший парень, не любит нарушать закон, и ему не понравилось бы, что я работал во всяких дряных заведениях, но некоторые ребята из профсоюза точили на меня зуб и не хотели отдавать мне назад мою карточку, а ведь здесь не на каждом шагу найдешь работу, где можно сделать шесть долларов в час плюс чаевые. Да, в такой дыре, как эта, работать унизительно. Вот этими руками я вытаскиваю окурки из унитазов, скребу туалеты и драю шваброй полы каждый раз, когда одного из этих гребаных козлов вырвет. Что вы хотите выпить? Плачу за вас.

— А, сейчас ничего. Что там насчет Гейл Лопес?

— Ну, здесь такая текучка с этими девками, вы же понимаете. Здесь клиентура та еще, лейтенант, — латиносы, курильщики опиума и прочая шваль, которая отирается тут до тех пор, пока с катушек не съедет, понятно, что я имею в виду? Вот сюда каждый вечер приходит один парень и кидает в свое виски колеса, а потом, когда я ему говорю: «Чудесная погода сегодня» или «Ну и дождь сегодня хлещет», он отвечает: «Ннн-да». Я спрашиваю его, хочет ли он еще выпить, а он отвечает: «Ннн-да». — «Хочешь еще немного орешков?» — «Ннн-да». — «Здесь не стоит так пыжиться». — «Ннн-да».

— Да нет, Чарли, я толкую о человеке, у которого все лицо в веснушках.

— Такого я никогда не видел. Оглянитесь вокруг, лейтенант. Такого парня здесь сразу бы заметили, как белую ворону. Ну, по-любому, спросите у своей танцовщицы. Она здесь будет через час.

Я посмотрел два номера с полудюжиной обнаженных девиц, танцевавших под нестройные звуки трио музыкантов. На лодыжках и талиях у девушек болтались тоненькие золотые цепочки, а лица, казалось, сияли от некоего внутреннего самолюбования, которое не имело ничего общего с окружающим миром. Они покачивались, подняв руки над головой, как будто двигались под водой, а встречаясь друг с другом взглядом, на мгновение оживали, и глаза их вспыхивали неким тайным огнем.

Все это время бармен с равнодушным видом мыл бокалы в жестяной раковине, роняя пепел со своей сигареты прямо в воду с посудой. Кто-то окликнул его из-за спины, и он на несколько минут оставил свое рабочее место, а потом вернулся с встревоженным видом.

— Лейтенант, у меня тут неприятная ситуация, — сказал он. — Наш управляющий, мистер Риццо, очень рад, что вы нас посетили, и запретил брать с вас деньги. Но вот только если парень долго сидит у барной стойки и пьет одну газировку, а под пиджаком у него виднеется ствол, то он как...

— Чумной? — подсказал я.

— Если вы успели заметить, у стойки не осталось ни одного человека, кроме грязных алкашей. Даже тот парень, который отвечает мне «Ннн-да», сегодня вечером отсел подальше. Вы должны понимать, как мыслят дегенераты. У них преступные мысли, но когда они слишком далеко заходят в своих фантазиях и случайно задевают какого-нибудь братка, который только из «Анголы» вышел, то есть решают дать ему под зад, — дело заканчивается плохо, и я их понимаю.

Я заплатил за напиток и полчаса просидел в ожидании за маленьким столиком в темном углу зала. Гейл Лопес не показывалась. Я оставил бармену свою визитную карточку с номером телефона и попросил позвонить мне, если она придет. Он положил тряпку на стойку и близко наклонился ко мне.

— Один из ее приятелей — красавчик из Никарагуа. Он высокого роста и носит усы, — сказал он. — К нему лучше спиной не поворачиваться, лейтенант. Как-то ночью он на стоянке машин зарезал одного парня, распоров его от подмышек до печенки. Это такой тип, которого можно убрать, только свернув ему шею.

* * *

Я поехал обратно в Метари на квартиру к мексиканке и обнаружил, что липкая лента осталась нетронутой. Тогда я сказал управляющему здания, что я, конечно, не могу просить открыть дверь, но у меня есть большие подозрения, что, если он это сделает, все, что он обнаружит, — пустые плечики для одежды. Он нашел нужный ключ меньше чем за две минуты.

Я ошибся. Она оставила не только пустые плечики. В корзине для мусора лежали смятые туристические брошюры, которые живописали туры по Карибскому побережью, а вовсе не Сан-Антонио и школу парикмахеров. Фицпатрик, ты ни на что не годишься, подумал я.

Домой я ехал уже очень усталым. Домой, домой, по дороге вдоль озера, мимо парка развлечений с освещенным колесом обозрения, мимо университета Нового Орлеана и его тихих лужаек и темных деревьев. По пути я вступил в диалог с самим собой, почти разрешив свои проблемы. Пусть о Фицпатрике заботятся его люди, решил я. Незаконное ношение оружия и взрывчатых веществ в их юрисдикции, а не в твоей. Ты взял на себя обязательство распутать дело черной девушки, убитой в протоке, вот и занимайся этим, хочешь ты этого или нет, после того как превратил мозги Хулио Сегуры в желе. Если очень хочешь отомстить Филипу Мерфи, Старкуэзеру и коротышке израильтянину, ты выбрал неверный путь. Где-нибудь по дороге они вляпаются в собственное дерьмо, но кто-то их обязательно прикончит. Так что расслабься, Робишо, сказал я сам себе. Ты не обязан все время быть на подаче. Хорошо рассчитанный удар имеет свои преимущества.

Я почти успокоился к тому моменту, когда поставил машину на маленькой, темной улочке, которая упиралась в песчаный холм с тремя кокосовыми пальмами и ветхой пристанью, где был пришвартован мой плавучий дом. Ровная утоптанная дорожка, поросшая по краям солянкой, пересекала холм; пальмы, колышущиеся на ветру, отбрасывали тени на песок и крышу моей лодки. Было слышно, как волны бьются о ее борт. Лунный свет скользил по озеру длинной серебряной дорожкой, прохладный ветер дул в лицо, пока я шел по знакомым всеми своими изгибами и сучками сходням, по которым ступать было легко и удобно. Волны набегали на песок позади меня, оставляя на нем пену. Окна с рамами из красного дерева и желтовато-коричневого тика и медными накладками смотрелись удивительно красиво. Я открыл люк, спустился в капитанскую каюту и включил свет.

Бобби Джо Старкуэзер поспешно вскочил с пола и взмахнул обрезком железной трубы, стараясь попасть мне в лицо. Один конец трубы был с набалдашником, а другой обмотан изолентой, чтобы ладонь не скользила. Я быстро пригнулся, уходя от удара, и выбросил вперед руки. Удар пришелся на предплечье, но чугунный набалдашник все же достал до лица, и я почувствовал резкую боль в ухе. Я попытался вытащить служебный пистолет из кобуры на поясе, но кто-то сзади схватил меня за руки, и мы втроем повалились на стойку с музыкальными записями, стоявшую у дальней стены. Моя коллекция старого джаза — записи 70-х годов — словно хрупкая керамика, разлетелась на множество черных черепков, рассыпавшихся по всему полу. Потом третий, высокий мужчина с тоненькими усиками и напомаженными рыжеватыми волосами, курчавыми, как у негра, уселся сверху, и я оказался в клубке рук, ладоней, бедер, мошонок, ягодиц, коленей. Их общий вес, объединенная сила и тяжелый запах тел были такими удушающими, что я уже не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть под ними. Я почувствовал, как в шею входит игла, бессловесная мольба застряла у меня в горле, рот широко открылся, как будто мне сломали челюсть. А потом эта троица сдавила мне грудь, вытеснив из нее остатки воздуха, из сердца — кровь, из глаз — последний свет.

Я очнулся в каком-то гараже. По железной крыше стучал дождь. Я лежал на спине на деревянном столе, руки были прикованы к ножке стола, ноги — привязаны к другой. Помещение освещалось только механическим фонарем, подвешенным к стене среди рядов инструментов, ремней вентилятора, начищенных пистолетов и пучков оголенных проводов. Было душно, жарко, пахло маслом и ржавчиной. Я повернул голову и тут же почувствовал, что шея сейчас переломится, как сухой стебелек.

Немного погодя я заметил в четырех шагах от себя Сэма Фицпатрика, который сидел на деревянном стуле. Руки его были привязаны к подлокотникам и так туго замотаны обрывками одежды от локтей до запястий, что кисти торчали, как сломанные птичьи лапки. Одежда на нем была разорвана, вся в масляных пятнах и в крови. Было видно, что его долго избивали. Голова в запекшейся крови свесилась, так что лица видно не было. У ног лежала телефонная трубка, которой пользуются полевые связисты на войне.

— Сэм, — позвал я.

Он издал какое-то мычание и слегка мотнул головой.

— Сэм, это Дейв Робишо, — сказал я. — Где они?

Сэм поднял голову, и я увидел его лицо. Глаза заплыли, как у избитого боксера, нос сломан, зубы красны от кровавой слюны.

— Где они, Сэм? — повторил я.

Он тяжело задышал, в горле у него заклокотало, как будто он пытался собраться с силами, чтобы ответить.

— "Слоны" вышли прогуляться, — сказал он.

Я услышал, как открылась железная дверь, со скрежетом задевая бетонный пол, и внутрь потянуло прохладой дождя. В круг света от фонаря вступили Филип Мерфи, малыш израильтянин и верзила с тонкими усиками и курчавыми рыжеватыми волосами. В руках у них были бумажные пакеты с гамбургерами и французскими жареными пирожками.

— Должно быть, у тебя сильный организм, — заметил Мерфи. — Тебе ввели столько торазина, что динозавр бы отрубился.

Мокрые волосы с проседью у него все еще не были подстрижены, сегодня он явно не брился, и на щеках сквозь сеточку сосудов пробивалась щетина. Он откусил свой гамбургер и стал жевать, не отводя взгляда. Пустые карие глаза без всякого выражения смотрели на меня.

— Ты жалкий червяк, а не человек, — сказал я.

— Зачем это, лейтенант? Тебе не нравится, как пошли дела? Разве тебя не предупреждали, что надо соблюдать правила? Окружающие к тебе несправедливы, да?

— Нужно быть особым дегенератом, чтобы издеваться над беззащитным человеком.

— На войне люди всегда получают ранения. Твой друг — один из пострадавших. Может, тебе и не понравится такое определение, но твоя манера работы никогда не будет эффективной.

— Гнилой ты человек, Мерфи. Ты-то сам никогда на войне не был. Ребята вроде тебя дезертируют, улепетывая на грузовиках, избегают горячих точек.

Я заметил, как его глаза на миг вспыхнули.

— А ты хотел бы жить при коммунизме, лейтенант? — спросил он. — Хотел бы, чтоб в Луизиане хозяйничали сандинисты, как в Никарагуа? А ты знаешь, что марксисты были пуританами? Никаких казино и скачек, никакой выпивки и секса, когда захочешь, никаких шансов для большого жирного везунчика, от которого все кипятком писают. Вместо всего этого ты стоишь в душной очереди, истекая потом, среди других серых людишек, ожидая, какое же сегодня пособие по безработице выдаст правительство. Да если бы ты оказался в такой стране, ты бы с тоски застрелился. Значит, в какой-то степени это допустимо — связать человека и на части его разобрать? Что меня добивает в твоем типе — что ты всегда готов принести в жертву пол земного шара, чтобы спасти вторую половину. Но сам ты никогда не останешься на той половине, которая уже разгромлена. Ты нечестен с собой и с другими, лейтенант. Помнишь, что говорил Паттон? Войну никогда не выиграть, если отдавать жизнь за свою страну. А ты заставляешь еще одного сукина сына отдаваться нам. По-моему, ты просто жалкий неудачник. Посмотри на Андреса. Видишь, у него вокруг рта маленькие серые шрамы? У него есть все основания быть озлобленным, но он не таков, по крайней мере не слишком. Скажи нам что-нибудь, Андрес. Que hora a es?

— Doce menos veinte[22], — ответил верзила с усиками.

Голос сипел и скрежетал, как будто у говорящего все легкие были в мелкую дырочку.

— У Андреса была постоянная puta в одном из борделей Сомосы. Однажды он сболтнул ей лишнее о работе, которую сделал его вооруженный патруль. Они убили девушку-сандинистку по имени Изабелла, которую захватили в плен в горах. Он думал, что это хорошая история, потому что та призналась перед смертью и выдала еще дюжину-другую сандинистов. Но он не рассказал одного — того, что патруль в полном составе изнасиловал ее перед тем, как застрелить, и еще он не знал, что Изабелла приходилась сестрой его puta. Так что в следующий раз, когда он залез к ней под одеяло перепихнуться, там было жарче, чем на сковородке у черта, и после этого она приготовила ему высокий бокал освежающего коктейля со льдом и лимоном. Он тут же опрокинул его в себя, как здоровый самец. Но она добавила туда соляную кислоту, и бедняга Андрес стал отплевываться, как будто внутрь ему засыпали раскаленных пробок.

— Ну ты и дерьмо, Мерфи.

— Нет, лейтенант, ты не прав во всем. Некоторые из нас служат начальству, другие, как Фицпатрик, прокладывают собственный путь, а большинство, вроде тебя самого, заняты собственными играми и иллюзиями, пока мы о них заботимся. Мне не очень-то нравится надоедать тебе в твоем положении, но с твоей стороны невежливо, что ты еще не начал называть имена. Теперь ты уже кое-чему научен, и хотелось бы, чтоб ты честно ответил на некоторые вопросы. Ты видал тех, кто баламутит общество в этой стране, — всех этих демонстрантов за мир, против ядерного вооружения, сброд из Центральной Америки. Кто они такие? — Опущенные уголки его губ растянулись в подобие легкой улыбки, глаза весело смотрели на меня. — Некоторые из них лесбиянки, не правда ли? Не все, конечно, но по крайней мере некоторые, тебе следует это признать. Но есть и другие, которые просто не любят мужчин. Не любят своих отцов, братьев или мужей и в конце концов сосредотачиваются на том или ином авторитетном мужчине — президенте, конгрессмене, генерале, на любом, у кого есть член. Теперь мы подходим к главным недовольным, — продолжал он, — к тем профессиональным неудачникам, которые не в состоянии пересказать историю из популярного каталога, но очень любят выставляться напоказ. Я уверен, что ты немало насмотрелся на них по телевизору, пока был во Вьетнаме. Хотя мне больше нравятся те, что получают удовольствие от хлыста и плетки. Жены таскают их на бесконечные собрания, которые проходят неизвестно где, и если они показывают себя хорошими мальчиками, мамочка дает им примерно раз в неделю. Не думаю, что ты из их числа, лейтенант, но я могу ошибаться. Я догадываюсь о направлении, в котором ты движешься, чтобы тебя включили в игру. Но мы с прискорбием сообщаем, что должны удалить пару игроков с поля.

— Хочу предложить тебе занимательное чтение, — сказал я. — Сходи-ка в отдел некрологов «Пикаюн» и прочти заметки о том, что случается с теми, кто пришивает новоорлеанских копов. Проведешь целый час не лучшим образом, но получишь хороший урок.

Он улыбнулся, как будто его это все очень развлекало, и снова принялся за гамбургер, в ожидании поглядывая на заднюю дверь. Через пять минут в нее ввалился Бобби Джо Старкуэзер с бумажным пакетом под мышкой. Его футболка и синие джинсы насквозь промокли от дождя, и мускулы проступали через мокрую одежду, как клубок змей.

— Я купил. Давай прикончим сосунка побыстрее и выкинем на дорогу, — сказал он. — Ты принес мне гамбургер?

— Я подумал, ты не захочешь холодный, — ответил Мерфи.

— Работать с тобой, Мерфи, — одно удовольствие, — процедил Старкуэзер.

— Хочешь мой? — тихо спросил Мерфи.

— У меня нет прививки от бешенства.

— Как угодно, впредь избавь нас от своего недовольства.

— Послушай, Мерфи, я ходил за выпивкой, за которую ты мне должен двенадцать долларов, с меня вода даже между ног течет, так я промок, пока вы тут сидели в сухости, облизывая жирные пальцы. Не надо меня дразнить.

Мерфи молча жевал, уставившись в никуда. Старкуэзер вытер лицо и руки, зажег сигарету и, захлопнув крышку зажигалки, большим пальцем запихнул ее в карман для часов. Потом выпустил дым, не вынимая сигареты изо рта, и вытащил из пакета бутылку виски в одну пятую галлона, упаковку из шести банок пива «Джакс», несколько пузырьков с пилюлями и медицинскую склянку из коричневого стекла и поставил все на стол. Потом он пошарил на верстаке и нашел резиновую воронку и стеклянную банку, полную ржавых гвоздей. Он вытряхнул гвозди прямо на верстак и вернулся к столу с банкой и воронкой. Его бритая голова напоминала знак вопроса.

— Тебе следовало появиться здесь раньше, — сказал он. — Нам удалось вытянуть из твоего друга по-настоящему высокие звуки. Помнишь, как говорили во Вьетнаме: «Позвони Чарли по телефону, и он всегда ответит».

Он налил в стеклянную банку пиво, виски и жидкость из коричневой склянки, потом бросил туда пилюли, завернул крышку и взболтал, как будто готовил мартини. На кончике его сигареты повисла слюна, и он с шумом втянул воздух.

— Вот ужас будет, если мы узнаем, что ты такой никудышный пропойца, что не сможешь переварить выпитое, — сказал он.

— Я в неделю больше выпиваю, чем ты за всю свою жизнь, гад, — ответил я.

— Спорим, что нет. У меня первая жена была алкоголичкой, — сказал он. — Она могла что угодно сделать ради выпивки. Однажды она придушила водителя такси ради кварты пива. Я узнал об этом, срезал прут толщиной, что мой палец, и хорошенько прошелся ей по спине. А потом отобрал деньги и одежду и запер ее в спальне. Так она весь тоник для волос выпила! Ну а потом ее забрали в дурдом в Монтгомери.

— Неважно, что здесь произойдет вечером. У меня есть несколько друзей, которые быстро остудят твой пыл, Старкуэзер, — сказал я.

— Может, и так, может, и так. Но пока что я приготовил для тебя мечту алкоголика. Когда эти бездельники тебя хорошенько отметелят, я раскрою тебе пасть плоскогубцами, и ты уже не отвертишься. Касторовое масло — это только для разогрева, чтобы ты вспомнил кутеж трехдневной давности, когда ты блевал собственными потрохами. Если будешь хорошим мальчиком, мы позволим тебе сесть и выпить это самому.

— Начни с этого, — предложил Мерфи.

— Хоть ненадолго прекрати указания раздавать, Мерфи, — ответил Старкуэзер. — Весь этот беспорядок по большей части из-за тебя. Надо было вырубить этих ребят еще в первый раз, когда они попались нам на глаза. А тебе обязательно нужно было проводить разведоперацию, чтобы произвести впечатление.

— Почему-то ты в любых ситуациях никогда не разочаровываешь нас, — сказал Мерфи.

— Ты хорошо устроился: позволяешь другим выносить за собой горшок, после того как справил в него нужду. Может, следует делать кое-какую грязную работенку и самому? Тебе следовало быть в той индейской деревне, когда в нее ворвались и всех жителей вытащили из их хибар. Парк развлечений светился всеми огнями. А у тебя, скорее всего, кишка тонка оказалась.

— Дело не в храбрости, приятель, — возразил Мерфи. На подбородке в щетине у него застряли хлебные крошки. — Просто люди делятся на наречия и существительные.

— Вот было бы развлечение посмотреть, как ты горбатишься.

— Можешь мне не верить, но в заливе Свиней и в Дьеи-Бьен-Фу я играл роль хоть и малой, но исторической важности. А в другой раз это было примерно в то время, когда ты только пытался понять разницу между яичниками своей матери и горшком овсянки.

— Богатая биография, Мерфи. Если бы ты побывал еще и на Омаха-Бич, мы бы сегодня все по-немецки говорили.

Эрик, малыш израильтянин, захихикал, а никарагуанец завертел головой, не поняв шутки.

— Идиоты, у него запястья уже горят от наручников, — прошипел Мерфи.

— Разведчик всегда разведчик, — сказал Старкуэзер.

— Заткнись и делай свою работу, Старкуэзер. Лейтенант способен думать всего лишь одной мозговой клеткой и перехитрить тебя. Если сегодня будешь увиливать от своих обязанностей или еще раз откроешь варежку... — не закончив, он шумно выдохнул через нос. — Я сейчас заведу сюда его машину. Перевяжи этот сверток, — сказал он. — Поговорим потом.

— Слушай, что говорит босс, — сказал мне Старкуэзер. — Пора приступать к работе, получать то, что нам причитается, добраться до этого жиртреста и перетащить вон того тюфяка. Всего хорошего, вонючка!

Они затолкали носик резиновой воронки мне глубоко в рот. От этого я закашлялся, на глаза навернулись слезы, а грудь конвульсивно задергалась под их руками. Потом, зажав мне нос, они влили в меня смесь из пива, касторового масла, виски и пилюль. Резкий вкус неразбавленного алкоголя после четырех лет воздержания произвел в моем организме эффект ужасного раската грома. Желудок был пуст, и это пойло, разлившись пьяным теплом, тяжело опустилось в мошонку, с грохотом заполнило мозг и сердце прогорклой первобытной жидкостью — напитком пирующего, смертельно раненного викинга.

Свет в моем сознании погас, и через несколько минут я вновь попал в мой мир алкоголика — мир ночных баров, таксистов, провожающих меня до двери на рассвете, мир белой горячки, от которой я весь покрывался липким потом, а мой дом наполнялся пауками и призраками убитых вьетнамцев. В голове зазвенело, как будто там разбилась пивная бутылка, и я увидел, словно со стороны, как меня выталкивают взашей из винного бара через черный ход, как искажается презрительной гримасой лицо вышибалы, пока он запихивает меня в мой автомобиль и бросает вслед мою шляпу, вспомнил себя, исходящего рвотой в общественном туалете, почувствовал прикосновение рук сутенера и проститутки, выворачивающих карманы моих брюк.

А затем произошла странная вещь. Большая часть моих снов о Вьетнаме были кошмарами, и я в одночасье стал бояться спать. Еще до того как я стал настоящим алкоголиком, я перед сном выпивал не меньше трех бутылок пива, только тогда мне удавалось проспать до утра. Но сейчас кто-то нес меня под теплым дождем, и я знал, что снова оказался в заботливых руках товарищей по взводу, бежавших сквозь заросли джунглей. В темноте под ногами слышалось хлюпанье. Я был скорее зрителем, чем участником этого пробега, и видел себя в сиянии цвета кобальта, по телу от электрических разрядов бежали мурашки, душа освещала деревья, как огромная свечка.

Когда я очнулся, над сквозными прорехами в моей форменной одежде все еще курился дым, а солдаты несли меня на пончо, взяв его с разных углов, как на носилках. А струи дождя все стучали по деревьям и ракушкам, как снаряды из батарей морской артиллерии, рвущиеся в небе над головой. В этой влажной темноте было слышно тяжелое дыхание четырех мужчин, несших меня. Они бежали трусцой, ветки деревьев и плети вьющихся растений хлестали по их лицам и стальным котелкам. Они бросали резкие, необдуманные фразы насчет остальных, кто тоже должен был участвовать в марш-броске. Один из них был крепким деревенским парнишкой из северной Джорджии. На согнутой загорелой руке у него виднелась большая татуировка — американский флаг, и он тянул свой угол пончо с такой силой, что я чудом не вываливался на дорогу. Но когда раздались две автоматные очереди из автомата Калашникова и меня резко опустили на землю, он, близко припав к моему лицу, прошептал с горным акцентом:

— Ни о чем не беспокойтесь, лейтенант. Если на посадочной площадке никого не будет, мы доставим вас в Сайгон и поставим на ноги, поскольку мы обязаны это сделать.

Они несли меня всю оставшуюся ночь. Изможденные лица были покрыты каплями пота и грязи, одежда заскорузла от высохшего пота. Мне должно было быть страшно, но ничего подобного я не чувствовал. Они ни разу не споткнулись, хотя руки и спины у них болели будь здоров, а ладони были ободраны и стерты до волдырей. Луна пробивалась сквозь облака над головой, вдоль тропы мокрыми нитями хлопка висел туман, и я провалился в глубокий одуряющий сон, в зародышевую тишину, единственным звуком в которой было дыхание — мое собственное, спокойное, и напряженное — четырех мужчин, несущих меня, и оно в конце концов слилось в один гул, как токи крови, сливающиеся воедино в пуповине. Я слышал, как они один раз остановились и крайне осторожно опустили меня на землю, чтобы заменить мне бутыль с белковой сывороткой, но до самого утра так и не очнулся от сна. Я проснулся от шума лопастей медицинского вертолета, зависшего над площадкой, и, выглянув из своего черного кокона, увидел паренька родом из северной Джорджии, который склонился ко мне в тени и дотронулся до моего лица руками, нежными, как у женщины.

Но руки, вытащившие меня из кузова моего собственного автомобиля на третьем уровне многоэтажной автостоянки у реки, принадлежали чужому человеку, не из моего взвода. Сквозь темноту и яростный ливень я разглядел лица малыша израильтянина, никарагуанца, Филипа Мерфи и Бобби Джо Старкуэзера, которые смотрели на меня так пристально, словно я был какой-нибудь омерзительной вещью, испускающей такой запах, что их ноздри невольно раздувались, а лица были белы от шока. Они поставили меня на ноги, усадили за руль и захлопнули дверь. В голове была какая-то оглушенность, как от новокаина, нижняя челюсть безвольно отвисла, подбородок и шея были скользкими от рвотных масс, от брюк поднималось отвратительно-сладковатое зловоние экскрементов. За ветровым стеклом мелькали зеленые и красные огоньки барж, плывущих по Миссисипи, а от воды, по которой барабанил дождь, поднимались облака пара, напоминая чистилище.

Сэма Фицпатрика посадили рядом, облив его одежду виски и пивом. Я попытался держать голову прямо, дотянуться до него и коснуться рукой, но подбородок упорно падал на грудь, а слова превращались на губах в большие пузыри. Глаза у него чуть не вываливались из орбит, при дыхании из носа струилась кровь. С онемевшим лицом, нечувствительным к прикосновениям, с кожей, натянувшейся на черепе, как у мертвого, я чувствовал, что мои губы скривились в жуткой ухмылке, будто я намеревался посмеяться со всем миром над тем, как меня пытали. Затем из желудка поднялась ужасная на вкус жидкость, голова резко подалась вперед, я почувствовал, как эта дрянь рвется из горла, будто его заполнили мокрые обрывки газетной бумаги, и вслед за этим услышал, как она выплеснулась на приборную панель.

Кто-то завел мотор, и голая рука с рельефными мышцами, перекатывающимися, как никелевые шарики, дотянулась через меня до переключателя скоростей и включила пуск. Дождь все молотил по поверхности реки.

Машина покатилась к перилам, набирая скорость, пока я ослабевшей рукой нажимал на ручку двери, одновременно пытаясь открыть замок пальцами, которые будто кто-то сшил вместе ниткой с иголкой. Я успел увидеть дамбу реки, освещенную улицу с машинами далеко внизу, черные крыши одноэтажных складов; а потом, когда машина уже приблизилась к перилам, а асфальт почти кончился, перед глазами осталось только небо и падавший с него, закручиваясь водоворотом, дождь, да еще далекий самолет с огнями на крыльях, вспыхивающими в черной мгле.

Я услышал, как перила прогнулись от удара бампера, а потом с треском слетели со своих креплений, как только передние колеса выскочили за пределы асфальтированной дороги, и машина, накренившись, ухнула в пустоту, словно вагончик на американских горках с первого крутого спуска. Задние колеса машины начали перекатываться через перила, я, придавленный к рулю, увидел под собой улицу, шум от нее поднимался вверх и проникал сквозь ветровое стекло внутрь. Рот у меня широко раскрылся, но крику суждено было навсегда застрять в горле.

Машина ударилась об угол какого-то здания или бетонного устоя моста, потому что послышался такой лязг металла, как будто ей распороли все внутренности, запахло бензином, и в следующую секунду мы врезались со всего маху в тротуар под оглушительный грохот искореженного металла, разбитого стекла и слетевших с петель дверей.

Меня выбросило на мостовую, одежда вся была в масляных пятнах и осколках стекла. Мы победили, мелькнуло у меня в голове. Плохие ребята сделали все самое худшее, на что были способны, и все равно не смогли нас одолеть. Мы чудом уцелели, Фицпатрик и я, и как только оклемаемся, настанет наш черед прицельных ударов и выколачивания имен.

Но в такую волшебную простоту верят только пьяницы и дураки. Наш бензобак разворотило на части, и машину залило бензином. Я увидел, как над пробитой крышей поднимаются клочья дыма, похожие на обрывки грязной веревки. Потом с громким шумом вспыхнул мотор, и полоска пламени побежала по мостовой к бензобаку. Вся машина в мгновение ока превратилась в черно-оранжевый шар, потрескивающий на фоне черного неба.

Надеюсь, он не мучился. Внутри машины полыхал огненный шторм. За выбитыми стеклами ничего нельзя было разглядеть, кроме языков пламени. Но перед моим внутренним взором представала фигурка из папье-маше с нарисованными на лице веснушками, которая тихо лежит меж желтых стенок печки, постепенно сморщиваясь и трескаясь от жара.

* * *

Следующим утром в окна моей палаты ярко светило солнце, и мне были видны зеленые верхушки дубовых крон перед краснокирпичными домами девятнадцатого века, стоявшими вдоль улицы. Больница находилась всего лишь через полквартала от авеню Сент-Чарльз, и когда медсестра склонилась над моей кроватью, я увидел в окне большой серо-зеленый трамвай, проходящий по рельсам.

Меня контузило, и врач наложил на мой череп семнадцать швов. В плечо и руку вонзились мельчайшие осколки стекла, залитого бензином. От них было такое ощущение, будто меня искусал аллигатор. Но настоящей проблемой было не это, а виски с пилюлями, от которых организм все еще не очистился, да еще бесчисленные посетители.

Первым пришел начальник Сэма Фицпатрика из казначейства. Наверное, он был неплохим человеком, но я ему не нравился, и, думаю, он подозревал, что к смерти Фицпатрика привели скорее его запутанные отношения со мной, чем с Филипом Мерфи и ребятами из Центральной Америки.

— Вы все время говорите о работе «слонов». Но в записях Фицпатрика нет ничего подобного, и он никогда не поднимал этот вопрос в разговорах, — сказал он.

Ему было сорок лет, он пришел в деловом костюме, сильно загорелый, с коротко подстриженными, как у спортсмена, седоватыми волосами. Карие с прозеленью глаза смотрели серьезно и пристально.

— У него не было никаких шансов спастись, — ответил я.

— Странные вещи говорите, лейтенант.

— Психопаты и правительственные прихвостни делают странные вещи, когда выходят из-под контроля.

— Филип Мерфи не из правительства.

— Вот насчет этого не уверен.

— Поверьте моему слову, — стал убеждать он.

— А почему бы вам в таком случае не поверить моему?

— Потому что ваша биография слишком своеобразна. Потому что вы все время вмешиваетесь в дела, которые вас не касаются. Потому что вы убили, возможно, главного свидетеля из правительства и потому что один из наших лучших агентов сгорел в вашем автомобиле.

Мой взгляд дрогнул, и я вынужден был отвернуться. Деревья зеленели в солнечных лучах, и я сосредоточился на том, как трамвай с грохотом идет через парк.

— Вы когда-нибудь слышали о человеке по фамилии Эбшир? — спросил я.

— А что?

— Думаю, что эти ребята работают на некоего Эбшира.

Его взгляд блуждал по комнате, потом вернулся ко мне. Но я заметил по глазам, что он вспомнил это имя.

— Кто этот человек? — спросил я.

— Откуда мне знать?

— Строите защиту?

— Мы не можем позволить вам вмешиваться в нашу работу, — сказал он.

— Очень плохо.

— Да что вам стоит принять это пожелание, лейтенант?

— Мне тоже нравился этот парень.

— Ну тогда почтите его память своим отсутствием в федеральных делах.

Он вышел, не попрощавшись, оставив меня в одиночестве в залитой солнечным светом белой палате. Я чувствовал себя одураченным. К тому же изнутри начала подниматься какая-то дрожь, похожая на дребезжание камертона, издающего нестройный звук. На тумбочке возле кровати стояла бутылочка с листерином. Я с трудом добрел до ванной, прополоскал рот и сплюнул в раковину. Потом собрал слюну во рту и сглотнул. Снова прополоскал рот, но на этот раз сплевывать не стал. Желудок принял алкоголь, как старого доброго друга.

Через полчаса у моей койки оказались два детектива из управления внутренних дел. Те же самые, которые занимались расследованием дела об убийстве Хулио Сегуры. Оба в спортивной одежде, оба с усами, оба с аккуратными стрижками.

— Ребята, у меня от вас нервы портятся. Вы прямо как стервятники, усевшиеся на столбиках кровати. Не хотите присесть?

— Чудной ты человек, Робишо. Все время какие-нибудь шутки откалываешь, — сказал первый детектив.

Его звали Нейт Бакстер, он работал в Департаменте контрразведки, когда был в армии, а потом перешел в Департамент внутренних дел. Мне всегда казалось, что его очевидные милитаристские наклонности были прикрытием самых настоящих фашистских умонастроений. Он всегда любил задираться, и как-то ночью один задержанный полицейский засунул его головой в унитаз в кафе у Джо Бертона на Кэнел-стрит.

— Мы не требуем от тебя слишком многого, Дейв, — сказал его напарник. — Просто парочка деталей у нас осталась невыясненной.

— Например, такая: что ты делал в этой забегаловке возле аэропорта? — добавил Бакстер.

— Мне рассказали о девушке, которая хотела выдать парочку людей Сегуры.

— Ты не нашел ее?

— Нет.

— Тогда зачем нужно было терять там время, пялясь на голых баб?

— Я ждал, что она придет.

— А что ты пил?

— Газировку.

— Не знал, что от 7-Up можно обделаться, — заметил Бакстер.

— Ты же читал отчет. Если не веришь, твои проблемы.

— Нет, как раз таки твои. Так что перечитай его еще раз.

— Приклей его себе к заднице, Бакстер.

— Что ты сказал?

— Что слышал. Вон с глаз моих.

— Остынь, Дейв, — сказал его напарник. — История с тобой приключилась совершенно дикая. Тут есть о чем порасспрашивать. Тебе следовало это предвидеть.

— Она не могла не быть дикой. Поэтому все так и вышло, — сказал я.

— Мне кажется, что здесь нечего скрывать. По моему предположению, ты вылетел из машины, приземлился прямо на голову. Медики сказали, что от тебя несло, как из выгребной ямы, куда к тому же налили виски.

— Продолжаю защиту. Мне неважно, кто там что скажет, но у меня были намерения всем рассказать, что под этим полиэстровым костюмом скрывается настоящий коп, у которого есть возможность затачивать карандаши с лучшими администраторами в департаменте. Но ты создаешь большие трудности для того, чтобы я оставался твоим защитником, Бак-стер.

— Похоже, твою мать оттрахал краб.

Напарник Бакстера изменился в лице.

— Завтра я отсюда выпишусь, — сказал я. — Может, следует вызвать тебя с работы, встретиться и переговорить по душам? Как полагаешь?

— Когда будешь звонить мне, лучше закажи автобус, развозящий на собрания общества анонимных алкоголиков.

— У меня такое чувство, что разницы никакой — я могу выйти из-под контроля и сегодня, прямо здесь.

— Желаю тебе, чтоб ты так и сделал, умник. Я с удовольствием вытряхну из тебя все дерьмо.

— Вали отсюда, Бакстер, пока тебя в унитаз не спустили вместе с дерьмом из судна.

— А ты продолжай глотать эти пилюли, потому что они тебе еще понадобятся. Молоток тебе на голову не я уроню, в любом случае. На этот раз ты вылетишь из дверей собственного кабинета. Надеюсь, тебе этот полет тоже понравится, потому что он будет длиться намного дольше. — Он повернулся к напарнику: — Пойдем отсюда на свежий воздух. Этот парень с каждым разом меня все больше утомляет.

Они вышли за дверь, и в этот момент мимо них прошмыгнула молоденькая медсестра-ирландка в белом халате, которая несла мне обед на подносе.

— Господи, ну и утомительная парочка, — проговорила она.

— Возможно, это лучшее, что о них можно сказать, сестра.

— Они разыскивают тех, кто все это с вами устроил?

— Боюсь, им платят за поимку других копов.

— Не понимаю, — подняла она на меня кругленькое симпатичное личико в белой шапочке.

— Не будем об этом. Боюсь, что есть не смогу. Простите, сестра.

— Ничего страшного. С желудком станет легче ближе к вечеру.

— Знаете, чего бы мне действительно хотелось? За что бы я все отдал?

— Чего?

Слова не шли. Я блуждал взглядом по ярко освещенной комнате, потом посмотрел в окно на зеленые дубовые кроны, колышущиеся на ветру.

— Не могли бы вы принести мне большой стакан кока-колы? Со льдом и еще, может быть, с вишневым соком и дольками лимона?

— Конечно.

— Большое спасибо, сестра.

— Еще что-нибудь хотите?

— Нет. Только кока-колу. Точно, это все, что мне нужно.

* * *

После обеда в ногах моей кровати уже сидел капитан Гидри, шмыгая носом и протирая очки краем простыни.

— Однажды, когда все газеты в стране заклеймили Джорджа Уоллеса как расиста, он сказал одному репортеру: «Это было мнение всего лишь одного человека», — заговорил капитан Гидри. — Я никогда не был его поклонником, но мне всегда нравилось такое утверждение.

— А что плохого может произойти?

— Тебя надули. Теперь отстранят от работы без содержания, неизвестно на какой срок.

— Так вот почему присылают полицейских, которые повязаны с наркотой.

— И из-за этого все еще хуже. А я еще выступал против. Все свалили на тебя, Дейв, но ты-то тоже должен понять их позицию. Не пройдет и недели, как твое имя во всех газетах замелькает. Мы еще поговорим о смерти двух человек, застреленных в одном из самых богатых районов Нового Орлеана. И об агенте из казначейства, который погиб в твоей машине, упавшей с высоты третьего этажа прямо посреди городской улицы. Это уже просто бандитская выходка. Знаешь, что это за собой влечет?

— А вы верите моему отчету?

— Ты всегда был хорошим полицейским. Лучше и не сыскать.

— Вы верите мне?

— Да откуда мне знать, что там произошло? По правде говоря, я не верю, что это сделал ты, Дейв. Врачи скорой помощи сказали, что ты был как полоумный, когда тебя привезли сюда. Я видел, что осталось от твоей машины. Даже не знаю, как ты умудрился выжить. Твой доктор сказал, что у тебя в крови было столько наркотиков и алкоголя, что хватило бы набальзамировать всю русскую армию.

— Хотите, чтобы я ушел в отставку?

— Не позволяй им навязывать тебе чужую роль. Паразиты типа Бакстера разглядывают тебя раненого, а потом постараются навесить на тебя убийство.

— Тот спецагент, начальник Фицпатрика, знает, кто такой Эбшир. Я понял это по его глазам.

— Трясешь федеральное дерево, а дождешься только, что тебе на физиономию упадет птичий помет. К тому же ты под подозрением. Вне игры. Это уж точно.

— Что предложите делать, капитан?

— Твой возврат к выпивке, надеюсь, скоро пройдет. А их всех пошли подальше и прижми к ногтю, если понадобится.

* * *

Вечером я смотрел на закат. Алое небо над деревьями и верхушками крыш стало бледно-лиловым, а потом — темно-багровым, когда солнце сгорело в своем же собственном пожаре на переливающемся горизонте. Некоторое время я посидел в темноте, а потом достал пульт и включил круглосуточные новости. Перед моими глазами шли кадры с сальвадорскими партизанами, прокладывающими путь по джунглям у подножия потухшего вулкана. У всех были юные лица с редкими бородками, как у жителей Востока, на каждом болтался патронташ и ремень с чехлами для патронов с дробью. На всех были соломенные шляпы с длинными листьями травы из пампы.

В следующую секунду начался другой сюжет, никак не связанный с предыдущим, о правительственных частях в армии. Они пробирались по лесу банановых деревьев и больших скоплений зеленой бегонии. Истребитель «Аэр-Кобра» прочертил полосу в прозрачном небе, сделал вираж над глубоким скалистым ущельем, потом выпустил очередь ракет, от которых взорвалась вода, кораллы превратились в порошок, а в ущелье несколько деревьев и кустарников вырвало с корнем. Люк захлопнулся, когда отступающие из леса правительственные войска с ранеными на носилках открыли по истребителю огонь. Жара в этом лесу, наверное, была ужасная, потому что раненые истекали потом, а врачи брызгали им на лица водой из солдатских фляжек. Все это выглядело очень знакомым.

Поскольку я рос в Луизиане, то всегда думал, что политика — это сфера деятельности моральных уродов. Но так как я был азартным игроком, то имел определенную интуицию, на кого делать ставку в конкретных военных ситуациях. В одной части уравнения находились люди, которые пришли в армию по призыву, и каждый из них или терпел поражение, или награждался за битву. Такие иногда, если выпадал шанс, продавали свое оружие врагу. В другой части были те, кто подметал любое оружие и амуницию, которые или продавались, или просто плохо лежали, и ничего при этом не выручал при потере. Это были люди, которые не имели никаких иллюзий относительно своей судьбы, если попадали в плен, и поэтому могли пойти в огонь за последним человеком. Сомневаюсь, что в Новом Орлеане нашелся бы хоть один букмекер, который сделал бы на них ставку.

Но моя война была окончена, так же как, скорее всего, и моя карьера. Я выключил телевизор и посмотрел в окно на отражения фонарей на небе. В комнате было тихо, простыни были чистые и прохладные, и живот больше не болел. Но внутри все еще дрожал камертон. Я почистил зубы, принял душ, еще раз прополоскал рот листерином. Потом вернулся в постель, сел, подтянув коленки к подбородку, и меня начало трясти.

Спустя пятнадцать минут я выписал сам себя из больницы и взял машину до дома. Стояла темная, жаркая ночь, и весь день накануне зной раскалял мою каюту. Моя коллекция исторических джазовых записей — уникальные диски семьдесят восьмого года с альбомами Блайнда Лемона, Ханка Джонсона, Кида Ори, Бикса Бейдербека — лежала на полу разбросанная, разбитая, истоптанная ботинками. Я пошире открыл все окна, включил большой напольный вентилятор, собрал несколько уцелевших в пакетах дисков, протер их мягкой тканью и поставил обратно на настенную стойку. Остальные смел в бумажный мешок и улегся спать на кушетку прямо в одежде.

Легкие волны бились о корпус, и лодка ритмично покачивалась подо мной. Но ничего хорошего в этом не было: заснуть я не мог. Я обливался потом и дрожал, а когда снял рубашку, меня стало так трясти, как будто налетел порыв арктического ветра. Каждый раз, закрывая глаза, я чувствовал, что земля уходит из-под ног, меня самого бросает из конца в конец в моем автомобиле, летящем на далекое дно скалистого каньона, а перед глазами вставали слова, лопающиеся, как пузыри на мертвых губах Сэма Фицпатрика, сидящего рядом со мной.

Чуть позже в дверь кабины тихонько постучала Энни Бэллард. Я повернул ключ в замке и вернулся в темноте на кушетку. С палубы яхты, плывущей по озеру, светил прожектор, от этого в волосах Энни вспыхивали золотистые блики. Я заметил, что она хочет включить светильник на стене.

— Не надо, — попросил я.

— Почему?

— Только что выписавшиеся из больницы плохо выглядят.

— Мне все равно.

— А мне нет.

— Ты знал, что я приду. Почему же не захотел оставить записку?

— Я хотел. А может, и нет. Сегодня весь день приходили полицейские.

Она подошла близко к кушетке. На ней были белые джинсы, в них заправлена синяя джинсовая рубашка.

— Что-то не так? — спросила она.

— По-моему, у меня малярия. Подхватил на Филиппинах.

— Я включу свет.

— Нет.

— Тебе нечего скрывать, Дейв.

— Меня отправляют в отпуск без содержания. Мне сейчас что-то нехорошо. Честно говоря, чувствую себя так, как будто кого-то убил.

— Не понимаю.

— Когда тебя отправляют в неоплачиваемый отпуск на неопределенный срок, значит, скорее всего, уже не вернешься. Так всегда поступают с полицейскими, попавшими под подозрение.

Она села на край кушетки и положила руку на мое голое плечо. Лицо вырисовывалось темным силуэтом на фоне окна. Потом дотронулась копчиками пальцев до моего лба.

— Я не верю, что с тобой так поступят.

— Это история связана с моим прошлым. Ты об этом ничего не знаешь. Я много лет был жутким пропойцей. Они думают, что у меня начался рецидив.

— Они не могут восстанавливать прошлое против тебя.

— А почему нет, черт возьми? Это все упрощает. Большинство полицейских не могут представить свою жизнь вне участка. Их суждения очень категоричны фактически во всех ситуациях. Поэтому мы многих не убираем. Вот, например, четверо подонков, из которых даже хорошего мыла не выйдет, сейчас где-нибудь распивают пиво, отмечая, как ловко они отправили в печку одного парня, а некоторые из наших в это самое время заняты вопросом, повесят ли они на меня только создание аварийной ситуации на дороге или еще и убийство человека.

— Ты на себя не похож.

— Энни, в реальном мире мы поджариваем бедняков на электрическом стуле и отправляем священников в тюрьму за то, что они заливают куриной кровью дела призывников. Такой у нас ритуал. Мы подходим к проблеме чисто символически, но кто-то обязательно выбивается из колеи. В этом случае парень выглядит так, будто вырвался на свободу и начал единоличный крестовый поход против всей полиции всех государств в Центральной Америке. Если бы ты была чиновником, как думаешь, было бы легче разбираться с несчастным случаем при езде в нетрезвом виде или с многочисленными психами-коммунистами, которые убивают крестьян в Никарагуа?

— Почему ты считаешь себя единственным, кто видит истину?

— Я этого не говорил.

— Но ты это чувствуешь, Дейв. Это слишком большая ноша для одного.

Ее лицо было мягким и спокойным. Она бросила взгляд в окно, на озеро, потом встала и в темноте начала раздеваться.

— Энни, мне не нужно милосердие. Сегодня я вряд ли на что-то способен.

— Если хочешь, чтобы я ушла, так и скажи. Только гляди прямо в лицо и говори честно, не надо ничего скрывать и лгать.

— Ты мне так нравишься.

Она снова села на кушетку и склонилась к самому моему лицу.

— Любить кого-то — значит, быть там, где больше никого нет. Тогда даже нет выбора. Ты должен понять это, Дейв, — проговорила она, наклоняясь, и легко поцеловала в губы.

До чего же она была красива, кожа была гладкая и теплая, а волосы пахли солнцем и духами со сладким ароматом ялапы. Она поцеловала меня еще раз и прижалась к щеке. Я почувствовал ее дыхание на лице, когда она обвила руками мою шею и крепко прижалась ко мне грудью. Я сел и снял брюки, и Энни опять уложила меня на подушки, села сверху на колени и направила меня своей рукой внутрь себя. Закрыв глаза, она застонала, широко открыв рот, а потом склонилась надо мной, опершись на руки, и ее грудь оказалась прямо у моего лица. Ей было наплевать на всю мою злобу, нет, на мою жалость к себе, и, взглянув в электрическую синеву ее глаз, я почувствовал, как кружится голова, как наступает смирение и физическая слабость.

На правой груди у нее было родимое пятно клубничного цвета, и, казалось, оно все темнеет и наливается кровью по мере того, как ее дыхание учащалось. Я ощущал ее тепло, втягивающее меня внутрь нее, ее влажные руки, скользящие по моей спине, бедра, обнимавшие и сжимавшие меня по бокам, а потом она взяла мое лицо в ладони, и сердце завертелось у меня в груди, а внутри стала подниматься болезненная тяжесть и вырвалась наружу, как тяжелый камень, что свободно летит в бурлящий поток.

— О, ты замечательный мужчина, — сказала она, вытирая руками капли пота, залившего мне глаза.

Тело ее все еще вздрагивало.

Потом она уснула рядом со мной, а я укрыл ее простынкой, принесенной из спальни. Вышла луна, и ее свет, проникающий в окно, серебрил кудрявые волосы Энни. Из-под простынки виднелся краешек родимого пятнышка цвета клубники.

Я знал, что мне очень повезло с такой девушкой. Но самое большое наказание игрока — то, что он никогда не удовлетворяется, если выиграет дважды за один день. Он продолжает ставить выигранные деньги в каждом забеге после обеда, и если он все еще не успокоится, когда окошко закроется на последнем забеге, он отправится вечером на собачьи бега и останется там до тех пор, пока не спустит все до последнего цента.

С моей стороны кушетки окно не открывалось, поэтому я оставил Энни и пошел гулять вдоль озера к понтшартренскому прибрежному парку развлечений. Поднялся ветер, волны бились в плотно спрессованный песок на берегу, а листья пальм сухо потрескивали на фоне темнеющего неба. Пока я дошел до парка, стало прохладно, воздух нес мелкие песчинки, с юга надвигался шторм. Почти все аттракционы были закрыты, сверху был накинут брезент, чтобы уберечь их от приближающегося дождя, и красные неоновые буквы над пустой комнатой смеха были похожи на наэлектризованные потеки крови на небе. Но я нашел то, что искал весь день.

— Двойной виски и «Перл драфт» отдельно, — сказал я бармену.

— Приятель, ты выглядишь так, будто по тебе прошлась цепная пила, — заметил он.

— Видел бы ты эту пилу, — ответил я.

Но место здесь было темное и невеселое, оно не располагало ни к шуткам, ни к этикету, и бармен молча налил мне бокал.

К пяти часам утра небо за деревьями на дальнем берегу Миссисипи стало серовато-розовым. Я сидел в ночном баре неподалеку от старого шоссе, проходившего под длинным, черным, неясно вырисовывавшимся в тумане мостом Хьюи-Лонг-Бридж. Над рекой и вкруг обросших кустами столбов моста повисли сгустки тумана, воздух, казалось, сам истекал влагой, а склон холма из сланцевой глины, к которому примыкала автостоянка, мерцал тусклым светом, когда розовые лучи солнца показались над краешком земли. Автобус, полный цирковых артистов и людей в карнавальных костюмах из Сарасоты, штат Флорида, сломался, когда проезжал по шоссе, и весь бар заполнила толпа странных личностей: униформистов, акробатов и исполнителей интермедий. Рядом со мной за столиком сидели Крокодил, Человек-Карандаш и карлик, который представился как Маленький Макинтош. У Карандаша были такие тонкие и мягкие конечности, как будто из них удалили все кости, они походили на резиновых змей, прикрепленных к его туловищу, которое в обхвате было не намного толще телеграфного столба. Его курчавые рыжеватые волосы были смазаны воском и уложены так, что напоминали по форме ластик. Кожа Крокодила была покрыта жесткими темными шишками, похожими на очки слепого, а зубы были такими редкими, будто их заточили до острых стержней. Он шумно пил вино, запивал его пивом, курил сигару и ел маринованные свиные ножки. Макинтош сидел рядом со мной, его крохотные ступни даже не доставали до пола, а продолговатое кувшинное лицо было исполнено участия к моему положению.

Я взглянул на междугородный номер, который записал на влажной салфетке. В голове стояло непрерывное гудение, как в короткой электрической цепи неоновой лампы.

— Не стоит еще раз звонить этим людям из агентства контрразведки, лейтенант, — сказал карлик высоким механическим голосом. — Они связаны с инопланетянами. Мы однажды видели НЛО в пустыне недалеко от Нидлса, что в Калифорнии. Он был такой ярко-зеленый с оранжевым и пролетел над крышей автобуса со скоростью не меньше тысячи миль в час. На следующий день в газете написали, что па соседнем ранчо всех коров нашли зарезанными. Наверное, эти инопланетяне пытались себе на корабль немного еды захватить.

— Все может быть, — проговорил я и позвал бармена, чтобы он принес нам еще два бокала виски.

— Люди из правительства устроят тебе несладкую жизнь, — вмешался Человек-Карандаш. — Каждый раз, как ты будешь контактировать с агентством, на тебя будет заводиться бумажка. Там сидят люди, у которых за всю жизнь, наверное, горы бумаг скапливаются. У меня вот, например, ни одной нет, даже свидетельства о рождении. Моя мать просто присела на корточки в товарном вагоне и сидела так, пока я не вылез.

Я с тех пор все время на колесах. Никогда у меня не было ни страхового полиса, ни лицензии на вождение, ни чековой карточки. Я ни разу в жизни не заполнил налоговую декларацию. Только позволь завести на себя бумажку, и тебя задергают.

— Вы, ребята, прямо как я, — философы по ситуации, — сказал я.

— В смысле? — спросил Крокодил.

Он перестал жевать свиную ножку, в его узких зеленых глазах читались любопытство и замешательство.

— Рассуждаете обо всем по-своему, будь то НЛО или эти козлы из правительства. Я прав?

— А ты когда-нибудь видел НЛО? — спросил Макинтош.

— Слышал репортажи о них, — ответил я.

Я перелил виски из стакана в пивной бокал, выпил и снова посмотрел на телефонный номер на салфетке. Потом сгреб ладонью сдачу со стола и направился к телефону-автомату, висевшему на стене.

— Лейтенант, только ни с кем не ругайся, — крикнул вслед карлик. — Я читал историю о том, как они насыпали яд одному парню в презерватив.

Я набрал номер в городе Маклин, штат Вирджиния, и спросил дежурного офицера. Мое ухо, прижатое к телефонной трубке, одеревенело. Я перевел взгляд в окно и попытался сосредоточиться на облаках пара, поднимавшегося над рекой в мягком утреннем свете. Неоновое дребезжание в голове все не прекращалось. Наконец в трубке послышался раздраженный голос.

— Кто это? — спросил я.

— Тот, с которым вы говорили полчаса назад.

— Тогда передайте трубку кому-нибудь другому.

— Вам никто другой не нужен, дружище.

— Скажите ваше имя, чтобы я мог вас найти как-нибудь.

— Позвольте вам кое-что сообщить, лейтенант. Мы отследили ваш звонок, знаем, в каком баре вы находитесь, мы просмотрели ваше дело, нам о вас известно все. Если бы вы не были таким безнадежным ослом, я мог бы прислать своих людей, чтобы вытащить вас оттуда.

— Да, попробуй это сделать, сидя у себя рано утром за чашкой кофе, мудила. На вашей палубе незакрепленная пушка, и я собираюсь пустить по всем бортам кровь и кишки.

— Если это не пьяный бред, считай, что я почти поверил. Позвонишь сюда еще раз — окажешься в бочке с тем, что выпил.

Связь прекратилась. Когда я опустил трубку, то совсем не чувствовал ту сторону лица, с которой она была прижата, как будто мне тяжелой рукой дали пощечину.

— Что случилось? Ты прямо в лице переменился, — сказал Маленький Макинтош.

— Нам нужно еще выпить, — сказал я.

— Они угрожали тебе, что убьют? Вот скоты! Ты когда-нибудь читал «Черную звезду»? Это о том, как контрразведчики нанимали ученых-нацистов, чтобы сделать клоны Элвиса и Мерилин Монро. Потом они клонов убили, когда уже их нельзя было посылать шпионить. Думаю, эту идею позаимствовали из шоу о таких никчемных людишках, которые, как шелуха, всю землю заполонили. Они кладут тебе под кровать кокон червяка, и, когда ты ложишься спать, червяк высасывает из тебя всю жидкость, и от тебя остается сухая скорлупка, которую может просто ветерок унести... Куда ты?

— Не знаю.

— Лучше сядь, поешь чего-нибудь, — сказал Карандаш. — Можешь поехать с нами, когда автобус починят.

— Спасибо, но мне нужно прогуляться. Последняя выпивка за мой счет.

Но, открыв бумажник, я увидел, что он пуст.

— Все в порядке, лейтенант? — спросил Макинтош.

— Конечно.

— Я просто смотрю, тебя основательно качает, — сказал он.

— Я в порядке.

— Будь осторожней — там туман и все такое, — добавил он. — На шоссе полно психов, пьяниц и всякого сброда. Будешь себя беречь?

— Конечно, — ответил я. — Уж поверь.

Я зашагал в сером рассветном тумане к блестящим черным конструкциям моста Хьюи-Лоиг-Бридж. Сверху доносилось шуршание шин по стальной решетке моста. Воздух был сырой и прохладный, с берега реки доносился запах влажной земли. Я начал долгое восхождение на вершину моста, дыхание сбивалось в горле, сердце едва справлялось с напряжением. Далеко внизу по черной воде плыла баржа одной нефтяной компании, направляяясь на север к нефтеперерабатывающим заводам в районе Батон-Руж. Шпили, канаты и балки моста, казалось, пели, ругались и стонали на ветру. А потом солнце желтым ядром пробило облака, и мост залило светом, а у меня глубоко в мозгу почему-то встала картинка с черной стаей тропических птиц, шумно поднимающейся в жаркое тропическое небо.

В разгар того же дня я сидел под зонтиком на палубе своего дома и пытался восстановить сегодняшнее в памяти, помогая себе бутылкой пива. Но мне это не особенно удавалось. Солнце отражалось на воде, и она, похожая на разбитые осколки зеркала, слепила глаза. Я хотел позвонить Энни и извиниться, но как объяснить, что страсть к алкоголю может быть сильнее, чем потребность в чьей-то любви? По правде говоря, в этот момент у меня не было ни мужества, ни сил признать свою безответственность и слабость. Вместо этого я размышлял об относительности времени, о полном понимании того, что никакое количество лет не может оторвать меня от ужасного прошлого и что коктейль, приготовленный Филипом Мерфи, откатил меня далеко назад в сюрреалистический мир, где гуляли на воле драконы и чудовища.

Еще я думал о своем утонувшем отце и задавал себе вопрос, что бы он делал в такой ситуации. Он был большим, сильным мужчиной, смуглым каджуном, любящим посмеяться, белозубым и синеглазым, выросшим на boudin[23], куш-куше и тефтелях из саргана[24]. Он любил охотиться, ставя ловушки на пушного зверя на Марш-Айленд, и работал нефтяником на буровых вышках, забираясь высоко на тележке подъемного крана. И пожалуй, лучшее, что он сделал в своей жизни — окружил нас, меня и Джимми, заботой, когда моя мать сбежала с торговцем из Моргана. Но когда у него не было работы, он жестоко пил и иногда устраивал дебоши в барах, и его сажали в местную кутузку. Белый клок волос у меня и у Джимми объяснялся недостатком витаминов из-за неправильного питания. Но тем не менее даже в эти трудные времена он мог без устали что-то выдумывать и быть таким добрым, что мы запомнили это навсегда. Как-то в Хэллоуин, когда пекановые деревья стояли увешанные орехами, чернея на фоне оранжевого неба, он мог прийти домой с вычищенными внутри тыквами, длинными срезанными стеблями сахарного тростника и коробками горячих имбирных пряников. А в наши дни рождения утром мы находили рядом с тарелками кус-куса и boudin дюжину снарядов времен Гражданской войны или наконечники индейских стрел из розового кварца, а однажды — заржавевший револьвер эпохи Конфедерации, который он откопал на берегу залива Тек.

Обычно он говорил с нами по-французски и дал нам за многие годы бесчисленное множество советов, наблюдений, рассказал сотни сказок, которые, по его словам, он узнал от своего отца, но я думаю, что он выдумывал их по ситуации. Вот английский вариант некоторых из них:

• Никогда не делай то, чего не хочешь.

• Если все с чем-то соглашаются, это, скорее всего, ошибочно.

• Символом Соединенных Штатов является скорее лангуст, чем орел. Если посадить орла на железную дорогу перед приближающимся поездом, что сделает орел? Улетит. Но если посадить лангуста на те же самые рельсы, что сделает он? Он поднимет свои клешни, чтобы остановить поезд.

Но он давал нам и серьезные советы. Вот сейчас я почти слышал, как он шепчет из далеких зеленых глубин Мексиканского залива: «Если ты прочесал все болота, охотясь на аллигатора, который сожрал твою свинью, и остался с пустыми руками, вернись туда, откуда начал, и проделай все еще раз. Просто ты не заметил, как прошел прямо по нему».

Лучшего совета для полицейского и быть не может. Остаток дня я проспал и проснулся уже в прохладных сумерках, когда в пурпурной дымке запели цикады, а в деревьях замигали светлячки. Я искупался под душем, почувствовав, что голове и телу стало легче, и поехал в агентство «Хертс», где взял напрокат маленький форд.

Поскольку в большей части Французского квартала автомобильное движение ночью было запрещено, я припарковал машину у Французского рынка и пошел пешком до улицы Бурбон. Здесь было шумно: из баров и стрип-холлов неслась музыка, на тротуарах было полно туристов, пьяниц и бомжей, которые пытались сберечь в себе последние остатки местного колорита. Мою излюбленную группу — компанию сутенеров и охотников за юбками — составляли черные уличные танцоры, отбивающие чечетку; они были в разгаре работы. На туфлях у них огромные набойки, и когда они начинали танцевать под музыку из баров, то стук стоял, как от лошадиных копыт. Кто-то из танцоров периодически останавливал какого-нибудь туриста и, заглядывая ему в глаза, говорил:

— Спорим на полдоллара, что я скажу тебе, где находятся твои туфли?

Если турист принимал пари, то танцор говорил следующее:

— Твои туфли у тебя на ногах, а твои ноги на Бурбон-стрит. Ты же не станешь возвращать свою ставку, правда?

Я зашел в салон для взрослых «Платон». Задержавшись в мужской уборной, вытащил из своего пистолета 45-го калибра обойму и, положив разряженный пистолет в один карман, а обойму — в другой, открыл без стука дверь в офис Уэсли Поттса.

— Что происходит, Уэс? Здесь комитет помощи неимущим? — сказал я.

Он сидел за столом в своих серо-голубых брюках из искусственной материи, забравшись с ногами на стул, смотрел по телевизору бейсбольный матч и ел жареного цыпленка, прижимая коробку к животу. Голова у него блестела от масла для волос, а глаза уставились на меня двумя бегающими голубыми шариками. Снова начав жевать, он проглотил кусочек цыпленка.

— Я ищу одного парня по имени Бобби Джо Старкуэзер, — сказал я. — У меня есть подозрения, что он поклонник тихуанского наглядного искусства.

Его взгляд метнулся в сторону и снова вперед.

— Слышал, они вытянули ваш лотерейный билет, лейтенант, — проговорил он.

— В такие тяжелые времена всегда ходит много сплетен.

— Да это больше на заметку в «Таймс-Пикаюн» похоже.

— Это все бюрократические заморочки, на которые ребятам вроде нас с тобой не нужно обращать внимание.

— Я думал, что мы уже договорились с вами, лейтенант. У меня насчет этого ничего нет, ну, кроме фильмов, которые Пёрсел раздавил. Из-за этого я мог угодить в самое настоящее дерьмо.

— Я постепенно теряю связь с осведомителями, поэтому мы здесь действуем, полагаясь на веру.

— У меня сегодня такой беспокойный день. Думаю, вы должны это понимать. Неважно, что вы думаете обо мне, но я не балаганный шут, который, развлекая толпу, прыгает, как зернышко кукурузы на сковородке. У меня есть семья, мои дети ходят в воскресную школу, я плачу большие налоги. Может, в моих налоговых декларациях есть доля фантазии, ну а Никсон что, лучше, что ли? Человеку хочется немного уважения, немного признания его собственного пространства, собственных проблем.

— Я все это знаю, Уэс. Поэтому и чувствую себя паршиво, когда так поступаю с тобой.

Я вытащил из кармана пиджака пистолет, оттянул ствольную коробку, резко отпустил затвор, который громко щелкнул, и прицелился ему между глаз, опустив ствол так, чтобы он мог видеть курок.

Он тяжело задышал, лицо передернулось, на неровной коже выступили капли пота, глаза скосились, фокусируясь на направленном пистолете. Он замахал дрожащими руками перед дулом.

— Не надо направлять его на меня, лейтенант, — взмолился он. — Я был на войне. Я не выношу оружия.

— Твой дружок сказал, что тебя выгнали из армии за недостойное поведение.

— Неважно. Я ненавижу оружие. Ненавижу всякую жестокость. Господи, я сейчас от страха описаюсь!

Его била дрожь. Коробка с цыпленком упала на пол, он все время сухо сглатывал, словно сердце скакало у него в горле, и тер руки, как будто они были чем-то испачканы. Потом он, не сдерживаясь, заплакал.

— Я не могу этого сделать. Прости меня, Уэс, — сказал я, опуская пистолет.

— Что? — слабым голосом спросил он.

— Прошу прощения. Мне не следовало так поступать. Если не хочешь потратить на кого-то десять центов, дело твое.

Он никак не мог прекратить икать и трястись.

— Расслабься. Он пуст. Вот смотри, — показал я на ствол в руке и щелкнул спусковым крючком.

Он непроизвольно дернул головой от звука.

— Меня чуть инфаркт не хватил. У меня в детстве была ревматическая лихорадка. Я такого стресса второй раз не перенесу, — выговорил он.

— Я угощу тебя виски из соседнего бара. Ты что будешь?

— Двойной «Блэк Джек» на льду и «Туборг» на запивку, — сморгнул он и запнулся. — Только пиво чтобы тоже холодное было. Хозяин-еврей, который готовит такой заказ, всегда норовит сократить расходы на охлаждение.

Я пошел в соседний бар, где мне пришлось выложить восемь долларов за импортное пиво и два бокала виски в чаше со льдом. Когда я вернулся в офис Уэсли, в воздухе летали облачка дыма — Уэс курил травку. На его лице застыла отрешенность, как у человека, который только что съел самокрутку.

— Мой врач рекомендует мне ее от глаукомы, — сообщил он. — Подхватил ее в армии. К нам в окоп влетела ручная граната. Поэтому я все время такой нервный и не выношу стрессов.

— Понятно.

— Пиво холодное?

— Абсолютно. Ты уже в порядке?

— Конечно, — сказал он, отпивая виски, и захрустел кубиками льда. Он сузил свои непроницаемые глаза, наставив их на меня, как два ствола. — Лейтенант, я могу рассказать вам об этой сволочи.

— Почему же о сволочи?

— Он подонок. Кстати, раньше он как-то поставлял кокаин для Сегуры. Я еще жил тогда на Айриш-кэнел. Они всех окрестных мальчишек подсадили на эту дрянь.

— Да, члены клуба «Ротари» и «Рыцарей Колумба» потом об этом много говорили. Тебя приглашали на их сборища, Уэс?

— Я всего лишь продаю грязные иллюзии на темной сцепе. Я не покупаю человеческие души. Вы здесь этого подхалима с татуировками не найдете, потому что он живет не в Новом Орлеане. У него рыбачий домик в лесу, на берегу протоки Дес-Алеманс, в округе Сент-Чарльз. Он там только и делает, что распивает бутылки на заднем дворе с дробовиком наперевес. Этот парень — просто ходячая реклама федеральной помощи умалишенным.

— Поставить десятицентовик — этого не всегда достаточно.

— Я выдаю его тебе. Чего еще ты хочешь?

— Ты знаешь правила, Уэс. Мы не позволяем клиентам писать сценарий. Выкладывай все, что осталось. Как говорит Диди Джи, относись к людям с уважением.

Он выпил пива и бросил полный решимости взгляд на стену, лицо от воспоминаний стало злым. Было слышно, как он шумно дышит через нос.

— Сегура приглашал ребят в свой дом с бассейном выпить, перекинуться в картишки и просто потусоваться. Старкуэзер как-то начал трепаться о том, как он был «зеленым беретом» во Вьетнаме и как перерезал глотки нескольким шлюхам, когда они спали, и выкрасил их лица желтой краской, чтобы другие, проснувшись утром, нашли их в таком виде. При этом вся компания в это время ела салат с креветками, стараясь не сблевать на траву, и поэтому я сказал: «Эй, давайте сделаем перерыв или начнем делиться этими тошнотворными армейскими байками». Он посмотрел на меня так, как будто я какое-то насекомое. А потом, прямо перед всеми этими парнями и их девками, наблюдавшими за происходящим, ткнул мне пальцами в глаза тем приемчиком, какой всегда применял Мо Студж против Шемпа и Ларри. Одна из девиц заржала, а он столкнул меня в бассейн.

— Ну что ж, Уэс, уж не знаю, почему, но я тебе верю, — сказал я.

* * *

Я дождался рассвета, чтобы нагрянуть в рыбачий домик Старкуэзера. Клубы тумана кружились над протокой, поднимаясь меж затопленных деревьев, когда я выехал с прибрежной дороги, которая была проложена через болото одной нефтяной компанией. Мертвые кипарисы в сером утреннем свете были влажными и черными, а зеленый лишайник, росший у воды, подбирался прямо к толстым основаниям стволов. Туман среди деревьев был настолько белым и густым, что я с трудом различал дорогу перед машиной на тридцать футов. Гнилые доски трещали под колесами и громко стучали по нефтяной котловине. В этой утренней тишине от малейшего звука большие и маленькие цапли, громко хлопая крыльями, взлетали к верхушкам деревьев, залитых розовым светом. Наконец по одну сторону дороги в открывшемся просвете между деревьями я заметил лачугу, построенную из кирпичей, кленовых досок и кипарисовых бревен. Перед домом стоял джип «тойота», а к крыльцу была привязана кривоногая гончая, которая выглядела так, будто в нее стреляли утиной дробью. Я выключил зажигание прямо посреди дороги, тихо открыл дверь и пошел через деревья по одну сторону просвета, пока не поравнялся с крыльцом. Стволы дубов, росших по краям просвета, были все раздроблены ружейными выстрелами; повсюду на обрезках скрученной проволоки качались пробитые жестяные банки и разбитые бутылки; а кора была вся разодрана и выдолблена пулями до белой древесины. Сетчатая дверь в дом была приоткрыта, но изнутри не доносилось никакого шума, не было заметно никакого движения. Позади дома в деревянном загоне хрюкали и фыркали свиньи. Я передернул затвор на пистолете, дослав патрон из обоймы в ствол. Сделав глубокий вдох, я рысью перебежал через грязный двор, одним прыжком перемахнул через ступеньки крыльца, из-за чего псина чуть не свернула себе шею, до отказа натягивая цепь, и ворвался в дом.

Припав к полу, я обвел пистолетом комнату, погруженную во мрак. Сердце колотилось у меня в груди, глаза привыкали к темноте. На деревянном полу в беспорядке были разбросаны пивные банки, пакеты из-под хлеба, кисеты от табака, куриные кости, крышки от бутылок и клочья ваты из полусгнившего матраса, валявшегося в углу. Но никого в комнате не было. Вдруг кто-то отодвинул занавеску на двери в единственную спальню в глубине дома. Я направил пистолет прямо в лицо девице; ладони, обхватившие рукоять, сразу вспотели.

— Кто вы, черт побери, такой? — сонно спросила она. Ей было лет двадцать, одета в голубые обрезанные джинсы, а сверху — только лифчик. Лицо — какое-то вялое, неживое, волосы цвета мореной древесины, только широко открытые глаза сосредоточенно смотрели на меня.

— Где Старкуэзер? — спросил я.

— Кажется, он вышел еще с одним фраером. А вы коп или кто?

Я толкнул сетчатую дверь и спустился во двор. В тумане я разглядел сортир, перевернутую вверх дном пирогу, покрытую росой, деревянный загон для свиней, ржавую машину без колес в серебристых выбоинах от пуль. Солнце уже освещало деревья, можно было различить стоячую воду в болоте, берег, усеянный лютиками, мелкий испанский мох в воздухе, принесенный ветром с залива. Но на заднем дворе никого не было. Тут я опять услышал хрюканье и фырканье свиней и догадался, что они что-то едят у себя в загоне.

Они собрались кружком, склонив головы вниз, как будто что-то ели из корыта; затем одна из них, хрюкая, подняла голову, с громким хрустом что-то пережевывая, и снова опустила рыло вниз. Их морды и рты блестели от крови. А потом я увидел, как еще одна вытянула длинную голубоватую кишку из живота Бобби Джо Старкуэзера и побежала с ней, переваливаясь, по загону. Старкуэзер лежал с обескровленным лицом, с открытыми глазами и ртом, на бритом черепе были пятна грязи. Прямо над бровью чернела дыра диаметром в десятицентовую монету.

По земле разлились помои из мусорного ведра. Руки Старкуэзера были вытянуты вдоль туловища, было похоже, что в него стреляли с передней стороны загона. Я тщательно осмотрел мокрую землю со следами людей, собак, кур и наконец заметил в грязи нечеткий отпечаток уличных ботинок, прямо в центре которого виднелся контур шаблонной гильзы. На нее стреляющий, должно быть, наступил, а потом подцепил ногтем и вытащил.

Я вернулся в дом. Девица шарила в буфете.

— Так вы коп? — опять спросила она.

— Зависит от того, с кем говоришь.

— Колеса есть?

— Глядя на тебя, можно подумать, что ты уже целую аптечку приняла.

— Если вам нужно его накачать, торазина потребуется не меньше, чем пакетик сладкого драже.

— Надеюсь, тебе заплатили вперед.

Она сморгнула и опять уставилась на меня.

— Где он? — спросила она.

— Кормит свиней.

Она с сомнением посмотрела на меня и направилась к черному входу.

— Оставь его. Ты не захочешь посмотреть на это еще раз, — сказал я.

Но она не прореагировала. Через минуту я услышал, как девица издала такой звук, словно неожиданно шагнула в камеру с испорченным воздухом. С посеревшим лицом она вошла обратно.

— Ужасно, — сказала она. — Вы не хотите отвезти его на гражданскую панихиду или еще что-нибудь сделать? Фу, какая мерзость.

— Сядь. Я приготовлю тебе чашку кофе.

— Я здесь не могу оставаться. У меня в десять часов занятия по аэробике и медитации. Парень, на которого я работаю, следит, чтобы мы ходили на занятия, иначе мы просто не выдержим такого напряжения. Он просто бесится, если я пропускаю урок. Господи, как я оказалась среди этих психов? Вы знаете, что он сделал? Вышел голый в одних армейских ботинках и начал подтягиваться на крыльце. А собака сорвалась с привязи и загнала одного цыпленка в уборную. И он выстрелил в нее из ружья. А потом привязал и дал ей миску молока, как ни в чем не бывало.

— Что это за фраер был, с которым он вышел?

— На лице у него пятно — как будто розовый велосипед.

— Что?

— Ну, не знаю, как его описать. Большой такой. Меня такие типы не привлекают, понимаете, о чем я?

— Скажи еще что-нибудь о лице.

— У него что-то на носу и над одной бровью было. Ну, как будто шрам.

— Что он говорил?

Ее взгляд устремился в пустоту, рот слегка приоткрылся, лицо напряглось — задумалась.

— Он сказал: «Они хотят, чтобы ты подыскал себе новое местечко. Продолжай игру в гольф». Еще этот, не знаю, как его там, сказал: «Деньги болтают, а слухи летают. Мне нужно кормить своих свиней». — Она погрызла заусеницу, и глаза опять стали пустыми. — Слушайте, у меня проблема, — заявила она. — Он мне не заплатил. А мне нужно отдать парню, на которого я работаю, двадцать баксов, когда вернусь в бар. Вы мне его бумажник не достанете?

— Сожалею, но его, скорее всего, уже свиньи достали.

— Вы ничего не хотите предпринять?

— Я тебя подброшу, если хочешь уйти, детка. Потом позвоню шерифу, сообщу о Старкуэзере. Но тебя впутывать не буду. Если захочешь позвонить кому-нибудь попозже, дело твое.

— Вы же полицейский, правда?

— А почему бы и нет?

— Почему же вы меня на свободу отпускаете? Что-то задумали на потом?

— Тебя могут посадить в тюрьму как важного свидетеля. Этот парень, там, в загоне, убил десятки, может, сотни людей, но он сущий сосунок по сравнению с теми, на кого работал.

Она села в мою машину, навалившись на дверцу, лицо у нее отупело от большой дозы наркотиков. Она не проронила ни слова за все время долгой поездки через болота к районной дороге и только крепко стискивала коленями пожелтевшие пальцы.

* * *

Подобно многим другим, я получил во Вьетнаме великий урок: никогда не верь авторитетам. Но поскольку я пришел к мысли, что к авторитету всегда нужно относиться с уважением и пиететом, я знал также, что все это предсказуемо и уязвимо. Поэтому в этот день после обеда я уселся под своим пляжным зонтиком на палубе дома, надев только плавки и летнюю рубашку, приготовив на столике перед собой бутылку джина и бокал пива, и позвонил начальнику Сэма Фицпатрика в здание ФБР.

— Я вычислил Эбшира, — сказал я. — Не знаю, зачем вы держали меня в больнице. Он не так уж умело скрывался.

В трубке на секунду замолчали.

— У вас уши воском залеплены? — спросил он. — Как мне еще сказать, чтобы до вас дошло? Не заходите на территорию федералов.

— Я собираюсь надрать ему задницу.

— Вы этого не сделаете, черт побери, добьетесь только, что вам предъявят ордер за помеху федеральным властям.

— Вам это нужно или нет? — спросил я.

— У меня сильное подозрение, что вы пьяны.

— Откуда? Я собираюсь надрать ему задницу. Вы хотите присоединиться или хотите, чтобы мы, местные ребята, написали для вас эту историю в газете? Скоро наступит праздник, коллега.

— Да что с вами творится? Вы когда-нибудь остановитесь? Один из наших лучших людей сгорел в вашей машине. А ваши собственные товарищи выбросили вас, как мешок с собачьим дерьмом. Мне абсолютно ясно, что вы работаете над тем, чтобы снова стать алкоголиком, а сейчас болтаете о том, как убрать генерала в отставке, у которого две боевые награды. Возможно, вы с ума сходите, как вы полагаете?

— Вы хороший человек, но не надо со мной блефовать.

— Что?

— Это страшный порок. И он вас погубит.

— Ты, ублюдок, ты этого не сделаешь, — процедил он.

Я повесил трубку, выпил стакан джина и отхлебнул пива. Над озером, как желтый шар, пойманный в сети, висело солнце. Дул теплый ветер, и в жаркой тени зонта я обливался потом, стекавшим по моей обнаженной груди. Глаза слезились от удушливой влажности. Я набрал рабочий номер Клита в отделении Первого округа.

— Где ты? — спросил он.

— Дома.

— Тут о тебе многие спрашивают. Ты действительно плюнул им в суп, Дейв.

— Меня не так уж сложно найти. Кто мной интересовался?

— Федералы, кто же еще. Ты что, действительно звонил в агентство контрразведки? Господи, просто не верится.

— У меня было много свободного времени. Кто-то же должен раздавать пинки.

— Не знаю, захотел бы я поджарить этих ребят. Опасные парни. Не наш контингент.

— Считаешь, мне следует отступить на какое-то время?

— Кто знает? Только я бы перестал держать их за яйца.

— Я на самом деле звоню тебе, чтобы кое-что узнать, Клит. Ты хорошо разбираешься в перестрелках. Скажи, много ли тебе известно случаев, когда стрелявший подбирал свои гильзы?

— Не понимаю.

— Конечно, понимаешь.

— Не припомню, чтобы я когда-нибудь об этом задумывался.

— Я никогда такого раньше не встречал, — сказал я. — Только если сам полицейский стрелял.

— Так в чем дело?

— Забавно, как это так можно натренировать человека, не правда ли?

— Подумать только.

— Если бы я сам стрелял, я бы скорее оставил гильзу на месте перестрелки, чем свою подпись.

— Может, не стоит задумываться о таких вещах, Дейв?

— Как я говорю, у меня сейчас в работе простой. А это помогает занять время. Сегодня утром на Сент-Чарльз-авеню, в департаменте шерифа, я два часа потратил, отвечая на расспросы о Бобби Джо Старкуэзере. Они с вами уже всё обсудили?

— Мы слышали об этом, — в его голосе появилось раздражение.

— Ну там и пирушка была. Целый час продолжалась или даже больше. Не думаю, что от Бобби Джо хоть что-нибудь осталось, кроме пряжки и набоек.

— Да уж, ушел со свистом — быстрее, чем колбасный фарш. Парень нашел смерть в подходящем для себя месте. Мне пора закругляться, старик.

— Сделай одолжение. Как насчет того, чтобы залезть в компьютер и посмотреть, не найдется ли чего-нибудь на генерала в отставке с двумя звездами по имени Эбшир?

— Побездельничай-ка еще, Дейв. Приведи себя в порядок. Со временем выберемся из этого дерьма, вот увидишь. Adios[25].

Из трубки в моей руке понеслись короткие гудки, и я уставился на мутную, в летней дымке, зеленоватую поверхность воды, налив себе еще стакан джина. Что у них на него есть? Я ломал себе голову. Публичные дома? Навар от продажи наркотиков? Иногда казалось, что лучшие из нас больше других становятся похожи на людей, которых мы просто ненавидели.

И если хороший полицейский терпел поражение, он никогда не мог оглянуться и вычислить тот самый момент, когда он свернул на улицу с односторонним движением. Я вспомнил, как сидел в зале суда, где одного бейсболиста, игравшего когда-то в высшей лиге, приговорили к десяти годам заключения в «Анголе» за вымогательство и торговлю кокаином. За семнадцать лет до этого он выиграл двадцать пять игр, он подавал так, что его мяч мог пробить амбарную дверь, а сейчас он весил три сотни фунтов и передвигался так, будто у него между ног висел мяч для боулинга. Когда его спросили, не хочет ли он что-нибудь сказать перед оглашением приговора, он уставился на судью, на шее у него затряслись жирные складки, и он ответил: "Ваша честь, я просто не представляю, как перемещусь отсюда — туда".

И я ему поверил. Но поскольку я сидел под теплым бризом с навевающим дремоту виски, добравшимся уже до головы, то меня не особенно занимали ни Клит, ни бывший бейсболист. Я знал, что мой собственный запал уже зажжен, и было только делом времени, чтобы очаги ненависти в моей душе превратились в большой пожар, который с треском вырвется из-под контроля. Никогда еще я не чувствовал себя более одиноким, и я стал читать молитву, которая была полным опровержением всего, чему меня учили в католической школе: "Господи Милосердный и Всевышний, не оставь меня, даже если я оставлю тебя".

Уже в разгар того же дня я, купив себе большой сандвич с устрицами, креветками, салатом и пикантным соусом, поехал по прохладной тени зеленых улочек к редакции газеты «Таймс-Пикаюн», где ночной редактор иногда позволял мне пользоваться их архивом справочного материала.

Но сначала я хотел принести извинения Энни за то, что оставил ее в одиночестве на лодке прошлой ночью. Стакан виски в обед всегда наделял меня какой-то чудодейственной энергией.

Я купил бутылку «Колд Дак» и коробку конфет пралине, которую по моей просьбе завернули в прозрачную оранжевую бумагу, перевязав желтой ленточкой, и, не снимая выглаженный льняной полосатый пиджак, неспешно пошел по дорожке, залитой дымчатым светом, к ее дому. В воздухе пахло сиренью, вскопанными цветочными клумбами, травой с подстриженных лужаек и прохладной водой от разбрызгивателей, пускающих струи на изгороди и стволы деревьев.

На звонок в дверь никто не ответил, но я, обойдя дом, нашел Энни во дворе. Она жарила мясо на раскладном гриле под кустом персидской сирени. На ней были белые шорты, соломенные шлепанцы и желтая рубашка, завязанная узлом под грудью. Глаза у нее слезились от дыма, и она, отойдя от огня, взяла со стеклянного столика, накрытого к обеду, штопор. Бутылка джина была завернута в бумажную салфетку с резиновым кольцом. Ее взгляд ненадолго прояснился, когда она увидела меня, но она отвела глаза.

— О, привет, Дейв, — сказала она.

— Мне следовало позвонить. Я доставил тебе не лучшие минуты.

— Немножко.

— Вот принес конфеты и «Колд Дак», — сказал я.

— Как это мило с твоей стороны.

— Прости, что ушел от тебя прошлой ночью. Есть кое-что, что ты, боюсь, не поймешь.

Ее синие глаза засверкали. Я увидел у нее над грудью красное родимое пятнышко.

— Лучший способ прекратить беседу с девушкой — сказать, что она чего-то не может понять, — заметила она.

— Я хотел сказать, что этому нет никакого извинения.

— Так вот в чем причина. Похоже, ты просто не хочешь повернуться к проблеме лицом.

— Я вышел за выпивкой. И пил всю ночь. Завис в одном баре на старом шоссе и пил там с актерами, которые интермедии исполняют. А еще звонил в ЦРУ и ругался с дежурным офицером.

— Похоже, это отвратило тебя от телефона на пару дней.

— Я пытался найти Бобби Джо Старкуэзера. Кто-то пристрелил его в загоне для свиней.

— Мне это неинтересно, Дейв. Ты пришел грузить меня?

— Ты полагаешь, что я рассказываю тебе всякую ерунду?

— Нет, но думаю, что ты слишком много думаешь о делах и жаждешь отомстить. Я вчера вечером играла увертюру и из-за тебя все напутала. А теперь ты вспомнил о своем долге джентльмена. Извини, но я не занимаюсь отпущением грехов. Я ни о чем не жалею. Если жалеешь ты, это твои проблемы.

Она начала переворачивать вилкой мясо на гриле. Огонь резко поднялся вверх, и она прищурилась от дыма и продолжала заниматься мясом с чрезмерным усердием.

— Я правда сожалею, — проговорил я. — Но насчет того, что я слишком зациклен, ты права. Единственное, что меня интересует, — одна девушка.

Мне захотелось, обняв ее за талию, увести от огня и, повернув к себе лицом, погладить кудрявые волосы.

— Ты просто не должен был оставлять женщину ночью одну, Дейв. — Я отвернулся под ее взглядом. — Я проснулась, а тебя нет, и подумала, что опять приходили эти недоумки. Я до самого рассвета ездила туда-сюда по пляжу, пытаясь тебя разыскать.

— Я этого не знал.

— А как ты мог знать, если болтался с какими-то артистами?

— Энни, дай мне еще один шанс. Я не могу обещать тебе многого, но больше осознанно причинять тебе боль не буду. Может, это совсем не то, что нужно, но это все, что у меня есть.

Она отвернулась, и я увидел, как она вытирает глаза тыльной стороной запястья.

— Ладно, до следующего раза. Сейчас ко мне должны прийти.

— Договорились.

— А что, все эти люди стоят того, чтобы тратить на них время?

— Если я не найду их, они найдут меня. Даю голову на отсечение.

— Мои прапрадедушка и прапрабабушка жили рядом с подземной железной дорогой. Рейдеры Куонтрилла разрушили их землянки и сожгли кукурузные поля. Еще долго после того, как умерли Куонтрилл, Кровавый Билл Андерсон и Джесс Джеймс, они спокойно растили детей и пшеницу.

— Но кто-то же положил конец существованию Куонтрилла и его компании, а именно, кавалерия федералов.

Я улыбнулся ей, но неожиданно ее лицо показалось каким-то болезненно серым в электрическом свете фонаря, подвешенного на дерево. Забыв о приличиях и о том, что с минуты на минуту появится ее друг, я, не сдерживаясь, обнял ее и поцеловал в кудри. Но она не ответила. Плечи были напряженными, глаза смотрели в сторону, руки остались холодными и неживыми.

— Позвони мне завтра, — прошептала она.

— Обязательно.

— Я хочу, чтобы ты это сделал.

— Я сделаю. Обещаю.

— Просто сегодня я еще не пришла в норму. Завтра все будет в порядке.

— Я оставлю конфеты. Позвоню рано-рано. Может, сходим позавтракать в кафе «Дю Монд».

— Звучит заманчиво, — проговорила она.

Но глаза ее остались непроницаемыми, я ничего не смог в них прочесть. Под всей ее очаровательной таинственностью скрывалось чувствительное сердце провинциальной девушки со Среднего Запада.

Когда я брел по дорожке, ведущей к выходу, мимо меня прошел молодой человек, по внешнему виду — типичный выпускник Туланского университета. На нем были светлые брюки, бледно-голубая рубашка и полосатый галстук. Он был очень симпатичный и добродушно улыбался. Я спросил его, не он ли приглашен на обед к Энни Бэллард.

— Вообще-то да, — ответил он и снова улыбнулся.

— Тогда вот, возьмите, — сказал я и протянул ему бутылку «Колд Дак». — Это чтобы вечер пошел удачно.

Ситуация была стара, как мир, и секунду позже я почувствовал себя глупым и невоспитанным. Потом мне вспомнилась истина, которой меня научил во Вьетнаме пехотный офицер, обычно разрубавший гордиевы узлы такой фразой: «Наплюй. Где ты видел счастливого проигравшего?»

Вечером я сидел в архиве редакции «Таймс-Пикаюн», перелистывая пожелтевшие страницы старых газет, прокручивая микрофильмы на экране и размышляя о непонятной важности прошлого в нашей жизни. Если стараться освободиться от него, можно разрушить саму память. В то же время оно единственное мерило нашей самоидентификации. Здесь для себя самого нет никакой тайны: мы то, что мы делаем и где побывали. Поэтому мы вынуждены постоянно воскрешать прошлое, воздвигать ему памятники и сохранять живым, чтобы помнить, кто мы такие.

Для кого-то самые темные страницы собственного прошлого почему-то предпочтительнее тех немногочисленных моментов мира и согласия, которые иногда случаются в жизни. Почему? Одному Богу известно. Я думал о поклонниках Панчо Вильи, для которых его гибель и окончание жестокой эры его власти оказались настолько неприемлемыми, что они выкопали его труп и, отрезав голову, поместили ее в огромный стеклянный кувшин, наполненный белым ромом. А потом отвезли его на машине в окрестности Эль-Пасо, к горам Ван-Хорн, где и закопали, насыпав сверху груду оранжевых камней. И впоследствии, вот уже много лет, они приходили туда по ночам, и, разобрав камни, курили марихуану, обвеваемые горячим ветром, и беседовали с ним, глядя сквозь стекло в его раздувшееся, перекошенное лицо.

Но сейчас я искал ниточку другой темной истории. Генерала с двумя боевыми звездами было не так уж сложно найти. Полное имя его было Джером Гэйлан Эбшир, проживал он прямо в Новом Орлеане, в округе Гарденс, рядом с авеню Сент-Чарльз. Закончил Вест-пойнтский университет, имел выдающиеся боевые заслуги во Второй мировой и корейской войнах. На цветной фотографии 1966 года он был запечатлен во время обеда со своими подчиненными на посадочной площадке с выстриженной травой, на одной из центральных возвышенностей Вьетнама. Все сидели и ели пайки из раскрытых вещмешков. Через его обнаженную грудь был переброшен ремень с кобурой, откуда выглядывал автоматический пистолет. Лицо сильно загорело, волосы были ослепительно белыми, а из-за отсветов бутанового пламени глаза казались синими-синими. Изобретательный журналист сделал под фотографией подпись: «Счастливый боец».

Но в газетной подшивке я наткнулся еще на одного Джерома Гэйлана Эбшира, помоложе. Он был лейтенантом армии Соединенных Штатов, возможно, сыном первого. Впервые его имя всплыло в 1967 году, когда его внесли в список пропавших без вести при военных действиях. Второй раз он упоминался 1 ноября 1969 года. В статье рассказывалось о том, как в местечке под названием Пинквилль вьетконговцы держали в плену двух американских солдат, которых в конце концов привязали к столбам, сунув их головы в деревянные клетки с крысами. Одним из этих солдат был, предположительно, лейтенант Джером Эбшир из Нового Орлеана.

Словечко «Пинквилль» выскочило из текста, как непрощенный, специально забытый грех. Так солдаты американской армии называли местность вокруг Май-Лай.

У библиотекаря, составлявшего подшивку, видимо, возникли те же ассоциации, потому что тут же была прикреплена ксерокопия статьи с ссылками на эту, в которой приводились показания на военном суде некоего лейтенанта Уильяма Келли, которого судили за распоряжения, приведшие к майлайской бойне. Один из добровольцев, взявший слово, обмолвился, что, по рассказам пленных вьетконговцев, эти два американца помогали им устанавливать мины на рисовом поле, том самом, на котором подорвались его товарищи.

Я устал. Мой организм опять жаждал спиртного, и от всех этих названий, дат, фотографий казненных вьетнамских крестьян я впал в такую грусть и отчаяние, что закрыл страницы, выключил проектор и, подойдя к окну, целую минуту просто смотрел в темноту. Надеюсь, никто из присутствующих в архиве моих глаз в этот момент не видел.

Я никогда не сталкивался с жестокостью американцев, по крайней мере намеренной, поэтому у меня не было таких воспоминаний о войне. Наоборот, если за год моего пребывания во Вьетнаме я и видел американцев с другой стороны, то лишь однажды — это был странный инцидент, в котором фигурировали двое из нашего взвода и тонущий буйвол.

Они были уроженцами юга, что чувствовалось почти во всем. Родом из промышленных городков, где располагались текстильные фабрики, консервные и хлопкоочистительные заводы и где молодых людей редко ожидает что-то большее, чем кино на открытом воздухе в субботу вечером с такими же ребятами в заношенных футболках, которые они носили, еще учась в университетах. Мы с ними отошли на двадцать миль от туземной деревни в охраняемую зону, где рядами росли деревья и текла молочно-кофейного цвета речка. Парни сбросили свои вещмешки и винтовки, разделись и стали плескаться на мели, как мальчишки. В разгар дня солнце пригревало сквозь деревья, испещряя землю узорной тенью. Я не спал больше суток и прилег в прохладную невысокую траву под индийской смоковницей, прикрыв глаза рукой, и через несколько секунд заснул.

Я проснулся через полчаса от хихиканья, громкого смеха и дурманящего запаха марихуаны. Кто-то добыл немного камбоджийской красной травки, и весь взвод ею накачался. Я резко поднялся на ноги, спустился по берегу и понял, что всех их забавляет происходящее посередине реки. Борясь с сильным течением, буйвол решил выбраться из воды, но увяз в илистом дне и теперь барахтался, еле доставая носом воздух. Глаза у него широко раскрылись от ужаса, в рогах застрял наносной мусор. Хозяин быка в шляпе французского легионера на своей вытянутой голове, такой худой и костлявый, что напоминал вешалку, метался по берегу, размахивая руками, и кричал нам что-то по-вьетнамски, перемежая речь французскими словами.

Два двоюродных братца из Конро, штат Техас, пробрались вброд к быку, с арканом, связанным из каната, который они стащили из кузова грузовика, принадлежащего морской пехоте. На их загорелых мокрых спинах рельефно проступали мышцы и позвонки, они, смеясь, бросали свой аркан с безумной самоуверенностью девятнадцатилетних мальчишек-ковбоев.

— Осторожно, здесь попадаются выворотни, — заметил я.

— Смотрите, лейтенант, — откликнулся один из них, — рогач с нашей помощью выскользнет из ила быстрее, чем рыло свиньи из грязи.

И тут я вдруг увидел в мутном потоке сучковатые черные корни затонувшего дерева, которые показались над поверхностью воды, как лапа чудовища.

Дерево обрушилось на них с такой силой, что их лица побелели. Нахлебавшись воды, они стали отплевываться, пытаясь отплыть от мутно-желтой пены, окружавшей ствол и корни, которые тыкались им в глаза, заставляя морщиться. Дерево закрутилось в реке, поблескивая грязью, и, набирая скорость, утащило их под воду. Мы все ждали, что они вынырнут позади него, в спокойном месте, отряхивая воду с блестящих на солнце волос, но больше никогда их не увидели.

Три часа мы прочесывали реку баграми и рыли дно абордажным крюком. Но вместо наших людей выловили коробку от ленты французского пулемета, ящик с неразорвавшимися японскими гранатами, которые на берегу стали сочиться ржавой водой и зеленой слизью, американские банки из-под содовой и сеть с грузового судна, в которой запутались мертвые вьетконговцы, должно быть сброшенные с одного из наших вертолетов. Сквозь плотную сеть, туго натянувшуюся в воде, высовывались головы и руки погибших, которые напоминали узников, уставших от своего вечного заключения.

Я написал письма в Конро семьям этих двух ребят, объяснив, что они отдали свои жизни, пытаясь помочь товарищам. Никто не отнимал у них жизнь, они ее отдали. Я не стал писать о своем сожалении, что медалей не дают за простодушие и безрассудное мужество, которых было не занимать сельскому парнишке из Техаса в стране, казалось, созданной для пресыщенных, временно задержавшихся колонистов.

* * *

Через час я сидел в чудесном старом баре на Мэгезин-стрит, который отделяла от округа Гарден огромная территория жилых домов — некрашеных деревянных строений девятнадцатого века, с провисшими переходами и грязными двориками. Они напоминали мне негритянские кварталы, построенные у плантаций в округе Иберия. В самом баре, как и во многих других зданиях на Мэгезин-стрит, были сетчатые двери, а на больших фасадных окнах — вертикальная деревянная решетка. Внутри тянулась длинная барная стойка из красного дерева с медным поручнем, работали потолочные вентиляторы, на стенах висели эмблемы пива «Хэдекол» и «Дикси-45», орешков «Доктор Натс», политические плакаты с портретом графа К. Лонга и доска, на которой мелом были написаны названия команд высшей лиги и результаты игр. Хозяин заведения когда-то был игроком «Лафайет Буллс» в несуществующей ныне лиге «Эванджелин» класса С. Он так до конца и не смог проститься со вчерашним днем. Он продавал плохо упакованные сигареты и табак «Вирджиния Экстра», разложив их без коробочек на полках, вечером по четвергам накрывал клеенкой столы для пула и готовил суп из окры без курицы, как обычно его готовили в сельских барах, никогда не вызывал полицию, чтобы успокоить какого-нибудь хулигана, на полках бара держал большие банки из-под рассола, наполненные сваренными вкрутую яйцами, и готовил такой острый boudin, что можно было разрыв сердца получить. В помещении с мягким светом всегда было прохладно, в патефоне-автомате всегда было полно пластинок с зайдеко и каджунской музыкой, а в глубине бара, под эмблемой красного пива «Джакс» и покачивающимися лампами с жестяными абажурами, работяги играли в пул.

Арчи, хозяин бара, взял у меня пустую тарелку из-под boudin и протер стол тряпкой. Он был темноволосым каджуном с широким круглым лицом и маленьким ртом. Руки были покрыты черными волосами. Я протянул ему пустой стакан, чтобы он его снова наполнил.

— Ты знаешь, почему этот коктейль называют «острым», Дейв? — спросил он. — Потому что он так ударяет в голову, что, кажется, тебе выбили все металлические зубы.

— Звучит непривлекательно.

— А потом, в один прекрасный день, весь мозг оказывается сожженным.

— Можно мне еще стакан джина?

— Не люблю спорить в ущерб собственной выгоде, но я просто ненавижу, когда ты садишься у стойки и прислушиваешься к тому, что требует твой желудок.

— Может, тебя утешит, если я скажу, что сам не в восторге от этого?

— Ну хоть сегодня отдохни. Устроишь себе проблемный день в другой раз, если захочешь.

Я отвел глаза. Он был мне другом и честным человеком, и поэтому я был перед ним безоружен, хотя знал, что в состоянии довести любого, даже старого друга, до инсульта, чтобы спасти свое положение.

— Меня сейчас еще кое-что тревожит. Ты светишься, — сказал он.

— О чем ты?

— Когда носишь на бедре пистолет размером с буханку кукурузного хлеба, некоторые начинают беспокоиться.

— Вот возьми, — сказал я, отстегивая кобуру с пояса. — Пусть полежит под стойкой до моего ухода.

— Да что с тобой творится, Дейв? Пытаешься ускорить свое падение? Зачем навлекать на себя столько несчастий?

— Он не заряжен.

— Да я говорю о сегодняшнем вечере. Значок у тебя забрали. Это значит, что ты уже не можешь разгуливать по улицам, как Уайетт Эрп.

— Знаешь что-нибудь о генерале в отставке по имени Джером Эбшир из Притании?

— Немного знаю. Его сын часто захаживал сюда.

— Он рьяный коммунист?

— Нет, не думаю. О нем всегда говорили, что он отличный парень. Хотя сын у него был не подарочек. Он приходил сюда со своей бейсбольной командой, когда поступил в Туланский университет. Большой такой, белобрысый, рука, которой он подавал, была у него как плеть. Он любил устраивать тут борьбу на руках, драки и веселье. Жаль, что он пропал во Вьетнаме.

— А кто-нибудь знает, что с ним произошло?

— Слухи ходят разные. Попал в плен, бежал, вьетконговцы его казнили, что-то в этом роде. Мой мальчишка тоже там побывал, но вернулся домой жив-здоров. Сказать по правде, Дейв, даже представить страшно, что бы я делал, если бы его потерял.

— Мне нужно пройтись. Увидимся как-нибудь, Арчи.

— Надеюсь. Не торопи ход событий без необходимости, старик.

Я поехал в округ Гарденс. Этот район был застроен домами, возведенными в 1850-е годы. Каждый был с широким крыльцом и верандой на третьем этаже, каждый украшен рядом колонн с завитками волют, на окнах — частый переплет, к входу шла тропинка через выложенный кирпичом дворик, на лужайках стояли вышки для обзора. Вдоль улиц рядами росли дубы, а сами дворики были густо засажены всевозможными южными цветами и деревьями: цветущим миртом, азалией, бамбуком, магнолией и банановыми деревьями, гибискусом, кустами красных и желтых роз. До меня доносился запах костров для барбекю и плеск воды в бассейнах. Это был исторический район, охраняемый государством, район, в котором постоянно устраивались приемы в саду, перетекавшие с одной пышной, аккуратно подстриженной лужайки на другую.

Дом Джерома Гэйлана Эбшира не был исключением. Кирпичная стена освещалась зажженными свечками в бумажных воронках, стоявшими в цветочных клумбах. Сквозь высокое окно, расположенное за крыльцом, я увидел, что в большой гостиной в свете канделябров толпятся гости. Громкий разговор было слышно даже на улице. Где-то в глубине, на лужайке, играл оркестр.

«Почему бы не попытаться?» — подумал я. На мне был пиджак и галстук. Арчи был прав. Зачем торопить события, если можно просто бросить биту в голову подающего мяч?

Я припарковал машину на улице и отправился на вечеринку. Тротуар весь покоробило и вздыбило крупными корнями, протянувшимися под асфальтом. Я застегнул пиджак на все пуговицы, чтобы не было видно пистолета, причесался, пригладил ладонью галстук и пошел прямо к кирпичному входу, твердо глядя в глаза проверявшему в дверях приглашения.

Он, наверное, работал в охранной фирме, и ему не доводилось задерживать кого-либо более серьезного, чем юные возмутители спокойствия на вечеринках.

— У меня нет приглашения. Я новоорлеанский полицейский, — сказал я.

— Можно взглянуть на ваше удостоверение?

— Вот это прием. Позвоните в отделение Первого округа и сообщите, что здесь находится лейтенант Дейв Робишо.

— Думаю, вы пьяны, сэр.

Я прошмыгнул мимо него, зашел в бар и взял с подноса бокал шампанского. Комнаты были обставлены французской антикварной мебелью: темно-красными диванами с резным обрамлением из орехового дерева; на стенах висели старинные часы, украшенные золотом и серебром, и портреты маслом представителей военного рода, уроженцев юга, времен войны 1812 года. Полы светлого крепкого дерева были натерты до такого блеска, что выглядели пластиковыми. Все столешницы, латунные канделябры, пепельницы, стеклянная вытяжная труба с подсветкой и отполированные резные украшения сияли так, как будто их непрерывно протирали мягкой тряпочкой.

Присутствующие были пожилого возраста, несомненно, богаты, уверенны в себе, в своих друзьях, в реальности мира изящных манер и преуспевания, в котором они жили. Волосы женщин отливали синевой, вечерние платья ярко сверкали, шеи и запястья украшали драгоценности. Мужчины в белых смокингах держались так, словно возраст больше не является физической проблемой их жизни, в отличие от бедных, а борьба за выживание им уже непонятна. То, что я не принадлежал к их кругу, было очевидно, но они с большим участием и вежливостью смотрели прямо на меня.

Тем временем входной охранник о чем-то шептался с двумя другими, похожими на нанятых полицейских, и все трое пристально меня разглядывали. Я поставил пустой бокал шампанского, взял еще один и прошел через старинные двери на задний дворик, где несколько поваров-негров в белых жакетах готовили напитки из виски пополам с водой, смешивая их с сахаром, льдом и мятой, и жарили на вертеле поросенка. Ветер шелестел в кронах дубов, банановых деревьев и бамбука, обрамлявших лужайку, и рябил темную, как бургундское вино, воду в бассейне без подсветки. Один из пожилых поваров отмахивался рукой от дыма.

— Куда ушел генерал? — спросил я его.

— Он выпивает с другими джентльменами в библиотеке.

— Мне бы не хотелось еще раз пробираться через толпу. Есть ли другой путь в библиотеку?

— Да, конечно. Пройдите назад через кухню. Там девушка подскажет, где библиотека.

Я пошел по подстриженной лужайке, миновал огромную кухню в колониальном стиле, стены в которой были выложены кирпичом. Здесь три черные девушки-служанки приготовили закуски и вышли с ними в коридор. Я увидел в слегка приоткрывшуюся дверь библиотеки двух мужчин с высокими стаканами в руках, которые разговаривали с кем-то, сидевшим, скрестив ноги, в кресле. Одного из мужчин я сразу же узнал. Толкнув дверь, я отпил из бокала с шампанским и улыбнулся всем троим.

Генерал прибавил в весе со времен фотографии в газете, но загар так глубоко въелся в кожу, что не сошел до сих пор. Он весь светился здоровьем, седые волосы были подстрижены по-военному коротко, а взгляд холодных синих глаз был тверд и спокоен, как у человека, которого никогда не останавливали сложности или сомнения в вопросах морали.

— Как поживаете, генерал? — начал я. — Удивительно, кого только не встретишь на коктейлях в эти дни. Я, конечно, себя имею в виду. Но что здесь делает такой персонаж, как проныра Уайнбюргер? Большинство людей, видя этого человека поблизости, звонят в компанию «Оркин».

— Я позабочусь об этом, — сказал Уайнбюргер и протянул руку к телефону.

— Все нормально, — прервал генерал.

— Я бы не сказал, — продолжал я. — Похоже, кое-кто из ваших кадров начинает выходить из тени. У меня есть парочка фотографий Бобби Джо Старкуэзера, где он запечатлен лежащим на задах своего охотничьего домика. Можете получить их в качестве открыток.

— В моем доме с вами будут обращаться как с гостем, даже если вы пришли без приглашения. Можете вернуться в бар или остаться.

— Мне и здесь хорошо.

— Вы, должно быть, слишком много выпили или просто одержимы навязчивой идеей, — сказал он. — Но в вашем пребывании здесь нет никакого смысла.

— Вам следовало бы остаться в регулярной армии, генерал. Эти ребята, работающие на вас, вряд ли даже соответствуют мафиозным стандартам. Уайнбюргер — это просто брильянт в их коллекции. Как-то раз один наивный коп из Первого округа попросил его выступить защитником группы бедняков с Гаити, а он ответил: «Я слишком занят товарными марками продуктов питания». Вот такие любители и убили IPs.

— Что вам известно о IPs?

— Я тоже служил во Вьетнаме, только мое подразделение погибло, защищая невинных людей. Не думаю, что вы можете сказать то же самое.

— Как вы смеете! — воскликнул он.

— Умерьте свою благородную ярость. Вы с ног до головы вымазаны в крови Сэма Фицпатрика, и я собираюсь привлечь вас за это.

— Не обращайте внимания. Он пьян, — сказал Уайнбюргер.

— Я подкину вам еще кое-какую проблему, — продолжал я. — Я навещал отца девятнадцатилетней девушки, которую убили люди Сегуры. Интересно, захотели бы вы встретиться с ним лицом к лицу и объяснить, зачем ей нужно было отдавать свою жизнь из-за грязной игры, в которую играете вы и ваши кретины.

— Убирайтесь.

— Вы во Вьетнаме потеряли сына. Думаю, если бы он был жив, он бы считал вас позором семьи.

— Уходите из моего дома. И никогда больше не приходите сюда!

— Вам от меня покоя не будет, генерал. Я стану самым большим несчастьем в вашей жизни.

— Нет, не станешь, Робишо, — возразил Уайнбюргер. — У тебя во рту вечный двигатель, да еще из него сильно воняет. Ты просто маленькая нервная птичка, которая всем надоедает.

— Уайнбюргер, как, по-твоему, ты здесь оказался? Благодаря тому, что ты блестящий адвокат? Большинство этих людей не любят евреев. Сейчас они платят за твою задницу, но когда перестанут в тебе нуждаться, ты, скорее всего, закончишь свои деньки, как Бобби Джо или Хулио. Подумай об этом. Если бы ты был генералом, стал бы держать возле себя слизняка вроде тебя самого?

— Кругом, шагом марш отсюда! Кое-кто из твоих коллег хочет поговорить с тобой, — ответил Уайнбюргер.

Позади меня стояли двое полицейских в униформе. Они были молоды, без шляп, и чувствовали себя очень неловко в этой ситуации. Один из них попытался улыбнуться мне.

— Неважный вечер, лейтенант? — сказал он.

— Пусть вас это не беспокоит, — ответил я. — Я ношу с собой кассету с чудным рок-н-роллом. Просто расстегните мой пиджак и вытащите ее.

Его рука почти что ласково скользнула по моему животу и достала из кобуры мой пистолет 45-го калибра.

— Пройдите с нами. Мы выведем вас через боковую дверь, — сказал он. — Но в машине мы вынуждены будем надеть на вас наручники.

— Ладно, все нормально, — ответил я.

— Эй, Робишо, позвони тому поручителю, цветному, из общества «Защита». Он работает в кредит, — крикнул вслед Уайнбюргер.

В дверях я оглянулся на генерала, который сидел подняв бровь, отчего по лбу пошли морщины, и уставившись в пространство.

* * *

Они отвезли меня в вытрезвитель в деловой части города. Я проснулся с первыми, серыми лучами света на железной койке с процарапанными на ней именами и ругательствами, часть из которых уже заржавела. Медленно сел, зажатый с обеих сторон другими койками. В нос мне ударил запах застарелого пота, сигаретного дыма, алкоголя, мочи, блевотины и переполненной параши в углу. На всех койках, прикованных к стенам, и даже на полулежали, похрапывая, алкаши, выжившие из ума бомжи, дебоширы, все в крови, доставленные из баров, несколько полных отморозков и охваченных беспокойством водителей из среднего класса, задержанных в нетрезвом виде и надеявшихся, что с ними обойдутся со всей вежливостью, достойной их благопристойности.

Я в одних носках пробрался к параше и склонился над ней. Желтый потолок украшали надписи, выжженные зажигалками. От параши воняло до рези в глазах, а похмелье уже начало сжимать сосуды в голове железным обручем. Спустя десять минут охранник и приближенный к начальству зэк в белой спецодежде открыли засов на двери и вкатили стальную тележку с едой: яичницей-болтуньей, овсянкой и кофе, от которого пахло йодом.

— Пора перекусить, джентльмены, — сказал охранник. — Условия у нас не фонтан, но сердца не каменные. Если у вас есть планы остаться сегодня на ланч, то в меню — спагетти с тефтелями. И, пожалуйста, не спрашивайте салфетки. Да, еще: есть, конечно, большой соблазн, но не пытайтесь унести еду с собой в карманах.

— Кто это такой, черт бы его побрал? — спросил один солдат, сидящий на полу.

На шее у него свободно болтался галстук, на рубашке не осталось ни одной пуговицы.

— Это очаровательный молодой человек, — ответил я.

— Самое место для недобитого комика, — сказал он, щелчком бросив окурок в стенку над парашей.

Я дождался, пока зэк раздаст бумажные тарелки с яичницей и овсянкой, а охранник выйдет за дверь, после чего подошел к решетке и стукнул по ней кольцом, чтобы привлечь внимание охранника. Он без всякого выражения взглянул на меня и заморгал, пытаясь скрыть узнавание и смущение.

— Суд будет в восемь? — спросил я.

— Вас туда в наручниках поведут. Но в котором часу, не знаю, — сказал он, чуть не добавив «лейтенант», но успел плотно сжать губы.

— А кто председательствует сегодня утром?

— Судья Флауэрс.

— О нет.

— Хотите адвоката?

— Нет, пока что нет. Ну, в любом случае, спасибо, Фил.

— Держитесь. Не поддавайтесь им. И все будет хорошо. У каждого бывает тяжелый вечер.

Какой-то старик с нечесаной, желтой от табака бородой присел ко мне на койку. На нем были дешевые ковбойские сапоги, джинсы, сидевшие на нем шароварами, и рубашка из плотной ткани с обрезанными рукавами.

— Вы не будете есть? — спросил он.

— Нет. Забирайте.

— Спасибо, — поблагодарил он и начал запихивать яичницу в рот пластмассовой ложкой. — У тебя в голове уже пауки зашевелились?

— Да.

— Загляни в мой сапог, — сказал он. — На проверке они ее не заметили, когда трясли меня. Глотни чуток. Это живо загонит пауков обратно в гнездо.

Я посмотрел на бутылку виски, спрятанную в сапоге. Глубоко вздохнув, облизал потрескавшиеся губы. Дыхание мое было тяжелее, чем запах в камере. Скоро начнет трясти, весь покроюсь потом, может, даже сухая рвота начнется. Интересно, как я буду смотреться перед судьей Флауэрсом, известным юристом утренних заседаний, который нагоняет на алкашей священный ужас с каждым ударом своего молотка?

— Сейчас я пас, но твою доброту ценю, приятель, — сказал я.

— Пользуйся. И не позволяй им на тебя набрасываться, сынок. Я столько раз представал перед этим судом, что они со мной уже не возятся. Судья дает мне тридцать дней и отпускает. Так что ничего страшного. Мы их держим на коротком поводке.

Не прошло и получаса, как перед дверьми вытрезвителя появился сержант Мотли в сопровождении охранника. Он курил сигару, спокойно наблюдая, как охранник открывает замок. Рубашка на нем сидела так плотно, что в просветах между пуговицами торчали, как проволока, волосы на черной груди.

— Идем с нами, Робишо, — сказал он.

— Посетителям зоопарка запрещено появляться до обеда, — ответил я.

— Пойдем, пойдем, — повторил он.

Я пошел между ним и охранником в дальний конец тюремного коридора. Доверенный зэк мыл шваброй пол, и наши ботинки оставляли мокрые следы там, где уже было чисто. Сквозь окна, высоко расположенные по стенам коридора, лился солнечный свет. С улицы доносился шум движения. Охранник повернул ключ на двери одиночной камеры. Мотли из-за своего веса так дышал, как будто у него была эмфизема.

— Это я попросил перевести тебя в отдельную камеру, — сказал он.

— Зачем?

— А ты хочешь, чтобы тебя кто-нибудь там уделал?

Я шагнул внутрь камеры, и охранник закрыл меня. Мотли остался стоять у дверей, голова его, похожая на пушечное ядро, покрылась капельками пота из-за жары.

— О чем ты там размышляешь? — спросил я.

— Мне пришлось побывать в твоей шкуре. Думаю, они тебе так вставят, что от тебя ничего не останется, кроме собственных яиц. Это нормально, но через какое-то время они уменьшатся до детских размеров.

— Слушай, не грузи меня.

— Ну кто тебя просил это делать? Мы никогда особо не ладили. Но я тебе расскажу одну историю, Робишо. Все думают, что я бросил тех семерых ребят подыхать в лифте, чтобы спасти собственную задницу. Да, я выскочил, но не потому, что испугался. У меня не было ключа от наручников. Не было этого проклятого ключа. Я вылез через шахту, чтобы найти у кого-нибудь отмычку. И когда мы рычагом отомкнули дверь, там внутри оказалось семь копченых устриц. Веришь ты мне или нет, но с таким багажом очень тяжело жить.

— Почему ты никому не рассказывал об этом?

— А ты знаешь, почему у меня не было ключа? В то утро Хулио Сегура прислал мне одну девочку на халяву, и она меня прокатила. Ключ был у меня в бумажнике.

— Главное, что ты пытался вытащить их, Мотли.

— Да, расскажи это всем в суде и в отделении. Пёрселу расскажи. У него всегда найдется что сказать черному человеку.

— А чем он сейчас занимается?

— Я тем парням из внутренних дел больше не симпатизирую, в отличие от тебя. По-моему, Пёрсел работает в их области. Я на других полицейских не капаю, даже на расистов, поэтому у меня насчет Пёрсела ноль комментариев.

— Он не расист.

— Проснись, Робишо. Тебя что, нужно носом ткнуть? Он все время держит стойку. Перестань строить из себя сиротку Энни.

— Ты решил заставить людей полюбить тебя?

— Понимай как хочешь. Я надеялся, ты избавился от этой дряни. Но, похоже, ты неисправим.

— Ты просто глоток свежего воздуха, старик.

— Они подведут тебя под обвинение. Я бы на твоем месте уехал из города. Думаю, у них есть планы убрать тебя.

Прислонившись щекой к решетке, я молча посмотрел на него. От страха кровь пульсировала в горле.

— Они обвинят тебя в ношении оружия, которое ты утаил, — сказал он, взглянув на меня в ответ умными, темно карими глазами.

Утро выдалось хуже некуда. Меня повели на процесс в наручниках с цепью, которая соединяла меня еще с четырьмя выпивохами, уличным торговцем, сумасшедшим эксгибиционистом и черным парнишкой, который убил служителя на бензоколонке за шестьдесят пять долларов. Судья Флауэрс относился к тем, кого мы на встречах общества анонимных алкоголиков называли белоножкой. Он сам когда-то страдал тягой к выпивке, но, избавившись от нее, держался только потому, что перекладывал свои острые внутренние мучения на жизнь других, особенно тех, кто, стоя перед ним, дышал ему в лицо перегаром. Он определил штраф за утаивание оружия в десять тысяч долларов.

У меня и тысячи не набралось бы, чтобы заплатить предварительный десятипроцентный взнос. Я сидел на скамье за решеткой, не отрывая глаз от грязных ругательств, которыми была исцарапана вся противоположная стена зала. Это было худшее утро в моей жизни, за исключением, быть может, того дня, когда моя жена ушла к нефтянику из Хьюстона. Накануне мы были на вечеринке, устроенной на лужайке у озера, он там тоже был и даже представить не мог, какое продолжение получит эта встреча. Он задевал ее плечом, сидя за столиком, поглаживал ей руку, добродушно улыбался мне, оборачивая ко мне грубоватое, но приятное лицо, как будто говоря, что нас обоих забавляет прекрасное понимание ситуации. А потом у меня как будто что-то произошло с глазами, я почувствовал, как все вокруг окрашивается одним цветом, стакан почему-то оказался наполнен красной водой, затем раздался женский крик, и чьи-то крепкие руки унесли меня с лужайки, отдаляя от его ошеломленного, искаженного ужасом лица.

Утром я нашел ее записку, которая лежала на столе под большим зонтиком, где мы обычно завтракали, пока солнце поднималось над озером Понтшартрен.

Милый Дейв!

Не знаю, чего ты ищешь, но три года совместной жизни с тобой убедили меня в том, что мне не хотелось бы при этом присутствовать. Мне очень жаль. Как говорит твой дружок, бывший бейсболист, а ныне бармен, «держи его высоко и твердо, приятель».

Николь

— Что это ты тут делаешь без штанов? — спросил охранник через решетку клетки.

— Мне жарко.

— Здесь люди ходят.

— А ты их не пускай.

— Господи Иисусе, Дейв, хочешь до кучи еще и это на себя навесить?

— Я и так повязан по рукам и ногам. В данный момент я в полном порядке.

Я открыл и снова сжал ладони. Вены на локтевых сгибах наполнились кровью.

— Пока ты не выплатил штраф, я должен перевести тебя. Ты должен присоединиться к остальным, пока не захочешь в изолятор.

— Делай, что тебе положено, Фил.

— Я не могу тебя посадить в изолятор, если ты сам не попросишь. Дейв, здесь несколько ступенек, на которых можно шею свернуть.

Я потрогал пальцем на животе шрам от удара палкой. Кто-то истерически кричал в камере в конце коридора, потом на решетке затрещал звонок экстренного вызова охраны.

— Я схожу к врачу. И ты попадешь в изолятор, хочется тебе этого или нет, — сказал он.

Я услышал его удаляющиеся шаги. Голову как будто стянуло рояльной струной. Я прикрыл веки, и перед глазами появились языки оранжевого пламени, вырывающиеся из тропического леса, американские солдаты с прикованными к коленям руками на грязном рисовом поле, осколки ракет, со свистом носящиеся в воздухе вместе с листами котельного железа и подымающимися в небо, подобно дымку из ружей, душами детей, которые лежали в канаве. Мальчишеское лицо Сэма Фицпатрика светилось в очищающем огне, как на религиозной открытке. Из-под моих ладоней катился пот, стекая по обнаженным бедрам.

В три часа пополудни по коридору в изолятор, называемый «Королевским рядом», прошел другой охранник. Здесь я был заперт в окружении доносчиков, психопатов и шумных гомосексуалистов. Дверь моей маленькой камеры была сделана из металлической решетки с окошком и подставкой для еды, которую разносил на подносе приближенный к начальству зэк. Охранник долго возился с замком, и свет из-за его спины создавал ощущение, что его тело подергивается и разделяется решеткой на части.

— Собирайтесь. Все позади, — сказал он.

— Что случилось?

— Кто-то дал за вас залог. Снимайте простынки, бросите их в коридоре. Вот эту ложку пластиковую с пола поднимите, мыло в туалете оставьте.

— Что?

— Никак не протрезвеете, что ли? Камеру за собой надо убрать, если хотите сегодня отсюда выйти.

Мы прошли по коридору к дверям с двойной решеткой на гидравлическом замке, которые вели в комнату администрации, где у двух чернокожих женщин снимали отпечатки пальцев. Я расписался в книге учета собственности, и мне выдали большой коричневый конверт, перевязанный бечевкой, где лежали мои ключи, бумажник, складной нож и ремень.

— Счастливого пути, — сказал зэк-письмоводитель.

В зоне посетителей я увидел Энни, которая сидела на деревянной скамье, зажав руки между колен. На ней были синие спортивные туфли, выбеленные джинсы и набивная блузка с фиолетовыми цветами. Столы в комнате все были заняты узниками и их пришедшими на свидание родственниками, и в эти интимные минуты каждая группка пыталась изолироваться от остальных, склоняя головы друг к другу и крепко сжимая руками свои локти. Энни попыталась улыбнуться, но я заметил по ее лицу, что она нервничает.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Конечно.

— Моя машина стоит прямо у тротуара. Можем сейчас же поехать.

— Да, поехали отсюда.

— Дейв, что-то не так?

— Эти ублюдки забрали мой пистолет. Я должен получить за него расписку.

— Ты сошел с ума? — прошептала она.

— Ладно, забудь. Поехали.

Мы вышли через стеклянные двери на улицу, и полуденная жара ударила мне в лицо, как будто кто-то открыл рядом со мной дверцу топки. Мы сели в ее машину, и она, заведя мотор, взглянула на меня с легкой тенью недовольства. Я отдернул руку, дотронувшись до раскаленной рамы окна.

— Дейв, с тобой все нормально? У тебя лицо совсем белое, — сказала она.

— Я постоянно возвращаюсь к мысли о существовании неких странных флюидов. Просто пойми, в чем причина, и не принимай все, что я сегодня наговорил, близко к сердцу. Как ты узнала, что меня посадили в тюрьму?

— Твой напарник, как же его, Клит, позвонил. Он сказал что-то такое странное, но просил передать это тебе слово в слово: «Ты все еще сам по себе, Седой. Это большая победа. Отделись от этого дерьма, пока есть время». О чем это он?

— Это значит, что он каким-то боком еще не оттаял. Не уверен, что эти слова — правда обо мне. Чувствую, многое сегодня лопнуло по швам.

Она вывернула на дорогу. Эта желтая дымка, жар, подымающийся от асфальта, нагретая кожа кресла за моей спиной, едкие выхлопные газы — ощущение было такое, что я вдыхаю летним днем пары из котелка с кипящей смолой.

— Я мало что понимаю в проблемах алкоголиков и пьяниц, Дейв. Не хочешь остановиться, взять пива? Я не прочь. Разве порой не лучше заострить эти проблемы?

У нее так легко это вышло, что я в этот момент почувствовал — я бы себе однажды пальцы ножницами отрезал за баночку ледяного пива.

— Я был бы тебе очень благодарен, если бы ты просто отвезла меня домой. Тебе пришлось отдать сборщику штрафов тысячу? — сказал я.

— Да.

— Завтра я все возмещу. Мне закрыт доступ в союз кредиторов, но я возьму заначку на лодке.

— Меня сейчас не это беспокоит. Прошлым вечером ты пытался загладить свою вину, а я тебя послала.

— Ты же ждала кого-то к обеду.

— Это просто приятель из музыкальной школы. Он бы все понял.

— Давай я кое-что объясню. То, что я попал в тюрьму, с тобой никак не связано. Я четыре года не пил, а теперь забил на это.

— Ты можешь остановиться еще раз.

Я не ответил. Мы ехали по Элизиан-Филдс-авеню, направляясь к озеру. Мой полосатый льняной костюм в тюрьме измялся и был испачкан табаком; я провел рукой по лицу и почувствовал, какое оно грязное и щетинистое.

— Давай завернем в эту кафешку, а? — предложил я.

Она остановила машину у маленького кафе с открытой террасой, где под тенистыми деревьями стояли столики, люди за ними ели большие сандвичи и сочные ломти арбузов. Я заказал два газированных напитка в бумажных стаканчиках с колотым льдом и попросил официанта принести пригоршню засахаренных вишен с дольками лайма. Сев в машину, я отпил из стаканчика, держа его двумя руками, и с каждым глотком содовой воды с сиропом, толченой вишней и льдом горло и желудок обжигала острая, но сладкая боль.

— Когда я в детстве жил в Нью-Иберия, мы покупали себе напиток «доктор Нат». По вкусу был точно как этот, — сказал я. — Отец всегда покупал мне и брату «доктор Нат», когда мы выезжали в город. Тогда это было хорошим угощением.

— Как ты относишься к прошлому, Дейв? — спросила она.

Ее кудрявые волосы развевались от врывающегося в открытое окно ветра.

— Что ты имеешь в виду?

— Какие чувства ты испытываешь, когда вспоминаешь своего отца?

— Думаю о нем с нежностью.

— Да, конечно, даже несмотря на то что семья у тебя была бедной и иногда отца не было там, где ты в нем нуждался. Ты не держишь никакого зла на него сейчас, во взрослой жизни. Ты простил его и помнишь о нем только самое хорошее. Почему бы тебе не поступить точно так же с самим собой?

— Некоторых подводит собственный организм.

— Сегодня суббота, и суббота будет продолжаться весь день, и меня не волнует, что произошло вчера, по крайней мере все плохое. Мне нравится быть рядом с тобой и вспоминать что-то хорошее, зная, что со временем все изменится к лучшему. Разве тебя не учили чему-то подобному на встречах анонимных алкоголиков?

— Что-то вроде этого было.

— Поведешь меня сегодня вечером на скачки?

Я коснулся влажных кудрей, обнимая ее за шею, и провел пальцами по ее гладкой щеке. Она улыбнулась, подняв на меня глаза, и похлопала меня по бедру, и я ощутил, как слабость, подобно воде, начала разливаться по телу, а потом стала собираться, нарастая, в пояснице.

* * *

Когда мы подъехали к озеру Понтшартрен, было похоже, что на нас, вырвавшихся из-под слоя пара, налетел прохладный соленый воздух. Пеликаны ныряли, охотясь за рыбой, они погружались под воду, подняв над головой крылья, так резко, словно их сбрасывали вместо бомб истребители, взрывали мутную зеленую воду и неожиданно выскакивали из нее с серебристой рыбой, беспомощно трепыхающейся в их клювах. Далеко на горизонте воду заливал солнечный свет, и длинная, сияющая белизной яхта зарывалась носом в волну и поднималась на гребень, бурлящий пеной, разбрызгивая ее по воздуху.

Я принял душ и побрился в своей жестяной кабине, чувствуя, как дух тюрьмы, ее грязь смывается с тела. Осторожно вымыл вокруг швов голову, потом стянул старую одежду с одного плеча и руки, куда вонзились осколки стекла, позволяя теплой воде течь по истерзанной коже. Энни приготовила филе окуня со шпинатом и сварила вкрутую яйца на моей маленькой плите, и впервые за весь день я почувствовал, что проголодался. Я вытерся, сел на краю кровати, обернув полотенце вокруг бедер, и открыл пластмассовую коробочку первой медицинской помощи, в которой хранились бинты и мази, чтобы перевязать плечо и руку. Я мог бы это сделать сам. Этого требовала гордость и большая доля самоуважения. Я посмотрел на задернутую занавеску и услышал, как Энни снимает кастрюли с плиты.

— Энни, мне нужна твоя помощь, — позвал я. Она отодвинула занавеску на двери.

— Мне немного трудно аккуратно наложить сюда повязку, — сказал я.

Она села рядом со мной, ватным тампоном наложила мазь на порезы, разрезала ножницами пластырь на полоски и приклеила сложенную в два раза большую марлевую салфетку поверх мази. А потом стала гладить руками кожу, от плеч перешла на спину, провела по груди, скользя глазами по моему телу без всякого стеснения, как будто она впервые изучала его. Я увлек ее на кровать, укладывая на спину, и стал целовать в губы, в шею, а потом расстегнул цветастую блузку и положил голову на красное родимое пятнышко на ее груди. Ее тело напряглось под моим, сдаваясь мне с тем доверием, с которым женщина отдается в тот момент, когда уже больше нет сил скрывать свое желание, и она благословляет тебя ласками, смиренными в своем великодушии, которые заставляют сильнее биться сердце и которых всегда не ждешь.

В эту минуту я хотел ее с большим желанием, чем она отдавалась мне, но я был не в силах сдерживаться.

Через несколько секунд я погрузился в нее, она крепко обняла меня, ее ноги обхватили мои почти с материнской нежностью. Я приблизился к пику возбуждения и остановился, потому что все произошло слишком быстро, но она приблизила мое лицо к своему, поцеловала в щеку, провела пальцами по затылку, говоря: «Все хорошо, Дейв. Продолжай. Все хорошо». И я ощутил, как вся моя злоба, весь страх и напряжение последних двух дней поднялись внутри меня, как темный пузырь из колодца, задержались на миг, собравшись в один сгусток энергии и скорости, и вырвались на свет, в средоточие удовольствия меж ее бедер, в ее жаркие объятия, в синюю нежность глаз. Вечером мы пошли прогуляться по тропинке меж цветочных газонов, разбитых у выгона для лошадей, а жаркая молния в это время плясала на западном склоне неба. Смотрели на наездников, которые выгуливали чистокровных жеребцов, тех, что уже набегались за свою жизнь; вдыхали чудесные запахи вскопанной и политой земли, лошадиного пота, навоза и овса из конюшен и смотрели с неподдельным изумлением и восхищением на переливчатое трепетание света на спинах чалых коней и черных трехлеток, вышагивающих по дорожке под ободками арок с фонарями.

Мы выиграли двойную дневную ставку и три билета на трибунах. Пальмы на фоне мерцающего неба были фиолетовыми, озеро поймало в свои сети звезды и луну, и когда воду всколыхнул порыв ветра с залива, поверхность испещрили пятнышки ртути. В воздухе стоял аромат дубовых деревьев, мха и ночных цветов. Игроки и любовники много отдают и довольствуются небольшим вознаграждением. Но иногда и этого хватает.

На рассвете следующего дня небо над озером было окрашено в розовый цвет, и я, надев спортивные тапочки и шорты, решил сделать пробежку в пять миль вдоль озера. Прохладный ветер дул мне в лицо, а спину пригревало солнце, и я чувствовал, как пот покрывает кожу и тут же высыхает, а в мышцах на спине и груди ощущалась упругость, напряжение и энергия, чего не было уже много недель. Чайки парили в потоках воздуха над кромкой воды, солнечные лучи золотили их крылья, а потом они резко бросались вниз, к песчаному пляжу, выхватывая клювом устриц и крабов из откатывающейся пены. Я помахал семьям, едущим на машинах в церковь, остановившись под пальмой, выпил апельсинового сока на улице, где располагались школа и детский сад, и со свежими силами вновь пустился отбивать ногами асфальт, кровь стучала в груди и голове, сердце сильно колотилось в это летнее утро, бывшее частью вечной песни.

Я был в состоянии пробежать еще пять миль, когда вернулся домой, но тут зазвонил телефон. Я сел на краешек стула, вытирая во время разговора мокрое от пота лицо полотенцем.

— Почему ты не хочешь хоть немножко доверять своей собственной семье? — раздался голос брата.

— О чем ты говоришь?

— Я знаю, что ты вляпался в интересную историю прошлой ночью. Совершенно в твоем стиле. Нет ничего увлекательнее, чем завалиться на вечеринку в округе Гарденс с пистолетом 45-го калибра на бедре.

— Да, ночка выдалась унылой.

— А почему ты не позвонил мне? Я бы вытащил тебя через пятнадцать минут. Я даже мог бы подкорректировать обвинение в утаивании оружия.

— Это единственное место, где «смазка» не поможет.

— Дело в том, что мне не нравится, когда моего брата рвет на части всякая мелкая шваль.

— В следующий раз, когда я окажусь в кутузке, ты будешь первым, кто узнает об этом.

— Ты не мог бы через полчаса разделаться кое с кем, говорящим по-испански?

— Зачем?

— Я сказал Диди Джи, что принял его в «Рыцари Колумба». Я ему нравлюсь. Кто же еще будет обедать с таким героем, как он, не под дулом пистолета?

— И что ты собираешься сделать, Джимми?

— Все уже сделано. Подарки приходят в странной упаковке. Не задавай вопросов судьбе.

— У Диди Джи все дела с душком.

— А он никогда и не утверждал, что идеален. Ну, будь спок, братишка, — сказал он и повесил трубку.

Я позвонил одному тренеру кубинских скакунов, которого знал по Фэрграундсу, и попросил его приехать ко мне на лодку. Он приехал за десять минут до того, как в конце улицы, у песчаной дюны с пальмами, где была пришвартована моя лодка, затормозил кадиллак. Двое ребят Диди Джи, в брюках, туфлях и темных очках, в цветастых рубашках, выпущенных поверх брюк, вышли из машины и открыли заднюю дверь с видом шофера, доставившего представителя президента. Но вместо важного лица на заднем сиденье во мраке оказался человек отталкивающей внешности, а рядом с ним — третий из своры Диди Джи. Он шагнул, сглатывая, на свет, лицо у него было белым, напомаженные, курчавые рыжеватые волосы и тоненькие усики делали его пародией на политических лидеров тридцатых годов. Одной рукой он сжимал пальцы другой.

— Этот парень попросил нас приехать. Просто умолял привезти его сюда, — сказал водитель. — Мы ему рот заткнуть не в силах. Все, что он хочет, — это говорить.

— Но сначала дай ему чего-нибудь освежающего. А то у него изо рта воняет, как из канализации. Парень, похоже, сожрал собачье дерьмо на завтрак, — добавил другой охранник.

— Нет, серьезно, у него в запасе интересная история, — сказал водитель. — Если он чего-то не помнит, привяжи рубашку к своей телевизионной антенне. Я чуть попозже забегу в магазинчик на углу хлеба купить. Мы поможем ему заполнить пробелы. Только проедемся, утренним воздухом подышим.

Я никого из них толком не разглядел из-за очков, но нанятые помощники Диди Джи относились к известному типу людей: стройные молодые сицилийцы и неаполитанцы, которым отправить тебя на тот свет так же легко, как выбросить окурок. Я вспомнил, что уже видел водителя в суде два года назад, после того как мы вытащили куски тела одного букмекера из его собственного мусорного ведра.

Они укатили на своем кадиллаке, белое солнце отскакивало от темного заднего стекла.

— Андрес, я бы на твоем месте не стал связываться с этой шайкой, — сказал я.

* * *

Я все никак не научусь принимать взятки, которые преподносятся якобы из благорасположения к тебе, особенно если такие подношения приходят от людей типа Диди Джи. И кроме того, пальцы на левой руке никарагуанца были замотаны бинтом, и я догадался, где они побывали. Он сел за кухонный стол, неподвижный; страх стоял в карих глазах, прикованных ко мне, как будто веки были пришиты ко лбу. Я поставил на стол магнитофон, фотокамеру «поляроид» и бутылку белого рома.

— У меня здесь аквариума с пираньями нет. Я отвезу тебя в больницу, если хочешь, — сказал я ему через своего кубинского друга, которого звали Хайме.

Больница ему не требовалась; раны были несерьезными; но он был бы очень признателен за стакан рома, безо льда, если можно.

Я открыл утреннюю газету, придвинул свой стул к нему, поднял газету между нами, чтобы были видны заголовок и дата, и попросил Хайме сфотографировать нас «поляроидом». Изо рта у никарагуанца действительно ужасно пахло, как будто в легких что-то разлагалось. Выпив ром, он вытер губы, и тонкие серые шрамы вокруг рта заблестели, как обрезки навощенной струны.

— Хочу, чтобы ты кое-что усвоил, — сказал я. — Ты собираешься сотрудничать, но не из-за людей Диди Джи и не из-за своих пальцев. Эти ребята тебя больше не тронут; и уж меньше всего не из-за меня. Если хочешь, можешь состряпать против них обвинение в изнасилованиях и похищениях детей. Я тебя отвезу в любое отделение полиции или в ФБР.

Он внимательно смотрел на меня, пока Хайме переводил. Идея сдать людей Диди Джи властям показалась ему настолько нелепой, что в его глазах не появилось даже никакой реакции на предложение.

— Но наша совместная фотография — это другое дело, — продолжал я. — Я сделаю копии, много копий и разошлю по городу тем, кого это может заинтересовать. Вполне возможно, что ты своим друзьям доверяешь, это не будет иметь для тебя никаких последствий. А может, ты владеешь ситуацией, и это для тебя — детские игрушки.

Он нахмурился и взглянул на меня с некоторой неловкостью, как посмотрел бы на вас бывалый пес, если бы его загнали палкой в клетку.

— Que quiere?[26] — проскрежетал он.

Это была странная история. История, где каждый сам за себя, полная обмана и всевозможной лжи. Но как часто бывает с грубыми и жестокими людьми, более всего его выдавали наивные признания и старательные отговорки, более отвратительные по своему скрытому смыслу, чем преступления, которые можно было бы предъявить ему в качестве обвинения.

Он семь лет прослужил сержантом в национальной гвардии Сомосы, строча пулеметом с вертолета. Много раз сражался с коммунистами в джунглях и горах. Эту войну осложняла проблема мирных граждан, потому что коммунисты прятались среди деревенских жителей, прикидываясь рабочими на рисовых полях и кофейных плантациях. И когда правительственные вертолеты летели слишком низко, они открывали огонь с земли именно там, где, по словам опрошенных крестьян, не было ни сандинистов, ни оружия. Что было делать? Естественно, американцы, побывавшие во Вьетнаме, знали, как решить эту проблему. Тот, кто сражался на войне, не всегда мог быть разборчивым.

Солдаты в форме, как настоящие мужчины, шли вперед по открытой местности, в то время как коммунисты прокладывали себе путь среди бедняков, сражаясь, как трусы и голубые. Если я не верю ему, доказательство тому — его глаз, и он оттянул кожу под одним глазом, показывая мне похожий на оконную замазку мертвый мускул под сетчаткой. Их вертолет снизился над охраняемой зоной — внизу видны были индейцы, складывающие в стога свежее сено на поле, а потом в вертолет, пробив бронированный пол, влетела ракета, один человек вылетел за дверцу, а у Андреса в глазу застряла стальная игла. Американский журналист, посетивший военный госпиталь в Манагуа, похоже, совсем не заинтересовался его историей, и фотографировать Андреса не стал, как обычно делали журналисты в случаях с убитыми или ранеными коммунистами. Так вышло потому, что американская пресса больше всего боится тех, кого называют правыми. Как миссионеры Мэринолла, они трясутся над тем, чтобы их имя в политике не пострадало, компрометируя весь мир, в котором вынуждены жить другие.

— Если меня и задело его утверждение, я должен был помнить, что он не по своей воле оказался в ссылке в этой стране и поплатился своими голосовыми связками и легкими.

— Я слышал, что его постоянная проститутка приготовила ему странное полоскание для горла.

— Что? — спросил Хайме.

— Он и еще несколько бравых ребят изнасиловали одну девушку, а потом казнили. Ее сестра подмешала соляной кислоты в питье для нашего друга.

— Это правда? — спросил Хайме.

Он был деликатный человек небольшого роста, с мягкими чертами лица. Всегда носил кепку бейсбольной команды «Нью-йоркские янки» и делал самокрутки с нелегальным кубинским табаком. Хайме повернул свое кукольное личико к никарагуанцу.

— Наш знакомый из Манагуа — большой болтун, Хайме.

Никарагуанец должен был меня понять.

История о казни и соляной кислоте была неправдой, сказал он, которую сочинили Филип Мерфи и maricon Старкуэзер. Им нравилось клепать на других, потому что они сами настоящими солдатами не были. Мерфи был наркоманом и только и знал что колоться. Он изображал браваду, но был нерешителен, как баба, и не переносил боли. Хочу ли я узнать, как же на самом деле он, Андрес, сжег себе горло и легкие, как этот ужасный запах поселился мертвой змеей в его груди?

— Я ослеп на один глаз, но продолжал воевать за свою страну, — перевел Хайме его слова. — Точно так же как они притворялись священниками и профсоюзными лидерами, я, выдавая себя за радикала, ненавидевшего семью Сомосы, проник к ним. Но одна ненормальная puta, бесплатная армейская сучка, предала меня, потому что ей показалось, что я чем-то ее заразил. Сандинисты, приставив пистолет к моей голове, заставили выпить керосин, а потом поднесли ко рту зажженные спички. Я бился у них в руках, страдая от невыносимой боли, но моя страна страдала больше.

— Где сейчас Филип Мерфи и израильтянин? — спросил я.

— Кто их знает? Мерфи живет по аэропортам и аптекам и находит людей, когда ему нужно. Евреи вращаются в собственном мирке. Может, Эрик сейчас подвизается у богатого жида, содержащего публичный дом. Они очень закрытые и подозрительные люди.

— Какой еще еврей? Какой публичный дом?

— Ну, тот самый, где есть склад оружия для освобождения Никарагуа. Но где он находится, не знаю, и этого еврея не знаю. Я всего лишь солдат.

Лицо его стало опустошенным. Мутные глаза тупо уставились на меня, как у тех, кто убежден, что, искренне изображая неведение, можно смягчить свой приговор.

— Тогда задам тебе вопрос полегче, — сказал я. — Что вы все сделали с Сэмом Фицпатриком, прежде чем он погиб?

Хайме перевел, и лицо у никарагуанца вытянулось, как пенал.

— Вы перетянули ему гениталии? — спросил я.

Он взглянул на озеро, губы у него были плотно сжаты. Дотронулся было до стакана с ромом, но тут же отдернул руку.

— Распоряжения отдавал Мерфи, но я подозреваю, что ты и Бобби Джо выполняли их чересчур энергично. Твой опыт очень тебе пригодился.

— По-моему, у него внутри очень много зла, — сказал Хайме. — Я думаю, тебе следует отдать его обратно в руки людей, которые его сюда привезли.

— Боюсь, они в нем не заинтересованы, Хайме. Человек, на которого они работают, просто хочет немножко сбить с него спесь.

На маленьком личике Хайме под козырьком бейсболки появилось недоумение.

— Мы используем их. Они используют нас. Все при деле, — сказал я.

— Если тебе больше ничего от меня не нужно, я пойду. Воскресенье не лучший день для общения с таким человеком. Мне знаком этот запах. Он исходит от большой жестокости.

— Спасибо за помощь. Увидимся на скачках.

— Отправляй его восвояси, Дейв. Даже полицейскому совсем не обязательно копаться в черной душе этого парня.

Я размышлял над словами Хайме и после того, как он ушел. Да, пришло время, чтобы приговор никарагуанцу вынес кто-то другой, подумал я.

Я пристегнул ему к одной руке наручники, вышел с ним к моей машине, взятой напрокат, и прицепил второе кольцо через застежку ремня безопасности к полу под задним сиденьем. Потом вернулся в дом, положил в карман кассету и посмотрел в телефонной книжке номер Нейта Бакстера из управления внутренних дел.

— Я поймал одного из парней, которые убили Фицпатрика, — сообщил я. — Хотел бы встретиться с тобой в офисе.

— Кого ты поймал?

— Одного никарагуанца. Он у меня сейчас в наручниках. Собираюсь привезти его к вам.

— Ты под подозрением, Робишо. Ты привезти никого не можешь.

— Я его не могу арестовать. Но могу подать против него иск.

— Перепил, что ли?

— Может, мне к тебе домой с ним явиться?

— Слушай, я могу контактировать лично с тобой на любом уровне, каком захочешь. Но лучше бы ты не втягивал свое дерьмо в мою жизнь. Если ты до сих пор этого не понял, скажу, что многие считают, что тебя следует упрятать в центр по детоксикации организма. Это я говорю о твоих друзьях. Остальные полагают, что ты первый кандидат на лоботомию.

— В последний раз, когда ты так говорил со мной, я валялся на больничной койке. Не обольщайся насчет той слабости, Бакстер.

— Хочешь, чтобы я понял, — постарайся объяснить.

Я посмотрел на солнце, разбивающееся на осколки на поверхности воды.

— Я поймал человека, который был соучастником убийства федерального агента, — сказал я. — Он может подтвердить мою невиновность, и я его привезу к вам. Если хочешь проигнорировать этот звонок, дело твое. Я сейчас позвоню капитану Гидри, а потом поеду в Первый округ. Ты, случайно, туда не собираешься? — Он молчал. — Бакстер?

— Ладно, — сказал он и повесил трубку.

После этого я позвонил капитану Гидри. Его мать сказала, что он ушел в парк на концерт какой-то группы. Я вылил остатки рома из стакана никарагуанца и взялся было мыть стакан в раковине, но потом бросил его так далеко в озеро, насколько хватило сил.

Я видел, что никарагуанец наблюдает за мной горящими глазами в зеркало заднего вида. Ему пришлось наклониться вперед, потому что его рука была пристегнута наручниками к полу, лицо пылало и покрылось каплями пота.

— Adonde vamos?[27] — спросил он.

Я не ответил.

— Adonde vamos?

Интересно, чего он боялся больше всего: людей Диди Джи, полиции города или департамента иммиграции. Но мне было плевать, я не собирался рассказывать ему о цели нашей поездки.

— Hijo de la puta! Concha de tu madre![28] — выругался он.

— Куда бы мы ни поехали, вряд ли это будет Канзас, Тото, — сказал я.

Я остановился у входа в отделение Базенского штаба Первого округа, застегнул наручниками обе руки Андреса у него за спиной и новел его за локоть внутрь здания.

— Нейт Бакстер на месте? — спросил я у сержанта за столом справки.

— Да, он сидит в твоем кабинете. Что это ты делаешь, Дейв?

— Передай Пёрселу, чтобы позвонил мне. Скажи, что у меня есть один груз, перевозку которого он должен оплатить.

— Дейв, тебе же запрещено здесь находиться.

— Просто позвони. Не такое уж большое дело.

— Может, лучше сам позвонишь?

Я усадил никарагуанца на деревянную скамью и стал звонить с телефона, стоявшего на столе у сержанта, Клиту домой. Я не знал, на самом деле, что мною двигало. Может, все оттягивал конец. А может, как обманутый любовник, стремился усилить боль и сделать ситуацию еще более невыносимой.

— Я не могу прямо сейчас приехать. Может, попозже. Лоис сейчас мне головомойку устроит, — сказал он. — Она вытащила из морозилки все бутылки с пивом и по дороге выбрасывала их из машины. Все выбросила. И это в воскресное утро. Соседи тут свои лужайки поливают, в церковь идут, а за моей машиной по всей улице тянется шлейф пены и осколков.

— Да, дела неважные.

— Это наша домашняя мыльная опера. Иногда только в туалет выходим или попкорн себе купить.

— Клит?

— Что?

— Приезжай сюда.

Я провел Андреса через зал, где было полно полицейских, писавших бумажки, к себе в кабинет. Здесь меня ждал, присев на краешек стола, Нейт Бакстер. Его спортивная одежда, двухцветные ботинки и тщательно уложенные волосы оставляли впечатление торговца недвижимостью из Невады, который собирается продать вам дом с участком на заброшенной атомной станции.

Я бросил ему на колени кассету.

— Что это? — спросил он.

— Его признание. А также кое-какая информация насчет контрабанды оружия.

— И что ты предлагаешь мне с ней делать?

— Послушать. У меня там записано и то, что переводчик говорит, но ты можешь своего пригласить.

— Ты вытягиваешь признания, основываясь на своих подозрениях?

— Это был его выбор.

— Да чем, черт побери, ты занимаешься, Робишо? Ты же знаешь, что это в качестве доказательства не пройдет.

— В суде — нет. Но ты можешь воспользоваться ею для расследования в отделе внутренних дел. Верно?

— Я тебе могу сразу сказать, что это дело стоит не больше, чем туалетная бумага.

— Слушай, тебе предлагается быть беспристрастным следователем. На этой кассете — признание убийцы. Что с тобой происходит?

— Хорошо, я прослушаю ее завтра на работе. А потом скажу тебе то же самое, что сказал сегодня. Но давай на минутку взглянем на твою настоящую проблему. Кассета с непроверенным заявлением, которую приносит коп, находящийся под подозрением, — это самое никчемное для любого расследования. Ты здесь уже четырнадцать лет, и сам это знаешь. Во-вторых, пока ты был под подозрением, у тебя самого обнаружилась незарегистрированная пушка. Не я в этом виноват. И ни один из тех, кто сейчас здесь находится. Так почему бы не прекратить притворяться, что из меня плохой актер, который вбивает тебе в задницу все эти несчастья? Ты бы лучше занимался своими собственными неудачами, Робишо. Это — настоящая реальность. Обвинение в твой адрес — это реально, как и твоя тяга к спиртному.

— А что ты скажешь насчет Андреса, который уже здесь? Он что, похож на мою выдумку?

Стены моего кабинета были наполовину стеклянными, дверь была открыта, и наши голоса были слышны в зале.

— Он собирается сделать заявление? — спросил Бакстер.

— Он собира...

— Ладно. У тебя есть кассета. У тебя есть этот парень. Теперь кассету уже не послушаешь, так что — этот парень поговорит с нами?

Я не ответил. Ноги у меня дрожали.

— Ну давай же, начинай, — сказал Бакстер.

— Он уже рассказал. Он пытал агента казначейства, перевязав гениталии телефонным проводом, а потом сжег его в моем автомобиле.

— И он собирается отказаться от своих прав и рассказать все это нам? А потом подписаться под этим?

— Я еще сам подпишу иск.

— Рад слышать.

— Бакстер, ну ты и сукин сын.

— Хочешь назвать имена, давай, я весь внимание.

— Успокойтесь, лейтенант, — тихо сказал за моей спиной дежурный сержант, остановившись в дверях.

Вытащив из кармана ключ от наручников, я расстегнул их на одной руке никарагуанца и прицепил к трубе радиатора.

— Беда твоя в том, что ты слишком зациклился на себе и полагаешь теперь, что ты единственный парень здесь, у кого есть право неприкосновенности, — сказал Бакстер.

Переступив для устойчивости, я замахнулся и попал ему прямо по зубам. Голова у него откинулась назад, галстук взлетел в воздух, и я заметил кровь на зубах. По глазам было видно, что он вне себя от ярости. Полицейские повскакивали со своих мест по всему залу отделения. Хотелось ударить его еще раз.

— Хочешь достать пистолет? — спросил я.

— Ты сейчас сам на себе крест поставил, — процедил он, прижимая руку ко рту.

— Может, и так. Только от удара это тебя не спасло. Что-то хочешь сделать?

Он опустил руки. На нижней губе была глубокая темно-красная ссадина от зуба, которая начала опухать. Глаза с опаской смотрели на меня. Я псе еще крепко сжимал кулак.

— Ты хорошо слышишь? — сказал я.

Его глаза вспыхнули, и он взглянул на полицейских, наблюдавших за ним из зала.

— Ты понесешь наказание, — сказал он с обидой почти шепотом. В голосе слышалась угроза.

— Идите домой, лейтенант. Здесь вы ничего хорошего не добьетесь, — сказал сержант позади меня — крупный, похожий на бочку мужчина с багровым лицом и подстриженными светлыми усами.

Я разжал кулак и вытер потную ладонь о брюки.

— Положи наручники в ящик моего стола, — сказал я.

— Хорошо, — ответил сержант.

— Слушай, передай Пёрселу...

— Идите домой, лейтенант, — мягко сказал он. — На улице прекрасная погода. Мы сами разберемся.

— Я подам иск против этого парня, — сказал я. — Оформи задержание на капитана Гидри. Не позволяй никому пальцем его тронуть.

— Без проблем, лейтенант, — пообещал сержант.

Я прошел на негнущихся ногах через зал, лицо мое онемело под взглядами всех присутствующих полицейских. Рука все еще дрожала, когда я заполнял исковое заявление против никарагуанца, обвиняя его в вооруженном нападении, похищении детей и убийстве.

* * *

На улице солнечный свет ударил по глазам. Я зашел в тень, чтобы глаза привыкли к свету, и заметил Клита, который шел ко мне в желто-красной футболке Луизианского университета с обрезанными по локоть рукавами и в красно-белых шортах. Тень от здания падала ему на лицо и создавала впечатление, что он весь распадается на части.

— В чем дело, Дейв? — спросил он, искоса взглядывая на меня, но не встречаясь со мной глазами. Он смотрел так, как будто сосредоточился на чем-то прямо за моим правым ухом.

— Я привез сюда никарагуанца. Люди Диди Джи сгрузили его ко мне в док.

— Толстяк расправляется с конкурентами, что ли?

— Я подумал, что, может, ты захочешь с ним разделаться.

— За что?

— Ну, может, ты встречался с ним раньше.

Он зажег сигарету и выдохнул дым в залитый солнцем воздух.

— Ты знаешь, что у тебя кровь на правой руке? — сказал он.

Я вытащил платок и замотал пальцы.

— Что случилось? — спросил он.

— С Нейтом Бакстером произошел несчастный случай.

— Ты ударил Нейта Бакстера? Господи, Дейв, что ж ты делаешь?

— А ты почему пускал в ход кулаки, Клит?

— Один негодяй уже за бортом. Что тебя беспокоит?

— Плохой коп воспользовался бы сделанным вскользь замечанием. Он предложил бы Старкуэзеру встретиться с глазу на глаз и убил его. Но ты, по крайней мере, не прятался за свой значок.

— Ты как-то сказал мне, что вчерашний день — это разрушенное воспоминание. Так что у меня нет воспоминаний из вчерашнего. В любом случае, меня это не волнует.

— Признай это, иначе уже никогда от этого не избавишься, Клит.

— Ты думаешь, что все это грязные политические игры, в которые впутаны принципы, национальная неприкосновенность или еще что. Те, о ком ты говоришь, — кучка извращенцев и импотентов, подсевших на героин. Как ты их устранишь — неважно. Посадишь или отправишь их на тот свет, всех будет интересовать только то, что больше их рядом нет. Мой дядя патрулировал на Айриш-кэнел в сороковые годы. Когда они поймали ребят, отиравшихся в этом месте, они переломали им руки и ноги бейсбольными битами, не тронув одного, чтобы он увез остальных из города. И никто потом не жаловался. Никто не стал бы жаловаться, если бы мы сделали так сегодня.

— Эти парни не нанимаются на временную подработку.

— Да ну? Что ж, подумаю об этом, когда выпадет шанс. В данный момент меня волнует моя семейная жизнь. Я тут немножко вспылил, и Лоис теперь думает, что это конец.

— А тебе не кажется, что ты слишком долго занимаешься всей этой домашней чепухой?

— Прости, что надоедаю этим тебе, Седой.

— Я собираюсь убрать этих парней. Надеюсь, тебя в этот момент там не будет.

Он бросил сигарету вслед проезжавшему грузовику. На боку машины была изображена девушка в купальнике.

— Почему я там должен быть? — сказал он. — Я всего лишь парень, который перенес тебя двумя пролетами ниже, спасая от пуль, пока один придурок пытался изрешетить нам уши из винтовки 22-го калибра.

— Ты не мог выиграть в той игре, которую устроил в прошлую субботу.

— Да? Звучит, как на собрании анонимных алкоголиков. Ну, увидимся. Держись подальше от выпивки. Я выпью за двоих. Вот паршивая жизнь.

Он пошел назад к своему автомобилю, шлепая сандалиями по тротуару, — большой, неуклюжий мужчина с красным, в шрамах, лицом, напомнившим мне перезревшую дыню, которая вот-вот лопнет на солнце.

* * *

Я изображал из себя прагматика, циника, все повидавшего ветерана войны, пропойцу, источающего сарказм, последнего из луизианских смутьянов; но, как большинство людей, я верил, что правосудие свершится, все проблемы решатся, появится кто-то, держа Конституцию в руке. После обеда я выставил телефон на столик на палубе, пока убирал дом: отполировал латунь и стекло, почистил песком и вновь покрыл лаком шлюз. Потом надел ласты и очки и окунулся в озеро, ныряя в желто-зеленый свет и чувствуя, как силы наполняют легкие и грудь, свободную от алкоголя, а потом вынырнул, разбрызгивая воду, в ушах звенело, но это был не телефонный звонок.

Наконец, в полседьмого вечера позвонил капитан Гидри и сообщил, что никарагуанец остался под стражей, и он сам будет его допрашивать утром, а также свяжется с начальником Фицпатрика из Федерального бюро.

Я пригласил Энни к себе на ужин, и мы жарили мясо у меня на хибати[29], а потом ели под зонтиком в этот остывающий от жары вечер. Западный горизонт пылал вечерней зарей, потом облака окрасились в розовый и пурпурный цвета, и в конце концов на вечернем небе появились огни города.

На следующее утро я сделал сто приседаний, позанимался часок с легкими гантелями, слушая снова и снова старую пластинку Айри Лежена «La Jolie Blonde». Потом составил список покупок и попросил мальчишку, жившего ниже по берегу, подходить к телефону, пока я ездил в одну компанию, предоставлявшую займы, где взял три тысячи долларов под залог моего дома.

Когда я вернулся, солнце стояло уже прямо над головой, белея на чистом небе. Полчаса назад звонил капитан Гидри. Я позвонил ему по межгороду в участок Первого округа, где мне ответили, что он сейчас на собрании и будет не раньше, чем через два часа. Тогда я позвонил начальнику Фицпатрика в отдел надзора за алкоголем, табакокурением и ношением оружия.

— Что вы ожидали от меня услышать этим утром? — спросил он. Я почти видел, как его рука сжимает телефонную трубку.

— Я думал, что, может, вы уже допросили никарагуанца.

— Ты бы лучше встал пораньше утром да почистил зубы в туалете.

— Как прикажете понимать?

— Одного из них ты арестовал; и надо же было додуматься привести его к тем же людям, которые пустили тебя по ветру. Они посадили его в камеру на верхнем этаже. Ночью парочке отвязных черных ребят не понравился запах у него изо рта, они сунули его голову в водосток, который шел по полу, и свернули ему шею.

После обеда я вернул Энни тысячу долларов, которые она внесла как залог за меня, а потом изучил списки дел по коммерческой собственности в судах округов Джефферсон, Орлеанс и Сент-Бернард, в которых числилось имя проныры Ларри Уайнбюргера. Я обнаружил, что он в большой степени был «хозяином трущоб», но если и владел публичным домом в одном из этих трех округов, то значился под другим именем.

Вечером я пошел на встречу анонимных алкоголиков, а позже по дороге заехал за Энни, чтобы с ней пообедать. Ночь выдалась жаркой, и я лег спать на палубе своей лодки, хотя это, пожалуй, было и небезопасно. Но я чувствовал себя в тот момент настолько дискредитированным, что сомневался, чтобы мои злоключения, повторяющиеся, как сказка про белого бычка, могли кому-нибудь угрожать. Всю ночь над озером шумел ветер, и я заснул так крепко, что меня разбудило только бьющее в глаза солнце.

Я сходил на утреннюю встречу анонимных алкоголиков во Французском квартале, потом купил оладьи и кофе в кафе «Дю Монд» и, присев на скамейку в Джексон-сквере, стал смотреть на уличных художников, рисующих портреты и шаржи туристов. В тени еще было прохладно, с реки дул легкий ветерок. Пахло кофе и выпечкой, замороженными креветками, зеленью и цветами, влажным камнем, мокрыми, сбрызнутыми водой из газонных пульверизаторов банановыми листьями, которые вымахали выше окружавшего парк железного забора с острыми наконечниками поверху. Я зашел в собор Святого Людовика и купил маленькую книжку, где описывалась история возведения собора. Потом, сидя на скамейке, листал книжку, а в нескольких футах от меня уличный музыкант-негр играл на гитаре с узким грифом.

Я уже был готов к тому, чтобы прекратить преследование. Я знал, что я не трус и не лодырь, но по какой-то очевидной причине должен был дать себе время восстановиться. Я больше не мог позволить так себя изнурять. Я уже слетел с катушек, и мне хватало нескольких минут, чтобы после одного выпитого стакана дойти до полной отключки (как говорили на наших встречах, где упал, там и встал), и если бы я опять сорвался, то не уверен, что смог бы когда-нибудь выкарабкаться.

После того как мне пришла в голову идея судиться, я даже подумывал прокрасться в дом Уайнбюргера или в его адвокатскую контору. Я знал людей, которые могли бы мне помочь добиться своего. К их числу относились воры, промышлявшие на автомойках, где они делали слепки ключей от дома со связок, на которых были и ключи зажигания; один очень ловкий человек, работавший в службе техпомощи, мог стащить крышку распределителя зажигания из машины, хозяина которой он хотел обокрасть, взломав дверь его дома; а потом, взяв машину на буксир, объезжал вокруг квартала, делал дубликаты ключей на станке, который стоял у него в грузовике, возвращал машину с липовым счетом за ремонт и через неделю обчищал квартиру.

Но делать этого не стоило. Уайнбюргер, малыш израильтянин, Филип Мерфи и генерал были не главным злом общества, потому что существовали другие, гораздо более серьезные и могущественные противники, чем я предполагал. Как только в этих ребятах перестали бы нуждаться, их бы выбросили за борт. Это заключение, к которому пришел человек, сидя в тени банановых деревьев на каменной скамье в прохладное утро, звучало цинично, но большинство честных и опытных копов сказали бы вам то же самое. Вот, например, Верховный суд можно легко упрекнуть в существовании магазинов с порнографической литературой и секс-шоу, ведь обычно они процветают, потому что кто-то из работников суда наживается на этом. Подростки употребляют наркотики не потому, что родители и учителя им позволяют. Они подсаживаются на наркоту, потому что взрослые продают ее подросткам. Здесь нет никаких физиологических тайн, никаких социологических загадок.

Когда люди начинают от чего-либо уставать, значит, скоро это закончится. Между тем Дейв Робишо не собирался отступать от этой схемы. Мой брат Джимми знал это. Он не боролся с миром. Он имел дело с электронными автоматами, запрограммированными на игру в покер, и с букмекерскими ставками, а еще я подозревал, что он продавал виски и ром, прибывающие с островов без акцизных марок. Но он всегда был джентльменом, и все его любили. Копы получали бесплатные завтраки в его ресторане; государственным законодателям наливали в его баре коктейль «Свиной глаз»; судьи знакомили его со своими женами с особой учтивостью. Он преступал закон, имея на каждый случай лицензию, но никогда не нарушал этические нормы, как часто заявлял мне.

— В тот день, когда эти люди перестанут играть на деньги и пить, мы оба лишимся работы. Так что, братец, плыви по течению.

— Извини, — ответил я, — для меня течение всегда в какой-то степени означает сток. У меня просто чуть более богатое воображение.

— Нет, просто ты веришь больше в тот мир, каким он должен быть, чем в тот, который есть. Поэтому всегда будешь идти у кого-то на поводу, как и сейчас, Дейв.

— А что, за это наказывают?

— Откуда мне знать? Я всего лишь хозяин ресторана. А ты тот, кто все время сражается на войне.

Как и следовало ожидать, по иронии судьбы мою задумчивость прервало появление кадиллака терракотового цвета с безупречно белой крышей, который свернул на обочину в двадцати футах от моей скамейки. С обеих сторон из машины вышли двое «шестерок» Диди Джи. Молодые, стройные, облаченные в летние брюки и рубашки с расстегнутыми воротами, они носили золотые медальоны на шее, зеркальные очки и туфли с кисточками, которые стали уже почти униформой. Что всегда поражало меня больше всего в мафиозных шестерках, — пресное выражение на лицах, как будто их покрыли жиром, и избитые фразы, которые, по их убеждению, свидетельствовали об их искушенности. Единственным режимом власти, который добился наибольшего успеха во взаимоотношениях с мафией, был режим Муссолини.

Фашисты вырывали им клещами волосы и ногти, убивали их или отправляли сражаться с греками. И мафию с большим радушием приняли в Союзнический фронт освобождения в 1943 году.

— Доброе утро, лейтенант. Мистер Джиакано хотел бы пригласить вас к себе домой на завтрак, — сказал водитель. — Можете поехать с нами, если хотите.

— Что-то мне трудно узнать вас в черных очках. Джо Милаццо, кажется? — спросил я.

— Точно. Я работал в пиццерии моего дяди прямо напротив вашего кабинета.

Но я вспомнил его имя не по этому поводу. Он работал мальчиком на побегушках у своего дяди и снимал ставки на тотализаторе, если дядя срывал куш. А еще год назад ходили слухи, что он и дядя давали чистокровным жеребцам допинг в таких дозах, от которых животное буквально получало разрыв сердца на последнем круге забега в Фэйрграундсе.

— А что на уме у Диди Джи? — спросил я.

— Он просто просил вас прийти, лейтенант.

— Сегодня я немного занят.

— Он сказал, что если вам слишком далеко к нему ехать, то он просит быть его гостем на ланче в «Маме Лидо».

— Передайте ему, что я премного благодарен.

— Думаю, это касается тех людей, которые причинили вам столько зла. Если хотите, позвоните из нашей машины и поговорите с ним.

— Я высоко оценил его попытку помочь мне в воскресенье. Но, как ему уже, наверное, известно, это мало что дало. Другими словами, отвозите никарагуанцев в участок Первого округа, и все будет отлично.

Он взглянул на жилой дом «Понтальба», стоявший на углу, на лице проступило затаенное раздражение.

— Я в некотором затруднении, лейтенант, — проговорил он. — Работать у мистера Джиакано очень приятно. Он оплачивает содержание моего старика в больнице, дарит велосипед моему мальчишке на Рождество, не позволяет никому платить, когда мы идем в клуб. Многие ребята много бы дали за то, чтобы получить такую работу, как у меня. Но он не любит слов «может быть» или «нет», которые говорит ему человек, чистящий его машины или развозящий его людей. Если вы не собираетесь приходить, я буду очень признателен, если вы позвоните и сообщите ему это сами.

— Боюсь, что придется тебе с этим смириться, старик.

— Ладно, я не в курсе дел мистера Джиакано. Я человек без амбиций. Меня не заботит то, что меня не касается. Но у меня есть уши. Я человек. Я не могу превратиться в комнатное растение, хотя бы потому, что люди говорят вокруг меня. И говорят о парне по имени Мерфи. Вы не заинтересовались, лейтенант, ну и ладно. Но я свою работу выполнил.

Я захлопнул книгу и откусил кусочек beignet, наблюдая за женщиной, которая подметала у входа в свой магазинчик на углу под колоннадой. В витрине висели связки сосисок и головки сыра, а маленький черный мальчик сбрызгивал водой из шланга виноград и сливы.

— Передайте Диди Джи, что я встречусь с ним в «Маме Лидо» в обед, — сказал я.

Джо Милаццо улыбнулся из-под очков и сунул в рот незажженную сигарету.

— Не пойми меня неправильно, Джо. Я всего лишь импульсивный человек. В следующий раз побереги всю эту шелуху для маршрута в другом направлении, — сказал я.

Лицо у него окаменело.

* * *

Диди Джи зарезервировал для обеда частную комнатку в глубине ресторана. По всем стенам висели розовые и бледно-лиловые занавески, связанные по бокам, чтобы создавать впечатление окон на стенах, на которых тонко были выписаны виды Венеции с гондолами, лодочниками в полосатых футболках, широких шляпах, с мандолинами в руках. По плинтусам и деревянным наличникам вокруг дверных проемов тянулись нарисованные виноградные лозы, завивавшиеся в углах на потолок, где висели гроздья зеленого пластикового винограда.

За длинным белым столом сидело человек пятнадцать. Он был уставлен бутылками с красным вином в плетеных бочонках, блюдами со спагетти и фрикадельками, лазаньей, креветками, приготовленными в каком-то томатном соусе, от которого в глазах щипало, батонами итальянского хлеба, который люди ломали руками и шумно ели, сыпля крошки на скатерть.

Ну и компания, подумал я, оглядывая сидящих. Здесь были старые бойцы, уцелевшие после бесчисленных мафиозных войн и стычек в «Анголе» и Льюисбурге, которые велись постоянно с 1950-х годов, — теперь обрюзгшие и напыщенные, с испитыми лицами и прокуренными голосами, с пучками волосков в ушах и ноздрях. Были и молодые, такие же, как Джо Милаццо, которые, похоже, выросли там, где никто никогда не работал. В их глазах всегда стоял затаенный страх, который они не могли скрыть. Такие пришьют любого, даже кого-нибудь их своих, ради того чтобы завоевать за столом местечко поближе к Диди Джи. Они ели, как троглодиты, заставляли официанток уносить блюдо, если оно остыло, недовольно кривили физиономии, если им попадался бокал с щербинкой или вилка с каплями воды. Администратор, появлявшаяся каждые десять минут, спрашивала, все ли в порядке, таким голосом, как будто набрала в рот шмелей.

Диди Джи оставил для меня стул рядом с собой. На нем был белый костюм и рубашка в оранжевых цветах с отворотами поверх пиджака. На черных волосах, выбивавшихся из раскрытого ворота рубашки, покоилась золотая медаль Святого Христофора. Из-за огромного живота ему пришлось отодвинуть свой стул чуть не к самой стене.

— Хочешь вина? — спросил он.

— Нет, спасибо.

— А я слышал, что ты снова пьешь. Говорю это только потому, что меня это не волнует. У каждого свои недостатки. Это делает нас людьми.

— Сегодня не пью. Поставь туда.

— Сегодня перерыв? Эх, мне бы так. А меня все время беспокоят дела, которые не попадают под мой контроль.

Поразительно, подумал я, как моментально срабатывают индикаторы правды, когда твой социальный статус меняется. Диди Джи уже не утруждал себя почтительным «лейтенант», обращаясь ко мне, а его прихлебатели сидели и ели так спокойно, как будто меня вообще здесь не было.

— Все время думаю об операции, которую мне нужно сделать, — вздохнул он. — Чем дольше я тяну, тем больше у меня вырежут из задницы. Но я просто не могу повернуться к этой проблеме лицом. Есть такие вещи, которые просто не можешь принять. Это же противоестественно — справлять нужду в мешок, привязанный к боку. Смотри, как мне теперь приходится сидеть. Не слишком-то удобно.

Он приподнялся на стуле, и я увидел круглую резиновую подушку в форме сиденья для унитаза из общественного туалета.

— У меня планы съездить в Бэйлорскую больницу в Хьюстоне, посмотрим, что там скажут. Все лучшие хирурги в Новом Орлеане — евреи. Как только парень моих габаритов войдет к ним в кабинет, они уставятся на мои ляжки, как будто на них наклеены ценники на мясо.

— Может, есть другой способ помочь тебе, Диди.

— Верно. Я, может, найду нормальных врачей в Хьюстоне и просто отдохну там. Мой брат оставил мне после себя офисное здание в Сан-Антонио в трех кварталах от этого местечка. Там теперь парк развлечений, кажется?

— Там исторический...

— Потому что я, хоть и родился, и вырос в Новом Орлеане, устал от людей, которые капают мне на мозги, и от этих неподкупных федералов, которые очень стараются сделать себе имя, отрезав мне член.

Он неожиданно повысил голос на последней фразе, как будто в топке поддали жару, и все за столом тут же замолчали, тихонько положив ножи и вилки на тарелки.

— Что-то я не очень понимаю, о чем это мы, — заметил я.

— Мне тут повестка из Верховного суда пришла. Мне и еще нескольким людям, с которыми у меня есть связи.

— Не знал об этом.

— Бизнес, который я веду тридцать лет, почему-то начал кому-то надоедать. Они стали морщить свои носики, как будто в воздухе вдруг чем-то завоняло. Я говорю о тех, кто работает в баптистских школах, где мои дети учатся, о тех, кто всегда во время выборов крутится неподалеку в ожидании подачек. Я неожиданно превратился в эдакий нарыв для общества.

— Ты же профессионал, Диди. Это приходит с опытом.

— Это уже не шуточки. Я повестку получил прямо из кабинета прокурора. Хотят меня в тюрягу упечь.

— Как ты сам сказал, может, как раз появится время передохнуть.

— Они на этом не остановятся. Это значит, что мне придется ломать свои правила игры. Придется делать то, что не нравится.

В его темных глазах блеснула черная вспышка.

— Надеюсь, что не стану следующим.

И я в самом деле не хотел последовать за ним. Этот разговор уже устарел. Меня не заботили его проблемы с Верховным судом, а смутные намеки на нарушение его этической системы казались мне в этот момент очередной манифестацией напыщенного величия, что вообще было для него характерно.

— Ты прав. Это личное дело, — согласился он.

Его взгляд скользнул от меня по людям вкруг стола. Они снова начали есть и болтать.

— Ты хочешь поймать этого Филипа Мерфи?

Постучав пальцами по стакану с водой, я отвернулся.

— Не надо игр, дружище, — сказал я.

— По-твоему, я играю? Человек, который уже разводил весь округ Орлеан и половину Сент-Бернарда, когда ты еще в школу бегал? По-твоему, я вытащил тебя сюда ради игр?

— Откуда у тебя ниточка к этому парню?

— Он наркоман. В один прекрасный день наркоман в любом случае откинет копыта. Раньше он баловался маком, а теперь стал законченным торчком, которому по две дозы в день нужно. Хочешь достать его — начни с этого ресторана, — сказал он, бросив картонку со спичками на скатерть. На этикетке была нарисована пальма и шла надпись: «Побережье Залива. Отличная кухня. Билокси, Миссисипи». — Он связан с парнем, который служит на автостоянке у ресторана.

— А почему тебя так беспокоит Филип Мерфи, Диди?

— На то у меня свои причины, может, даже целая связка причин.

— Он играет на другом поле. Он тебе не соперник.

— Он закручивает кое-кому гайки в Форт-Лодердейле. И кое-кто из тех мест хочет убрать его.

— Я знаю этого парня. Он не твоего круга.

— Да, верно. Но он все время влезает не в свое дело. Чего ты никак не можешь понять: южная Флорида — это не Новый Орлеан. Майами и Форт-Лодердейл — открытые города. Никто там не замыкается на своей деятельности, никто из себя крутого ковбоя не изображает. И это всегда ценилось. А теперь везде цветные, кубинцы и колумбийцы. Они же грязные животные. Они пришьют тебя за пятьдесят баксов, друг у друга детей убивают. А потом приходят такие парни, как Мерфи, и начинают проворачивать с ними политические делишки: интриги против Кастро или вот эта ерунда, которая в Центральной Америке творится. Эти недочеловеки, которые людоедством занимаются, которые на птицефермах родились, — кончают работой на правительство. А в это самое время ребята вроде меня должны являться пред светлые очи Верховного суда.

Я взял картонку со спичками и сунул в карман рубашки.

— Спасибо за информацию, Диди. Надеюсь, в Бэйлоре все для тебя обернется наилучшим образом, — пожелал я.

— Ты же не поел. Тебе не нравится итальянская еда?

— Знаешь ведь, какие мы, старые пьяницы, у нас шрамы на животе и все такое.

— Может, тебе не нравится быть моим гостем, а?

— Я ценю твое гостеприимство. Ты всегда был щедрым человеком. Увидимся, Диди.

— Да, обязательно. Всегда буду рад. Но запомни одну вещь. Я в тюряге никогда не сидел. Ни разу за тридцать лет. Можешь сказать это любому из тех бездельников, кто работает у прокурора.

* * *

Вода в озере просто кипела, когда я вернулся домой. Высокие волны долетали до крыши, и каждый дюйм металла и дерева на палубе раскалился, как сковородка. Я надел плавки, маску с трубкой и нырнул в озеро. У поверхности вода прогрелась, но я чувствовал, что ниже — слой холодной воды, и чем дальше от берега, тем она была холоднее. Впереди, на мертвой зыби воды, покачивались три пеликана, их мокрые клювы раздулись от рыбы, а я все старался понять, к чему клонил Диди Джи. Я не поверил его разглагольствованиям о том, что Мерфи осложняет жизнь группировкам в южной Флориде, а его недовольство тем, что правительство поддерживает кубинскую политическую мафию, казалось, возникло прямо в момент разговора. Но кто ему про это наплел? В переводе на язык закона южная Флорида была землей смоляных ям Ла-Бреа.

Настоящей проблемой было то, что никто, кроме самого Диди Джи, не ведал, что творится в голове Диди Джи. Большинство копов делят преступников на простаков и дегенератов, или же предполагают, что умные преступники рассуждают так же, как они. Но правда заключается в том, что ни один человек в мире не знает, что происходит в мозгу психопата. Диди Джи был порочным, но чувствительным толстяком, способным с одинаковой легкостью дать официантке на чай пятьдесят долларов и воткнуть острую пику для колки льда в живот ее мужу. Когда он помогал собирать дань с ростовщиков в Алжире[30], символом его появления стала окровавленная бейсбольная бита, которую он хранил для подтверждения собственных требований на заднем сиденье кабриолета.

Но каким-то образом у него и его семейства находились свои защитники. Журналисты зачастую обращались к ним как к почетным людям города, живущим по тайным, частным законам морали; по телевизору показывали подробные документальные фильмы о его многочисленных родственниках, о том, как они ходят на воскресную службу, о том, какие они патриоты, вскользь упоминая об их связях с полулегальными формами организованной преступности, такими как бизнес на номерах машин и доходы с профсоюзов. Они были просто бизнесменами, не более аморальными, чем крупные корпорации.

Возможно, так оно и было. Но я видел их жертв: владельцев маленьких продуктовых магазинчиков и дворников, которые брали у них в долг, а потом становились служащими в собственных магазинах; работников ночных клубов, розничных торговцев пивом и мясом, жокеев, которые не могли выехать из города без их разрешения; наркоторговцев, которым требовалось все больше «мулов» для перевозки их груза; и тех, кто становился живым уроком и чья голова взрывалась на тысячи кусочков от крупной картечи, выпущенной из двустволки, залепляя мозгами ветровое стекло машины.

И, может, еще более серьезной проблемой было то, что такие, как Диди Джи, понимали нас, а мы не могли их раскусить. Была ли их порочность наследственной или они творили зло по личному выбору? Я сделал вдох через трубку и, нырнув в глубину, заскользил над серым волнистым песчаным дном, разгоняя маленьких рыбешек, которые суетливо уносились прочь, переливаясь в зеленовато-желтом свете. В соленой воде озера покоились останки людей, представлявших собой крайности человеческого поведения. Они были сотворены тем же Создателем, что и другие люди. Но на этом сходство заканчивалось.

Три года назад маленький самолет из Тампы с семьей на борту столкнулся над заливом с сильнейшим встречным ветром. За время борьбы с ним вышло все топливо, и люди на парашютах спустились в озеро в десяти милях отсюда. Они выбросились, имея при себе всего один баллон с кислородом. Отец и мать отлично плавали и могли бы доплыть до берега или до дамбы, но они остались со своими тремя детьми, поддерживая их на плаву в течение двух дней. Потом один за другим родители и старшие дети погрузились под воду. Выжил лишь самый младший ребенок, потому что отец прицепил ему на спину баллон, а на голову повязал свою рубашку, чтобы не напекло солнце.

В нескольких милях к западу, прямо у южного побережья города Морган лежал разбитый, весь покрытый морскими тварями корпус германской подлодки, потопленной американским эсминцем в 1942 году, когда нацистские субмарины имели привычку залегать на дно в ожидании танкеров с нефтью, шедших с очистительных заводов в Батон-Руж и Новый Орлеан. Ловцы креветок из Нью-Иберия рассказывали, что поздними вечерами весь горизонт на юге освещался оранжевым пламенем, а они потом частенько вытаскивали в своих сетях обугленные тела. Трудно было распознать среди них нацистов, но я представлял их одетыми в черную форму, узкоглазыми существами, живущими под водой, которые всегда готовы сжечь или убить людей.

Много лет спустя, учась в колледже, я как-то нырнул с баллоном кислорода и водолазным поясом на дно к остову лодки. Она лежала на боку, на глубине шестидесяти футов, на капитанской рубке еще виднелись нарисованные краской идентификационные номера. Корма накренилась над уступом, где дно уходило ниже, и мне показалось, что возле гребных винтов вертятся песчаные акулы. Сердце забилось у меня в груди, я часто задышал, быстро расходуя кислород, и почувствовал, что вспотел в своей маске. Поняв, что так и не избавился от своих детских страхов, я поплыл дальше, к черной массивной рубке, и постучал по стальной обшивке рукоятью своего охотничьего ножа.

А потом, когда я стал подниматься на поверхность, случилось самое странное из всего, что произошло в моей жизни. Я почувствовал, что попал в струю холодного течения, поднявшегося волной из темноты, лежавшей под гребными винтами, а от корпуса полетели вверх пузырьки воздуха. Я услышал, как металлические пласты обшивки скрежещут по дну, затем раздался какой-то треск, в воду поднялось грязное облако мха с песком, и неожиданно лодка задрожала и, встав почти вертикально, начала соскальзывать вниз с континентального шельфа. Я в ужасе наблюдал за ней, пока она не скрылась в черной пустоте. Песчаные акулы засуетились, как темные тени, увлекаемые невидимым потоком.

Позже я узнал, что лодка дрейфовала вдоль Луизианского побережья, и так совпало, что я стал свидетелем того, как сильное течение увлекает подобный вес. И все же я так и не смог выбросить из головы образы потонувших нацистов, которые все еще плавали на своей лодке: их пустые глазницы и оскалы поросли водорослями, и даже под тихой изумрудной гладью залива они продолжали строить дьявольские планы. Миноносец пробил брешь в обшивке их судна глубоководным снарядом в 1942 году. Но я был уверен, что все то зло, что они олицетворяли, с лихвой окупила та семья, что пожертвовала жизнью ради самого младшего ребенка.

* * *

Когда я поднялся наверх по веревочной лестнице, на палубе звонил телефон. Сев в душную тень под зонт от солнца, я поднес трубку к уху, вытирая лицо полотенцем. Это был капитан Гидри.

— Дейв, это ты? — спросил он.

— Да.

— Где ты пропадаешь? Я тебе уже два часа звоню.

— А в чем дело?

— Ненавижу сообщать плохие новости. Это насчет твоего брата, Джимми. Кто-то выстрелил в него дважды, когда он был в общественном туалете рядом с Французским рынком.

Прижав руку ко лбу, я смотрел на колыхавшийся от жары воздух над озером.

— Насколько все плохо? — выдавил я.

— Не буду тебя обманывать. Положение опасное. Похоже, убийца выпустил две пули 22-го калибра, которые попали в голову сбоку. Но Джимми парень крепкий. Если кто-то говорит, что может что-то сделать, то Джимми просто это делает. Хочешь, пришлю машину за тобой?

— Нет, я взял в прокате. Где он?

— Я тут с ним в «Отель-Дыо-Систерз». Езжай осторожно, слышишь?

Всю дорогу движение было ужасным. Прошло полчаса, пока я ехал до больницы и искал место припарковаться. Я спешно прошел по тенистой дорожке к зданию, сандалии застучали по кафелю, незаправленная рубашка, которую я не успел застегнуть, промокла от пота и развевалась от быстрого шага. Пришлось некоторое время восстанавливать дыхание, прежде чем я смог спросить в регистратуре, в какой палате лежит Джимми. Повернувшись, я увидел позади себя капитана Гидри.

— Он в палате, где проводят восстановительный курс, на пятом этаже, Дейв. Пули уже вытащили, — сообщил он.

— Как он?

— Лучше, чем когда я с тобой по телефону говорил. Пойдем к лифту.

— Так что же произошло?

— Сейчас расскажу все, что нам известно. Но ты пока что расслабься. За ним смотрят действительно хорошие врачи. Мы вытащим его отсюда.

— Рассказывай, что случилось.

Двери лифта открылись, и медсестра выкатила оттуда инвалидную коляску, в которой сидела женщина в розовом халате. Она улыбалась, на коленях лежал букет цветов. Мы шагнули внутрь, и двери лифта бесшумно закрылись за нами.

— Он отправился к кафе «Дю Монд» за булочками и зашел в туалет поблизости. Тот, что под набережной. Один черный пацаненок, который справлял малую нужду там в писсуар, сказал, что Джимми зашел в одну из кабинок и закрыл дверь. А через минуту появился какой-то парень, вышиб ногой дверь и дважды выстрелил, горизонтально. Этот пацан сказал, что к стволу у парня было что-то прикреплено, издавало такой треск. По звуку напоминает профессиональное оружие.

— А как тот парень выглядел?

— Мальчишка до смерти перепугался. И до сих пор трясется от страха. Мы его взяли в участок, чтобы порыться в фотоархиве, но многого не ждем.

Я сжал и разжал кулаки. Лифт ехал медленно, останавливаясь на этажах, где его никто не вызывал.

— Может, я не вовремя это говорю, но кое-кто опять вспомнил в связи с этим твою историю, — сказал капитан.

— А какая связь?

— Может, его приняли за тебя. Вы с Джимми — как близнецы. Может, и другое объяснение есть, но местный гений сообразительности склоняется к версии насчет пушек и взрывных устройств, которые в машины подкладывают.

— Небольшое утешение для меня.

— Люди есть люди. Им только палец дай.

— Я не собираюсь такой благотворительностью заниматься. Это вся моя семья, больше у меня никого нет.

— Не могу тебя осуждать. Но чего бы это ни стоило, мы тут повсюду людей в форме расставим. И его никто не достанет.

— Если он не выкарабкается, можете арестовать меня, капитан.

— Ненавижу, когда ты так начинаешь говорить, Дейв. Я сразу начинаю беспокоиться, — сказал он.

Джимми пролежал еще три часа в этой палате, пока его не повезли на интенсивную терапию. Я хотел войти вслед за ним, но хирург не позволил. Он сказал, что обе пули вошли в голову под углом, и это единственное, что спасло ему жизнь. Одна отскочила от черепа, лишь ободрав кожу на затылке, но вот другая раздробила кость, и осколки свинца и кости попали в ткани мозга. Хирург беспокоился, что это может привести к параличу, а также к частичной потере зрения.

Капитан Гидри уже уехал в офис, а я провел остаток дня в одиночестве в комнате ожидания. Листал журналы, выпивал одну за другой чашки кофе из автомата и смотрел, как тускнеет свет за окном и тени дубов падают на мощенную кирпичом улицу. В восемь я спустился вниз и съел сандвич в кафетерии. Хотел позвонить Энни, но подумал, что уже и так доставил ей немало неприятных минут, и решил поберечь ее от этой новости. Снова поднявшись наверх, поговорил с медсестрами, свел дружбу с пожилой дамой-каджункой из Тибодо, которая плохо знала английский и все боялась за своего мужа, который лежал в хирургической, под конец посмотрел последние новости по телевизору и отправился спать на коротенькую кушетку, где пришлось свернуться калачиком.

Утром меня разбудила сестра из прихода местной католической церкви, подав мне стакан апельсинового сока. Она сообщила, что все в порядке, и я смогу через несколько минут увидеть брата. Голова у Джимми была плотно обмотана бинтом и походила на гипсовый слепок. Лицо было бледным и осунувшимся, вокруг запавших глаз были темные круги, как будто его избили. На правой руке в вену была вставлена игла от капельницы, к носу тянулись трубочки от баллона с кислородом, на голой груди причудливо извивались электронные провода. Взгляд был такой, будто из него через трубочку высосали всю жизненную силу и у окружавших его приборов с лампочками больше надежды на выживание и на будущее, чем у него.

Интересно, что бы подумал насчет этого мой отец. Папаша частенько ввязывался в драки в барах, но лишь сгоряча и никогда не испытывал недобрых чувств к кому-либо. Он бы ни под каким предлогом не стал носить оружие, даже когда играл bouree с профессиональными картежниками, известными своей жестокостью. Но то был другой мир, мир Ныо-Иберия 40-х годов. А здесь люди, у которых нравственное чувство не больше, чем у пираньи, могут выпустить пару пуль в голову незнакомому человеку, а деньги за убийство потратить на кокаин и на шлюх.

Глаза Джимми слабо блеснули, когда он посмотрел на меня. Веки у него стали похожими на бумагу с фиолетовыми пятнами.

— Как дела, старик? — спросил я, дотрагиваясь до его руки и сжимая ладонь. Такая же безжизненная рука была у Джонни Массины, когда мы прощались в ночь его казни. — Ты видел, кто стрелял?

Он сглотнул, и на нижней губе мелкими пузырьками выступила слюна.

— Это был Филип Мерфи? — спросил я. — Такой брюзга на вид, средних лет, в очках? Похожий на продавца похабных открыток, который крутится на школьном дворе?

Он отвел взгляд, веки у него задрожали.

— А может, такой маленький, смуглый?

Джимми начал что-то говорить, но тут же поперхнулся, в горле послышалось влажное клокотание.

— Ладно, забудь об этом пока что, — сказал я. — Здесь ты в безопасности. С тобой останутся трое полицейских, а я буду все время приходить. Но пока ты будешь поправляться, я разыщу того, кто это сделал с нами. Помнишь, как говорил наш старик: «Тяни аллигатора за хвост, когда он собирается отгрызть тебе коленки».

Я улыбнулся ему и заметил, как в его глазах мелькнуло настойчивое желание что-то сказать. Он открыл рот и сухо щелкнул языком.

— Не сейчас, Джим. Будет время попозже, — стал отговаривать я.

Подняв руку с кровати, он потянулся к моей груди. Пальцы начали чертить невидимые линии по коже, но он был настолько слаб, что невнятный узор, составленный им, напоминал паутинку. Я кивнул, как будто понял, и вернул его руку на кровать. Истратив на это усилие все свои немногие силы, он уставился в потолок с выражением человека, неожиданно оказавшегося перед большой и непонятной проблемой.

— Я тебя слишком долго напрягаю. Ты совсем устал. Лучше я приду немного попозже, — сказал я.

Но он уже отключился. Я тихо вышел из комнаты со смешанным чувством вины и облегчения, которое мы всегда испытываем, когда нам позволяют отойти от кровати человека, напоминающего нам о смертности.

Двое полицейских, стоявшие у дверей, кивнули мне. В конце коридора я увидел капитана Гидри, который направлялся ко мне с горшком герани в руках, обернутым серебристо-зеленой фольгой. Имплантированные волосы у него на голове уже отросли, и сейчас было похоже, что на него нацепили плохо сделанный парик.

— Я хочу оставить это на посту медперсонала. Как он там? — спросил он.

— Братишка держится.

— Ты ужасно выглядишь. Поезжай домой, выспись немного.

— Да я нормально поспал тут на кушетке прошлой ночью. Мне нужно только душ принять и переодеться.

Капитан Гидри посмотрел мне прямо в глаза.

— Что он тебе там говорил?

— Ничего.

— Не надо водить меня за нос, Дейв.

— Да он ничего не сказал.

— Я с тобой давно работаю. У тебя плохо выходит что-то скрывать.

— Спросите у сиделки. Он не может говорить. Я не уверен даже, что он знает, как здесь оказался.

— Слушай, мне кажется, ты уже близок к тому, чтобы выбраться из всех тех неприятностей, в которые попал. Но прямо сейчас облегчаться после долгого запора не стоит.

— Можно мне вернуть мой значок?

Сжав губы, он взглянул в глубь коридора.

— Не стоило тебе бить Бакстера, — проговорил он.

— Это ничего не меняет.

— Мы каждый раз хоть по шагу, но продвигаемся. Имей терпение, ладно? И людям хоть немножко доверяй.

— У меня уже все деньги вышли из-за этого долгового обязательства в десять тысяч. Пожалуй, мне следует сходить в суд, пока еще можно подать просьбу об апелляции.

— Ты человек начитанный и, наверное, знаешь о святом Иоанне Крестителе и его душе, что томилась долгую ночь. Вот сейчас твоя долгая ночь. Зачем делать ее еще длиннее?

* * *

Дома я вытащил из сумки, отделанной овечьей кожей, свой «ремингтон» 12-го калибра. Тонкий слой масла, которым я покрыл корпус, отливал синевой. Отец подарил мне этот дробовик, когда я уезжал в Лафайет учиться в колледже, и с тех пор я почти каждый год стрелял диких уток и гусей от мыса Кипремон до побережья Виски-Бэй. Я провел пальцами по отполированному стволу с инкрустацией, потом протер тряпкой дуло, зажал его машинными тисками, которые были прикованы к одному из фальшбортов. Потом карандашом сделал отметку в трех дюймах от края дула и отпилил ножовкой. Отпиленный кусок с лязгом упал на пол. Я поднял его и уже собрался бросить в мусорное ведро, но вместо этого, пропустив через него рождественскую ленточку, повесил на стену над остатками моей коллекции джаза.

Сев за стол на кухне, я зачистил край дула наждачной бумагой и вытащил поршневой затвор из магазина так, чтобы теперь там поместилось пять патронов вместо трех. Потом подошел к стенному шкафу и достал вещевой мешок, армейскую полевую куртку и запасной военный патронташ, который я надевал вместо куртки на охоте, когда было слишком жарко. Убрав все со стола, я расставил патроны вертикально в ряд, как игрушечных солдатиков. Затем выбрал обычный набор уличного полицейского — мелкую дробь и картечь — и сунул их все одновременно в магазин, пока пружина не сжалась до предела, задвинул казенную часть, чтобы она захлопнулась, и щелкнул предохранителем.

Голова была полна образами, которые не хотелось вспоминать. Выглянув в окно, я увидел, как какой-то мужчина переворачивал мясо на барбекю, двое мальчишек играли в салки с мячом, стараясь попасть друг в друга; они щурились от напряжения, лица блестели от пота; неподалеку, у песчаного холма, остановилась сияющая красная машина; а белое солнце нещадно жарило с неба.

* * *

Энни обычно обедала в закусочной рядом с Кэнел-энд-Иксчейндж, неподалеку от своего агентства социальной помощи. Я сел на деревянную скамейку на другой стороне улицы и раскрыл «Таймс-Пикаюн» в ожидании ее прихода. Как только пробило полдень, я увидел ее, идущую вниз по тротуару в толпе служащих, вышедших на обеденный перерыв. На ней были солнечные очки, широкая соломенная шляпа и бледно-желтое платье. Она может прожить в Новом Орлеане всю оставшуюся жизнь, подумал я, но все равно останется девушкой из Канзаса. У нее был несмываемый загар фермерской девчушки, и хотя ноги были красивые, а бедра — приятной округлости, она шла на каблуках так, будто под ней была палуба покачивающегося корабля.

Я наблюдал, как она села за столик спиной ко мне, как сняла очки и как делает заказ официанту, размахивая руками в воздухе. Он стоял, сбитый с толку, а я почти слышал, как она заказывает блюдо, которого нет в меню — была у нее такая привычка, или рассказывает ему о чем-то странном, что она увидела на улице.

Потом я услышал грохотание колес с металлическим ободом — это по тротуару вез тележку пожилой чернокожий мужчина, выкрикивавший:

— А вот дыни, канталупы, сливы, сладкая спелая клубника!

На тележке рядами лежали фрукты, а еще коробки с конфетами, букеты роз, обернутые в зеленую папиросную бумагу, и маленькие бутылочки виноградного сока в ведерке со льдом.

— Как поживаешь, Кэппи? — приветствовал я его.

— Добрый день, лейтенант, — ответил он, ухмыляясь.

Лысая голова его темнела на фоне залитой светом улицы, поверх одежды был надет серый фартук. Он вырос в Леплэйсе, по соседству с семьей Луи Армстронга, но уже много лет продавал свой товар здесь, в Квартале, и был так стар, что ни он сам, ни другие не ведали, сколько ему лет.

— Жена все еще в больнице? — поинтересовался я.

— Да нет, ее хватила кондрашка, и она протянула ноги.

— О, прости, пожалуйста.

— Да, протянула ноги. Сыграла в ящик. Будете виноградный сок?

— Нет, я тебе вот что скажу. Видишь вон ту симпатичную дамочку в желтом платье, которая обедает в кафе на той стороне?

— Да, точно, кажись, вижу.

— Отнеси ей несколько роз и коробку конфет. Вот, держи мелочь, Кэппи.

— А что сказать?

— Просто скажи, что это от одного симпатичного парня-каджуна, — сказал я, подмигнув ему.

Я взглянул еще раз на Энни. Потом повернулся и пошел обратно к машине, которую припарковал на Декатюр-стрит.

* * *

Берег Билокси казался раскаленным, белея под полуденным солнцем. Пальмы, росшие вдоль бульвара, хлопали на ветру листьями, а зеленая вода залива была испещрена бликами света, перемежавшимися пятнами темной синевы, как будто там плавали чернила. Шквалистый ветер дул на юг, и волны уже бились о края дамбы, пена взлетала высоко в воздух еще раньше, чем долетал шум волны, а в зыби мелькали рыбешки и показывались треугольные очертания скатов, сильно напоминавшие нефтяные лужицы, принесенные к берегу приближающимся штормом.

Я нашел ресторан «Берега Залива», но человека, обслуживающего служебную автостоянку, не было на месте. Я прошел немного вдоль берега, купил в ларьке жареного сома, которого мне дали на бумажной тарелочке, и кукурузных оладьев, и уселся на деревянную скамейку под пальмой, чтобы спокойно поесть. Потом почитал брошюрку «Путешествие в Индию», посмотрел, как несколько подростков-южноамериканцев играют в футбол на песке, а затем вышел к дамбе и стал пускать «блинчики» по воде устричными ракушками. Ветер усилился, песчинки, летевшие в нем, больно покалывали, и как только солнце пропало в огромном пламени на западной оконечности неба, стали видны тонкие белые полоски молнии, прорывающиеся сквозь гряду черных туч, низко нависших на предвещающем дождь южном горизонте. Когда вечерняя заря начала сходить с неба, а на горках в парке аттракционов и в пивных стали зажигаться неоновые огни, я вернулся к машине и поехал в сторону ресторана.

У входа двое черных ребят и один белый мужчина лет за тридцать распределяли машины по стоянке, отгоняя их от входа к стене, куда ставили, развернув бампером. У белого были каштановые волосы, подстриженные ежиком, а лицо все в родинках, как будто их нарисовали кисточкой. Я подъехал, передав машину одному из чернокожих. Вошел внутрь и, купив сандвич за пять долларов, съел без особого желания. Когда я вышел, ко мне направился белый мужчина, чтобы взять купон на парковку.

— Я сам могу выехать. Только покажите мне, где она стоит? — сказал я.

Он шагнул от крыльца в темноту и показал на стоянку.

— Второй ряд с краю, — сообщил он.

— Где?

Он пошел дальше, показав еще раз.

— Почти в самом конце ряда, — объяснил он.

— Моя девушка сказала, что ты можешь продать мне немного порошка, от которого чихать хочется, — сказал я.

— Продать вам что? — Он впервые оглядел меня с ног до головы.

В неоновом свете магазина спиртных напитков, стоявшего по соседству, его губы казались пурпурными.

— Сладкую конфетку для носика.

— Вы не по адресу обратились, папаша.

— Я что, похож на полицейского или кого-то в этом роде?

— Хотите, я пригоню вашу машину, сэр?

— Я припас для тебя сто баксов. Давай встретимся в другом месте.

— Вам, может, следует с менеджером поговорить. Я здесь просто в обслуге. Поищите кого-нибудь другого.

— Должно быть, она говорила про другое место. Ладно, я не в обиде, — сказал я и пошел к дальнему краю площадки.

Вырулил на бульвар. Пальмы вдоль аллеи едва справлялись с натиском ветра.

Я проехал через жилой район, развернулся и припарковался на темной улице через квартал от ресторана. Вытащил из сумки, из отделения для перчаток, свой японский полевой бинокль времен Второй мировой войны и настроил его на освещенное крыльцо, где мужчина с родинками парковал машины.

В последующие три часа он дважды подходил к кузову своего автомобиля, прежде чем подать машину выходящему из ресторана владельцу. В полночь ресторан закрылся, и я поехал за ним через весь город до района с немощеными дорогами, дощатыми домами, открытыми сточными канавами и грязными дворами, где ржавели какие-то железяки и стиральные машины.

Большая часть домов была уже темна, и я, оставив машину кварталом ниже, пошел по песчаной дороге к освещенной боковой двери деревянного, похожего на коробку дома, который окружали кривые, чуть не падавшие изгороди. Сквозь москитный экран я увидел, что парень сидит в майке перед телевизором с банкой пива в руках и щелкает пультом, переключая программы. Плечи у него были белые, как живот у лягушки, и покрыты такими же темными родинками, что на лице. Он откинулся на мягком стуле, вентилятор в окне обдувал его лицо, и он, взбалтывая свое пиво, потягивал его, вперившись в экран. Первые капли дождя стукнули по крыше.

Я просунул руку к ручке сетчатой двери и дернул ее на себя, вырвав шпингалет из косяка. Резко выпрямившись, человек уставился на меня широко открытыми глазами, пивная банка покатилась по полу, оставляя хвост пены.

— Некоторые посетители чертовски настойчивы, — сказал я, шагнув внутрь.

Лучше бы я взял свою «беретту-25» в руки, прежде чем войти. Но она лежала у меня в кармане. Он пошарил у себя за спиной на верстаке и, схватив молоток, бросил его, целясь мне в грудь. Стальной набалдашник ударил прямо по правым ребрам. Резкая боль пронзила грудную клетку, как будто сквозь меня пропустили высоковольтный разряд, дыхание перехватило. После чего он набросился на меня, молотя кулаками, как мальчишка в драке на школьном дворе, и все-таки достал разок в глаз и в ухо — я не успел защититься. Старшеклассником в Нью-Иберия я неплохо боксировал и давно усвоил, что где бы ни шел бой — на ринге или на улице, — равных тебе не будет, если будешь крепко стоять на ногах, прикрывать подбородок плечом, не опускать левую руку, защищая лицо, и идти на противника с правым хуком в лицо. Я врезал ему прямо по переносице. Глаза у него чуть не выскочили из орбит от шока, затуманились, и тогда я ударил еще, на этот раз в челюсть, сбив его с ног. Он, перелетев через стул, вмазался в телевизор. Взглянул на меня, подняв белое, как простыня, лицо. Верхнюю губу заливала кровь из носа.

— Хочешь еще? — спросил я.

— Кто ты такой?

— А что тебя волнует? Как долго ты будешь выбираться из этого?

— Выбираться из чего? Что тебе надо от меня? Я тебя до сегодняшнего вечера никогда не видел.

Он попытался встать. Я толкнул его на пол.

— Приходишь сюда, чтоб из меня лапшу сделать, а потом еще вернешься с парочкой таких же отморозков. Как-то не смешно, приятель, — сказал он.

— Видишь, что у меня в руке? Я в тебя целиться не собираюсь, потому что мне кажется, ты к этому отношения не имеешь. Но мы сейчас поднимем ставки.

— Приходишь ко мне домой, нападаешь на меня, размахиваешь тут пушкой, и я еще и виноват? Верится с трудом.

— Вставай, — сказал я и рывком поднял его за руку.

Повел его в спальню.

— Включай свет, — приказал ему.

Он щелкнул выключателем. Кровать была не застелена, на дощатом полу валялась грязная одежда. На карточном столе лежал наполовину собранный пазл с портретом Элвиса Пресли. Подталкивая парня по коридору, я пошел дальше, на крошечную кухню в глубине дома.

— Забыл, где свет включается? — спросил я.

— Слушай, я всего лишь работаю на одних людей. Если у тебя с ними проблемы, с ними и разбирайся. А я человек маленький.

Поискав рукой на стене, я включил верхний свет. Кухня была единственной чистой комнатой в доме. Сушка была вымыта, тарелки сложены в подставку, линолеум начищен воском и отполирован. Посреди кухни у большого стола с жаропрочной столешницей стоял одинокий стул, а на самом столе — черные пластиковые пакетики, стянутые потайным шнурком, склянка с эфиром и пачки сухого молока и сахарной пудры.

Он вытер нос рукой. Родинки на лице были похожи сейчас на дохлых жуков. Из-за опущенного оконного экрана доносился шелест дождевых капель, падавших на листья деревьев.

— Похоже, ты свой товар разбавляешь, — заметил я.

— А ты что хочешь? Вот все, что у меня есть, все у тебя на виду.

— Где Филип Мерфи?

Он с изумлением взглянул на меня, подняв брови.

— Не знаю такого, — ответил.

— Да знаешь, знаешь. Он по две дозы каждый день употребляет.

— Таких много. Слушай, если я смогу найти тебе этого парня, ты уберешься из моей жизни? Тогда ты его получишь.

— Ему за пятьдесят, носит очки, волосы и брови с проседью, взлохмаченные, говорит иногда немного как англичанин.

— А, этот придурок. Он говорил, что его зовут Эдди. Пойдешь хлопнешь его?

— Где он?

— Слушай, у этого кретина куча денег. Можем сорвать на нем неплохой куш. Все так делают.

— Даю тебе последний шанс, — сказал я, двинувшись к нему.

Он отступил, врезавшись спиной в раковину, и поднял руки перед собой.

— Ладно, — сказал он. — Последний двухквартирный дом с оштукатуренными стенами на Азалия-драйв. Прямо на север от дома Джефферсона Дэвиса. А теперь проваливай к черту.

— Ты дом снимаешь или это твой?

— Мой. А что?

— Неверный ответ, — сказал я и, открутив крышку на бутылке с эфиром, залил черные пакетики на кухонном столе.

— Что ты делаешь? — воскликнул он.

— Лучше уноси ноги, приятель, — сказал я, открывая упаковку со спичками.

— Псих, что ли? Сейчас же напалм будет. Не делай этого.

Оцепенев, он уставился на меня расширившимися от страха глазами, до последней секунды не решаясь поверить, что я не шучу. Я поджег всю упаковку, и он бросился к окну, занес одну ногу за экран, поколебался секунду, забравшись на подоконник и став похожим в этот момент на прищепку, болтающуюся на веревке, оглянулся в последний раз на меня, все еще не веря в происходящее, а потом шлепнулся на землю. Позади него закачалась темная колючая ветка.

Я выскочил за дверь и бросил пылающую картонку на стол. Показалось, что воздух разорвало на части похожей на молнию желто-синей вспышкой. Потом жаропрочная столешница извергла столп пламени, абсолютно белого в середине. За считанные секунды краска на потолке превратилась в быстро разрастающийся черный волдырь, который добрался до всех четырех стен.

Когда я шел прочь от дома, огонь уже с треском прорвался сквозь кровлю над кухней, и дождь над ним становился красного цвета.

* * *

Я ехал в темноте по набережной, тянущейся мимо дамбы. Шумел прибой, волны тяжело обрушивались на песок, и пришвартованные лодки ловцов креветок бились о сваи. За окном проплыл Бовуар, заросший одноэтажный дом Джефферсона Дэвиса, стоявший спиной к дороге на темной лужайке под развесистыми дубами. Широкая веранда была освещена, и в темноте, окружавшей здание, в шепоте дождя в кронах деревьев оно походило на ретроспективную картинку той весны 1865 года, когда Дэвис смотрел, как его неудавшийся средневековый роман терпит провал. И если зеленая трава на этой самой лужайке была чуть темнее, чем надо, возможно, так было потому, что здесь было похоронено две сотни безымянных солдат Конфедерации. Дорога на Ронсево манила этого поэта и мечтателя, как наркотик, но за реальность платил солдат.

Я повернул на север и поехал по дороге к двухквартирному дому с розовой штукатуркой, видневшемуся на окраине района. Луны на небе не было, сейчас оно было все черное, и я поставил машину на обочине под дубом, с которого падали капли дождя. С Мерфи всегда было нелегко, и мне нужно было кое-что прикинуть. Отец не раз говорил, что старый броненосец стар, потому что хитер, и не вылезает из норы до тех пор, пока не дашь ему вкусную приманку. Перед отъездом я сложил в маленький чемоданчик сменную одежду, плащ и непромокаемую шляпу. Сейчас надел шляпу и плащ, вытащил ружье из кожаной сумки и, продев через скобу ремень плаща, повесил его под мышкой. Потом застегнул плащ поверх ружья и пошел к дому, который отделяла от других домов свободная площадка, окруженная строительным булыжником.

Оба крыла дома были темны, но подъезд к дальнему оставался свободным, а лужайка вокруг почтового ящика была забросана газетами. Я обогнул ближайшую ко мне квартиру, перерезал ножом телефонный провод в выносной коробке и выкрутил лампочку над крыльцом. Дождь хлестал по одежде, а ружье больно колотило по боку и колену. Надвинув шляпу пониже на глаза, я взял в зубы карандаш и стукнул кулаком в дверь, а потом отступил назад под дождь.

Внутри зажегся свет, и через секунду я увидел, как на стеклянной двери отодвинули занавеску.

— Кто там? — раздался голос.

— Береговая служба газа и электричества. У нас на главной станции произошел взрыв. Перекройте у себя газ.

— Что? — спросили из-за двери.

— Главная станция взорвалась. Мы из насоса ее не можем потушить. Если почувствуете запах газа, поезжайте к Национальному караульному арсеналу. В любом случае, спичек не зажигайте, — сказал я и пошел прочь, как будто направился к следующему дому.

Но вместо этого я срезал угол по свободной площадке за грудой древесностружечных плит, сделал крюк через овраг, где густо росли сосны, и вышел к двухквартирному дому сзади. У меня было подозрение, что Мерфи стоял у окна до тех пор, пока не оставил попыток разглядеть меня сквозь дождь и тьму, а после этого пошел к телефону. Я оказался прав. Пока выжидал под окном, услышал, как он набирает номер, потом повисла пауза, и трубку с треском кинули на рычаг. Пригнувшись, я быстро пробежал вдоль стены к переднему крыльцу, стараясь не запачкать ствол ружья грязью. На углу остановился послушать. Он отодвинул запор и приоткрыл дверь на цепочку.

Давай, у тебя прекрасная возможность доказать, что в штанах еще есть cojones, подумал я. Большие мальчики не держат их в штанах. Тебе дали хорошего пинка из Французского легиона, в заливе Свиней ты ползал в ногах у младшего сержанта, а кусками тел сандинистских фермеров увешивал деревья, как елочными игрушками. Что хорошего в жизни, если у тебя никогда не было желания рисковать?

Потом до моего слуха донеслось, как он снял дверную цепочку и отпустил ее свободно болтаться. Я поднял ружье перед собой, крепко вжавшись в побеленную стену. Он шагнул под косой дождь, круглый белый живот выглядывал из незастегнутой пижамы. В одной руке — фонарик, в другой — синий двухдюймовый револьвер 38-го калибра.

Я щелкнул предохранителем и, выйдя из-за угла, одним движением прицелился, подняв ствол двенадцатого калибра до уровня его головы.

— Брось пушку! Не раздумывая! Выполнять! — выпалил я.

Он дрожал, лицо в свете фонарика казалось куском застывшего воска. Но в глазах, я видел, напряженно работала мысль.

— Я разрежу тебя пополам, Мерфи.

— Догадываюсь, что тебе очень хотелось бы этого, лейтенант, — проговорил он, сгибая колени, будто собрался встать на них, и кладя револьвер на крыльцо.

Я втолкнул его внутрь, включил свет и ногой захлопнул за собой дверь.

— Лицом на пол, руки в стороны, — приказал я.

— Разве нам нужен весь этот балаган? — сказал он, оглядывая меня при свете. — Хорошо, спорить не буду. Но здесь больше никого нет. Похоже, ты сегодня победитель.

Интерьер дома напоминал номер мотеля. В одном окне жужжал встроенный кондиционер, из которого на ворсистый ковер капала вода; обои покрашены роликом в бледно-зеленый цвет; мебель была или пластиковая, или из ДСП; в воздухе пахло химическим ароматизатором. Я быстро осмотрел спальню, ванную, маленькую кухню и столовую.

— Здесь все чисто, — сказал он. Ему пришлось повернуть голову на бок, прижавшись щекой к коврику, чтобы говорить. Розовые складки жира на пояснице были покрыты седоватыми волосами. — Никаких женщин, никаких пушек, никаких секретов. Немного разочарован, наверное, лейтенант?

— Снимай рубашку и сядь на стул.

— Ладно, — ответил он, и улыбка мелькнула в уголках его губ.

— Я тебя чем-то насмешил?

— Не ты. Твоя позиция. Я тебе уже как-то говорил, что у тебя много общего с пуританами. В какой-то момент своей карьеры тебе необходимо было понять, что никого такие вещи не заботят. О да, все говорят, что серьезно обеспокоены. Но на самом деле — ничего подобного, и, по-моему, ты это и сам знаешь.

Он кинул пижамную куртку на подлокотник мягкого стула и сел. У него была бледная впалая грудь, круглый живот выпирал прямо под грудной клеткой.

— Покажи, — сказал я.

Он, пожав плечами, вывернул локти, и я увидел сплошной серый рубец вдоль вен. Следы были так часты, как будто по руке прошелся бритвой цирюльник.

— Слышал, что ты только по две дозы в день принимаешь. Но, похоже, ты законченный парк, — проговорил я.

— А тебе что, от этого легче?

Улыбка сбежала с его лица, в глазах мелькнули презрение, цинизм, вспыхнула злость.

— Если бы я имел какие-то чувства к тебе, то прикончил бы еще на крыльце.

— А мы думали, ты профессионал.

— Надеюсь, ты сегодня вечером хорошо принял. Начинается длительное воздержание. Интересно, что будет денька через два, которые ты проведешь взаперти.

— Уже дрожу от страха. Видишь, на лице холодный пот выступил. О боже, что же мне делать?

В эту секунду в груди у меня шевельнулась настоящая ненависть.

— Если мой брат умрет, а ты каким-то образом выберешься на улицу, тебе только молиться останется, — процедил я.

— Твой брат?

Я внимательно посмотрел на него.

— Он еще жив, и он видел парня, которого ты подослал это сделать, — добавил я.

— Думаешь, мы пытались убить твоего брата?

Глаза у него сверкнули, ладони сжали подлокотники стула.

— Так вот из-за чего вся заварушка! Кто-то подстрелил твоего брата, а ты решил, что за этим мы стоим? — воскликнул он, вытаращив глаза, и поджал губы.

Потом стал расплываться в улыбке, но, взглянув мне в лицо, мгновенно перестал.

— Извиняюсь за свои слова. Но это были не мы, — сказал он. — Зачем нам было твоего брата трогать?

— Он похож на меня, как близнец.

— А, ну да, что-то слышал об этом. Но ты к нам несправедлив. Мы таких ошибок не допускаем, по крайней мере, это не в наших правилах. На самом деле, мы тебя вычеркнули, думали, что ты сейчас занят личными проблемами.

— Ложись на пол.

— Что теперь будем делать, лейтенант?

— Ты отлично гармонируешь с ковром.

Отрезав шнур от лампы, я связал ему руки за спиной, приподнял его голые ноги и обвязал концом провода лодыжки. Потом вытряхнул содержимое всех ящиков на пол, пересмотрел всю одежду в шкафах, свалил грудой все его чемоданы на кровать, заглянул в почтовый ящик, внимательно просмотрел его бумажник и вывалил мусор из ведра на кухонный стол. Но в квартире не было ничего, что говорило бы о его жизни в Билокси, Миссисипи. Ни коробки от спичек, ни использованного чека, ни расписки за кредитную карточку, ни неоплаченного счета, из чего стало бы ясно, что он не всегда жил в этом доме. Почти все в квартире было куплено буквально вчера в ближайшем супермаркете. Исключением была лишь упаковка презервативов, лежавшая в ящике ночного столика, да его принадлежности — стерильный шприц, две сверкающие иглы, ложка с изогнутой ручкой, обмотанной изолентой, и три пакетика героина высокого качества, любовно сложенные в кожаную сумочку на молнии с бархатной окантовкой.

— Ну и ну, а мы действительно любим копаться в чужом грязном белье, — заметил он. Он лежал на боку посреди ковра в гостиной. — Тебя это, похоже, даже немного возбуждает, как порнофильм? А твои тайные грешки не так уж страшны.

Я закрыл кожаную сумочку и в задумчивости постучал по ней пальцами.

— Что делать, что делать, думает он, — опять заговорил Мерфи. — Может, монетку кинуть среди местных, кто отымеет старого развратника-наркомана, запертого в собственном доме. Но вот незадача — что говорить потом насчет вторжения с ружьем в чужое жилище? А может, поехать в Новый Орлеан? Но это уже похоже на похищение. Заботам нашего достопочтенного детектива нет конца. Нелегкое бремя — быть хорошим парнем, правда? Но есть же столько высоких образцов для подражания. Твоя маленькая собачка из Канзаса оказалась не так уж проницательна.

— Что?

— Мы ее вычислили. Дело на нее завели.

— Так, значит, ты из ЦРУ.

— Ты что, такой тупой, думаешь, правительство — это одна команда? Как работники американской лесной службы в своих костюмах серых медведей? Даже твоя девица, которой ты регулярно засаживаешь, и то больше знает. Спроси у нее. У нее было одно интересное приключение, когда она хипповала в стране Оз. Она была настолько бесшабашной, что путалась с каждым встречным, вот и залетела. А потом ре-шила как-то немножко прокатиться верхом на лошади, и скинула. Почти так же легко, как одежду с вешалки. Но к счастью для тебя, в Уичите работали хорошие доктора, они вытащили послед, не повредив матку.

Я швырнул кожаную сумочку через дверь кухни в кучу мусора, лежавшего на столе, потом зашел в спальню и взял рубашку, брюки и туфли из вороха одежды на дне шкафа. Молния раскалывала небо на куски, дом сотрясали раскаты грома. Дождь колотил по оконным стеклам. Я бросил одежду Мерфи, развязал ему руки и снова взял его на мушку.

— Наденешь вот это, — сказал я.

— Пора в путь? — улыбнулся он.

— Одевайся, Мерфи.

— По-моему, путешествие будет не из приятных.

— Подумай о других вариантах. Остается Миссисипи.

— Сдается, ехать мне в багажнике, — сказал он, садясь и надевая рубашку. — Не против, если я заскочу в ванную? Я как раз туда направлялся, когда ты постучал.

— Оставь дверь открытой, — сказал я.

Он прошаркал, как старик, в туалет, в своих пижамных брюках и незастегнутой рубашке. Оглянулся на меня, доставая член, и шумно помочился. Розовое от флуоресцентного света лицо было спокойно, на нем выражалось повиновение и облегчение. Из приличия или просто отвлекшись, даже не знаю почему, но я отвел от него глаза. В окна стучали ветки деревьев, а лужайка вспыхивала белым светом, очерчивая вокруг резкие тени, когда молния проносилась по небу. Я очень устал, руки онемели от напряжения, не хотели сжимать ружье, давить на курок.

Он, видимо, хотел снять, а не сдвинуть крышку бачка, потому что приподнял ее, стараясь достать 7,65-миллиметровый «вальтер», прикрепленный внутри. Но когда его рука только крепко сжала рукоятку, я уже спустил предохранитель, рывком поднял обрез и выстрелил ему в грудь. Угол прицела оказался неверным, и дробь, разнося край дверного косяка в дождь белых щепок, разорвала рубашку ему на плече, а на обоях осталась длинная полоса крови, как будто кто-то стряхнул ее с малярной кисти. Позже я так и не смог решить, нужен ли был второй выстрел. Но в его руке был «вальтер», конец черной изоленты болтался на стволе, разбитая фаянсовая крышка бачка лежала на унитазе. Вытряхнув пустую гильзу из магазина, я заправил следующий патрон в патронник и, чувствуя запах дыма и кордита в воздухе, почти сразу же нажал курок. С такими патронами охотились на оленей, и пуля вошла в него прямо под сердцем, пробив тело насквозь. Лицо исполнилось неверием в случившееся, когда он, раскинув руки, упал на стеклянные двери душевой кабины, разбив их.

Я поднял с ковра теплые гильзы и положил в карман. Потом взглянул на Мерфи в ванной. Пуля расплющилась при входе в тело, и на спине виднелась дыра диаметром в пятидесятицентовую монету. Открытые глаза уставились в пустоту, лицо было абсолютно белым, как будто через рану из него вытекла вся кровь до последней капли. Одна рука, лежавшая на круглом животе, все еще судорожно подергивалась.

Но мне было совсем не весело.

Перекинув ремень ружья через плечо, я застегнул плащ и вышел под ливень. Воздух был холодный, пахло мокрой корой и листьями, летящими вместе с ветром, доносился серный запах молний, лизавших черное небо над заливом. Дождь заливал за края шляпы, хлестал по лицу, а я шел по тротуару, шлепая по темным лужам, будто их и не было. Через несколько часов наступит рассвет, небо на востоке с началом нового дня станет розовым, пальмы, берег и волны прибоя, скользящие по песку, начнут медленно выступать из тьмы, пока солнце будет подниматься в небе. А я вернусь в Новый Орлеан, и эта ночь навсегда останется в моей жизни, каким-то образом расположившись в моей собственной комнате.

Но все равно, мне редко когда удавалось прийти в мыслях к успокоению или поверить в чудо. Гроза бушевала всю ночь и весь следующий день, а я, забившись в дальний угол своей лодки, все не мог успокоиться.

После обеда я пошел навестить Джимми в больнице. Он все еще был в отделении интенсивной терапии, состояние не изменилось, я так и не услышал его голоса. Руки и лицо были такого цвета, как будто по ним прошлись кисточкой с мокрым пеплом.

В пять тридцать я поехал к Энни. Небо прояснилось, воздух вдруг наполнился синевой и золотом, когда солнце пробилось сквозь тучи, но ветер еще шумел в кронах дубов по переулкам, а лужайки были усеяны сорванными листьями. Она приготовила нам обоим кофе со льдом, бутерброды с тунцом и яичницу, и мы вынесли еду на заднее крыльцо, где расположились за стеклянным столиком под деревом. Энни была в белых джинсах, розовой блузке без воротничка, в ее ушах болтались золотые колечки, от чего она была похожа на хиппи 60-х. Я не рассказывал ей ни о Джимми, ни о Билокси, но она угадала мое настроение, как только я вошел в дверь, и теперь, когда передо мной стоял недоеденный ужин, беспокойство и непонимание, как ей вести себя с представителем жестокого и непостижимого мира, снова омрачили ее лицо.

— Что с тобой, Дейв? Разве ты не можешь хоть немножко мне доверять? Мы что, всегда будем охранять границы личного, за которые не позволим заходить другому?

Тогда я рассказал ей о Джимми.

— Я думал, что об этом уже написали в газетах, — сказал я. — Он хорошо известен в Квартале.

— Я не... — начала она.

— Ты не читаешь такие заметки.

Она отвернулась, в глазах появилось страдание.

— Прости. С Джимми могло этого и не произойти, а меня могло не оказаться поблизости, чтобы помочь ему. Мне сейчас очень тяжело.

Голубые глаза пристально смотрели в мои.

— Розы и конфеты в кулинарии, — проговорила она. — Так вот почему ты не хотел меня видеть. Уходил куда-то и думал, что я попытаюсь тебя остановить.

— Да есть ли причина, по которой я должен приносить все свои проблемы в твою жизнь? Любимую девушку нельзя делать несчастной.

— Дейв, а почему ты думаешь, что ты единственный, кто может вынести все трудности? Отношения — это больше, чем просто ночи любви с кем-то, по крайней мере для меня. Я не хочу быть твоей любовницей на час. А если ты действительно хочешь причинить боль, продолжай обращаться со мной как с человеком, который не в состоянии принять проблемы, которого нужно от этого оберегать.

— Я собираюсь огорчить тебя прямо сегодня вечером, у меня нет способа избежать этого.

— Не понимаю.

— Прошлой ночью в Билокси я убил Филипа Мерфи.

У нее дернулось лицо, я заметил, как она сглотнула.

— Он не оставил мне выбора, — сказал я. — Я наверняка хотел это сделать, когда только пришел туда, но хотеть чего-то и сделать это сознательно — разные вещи. Собирался отвезти его в Новый Орлеан. Я проявил неосторожность, и он решил, что сможет меня прикончить.

— А это он стрелял в твоего брата? — тихо спросила она, что означало, что я очень сильно ее задел.

— Я так не думаю.

— Что будешь делать?

— Еще точно не знаю. Кто-нибудь скоро обнаружит тело. В такую погоду, даже если помещение проветривается...

Я заметил, как сжались ее губы, а ноздри стали раздуваться.

— Суть в том, что рано или поздно меня арестуют, — добавил я.

— Ты сделал это в целях самообороны.

— Я ворвался в чужой дом с ружьем, без всяких законных полномочий. А потом покинул место убийства. Это их немного задержит, но они пойдут по моим следам, имея, возможно, все основания для ареста.

— Нам нужно с кем-нибудь посоветоваться. Это не зазорно, — предложила она. — Все, что ты делаешь, возвращается к тебе. Ты невиновен. Вон тех, других надо сажать в тюрьму. Разве никто в этом участке этого не понимает?

— Я тебе рассказал все это по другому поводу, Энни, — выдохнул я. — Мерфи сообщил кое-что, о чем мне нужно тебя расспросить. Безусловно, он был злым человеком и пытался заставить других думать, что мир так же зол, как и он. Но если есть хоть капля правды в том, что он сказал, значит, он связан с правительством или с кем-то оттуда.

— Что он...

— Он сказал, что ты в Канзасе в свое время хипповала. Сказал, что ты забеременела и потеряла ребенка, катаясь на лошади.

Я выждал. У нее вспыхнуло лицо, глаза заволокли слезы.

— Неужели они так глубоко проникли в твою жизнь? — прошептала она.

— Энни...

— Что еще он сказал?

— Ничего. Нельзя позволять такому человеку ранить тебя.

— Мне на него наплевать. А вот ты, ты думаешь, что я вызвала у себя выкидыш, катаясь верхом на лошади.

— Я ничего не думаю.

— Думаешь. По лицу видно. Такой ли она человек, которого я знал? Была ли она девушкой легкого поведения для этих странных личностей в Канзасе?

— У меня нет ни капли сомнения о том, что ты за человек. Энни, ты для меня все.

Она отложила вилку на тарелку и взглянула на длинные вечерние тени, наполнившие двор.

— Боюсь, что мне с этим не справиться, — выдавила она.

— А здесь и справляться не с чем. Все уже позади. Просто мне нужно выяснить, связан ли он с правительством. Ребята из казначейства говорили, что нет.

Но она не слушала. Она опустила взгляд на тарелку, потом снова посмотрела на меня. В глазах стояли слезы, а на подбородке появились крошечные ямочки.

— Дейв, я чувствую себя точно так же, как той ночью, когда меня лапала та скотина.

— Твоя семья связана с движением за мир, и ФБР, наверное, собрало какие-то сплетни о тебе. Это ничего не значит. Они заводят папки на самых разных людей, большей частью по необъяснимым причинам. Они следили за Эрнестом Хемингуэем двадцать пять лет, и даже когда он лечился электрошоком незадолго до смерти. Джо Нэмет и Джон Уэйн были в списке врагов Белого Дома.

Я дотронулся до ее руки и улыбнулся.

— Ну что ты, кто был больше американцем, чем герцог?

— Мне было семнадцать. Он был школьником-меннонитом из Небраски и работал тем летом в Уичите, потому что его по программе направили домой.

— Ты не обязана мне это рассказывать.

— Нет, черт возьми, я не собираюсь оставлять ложь этих людей в нашей жизни. Я не сказала ему о ребенке. Он был слишком молод, чтобы жениться. Вернулся в школу в Небраске и никогда не узнал об этом. Когда я была на седьмом месяце, на ферме случилась страшная гроза. Родители уехали в город, а мой дед с трудом справлялся с каналом для орошения. Он был меннонитом старой закалки и предпочитал надрываться с упряжкой лошадей, чем сесть на трактор. Но он не бросал работу из-за погоды, работал, пока его чуть не смыло с поля. Я следила за ним, стоя на переднем крыльце, и видела, как ветер вздымает пыль вокруг него, а молнии пляшут по всему горизонту. Небо было серовато-синим, таким, каким оно бывает в Канзасе, когда видно, как торнадо начинает кружиться вдали, поднимаясь с земли. А потом молния ударила в тополь рядом с оросительным каналом, и я увидела, что он вместе с упряжкой и бороной свалился набок. Я побежала под дождем через поле. Он лежал под повозкой, лицом в грязь. Я не могла его вытащить и подумала, что он сейчас задохнется. Очистила ему рот и нос от грязи и подложила под голову свою рубашку. Потом выпрягла одного мула из упряжки. Телефон в доме испортился, и мне пришлось скакать четыре мили до соседней фермы за помощью. У меня случился выкидыш прямо у них во дворе. Меня уложили в пикап и отвезли в больницу в Уичите. Я чуть не умерла по дороге, так истекала кровью.

— Ты чертовски сильная девушка, Энни.

— Почему этот человек болтал об этом?

— Он хотел запугать меня, поймать на крючок. Думал, сыграет одной левой и захватит меня врасплох.

— Я боюсь за тебя.

— Нечего бояться. Четверо из них мертвы, а я еще гуляю на этом свете. Когда я был во Вьетнаме, я пытался размышлять обо всем, что там происходило. Но однажды друг сказал мне: «Забудь о сложностях. Единственное, что принимается в расчет, — что ты еще ходишь по земле и дышишь воздухом».

— Но только ты сам в это не веришь.

— Человек должен действовать и думать так, чтобы это не противоречило его делу. Я не в состоянии контролировать всю эту мерзость в моей жизни. Раньше не имел дела ни с чем таким. Действительно, старался иметь дело только с самим собой. Это не сработало.

Я заметил печаль в ее глазах и взял ее руки в свои.

— Единственное, за что прошу прощения, — за то, что принес проблемы в твою жизнь, — сказал я. — Это издержки моей профессии.

— Любые проблемы, связанные с тобой, — мои, желанные.

— Ты не понимаешь, Энни. Когда я рассказал о Билокси, я сделал тебя постфактум соучастницей. А ведь когда я пришел сюда сегодня вечером, я уже предполагал, что сделаю это. Так что лучше мне сейчас уйти. Я потом позвоню.

— Куда ты уходишь?

— Я должен все привести в порядок. Не волнуйся. Перед девятым забегом всегда срабатывает везение.

— Останься.

Она встала из-за стола и посмотрела на меня сверху вниз. Я поднялся и обнял ее, почувствовал, как ее тело подается ко мне, ее голова прижалась к моей груди, одной ногой в сандалии она обвила мою лодыжку. Я поцеловал ее в волосы, в глаза, и, когда она их открыла, я увидел в них только неоновую синеву.

— Пойдем в дом, — попросила она.

Голос звучал низким, приглушенным шепотом у меня в ухе, пальцы нежнее птичьих перышек скользили по моему бедру.

После, когда рассвет пробился сквозь полураздернутые занавески в ее спальню и раскрасил темноту оранжевыми и багровыми тонами, она легла мне на грудь, поглаживая рукой мою кожу.

— Когда-нибудь ты обретешь покой в своем сердце, — сказала она.

— Оно и сейчас спокойно.

— Нет. Ты уже думаешь об оставшейся ночи. А вот однажды ты почувствуешь, что весь гнев вышел наружу.

— Некоторые устроены по-другому.

— Почему ты так думаешь? — тихо спросила она.

— Потому что все те годы, что я потратил на разборки с самим собой, кое-чему научили меня. Мне не нравится, как устроен этот мир, но прошлого уже не вернешь. Глупый подход к жизни.

* * *

Выйдя от Энни, я поехал к доминиканскому колледжу Святой Марии, возле которого, неподалеку от набережной Миссисипи, в викторианском доме жил с матерью капитан Гидри. Желтый дом давно нуждался в покраске, лужайка была не стрижена, а низкая галерея заросла деревьями и разросшимися кустами. Все окна были темными, только в гостиной мерцал свет от телеэкрана. Я отодвинул щеколду на калитке из частокола и пошел, шурша, по гравийной дорожке к крыльцу. На крыльце висели на ржавых цепях качели, в дверь нужно было звонить, поворачивая ручку. Я подумал, что как раз наступил момент, когда капитану стоит серьезно задуматься о женитьбе на вдове из службы водоснабжения.

— Дейв, что ты здесь делаешь? — воскликнул он, открыв дверь.

На нем была мятая спортивная рубашка, домашние тапочки и старые брюки, испачканные краской. В руке — чашка чая с пакетиком.

— Прости, что надоедаю тебе дома. Мне нужно поговорить.

— Конечно, заходи. Мать только что ушла спать. А я бейсбол смотрел.

В гостиной было темно, пахло пылью и ментолатом, повсюду стояла мебель девятнадцатого века. Она не была антикварной, просто старой: громкие часы, вазы, картины на религиозные сюжеты, книги без обложек, подушки с кисточками и стопки журналов, которые занимали каждый дюйм свободного пространства в комнате. Я сел в глубокое мягкое кресло с торчащими на подлокотниках нитками.

— Хочешь чаю или «доктора Пеппера»? — спросил он.

— Нет, спасибо.

— Может, что-нибудь другое?

— Нет-нет.

— Ну что ж. Джимми еще держится?

— Он все так же.

— Да, я забегал к нему днем. Он выкарабкается. Такие люди, если в первый день выдерживают, обычно выздоравливают. Как будто ловят второе дыхание.

— Я тут попал в серьезную переделку. Сначала я думал, как бы из этого выпутаться, а потом стал подумывать, не уехать ли из города.

Он дотянулся со своего места на кушетке до телевизора и выключил бейсбол.

— Но на самом деле, я понял, что лучше повернуться, если это возможно, к проблеме лицом сейчас, пока не стало хуже, — сказал я.

— Так в чем дело?

— Прошлой ночью в Билокси я убил Филипа Мерфи.

Я заметил, как у него сжались челюсти, а глаза сердито вспыхнули.

— Я хотел привезти его в участок, — продолжал я. — Чистая правда, капитан. Позволил ему сходить в ванную справить нужду, а он в бачке прятал «вальтер». Он сделал первый ход.

— Нет, первый ход сделал ты, когда стал действовать по собственному усмотрению, когда отказался принять свою временную отставку, когда заявился для расправы в другой штат. Я просил тебя в больнице иметь хоть капельку терпения, хоть крупицу доверия. Но, похоже, я бросал свои слова на ветер.

— Я вас очень уважаю, капитан, но доверяли ли мне другие?

— Послушай, что сам говоришь. Можешь представить, что сделаешь такое же заявление в суде?

Я почувствовал, как вспыхнуло мое лицо, пришлось отвести глаза.

— Ты мне еще не все рассказал, правда?

— Да.

— Ты уехал оттуда и не сообщил о случившемся?

— Да.

— Что еще?

— Я считаю, что Бобби Джо Старкуэзера убил Пёрсел.

— Зачем?

— Не знаю.

— Может, он просто объезжал округ Септ-Чарльз как-то утром и решил проездом убрать одного придурка.

— Там была свидетельница. Я знаю, как ее зовут и где она работает.

— Ты никого еще не озаботил этими сведениями?

— Она нюхает кокаин и курит травку, капитан. Ее мозги мягкие, как вчерашнее мороженое. Не знаю, что бы она выкинула, если бы ее взяли в качестве главного свидетеля.

— Не лучшие минуты я провожу, узнавая все это, Дейв. Противно говорить тебе об этом, но эта история с Пёрселом, похоже, вышла со дна бутылки. Может, у него и есть какие-то личные проблемы с пробиванием местечка в управлении, но, ради всего святого, он же не наемный убийца.

Я чувствовал себя усталым, опустошенным, все доводы приведены, и все без толку. Капитан хороший человек. Но я не знал, чего от него можно ожидать. Придя к нему домой со своими странными историями, я оставил ему еще меньше выбора, чем было у меня самого.

— Дай мне адрес, — попросил он. — Я позвоню в участок Билокси. А потом нужно будет съездить на станцию, и я думаю, что тебе следует позвонить адвокату.

Он позвонил по межгороду, а я сидел и угрюмо слушал, как он разговаривает с кем-то из отдела убийств. Я чувствовал себя, как ребенок, который заварил кашу своими сумасбродными поступками, а расхлебывать ее теперь приходится важным персонам. Капитан попрощался и повесил трубку.

— Они послали туда машину, потом мне перезвонят, — сообщил он.

Я помолчал.

— А тот чернокожий парнишка нашел кого-нибудь в архивных книгах с рожами преступников?

— Нет, он слишком испугался, бедный пацан. Зато мы обнаружили, что его тоже как-то задерживали за какую-то мелочь. Ты думаешь, это все-таки не Мерфи стрелял?

— Да.

Капитан шумно выдохнул через нос. Он так истерзал подлокотник кушетки, пока мы сидели в темноте, что придал ему новый дизайн.

— Капитан, вы не слышали, чтобы Диди Джи предъявляли какие-нибудь обвинения?

— Нет, но ты же знаешь, что там у них в кабинете прокурора творится. Они на нас иногда упражняются, особенно когда думают о правительственной охране, о которой в шестичасовых новостях говорят. А ты что слышал?

— Он думает, что ему скоро предъявят обвинение.

— Он тебе так сказал? Ты говорил с Диди Джи?

— Он позвал меня в ресторан «Мама Лидо». Дал мне ниточку к Мерфи.

— Дейв, в такой момент я бы посоветовал тебе быть осторожнее с тем, что ты мне сообщаешь.

— Я уверен, что он в мыслях так и видит себя отправляющимся в «Анголу».

— Если прокурор возьмет Диди Джи прежде Верховного суда, это никак не будет связано с убийствами. У нас была парочка дел, которые, как мне казалось, мы могли повесить на него, а прокурор сидел сложа ручки, пока один свидетель не устроил взрыв в городе, а в другой раз служащий у него выбросил в мусорку подписанное признание. Помнишь, два года назад кто-то прирезал букмекера Джо Рота и засунул его в мусорный контейнер в его собственном доме? Сосед слышал той ночью визг пилы и видел двух парней, выходивших из дома на рассвете с окровавленным бумажным мешком в руках. Потом мы узнали, что в нем они несли спецовки, которые надевали, чтобы распилить тело Рота. Сосед узнал по фотографиям одного из них — тот оказался из банды Диди Джи. У этого парня не было алиби, на сиденье его машины обнаружили кровь. Он два раза попадался, этот ненормальный, который продал бы задницу Диди Джи за сущий пустяк, лишь бы не сесть на электрический стул. Но прокурор проваландался пять месяцев, а наш свидетель за это время продал дом за бесценок и переехал в Канаду. Поэтому я всерьез их работу не воспринимаю. Если они хотят убрать толстяка, лучше бы поговорили с нами, а их что-то не слышно. Не уверен, что ты поймешь, Дейв, но разницы никакой. Теперь это наша территория, но не твоя, даже несмотря на то что мы говорим о твоем брате. Какое там слово говорят о характерах в пьесах Шекспира?

— Hubris?[31]

— Да, точно. Гордость — парень просто даже представить не в состоянии, что он мог бы остаться в стороне. На мой взгляд, источник нашей проблемы может быть и здесь.

Капитан Гидр и включил бейсбол и сделал вид, что смотрит его в ожидании звонка. Ему было явно не по себе. Можно было предположить, о чем он думает: ему, возможно, и в самом деле следует арестовать меня. Наконец он встал, пошел на кухню принес две бутылки «доктора Пеппера».

— Помнишь, когда мы были маленькими, был такой напиток — «доктор Наг»? — спросил он.

— Конечно, помню.

— Вот он был классный, правда? Больше всего на него похож «доктор Пеппер». Подозреваю, именно поэтому южане все время его пьют. — Он помолчал, потирая ладонями кончики своих пальцев. — Слушай, я знаю, ты думаешь, что дело хуже некуда, но попробуй взглянуть на то, что имеешь. Ты заткнул бутылку пробкой, у тебя еще есть верные друзья и за плечами прекрасная репутация полицейского.

— Спасибо, капитан.

Телефон зазвонил, и он схватил трубку с видимым облегчением. Прослушал почти целую минуту, моргая глазами, а потом сказал:

— Именно так он и сказал — Азалия-драйв, последний двухквартирный дом с розовой штукатуркой. Рядом с пустым участком. — Он поглядел на меня: — Правильно, Дейв? Последний дом по улице, у соседней квартиры на лужайке газеты? — Я кивнул. — Да, дом тот самый, — сказал он в трубку. — Вы нашли владельца квартиры?.. Понятно... Нет, сэр, все-таки я не понимаю. И все же, был бы очень признателен, если бы вы нас информировали, а мы со своей стороны будем делать то же самое... Да, сэр, спасибо, что уделили нам внимание и время.

Он положил трубку и дотронулся рукой до искусственной шевелюры.

— На месте преступления пусто, — сказал он.

— Что?

— Там нет Филипа Мерфи, нет тела в душе, никакой одежды в шкафах, пусто в секретерах и ящиках. Ближайший сосед сказал, что утром туда приезжали двое ребят на трейлере. Единственная улика — выбитое стекло в душевой и дверной косяк в ванной, из которого, похоже, кто-то отпилил кусок. В нем была пуля?

— Да, я задел его в первый раз.

— Даже не знаю, что тебе сказать, Дейв.

— Что насчет хозяина?

— Он живет в Мобиле. Они с ним еще не разговаривали.

— А кровь нашли?

— Нет, все чисто. По крайней мере, на данный момент ты уже не на крючке.

— Значит, их там было больше. Они, как красные муравьи, прут до конца.

— Я в управлении тридцать два года. Только один раз я попадал в такие переделки, как эта, и сказать по правде, меня потом еще долго трясло. Где-то двадцать два или двадцать три года назад машина с тремя солдатами врезалась в поезд на Чоупитулас. Все трое погибли, я, можно сказать, отскребал их с земли. И что меня вывело больше всего — все трое были пристегнуты ремнями безопасности. Какие шансы давали трем несчастным эти ремни? Так или иначе, дело было зимой, и они, предположительно, ехали из Форт-Дикса, штат Нью-Джерси, но они были такие загорелые, как будто провалялись на пляже месяцев шесть. Я думаю, что они были мертвы еще до столкновения с поездом. Кто-то привязал их к сиденьям и пустил по дороге в три часа ночи. Но я так никогда и не узнал этого наверняка, потому что на их тела заявила свои права армия, забрала их без спроса, и больше я не слышал об этом деле. Нам лучше будет поговорить с людьми из казначейства завтра утром.

— Они сразу впадают в кому, когда слышат мой голос по телефону.

— Я сам позвоню. Ты правильно сделал, что пришел сюда сегодня вечером. И дела твои сейчас не так плохи, как казалось еще совсем недавно, скажи?

— Да, сэр, именно так.

— И я еще кое-что хочу тебе сказать. Похоже, прокурор не собирается обвинять тебя в незаконном хранении оружия.

— Почему?

— Очередные выборы грядут. Наступает «время законности и порядка». Правительство намерено пустить в печать побольше заметок о спекуляциях на бирже и наркотиках — вряд ли им захочется, чтобы народ обвинил их в пустой трате денег налогоплательщиков на дело какого-то копа с дерьмовой пушкой.

— Вы уверены?

— Я это слышал. Эти ребята глядят наверх, и им наплевать на наши маленькие проблемы в управлении. Во всяком случае, на некоторое время путь свободен, правда, Дейв?

* * *

Но, как говорится, краденые деньги никогда не приносят удачи. Ты не расслабишься под обстрелом, не сойдешь с рельсов на крутом повороте.

Утром следующего дня, еще до рассвета, шел дождь, и когда выглянуло солнце, с зеленых деревьев вдоль улицы Каронделе капала вода, а в воздухе висел туман, залитый розовым, как сахарная вата, светом. Я остановил машину у дома Клита в рабочем районе, который скоро должен был окончательно почернеть. Его лужайка была недавно подстрижена, но какими-то неровными полосами, между дорожками, оставленными газонокосилкой, торчали рваные пучки травы, а трещины на тропинке и на подъезде к дому заросли сорняками. Пустые со вчерашнего дня мусорные баки все еще стояли перед домом, их мятые бока блестели от росы. В семь тридцать он вышел с переднего входа в белой рубашке с короткими рукавами, полосатом галстуке и льняных полосатых брюках, с пиджаком, перекинутым через руку. Пояс был затянут под пупком, как у футболиста, вышедшего на пенсию, а из-за широких плеч казалось, что он по ошибке натянул детскую рубашку.

Я поехал за ним через весь город по оживленным трассам. Жара и туман с наступлением дня стали подниматься, концентрируясь меж высоких зданий и в плотном потоке машин, и я отчетливо видел перед собой сквозь красноватую дымку, как Пёрсел широко зевает, трет лицо, будто стараясь проснуться, и высовывает голову в окно. Ну какой же все-таки подлец, подумал я. Утром, должно быть, ему бывает паршиво, он пьет стакан за стаканом, размышляя, не принять ли еще аспирина, и скрывая свои страдания в темноте туалета. Днем он, выйдя на ослепительно яркое солнце, сливается в своей машине с общим потоком и едет по Канал-стрит в какое-нибудь кафе, где его никто не знает, и сидит там до часу дня, потягивая за обедом пивко, которое помогает ему склеить день. Ему тяжело жить, а скоро придется совсем несладко.

Он резко остановился перед Грейхаундской автобусной станцией, заняв своей большой машиной два места парковки, и зашел внутрь, надев пиджак. Через пять минут он вернулся к машине и вырулил на дорогу, оглядываясь кругом, как будто все население земного шара преследовало его, показываясь в зеркале заднего вида.

Я поехал обратно домой, позвонил в больницу справиться о Джимми, позанимался со штангой, пробежал четыре мили вдоль озера. Потом начистил свое ружье и стал готовить себе второй завтрак из окуней и черного риса, слушая старую запись Блайнда Лемо-на Джефферсона:

Вырой мне могилу серебряной лопатой

И следи, чтобы там было чисто,

О Боже, опусти меня туда на золотых цепях.

Интересно, почему только черные в своем искусстве показывают смерть реалистически? Белые пишут о ней как о некой абстракции, используют ее как поэтический прием, соотносят себя с ней, только когда она далеко. Большую часть стихотворений на тему смерти Шекспир и Фрост написали по молодости. А когда Билли Холидей, Блайнд Лемон Джефферсон или Лидбелли пели о ней, слышалось, как взводят курок тюремной винтовки, виделся черный силуэт, болтающийся на дереве на фоне заходящего красного солнца, в нос ударял запах свежего соснового гроба, опускаемого в землю у Миссисипи, с телом издольщика, который всю жизнь работал как проклятый.

Днем я поехал в больницу и провел два часа с Джимми. Он спал глубоким сном человека, перешедшего в другое измерение. Иногда у него подергивался рот, как будто на губы садилась муха, и я все мучился вопросом, какой же болезненный осколок воспоминаний под этой пепельной маской, которой стало его лицо, почти лишенное знакомых черт, не дает ему покоя. Я надеялся, что он уже не вспоминает выстрелы из пушки, которую направили прямо ему в голову из двери туалетной кабинки. Очень немногие могут понять степень ужаса, который испытываешь в такой момент. Солдат приучают не говорить об этом. Гражданские, став жертвой нападения, пытаются объяснить свои ощущения друзьям и терапевтам и зачастую встречают сочувствие, которое проявляют к бредням сумасшедшего. Но лучшее описание таких переживаний мне довелось услышать не от солдата и не от жертвы. У нас в Первом округе в камере-одиночке сидел серийный убийца, и он как-то давал интервью женщине-репортеру из «Таймс-Пикаюн». Никогда не забуду его слова: «На свете нет более сильного чувства. Они заливаются слезами, когда прицеливаешься в них. Они умоляют о пощаде и мочатся в штаны. Они рыдают, предлагая сделать это с кем-нибудь другим, потом пытаются спрятаться, прикрыв себя руками. Они в этот момент просто тают, превращаются в пудинг».

Но что за сражение ведет Джимми внутри себя — было для меня загадкой. Может, у него внутри ничего и не происходило. Завтра ему вскроют череп, чтобы извлечь осколки свинца и костей, застрявших в мозгу. Но, может, там взорам хирургов предстанут не просто поврежденные участки мозга, искрошенные, будто ножом для колки льда. Может, раны более серьезны, чем сказал врач, и напоминают гнилую и мятую мякоть фруктов. Если так, то разум его в таком состоянии, что мысли не больше песчинок, перекатывающихся на дне под мутными волнами моря.

В пять часов я припарковался через квартал от главного управления Первого округа, как раз в тот момент, когда Клит вышел с главного входа. Я опять последовал за ним к автостанции и проследил, как он поставил машину, вошел внутрь, а через несколько минут вернулся к своему автомобилю. И хотя я уже убедился, к чему он причастен, даже сейчас с трудом в это верил. Полицейское управление требовало от нас ношения оружия при выполнении обязанностей и вне их, но неодобрение и страхи его жены насчет пистолетов вынуждали его быть крайне уязвимым.

Я проводил взглядом его машину, устремившуюся в поток движения, а потом поехал в открытое кафе на Декатур-стрит, стоявшее через дорогу от Французского рынка. Сев в баре с соломенной крышей, я съел тарелку гумбо с креветками и две дюжины устриц в половинках раковин, а потом стал читать дневную газету. В кафе сидела компания молодежи, они заводили в автомате пластинки с исландской музыкой, пили разливное пиво «Джакс» и моментально съедали креветок, которых негр-бармен едва успевал выгребать из ящиков со льдом, чистить и выкладывать на поднос. Когда движение уменьшилось, остыли улицы, а тени удлинились, я поехал назад, к дому Клита на Каронделе.

Он открыл дверь с банкой пива в руке, в растянутых плавках и футболке, надпись на которой гласила: «НЕ ПРОТЯГИВАЙ РУКИ К МОЕЙ ДЕВУШКЕ». Глаза у него были мутные, и я догадался, что он пропустил стаканчик за ужином и уже предавался серьезному вечернему занятию — пилил себя за свою слабость.

— Эй, Дейв, что такое? — сказал он. — Давай-ка на заднее крыльцо перейдем. Я там мух ловлю. Собираюсь поехать в Колорадо форелей ловить.

— Где Лоис?

— Повела девочек на концерт. Они ходят, по-моему, чуть ли не на десять представлений в неделю. Да мне в общем-то все равно. Она взяла дисконтные билеты в банке, и для них это лучше, чем по MTV всякую чушь смотреть. Они ведь ее дети, правильно? Слушай, скажи-ка мне одну вещь. Сегодня утром я мог видеть тебя на Канал-стрит?

— Наверное.

— Шел Джимми навестить?

— Я к нему днем заходил.

— А-а, ясно. Ну как он там?

— Его завтра опять в хирургию переводят. Многое станет ясно после этого.

— Я так переживаю за Джимми. Хороший парень.

— Спасибо за сочувствие, Клит.

— Извини за беспорядок. Эти журналы прямо на пол сбрось. Садись. Хочешь кока-колу, или кофе, или еще что-нибудь?

— Нет, спасибо.

Три года назад он собственными руками выстроил веранду. Она напоминала коробку от печенья, приколоченную к задней стене дома. На окнах висели горшки с коричневым папоротником, который давно не поливали, и с увядшими ползучими растениями, а брошенные на пол коврики, прикрывавшие цементный пол, были похожи на старые разноцветные полотенца. В центре стоял карточный столик, на котором он разложил зажим для связки мух, катушки с нитками, разномастные птичьи перья и кучку маленьких спутанных крючков. Еще не приконченная муха с оторванными крыльями шевелилась в зажиме.

Он сел на брезентовый стул и взял из кулера со льдом еще банку пива.

— Собираюсь взять отпуск на две недели, и отправимся в Колорадо, — сказал он. — Лоис хочет повидаться со своим буддийским монахом, может, выбросит наконец его из головы, а потом сделаем стоянку у речки Гуннисон, будем рыбачить, ходить с рюкзаками за спиной, жить в палатке, в общем, здоровый образ жизни вести. Я смогу бросить курить, похудеть немного, может, от выпивки отказаться. Это шанс для нас обоих начать новую жизнь. Я действительно уже жду не дождусь этого.

— У меня твой девятимиллиметровый.

— Что?

— Я ехал за тобой до той автостанции.

Он попытался улыбнуться, но губы не слушались.

— О чем речь? — спросил он.

— Я следил за тобой сегодня утром и после обеда. Потом я попросил Бобо Гетса открыть твой шкафчик. Ты должен его помнить. Он раньше скупал ключи от номеров у проституток в «Рамаде».

Его лицо окаменело. Он опустил глаза и стал вынимать из пачки сигарету и засовывать обратно.

— Чего ты от меня добиваешься, Дейв? — проговорил он.

— Никто с тобой еще ничего не сделал. Ты сам прыгнул в свиной загон.

— Мне стыдно, что я оставил свой пистолет в автобусном шкафчике. Но ведь это же не дом. Это психушка какая-то. Кто, черт побери, сделал тебя моим судьей?

— Разыгрывай эту комедию перед кем-нибудь другим. Со мной не прокатит. Баллистика определит соответствие оружия с пулей, выпущенной в Бобби Джо Старкуэзера. Тебе бы следовало его как-нибудь потерять.

— Да? А может, я не ожидал от своего напарника, что он будет поднимать шум. — Он вытащил сигарету из пачки, прикурил от зажигалки, с громким стуком швырнул ее на стол и выпустил дым, потирая лицо рукой. — Что, собираешься меня в отжим пустить?

— Зачем ты это сделал?

— Десять тысяч баксов.

Я ничего не ответил. Смотрел на его большие руки, на сигарету, которая казалась такой маленькой в них, на его красное, в шрамах лицо, удивляясь, что же произошло с тем добродушным, интеллигентным человеком, с которым я работал.

— Да ладно, он гадом был, ты же знаешь, — сказал он. — Союз кредиторов не дал бы мне такой залог. Я до сих пор алименты первой жене плачу, задолжал финансовой компании и пятьдесят долларов в неделю отдаю. Я мог бы столковаться с ними, но возникли проблемы с этой бабой. Она сказала, что уже месяц беременна, и выжала из меня штуку баксов, чтобы я откупился от нее. Тогда бы она исчезла, не сказав ни слова Лоис. Из-за всего этого она бы точно в больницу загремела.

— Кто тебе заплатил, Клит?

— Мерфи.

— А почему он хотел его убить? Почему хотел, чтобы это сделал полицейский?

— Какая разница?

— Когда-нибудь тебе все равно придется это объяснять.

— Он сказал, что парень — полное дерьмо, вышел из-под контроля и все такое.

— Мерфи не нужно было платить полицейским, чтобы кого-то убрать.

Он вздернул бровь. Вытер табачную крошку с угла рта.

— Ты сказал «не нужно было».

— Он больше не в игре.

Через секунду по его глазам стало видно, что до него дошло.

— Старик, это же не ты сделал, правда? — сказал он.

— Да ладно, Клит, почему бы не копу это сделать?

Он помедлил немного, и я заметил, что им опять овладело раздражение.

— Он сказал, что работает на одного человека, думаю, на того генерала, как там его звать, короче, на того, в чей дом ты вломился без спросу. Еще сказал, что этот человек не доверяет выполнение заданий собственным людям. Вот в этом, может, вся беда. Все они, так или иначе, слизняки.

— Так ты знал Мерфи раньше?

— Нет. Он знал меня. По крайней мере, он знал, что у меня затруднения...

Он отпил пива из банки, затянулся, посмотрел на свои руки и поднял глаза.

— Куда нам отсюда идти, партнер? — спросил он.

— Не знаю.

— Что, этот кусок дерьма Старкуэзер так важен?

— Ты не просто убил человека за деньги, ты мог бы предъявить ему и Мерфи обвинение. Мог бы снять меня с крючка.

— Я это по-другому воспринимаю. Но сейчас, думаю, это уже неважно. Ты отдашь им мой пистолет?

— А у меня его нет.

— Что?

— Я просто догадался, что ты его клал и забирал из автобусного шкафчика.

Он потряс головой, резко выдохнув, как будто я ударил его ногой в живот.

— Вот дьявол, если ты не врешь, Седой...

Он стал легонько стучать ногтем по мухе в зажиме.

— Что мне, по-твоему, теперь делать?

— Меня не волнует, что тебе делать, — сказал я. — Убирайся из города. Поезжай в Колорадо. Занимайся там дзэн-буддизмом с Лоис. Единственное, что я точно знаю, — больше никогда не называй меня партнером.

На следующий день в восемь утра Джимми перевели в операционную и не вывозили оттуда почти до самого обеда. Врач, в зеленом хирургическом костюме, нашел меня в комнате ожидания и сел рядом со мной на кожаную кушетку. Рано облысевший, он говорил с западно-техасским акцентом. Пальцы он держал так, будто в руках был баскетбольный мяч.

— Я нахожу положение не критическим — повреждение наружное, потребовалась чистка, — сказал он. — Были один-два небольших участка глубже, но большая часть — на поверхности. Мы прекрасным образом все вычистили. Меня все еще беспокоит его глаз, но по крайней мере речь уже не идет о параличе. Надеюсь, для вас это хорошая новость.

— Конечно, доктор.

— А теперь перейдем к другому пункту: как будет идти общее выздоровление, какие будут послеоперационные явления, психологическая травма — насчет этого ничего точно сказать не можем. Мы еще очень многого о мозге не знаем. Мне не раз приходилось оперировать, влезая в мозг чуть ли не с ложечкой для мороженого, и каким-то образом другие участки активизировались, компенсируя отсутствующий, и человек мог жить вполне нормальной жизнью. А потом я наблюдал, как простая трещина в черепе вызывала у человека такие головные боли, что он готов был покончить жизнь самоубийством. Это как чертик из коробочки. Никогда точно не знаешь, что он выкинет. Но у нас работают крупный глазной специалист и прекрасные терапевты, и с каждым днем вашему брату будет становиться вое лучше. Вы меня слушаете? Другими словами, мы его вернули к жизни, и это самое главное.

Мы пожали друг другу руки, а после я задержался внизу лестницы у киоска с подарками и попросил отправить Джимми в комнату свежие цветы. Потом заметил большого пластмассового лангуста и попросил еще привязать его лентой к вазе с цветами.

* * *

Я зашел еще раз в архив «Пикаюн». И опять фотографии и заметки возвратили меня, перенеся через море, в то время, которое навсегда останется моим, хочу я этого или ист. Вглядываясь в фигуры добровольцев, тащивших своих раненых в пыли — высокая трава была вся смята вокруг них, — в их покрытые пылью лица с полосками пота, в то, как они оборачиваются на звуки выстрелов позади себя, я чувствовал себя прокаженным, который не может перестать ковыряться в собственных язвах. И как этот прокаженный, я сознавал, что готов расковырять рану до темных глубин горя и боли, которые и со временем не утратят своей чувствительности. Рамки микрофильма легонько стучали по экрану, пока я еще раз просматривал серии фотографий, сделанных во время и после майлайской бойни. Одну из этих картинок я запомнил навсегда — с тех самых пор, как я впервые увидел ее в журнале «Ньюсуик» пятнадцать лет назад.

Жителей деревни согнали в одну кучу, перед ними стоял американский солдатик с винтовкой М-16, одна женщина, сложив руки, умоляла его о пощаде, а ее маленький сын, не старше пяти лет, вцепившись в ее рубашку, выглядывал из-за нее с выражением непостижимого ужаса на лице. Рот был открыт, все лицо искажено страхом, глаза широко раскрылись от сознания, что слова матери не смогут защитить его от того, что должно случиться.

На следующем кадре микрофильма была заснята канава, в которой их расстреляли. На дне канавы из сплетенных тел взрослых выглядывало тельце маленького мальчика, одетого в те же шорты и майку, что были на ребенке с первого кадра.

И я знал, что сам я тоже навсегда пойман этим объективом, заключен в рамку кадра на пленке, с которой люди никогда не смогут ничего сделать, потому что, чтобы обладать ею, потребовалось бы разрешение властей, которые глухи к целому народу.

Поэтому слово «одержимость» — самое подходящее для словаря аналитика. Мы относим его к тем, кто пойман в ловушку камеры, кто никогда не сможет вырваться из тех смутных периодов истории, которые были написаны за них кем-то другим. Но у меня еще было чувство, что генерал мог бы понять, что я имею в виду, потому что ему тоже приходилось слышать щелчок затвора фотообъектива в самые неожиданные минуты, и он с учащенным сердцебиением понимал, что некоторым из нас предназначено пребывать в настоящем времени лишь проездом.

После обеда произошла странная вещь. Я поехал домой, на свою лодку, съел сандвич, запив его чаем со льдом, и неожиданно почувствовал, что очень устал. Прилег вздремнуть в нагретой кабине, которую обвевал вентилятор, и проснулся через час с ощущением густого полуденного жара в голове. Я наполнил водой раковину на кухне, ополоснул лицо и, вытираясь бумажным полотенцем, рассеянно уставился в окно на ослепительный солнечный свет. Потом взгляд сфокусировался на человеке, который стоял под пальмой далеко на берегу. Волосы у него были абсолютно белые, кожа сильно загорела, он стоял в такой позе, как будто курил сигарету с мундштуком и смотрел на сверкающее озеро из-под темных пилотских очков. Я смахнул пальцами капли воды с век и снова поднял глаза. Я уж подумал, что после всего мною овладела навязчивая идея. Я сошел с палубы и увидел, как он повернулся и взглянул на меня. Сигаретный дым ветром относило ото рта. Я быстро сбежал по сходням на пристань и направился к нему. Он задержал на мне взгляд, вытащил сигарету из мундштука и, бросив ее в песок, с ленцой пошел к своему «крайслеру» цвета темно-серого металла и уехал. Волны жара поднялись, как пар от плиты.

* * *

Надев кроссовки и шорты, я пробежал четыре мили по берегу, потом принял душ в своей железной кабинке и позвонил Энни, чтобы сказать, что заеду за ней поужинать, после того как навещу Джимми в больнице. Но как раз, когда я закрывал дверь, под пальмами у моей пристани припарковал свою машину капитан Гидри и пошел по дорожке через песчаную дюну ко мне. Он нес, закинув за плечо, пиджак, на поясе с одной стороны виднелся значок, а с другой — кобура под пистолет 38-го калибра. На нем была рубашка с длинными рукавами и галстук — в них он ходил даже летом, под мышками виднелись большие разводы от пота.

— Удели мне несколько минут своего времени, — начал он.

Я отпер дверь, приготовил ему ром с колой, а себе стаканчик натурального кофе со льдом и сел с ним за столик на палубе под брезентовым зонтиком. Жара и влажность начали спадать, вечерний бриз расколол их на части, в зелени озера появились темно-голубые потоки.

— Мне бы не хотелось это пить, — сказал он. — Я купил пару банок пива сразу после работы, и мне, пожалуй, больше не нужно. Ну... так что же? Мои поздравления, Дейв.

— Вы не тот человек, которого можно было бы обвинить во множестве грехов, капитан.

— Да, моя жизнь в результате довольно однообразна. По крайней мере, была до тех пор, пока я не поставил точку в этом деле. Я хочу вернуть тебя в управление. Ты слишком ценный работник, чтобы проводить время на лодке. Я тебе прямо скажу. Ты, пожалуй, лучший полицейский-следователь, который когда-либо был у меня в подчинении. Ей-богу, у тебя и талант, и умение есть. Я еще ни на кого так не полагался, как на тебя.

— Вы очень добры, капитан.

— Забудь про доброту. Я хочу засадить за решетку всех, кто причастен к нападению на Джимми. Мне совестно за то количество убийств и покушений, расследование которых мы не проводим. Я убежден, что почти каждый малый, которого мы не привлекли, продолжает убивать людей, пока вконец не опустится.

Я никогда не обольщался, глядя на этот длинный список, что убийство обычно совершают один раз, отклонившись от правильного пути. Помнишь того героя из Нью-Джерси, которого мы наказали пять или шесть лет назад? Он подозревался в совершении чуть ли не восемнадцати заказных убийств. Верится с трудом, правда? А ведь он бы еще гулял на свободе, если бы кто-то из его собственной команды не ткнул ему пикой для льда в ухо. В любом случае, больше они уже так не поработают. Я собираюсь собственноручно перевязать ленточкой дело и отнести его к прокурору, но мне нужна небольшая помощь. Теперь ты меня не проведешь, Дейв. Ты знал кое-что, когда вышел из палаты Джимми в день покушения. Я хочу знать, что именно.

— Я ничего не скрывал. Просто не был уверен, что это имеет большое значение. И до сих пор не уверен.

— В чем?

— Джимми тогда провел пальцами по моей груди, как будто пытался написать чье-то имя.

— Хорошо, дальше.

— Думаю, он знал, но не мог выговорить полное имя. А что, если это были инициалы? Кто носит имя, похожее на инициалы?

— Вот уж не знаю.

— Диди Джи. Он использовал меня. Он вызвал меня к себе на обед со своими негодяями, а в это время кто-то стрелял в Джимми. Я не только обеспечил ему алиби, я еще позволил ему болтать об этике и о том, как его вынуждают нарушать собственные принципы.

— Зачем ему понадобилось убивать Джимми?

— Он скоро должен был явиться в Верховный суд, и, даю голову на отсечение, Джимми тоже должны были прислать повестку. Он знал, что Джимми не стал бы его выгораживать. Он бы принял собственное поражение, а Диди закончил бы свои деньки, проиграв вместе с ним.

Капитан Гидри отпил свой ром с колой и вытащил из кармана пиджака трубку и кисет.

— Я хочу поведать тебе кое-что, но сначала мне нужно, чтобы ты дал слово чести насчет одного дела, — сказал он.

— Я больше не употребляю такие слова, капитан. Не значит, что я стал циником. Судя по показателям пройденного пути на моем собственном счетчике, мысли о собственной чести меня только напрягают.

— Это потому, что ты сам себя убедил, что ты один из величайших грешников на свете. Позволь тебе кое-что сказать. Настоящая честь означает, что ты еще не утратил чувствительности и действуешь даже после того, как твоей душой выстрелили из пушки.

— Чего же вы хотите?

— Обещания, что ты не будешь пытаться покончить с Диди Джи.

— А я и не собирался.

— В Билокси ты тоже не планировал того, что произошло, однако это почему-то случилось, не так ли?

— Пока я служил полицейским, я убил четырех человек, а уж о службе во Вьетнаме и рассказывать вам ничего не буду, кроме того, что от всего сделанного я сразу чувствую себя больным. Всегда найдется кто-нибудь, кто начнет убеждать тебя, что мы там всех уничтожили и будь у нас еще один шанс, мир был бы в большей безопасности. Если Диди Джи хочется играть, это другое дело. Но я больше не танцую, капитан.

Он повертел в руках свою трубку, потом сунул ее в кисет с табаком и положил на стол.

— Мне звонили из полицейского управления Форт-Лодердейла, — произнес он. — Они пытались прощупать местных гениев преступного мира, но один из них сорвался с привязи и уехал из города пару дней назад. Они полагают, что он здесь.

— А кто это?

— Наемный убийца, работающий на группировку в Нью-Джерси и южной Флориде. Они переслали мне по факсу его фото, и я показал его вместе с пятью другими тому черному мальчишке. Он сказал, что это тот, кого мы ищем.

— И где же он сейчас?

— Ест рака на берегу, но у нас есть планы подергать его немного. Мы добьемся ордера на основании показаний мальчишки, а они достанут этого парня нам, и мы выдадим его полиции Нового Орлеана. К этому времени Джимми уже, наверное, тоже сможет узнать его. Самое важное — не позволить ему улететь.

— Тогда уж лучше установить чертовски большой залог.

— Сделаем. Кстати, слухи о его перемещениях скоро поползут по улицам, и мы здесь сильно рискуем. Это то, что ты должен помнить, Дейв. Для полной картины нам не хватает только Джимми. И я сильно сомневаюсь, что парень будет достаточно хорошо себя чувствовать.

— Ну а как быть с Диди Джи?

— Мы предпримем меры со временем. У нас не будет неприятностей, если мы раскроем свои мотивы — прокурор ведь собрался предъявить Джимми обвинение и выставить его в качестве свидетеля против Диди Джи. Думаю, все упирается в то, сколько времени захочет провести наш приятель на сборке сахарного тростника в «Анголе». Форт-Лодердейл сообщает, что он ни разу не сидел в тюрьме. Ввиду большой вероятности трехлетнего заключения по Луизианской тюремной системе его желание переговоров может резко усилиться.

— Только Пёрсела за ним не посылайте.

— Пёрсел — это моя проблема. О нем не волнуйся.

— Он получил десять тысяч за убийство Старкуэзера. И не откажется от денег в следующий раз. Одним разом такие дела никогда не ограничиваются. Если вы мне не верите, проверьте его девятимиллиметровый пистолет по баллистике. Но держу пари, что его дом будет к тому моменту вычищен. Может, вам тогда удастся идентифицировать пули из обоймы, которую он расстрелял в перестрелке с Сегурой, если они не будут слишком измяты.

— Надеюсь, в один прекрасный день ты займешь мое место, Дейв. Тогда сможешь отвечать за все беспорядки, которые происходят в Первом округе. Вот что тебя ожидает.

— Я просто согласовываю с вами некоторые вопросы.

— Да, но доверяй мне хоть немного. Ведь именно я предупредил тебя насчет Пёрсела в первый раз. Правильно?

Я не ответил. Уже дул прохладный ветер, и брезентовый зонт над нашими головами хлопал на ветру. В двадцати ярдах отсюда несколько пеликанов рассекали воду, глубоко погрузив в нее свои тела, а тени от их голов скользили по зеленоватой поверхности озера.

— Так или нет? — повторил он, улыбнувшись.

— Вы правы.

Потом его лицо снова посерьезнело.

— Но никаких Диди Джи, никаких ковбойских штучек, никаких выходок, — предупредил он. — Толстяк скоро сойдет с рельсов, можешь насчет него уже не беспокоиться, но за ним последует много народу. Правильно?

— Правильно, — сказал я.

Но даже соглашаясь, я думал в этот момент: «Нарушим ли обещания, данные Господу, не следует ли Ему позволить нам случайно нарушить наше слово, данное друзьям и начальникам?»

* * *

В понедельник утром меня должны были подвергнуть очередным расспросам в управлении внутренних дел, на этот раз насчет моей последней стычки с ними. Мы втроем сели в закрытой, безупречно белой комнате, где стоял деревянный стол и три стула. Мои интервьюеры делали заметки. Желтые служебные блокноты, в которых они писали, покрывались каллиграфической вязью их черных фломастеров. Ни одного из них я не знал.

— Почему вы ударили лейтенанта Бакстера?

— Он меня спровоцировал.

— Как это?

— А вам не все равно?

— Мне у вас извинения попросить?

— Я спрашиваю, почему вы мне задаете эти вопросы? Вы работаете с этим человеком каждый день. Вы его лучше знаете, чем я.

— Следует ли нам понимать это так, что вы не в состоянии ответить на этот вопрос?

— Я ударил Нейта Бакстера, потому что он плохой коп. Он старается запугать и унизить человека. В моем случае он пытался проигнорировать очевидность факта пытки и убийства офицера ФБР. Эти факты недоказуемы, но они истинны, и вы оба это знаете.

Без всякого выражения они оба посмотрели через стол на меня. В белой тишине слышался шум вентиляции в трубе.

* * *

На выходе я попросил служащего распечатать досье на того убийцу из Национального центра информации о преступности в Вашингтоне. Оно было кратким и не совсем ясным в своем описании, как будто черты лица застыли, обуглившись от химического ожога, и в то же время стали размытыми и грубыми.

Род. 1957, Камден, Н.-Дж., закончил высш. шк. 1975, посещал гр. суд (Майами-Дэйд) 2 г. Зан-я: уборщик, способн. менеджер, коммивояжер, подозревается в соучастии в 6 заказных убийствах представителей организованной преступности. 1 вызов в суд за оскорбление суда, приговорен к 3 месяцам каторжных работ в Броуэрдской окружной тюрьме. Адрес настоящего проживания: Каса-дель-Мар, Гальт-Оушен-Майл, Ф.-Лодердейл, Фл.

Я попытался нарисовать себе образ этого человека. Лицо оставалось пустым, темным овалом, похожим на углубление от косточки в гнилом фрукте, но я смог представить его обезьяньи руки. Сильные, с узловатыми пальцами, с пухлыми ладонями, они не были созданы ни для труда, ни для того, чтобы касаться женской груди, ни хотя бы для того, чтобы перебрасывать мяч в игре. Но эти пальцы легко обращались с предметами, становившимися в его руках безотказными: револьвер «магнум» 22-го калибра, автомат 410-го, опасная бритва, пика для колки льда, «УЗИ». Он отделял души от тел, вызывал в глазах горе и ужас, освобождал свои жертвы от земных уз и отпускал их в коловращение звезд. Иногда, вечерами, он смотрел репортажи о своих «подвигах» в десятичасовых новостях, поедая ложечкой мороженое из стаканчика, и чувствовал странное сексуальное возбуждение от простоты всего случившегося, от своей безнаказанности, от накала страсти при виде их тел, обведенных мелом, от незабываемого запаха смерти, которая пахла морем, спариванием, родами.

Его перевели сегодня в девять тридцать утра и теперь держали в тупиковой камере в фортлодердейльской тюрьме без оков в ожидании выдачи Луизиане. С Божьей помощью Джимми узнает его, а пропеллер аэроплана перемелет Диди Джи в фарш.

Казалось, этого будет достаточно. Так нет же.

* * *

Я вернулся домой и отыскал старый кошелек из ткани, в который собирал пенни. Он был выкроен из паруса и прошит толстым двойным швом, он закрывался и перевязывался сверху шнурком. Потом я порылся в чемодане с инструментами и нашел несколько шипов с покрышек, три шарикоподшипника и большое железное ядро, которое использовал как грузило в вороте охотничьих ловушек.

Над головой собирались грозовые облака, на мою лодку и озеро неожиданно набежала тень, а серо-зеленая поверхность воды покрылась волнами. Прохладный воздух пах деревьями, солью, мокрым песком, который казался живым от обилия устриц и крабов. Я почувствовал, как в голове начали мигать предостерегающие огни — так бывает, когда видишь в стакане с виски мерцающий янтарный свет; ты подносишь стакан к губам, и прямо перед глазами начинает танцевать изменчивый желтый шар, а потом его горячая энергия бьет в твой желудок, вздымается в груди и оживляет скрытые участки мозга, о существовании которых и не подозревал. Но союз освящен, гиена теперь выйдет на тропу, предостерегающий свет застрял на красном, и ты даже не можешь насладиться ненавистью к себе, потому что метаморфоза, которой ты подверг себя, — теперь твоя единственная сущность.

Нет, я не потерял контроль. Не виски и не адреналин вырвались на свободу у меня внутри. Мне просто нужно было расставить некоторые вещи по местам. А порой этого не сделаешь рациональным путем. Разум — это слово, которое всегда ассоциировалось у меня с бюрократами, бумажными крючкотворами и теми, кто организует комитеты, не предусмотренные ни для каких решений. Я не говорю, что мне тяжело. Я просто хочу сказать, что то, что годилось для других, никогда особенно результативным для меня не было — возможно, потому, что я давно уже оборвал многие связи. Я справлялся с трудностями всегда без особого блеска, как правило создавая только неразбериху, и именно поэтому мне всегда нравилось одно замечание, сделанное Робертом Фростом о том, что вся его жизнь посвящена искусству. Он сказал, что страх перед Господом заставляет задаваться вопросом: «Видна ли Ему моя жертва, ценна ли она в Его глазах? Когда все будет кончено и все сделано, перевесят ли хорошие дела, сделаю ли я лучшую подачу, на которую способен, даже если она с треском пробьет девятую линию?»

Нет, может, я только говорю о чести. Может, я не замечал ее в себе, но узнавал ее черты в других н был убежден, что она, как добродетель, имеет мало общего с рациональным. Но я знал абсолютно точно, что позволять себя использовать и самому использовать других бесчестно. И еще я, как полицейский, знал, что использование людей (а это, пожалуй, наш самый страшный грех) считается в братстве хранителей закона риторическим вопросом морали.

Но сегодня был не день предостережений, даже несмотря на то что мне вспомнились эти огни, когда янтарно-желтый жар чуть ли не растворил мою ладонь сквозь стекло и пополз вверх по руке. Сегодня был день ветра, белых барашков пены на озере, соленых брызг, летящих в окна, пальмовых листьев, вытягивающихся на фоне серого неба, пловцов, с трудом пробивающихся к берегу, в то время как над головой грохотал гром, а я вел свою машину к Восточному шоссе, и первые капли дождя стучали по ветровому стеклу.

Его офис помещался в большом винном супермаркете на Хыоэй-Пи-Лонг-авеню в Гретне, которым он владел. Помимо этого, ему еще принадлежали две торговые пивные точки, служебная автостоянка одного ресторана и штук шесть закусочных. Винный магазин занимал почти все здание. Здесь были хорошо освещенные проходы между рядами и темно-желтые полы; из невидных глазу колонок доносилась музыка; на окнах росли вьющиеся цветы и филодендрон; для детей-инвалидов имелись стеклянные коллекционные кружки; на прилавке у входа стояли стенды с таблицами футбольных игр команды «Сэйнтсфол» и команд Луизианского и Туланского университетов. Покупатели ходили по рядам с корзинами в руках. В огороженном прилавке-холодильнике с закусками было полно неочищенных креветок, яиц, сыра в нарезке и мяса со всех уголков мира.

Это место, возможно, каким-то образом компенсировало лишения, которые он испытывал в детстве. Запасам еды и питья не было конца, интерьер был отделан сплошь стеклом, пластиком, хромом, нержавеющей сталью, изделиями высоких технологий последнего дня; а люди, которые покупали выпивку и гастрономические изыски, принадлежали к сельскому клубу «Сосновая аллея» и обращались к хозяину с почтением, какое подобает преуспевающему бизнесмену. Здание располагалось не так уж далеко от портового района Алжира, где он вырос, но район, казалось, остался в том времени, когда вид его раскладной бейсбольной биты с потеками крови, торчком стоявшей на заднем сиденье, заставлял итальянских торговцев бежать со всех ног, обливаясь потом, к машине с перевязанными коричневыми конвертами в руках.

Проходя через двери на фотоэлементах, я почувствовал комок страха в горле, словно в нем застрял мешочек с иголками. Кожаный шнурок от кошелька я намотал на руку, чувствуя, как но ноге при каждом шаге бьют шарикоподшипники, шипы с покрышек и большое ядро. Покупатели в проходах принадлежали к тому типу, который встречаешь в винных магазинах только днем: в большей или меньшей степени они были любителями и изучали наклейки на бутылках, поскольку не знали, чего им хочется, передвигаясь с ленивой отрешенностью тех, кто не выпивает купленное в течение не то что нескольких часов, но даже и дней. В глубине магазина располагалась офисная зона с ограждением из красного дерева, больше похожая на административную зону в маленьком банке. Диди Джи сидел за столом заседаний со стеклянной столешницей, беседуя со служащим в сером фартуке и двумя мужчинами средних лет. Оба были широкоплечи, широкогруды и слегка сутулы, казалось, они пришли из того времени, когда люди качались или увлекались поднятием тяжестей, ели и пили, что хотели, не обращая внимания на свой внешний вид. Диди Джи первым заметил меня и замолчал, после чего головы всех присутствующих повернулись ко мне, и я увидел равнодушные, без всякого выражения лица, как у людей на улице, наблюдающих за подъезжающим автобусом. Потом я заметил движение губ у Диди Джи, и двое мужчин направились ко мне, а служащий следовал за ними. Он был намного моложе их и смотрел прямо на меня.

Мы стояли посреди широкого прохода, и я чувствовал, как покупатели отходят от нас подальше, с небольшим подозрением искоса поглядывая на нас и слегка хмурясь, будто боялись, что жестокость коснется их, если только они посмотрят прямо на нас. На обоих мужчинах были брюки и рубашки с короткими рукавами, они слегка переминались, как обычно делают боксеры или старые солдаты.

— Чего ты хочешь? — спросил более крупный из них.

На толстых пальцах блестели большие кольца, а на запястье — золотые часы с черным циферблатом, подходившим к черным волосам, которыми были покрыты его руки.

— Так далеко вам нельзя, ребята, — сказал я.

— Нам везде можно. Чего ты хочешь, Робишо? — спросил второй.

Посреди горла у него шел морщинистый шрам. Этот, поменьше, жевал жвачку, но сейчас перестал.

— Лейтенант Робишо.

— Хочешь купить что-нибудь выпить? Иди дай ему «Джек Дэниэлс» номер пять, — сказал первый парень служащему. — За счет заведения. Теперь еще что-нибудь хочешь перед уходом?

— Для тебя это будет слишком дорого, — ответил я.

— Мы проводим тебя до машины. Чарли, положи бутылку в пакет.

После этого первый слегка тронул меня за руку, просто провел мозолистой ладонью. А я в ответ, замахнувшись парусиновой сумочкой, ударил его сбоку, попав по глазу и переносице. Я почувствовал, как стальные шарики расплющили ему кость, и увидел, что целая половина лица от боли и шока сжалась, будто в кулак. Отступив назад, он задел пирамиду из зеленых бутылок, и она обрушилась, залив дождем из вина и стекла весь проход. Я заметил, что сбоку от моего лица пролетел кулак, второй охранник все же достал меня в голову сбоку, и я, присев, почувствовал, как в голове зазвенело. Тогда я развернулся кругом, так что сумочка описала большую дугу, и удар пришелся ему точно по рту и подбородку. У него скривились губы, зубы окрасились в красный цвет, а глаза со страхом уставились прямо на меня. Я замахнулся еще раз, но он, вжав голову в плечи, прикрыл ее руками. Где-то позади меня раздался женский крик, и я увидел, как какой-то мужчина уронил на пол красную корзину и быстро пошел к выходу. Остальные сгрудились толпой в дальнем конце прохода.

Тут первый охранник пошел ко мне по груде хрустевшего под ногами стекла, сжимая в руке горлышко разбитой бутылки из-под вермута. Та сторона лица, куда я его ударил, была красной и опухшей. Он низко наклонил голову и собрал плечи, тяжело ступая по полу и внимательно следя за мной. Потом бросился на меня с бутылкой, как будто хотел вонзить ее в меня, как копье. Я увернулся от удара и промахнулся сам, услышав, как звякнула сумочка, стукнувшись о верхушку одной бутылки. А он снова шагнул вперед и ударил меня в лицо. Наверное, когда-то он сражался на ножах и, даже несмотря на то, что имел немалый вес и шумно дышал, как заядлый курильщик, реакция у него была быстрая, бедра и крупные ягодицы пружиняще подтягивались, а в глазах не было никакого страха — одна только спокойная злоба. Такой выдержал бы любое испытание, не отступив до конца.

Но его погубила нетерпеливость. Он еще раз ткнул бутылкой мне в глаза и, подумав, что я отскочу назад, поднял ее, чтобы обрушить мне на голову. Но я не отступил, а замахнулся тяжелым узлом с металлом из-за спины, и парусиновая сумочка, рассекая воздух, смачно впечаталась ему в висок. Лицо у него посерело, глаза закатились, веки затрепетали, как сбитые лепестки, и он, рухнув на полки, остался лежать.

Кто-то вызвал по телефону полицию. Второй охранник и служащий в фартуке, стоявшие напротив меня, стали отступать, когда я пошел по осколкам и лужам вина, виски и вермута. Диди Джи поднялся из-за своего рабочего стола, как Левиафан, показавшийся из пучины. Он опрокинул пепельницу, когда вставал, и его ароматизированная сигарета тлела теперь на книге записей. С лица все еще не сходило выражение неверия в происходящее, но в глазах проявлялось нечто другое — в них мерцал, подергивался, колыхался страх, который он прятал внутри всю свою жизнь.

— Подлая скотина, — произнес он.

«Не отвечай. Действуй. Сейчас», — подумал я.

— Слышишь меня? Скотина! Твой брат, твоя девчонка — всех вас пора в пластиковые мешки упаковать.

Я заметил, как он скользнул глазами по магазину, беспомощно оглядывая своих подчиненных, которые не принимали участия в случившемся, потом его рука опустилась в ящик стола и появилась вновь, сжимая голубоватый корпус автоматического пистолета. Я бросился вперед, подняв парусиновую сумку над головой, и ударил его по предплечью, пробив ударом боковую стенку ящика. Его пальцы резко распрямились, задрожав от болевого шока, и он, обхватив вспухшую в месте удара руку, прижал ее к груди и отступил от меня. Он ударился задом в деревянное ограждение административной зоны, болты вылетели из креплений, и вся ограда неожиданно с треском свалилась на пол. А Диди развернулся и, обернув голову ко мне, побежал прочь.

Я кинулся за ним вдогонку, забежав за прилавок с закусками, протопал по дощатому настилу и оказался в гуще продавцов и мясников, лица которых в этот момент не смели проявить никакого выражения поддержки. Диди хрипло, с присвистом дышал, огромная грудная клетка часто вздымалась, черные кудри, как змеи, свисали на лицо, в черных глазах пылали ненависть и отчаяние. Он дышал так, будто задыхался от пузырьков воздуха, заполнявших горло. Под рубашкой на уровне груди мелко трясся жир. Он попытался что-то сказать, как-то овладеть ситуацией в последний момент, переключить внимание, как он всегда поступал, чтобы вселить ужас в посланцев своих врагов. Но в ту же секунду рухнул на деревянную тумбу для разделки мяса, раскинув руки в стороны, чтобы удержаться на ней. Тумба была покрыта бурыми пятнами крови и кусочками рубленых цыплят. Живот Диди Джи свесился вниз, как огромный баллон с водой. С лица ручьями тек пот, а рот еще раз открылся в попытке произнести слова, которым не суждено было вырваться.

— Теперь дорожка свободна, Диди, — сказал я, бросив тканую сумку для денег на тумбу мясника. — Подниматься придется самому.

Снаружи послышался вой сирен.

— Скажите полицейским, чтобы вызвали скорую, -сказал один из работников магазина. — У него кровь течет из седалища.

* * *

Вечером была сделана операция. Хирурги сообщили, что у Диди Джи в кишках были злокачественные опухоли размером с утиное яйцо. Его резали, удаляли полипы, зашивали и скрепляли швы скобами почти до рассвета. Ему зашили толстую кишку, в боку вставили отводную трубку и питали через капельницу. Потом он стал носить пластиковый пакет, прикрепленный к изнуряемому диетой телу, и потерял за месяц примерно сто пятьдесят фунтов. И ему осталось только слушать психологов, изъяснявшихся терминами, которых он не понимал, учиться стоять, держась за ходунки, просиживать на сеансах групповой терапии с людьми, беседующими о жизни, когда было абсолютно ясно, что они умирают, тупо листать брошюры с описанием отдыха на островах и наблюдать, как его детям становится тошно от запаха, идущего от простыней его постели.

Он поручил вести дела адвокатам, ставил свою подпись на клочках бумаги, значащих теперь, казалось, не больше, чем конфетти, и пытался думать о приближающемся конце, о красных листьях, кружащихся на ветру, о рождественских елках, ромовых кексах, горячем вине с молоком, сахаром и взбитым желтком и о следующей весне, которая обязательно настанет, если только он сможет сохранить в мозгу ее ясные черты.

Где-то внутри, в глубине себя, он сознавал, что его смертельный страх перед водой всегда был просто глупостью. Смерть была грызуном, и она прокладывала себе путь дюйм за дюймом, пожирая его внутренности, пережевывая печень и желудок, отрывая от органов сухожилия, дожидаясь, пока он останется один в темноте. И тогда она, залоснившаяся от обжорства, усядется рядом с его головой, лениво оглядывая его, и, приблизив влажную, как поцелуй, морду к его уху, прошепчет свое обещание.

* * *

Следующей ночью я не мог уснуть. Сначала я думал, что это из-за жары, потом решил, что это бессонница, которая мучила меня два-три раза в месяц, оставляя после себя на утро апатию и спутанность мыслей. Потом я понял, что это была просто плата за честолюбие — убийца из Форт-Лодердейла сидел в тюрьме, Диди Джи отбывал наказание похуже любого приговора, а я еще хотел добраться до Уайнбюргера и до генерала. Но я знал, что этот день выиграли они, и принять этот факт мне было не легче, чем проглотить лезвие бритвы.

Я заснул около трех, и мне приснился сон. Шекспир говорил, что мир снов таит всю силу жизни, и я верил ему. Каким-то образом сон позволяет нам увидеть ясно те самые вещи, которые в свете дня покрыты туманом. Я услышал, как со мной опять говорит отец, увидел его большие мускулы, напрягающиеся под фланелевой рубашкой, когда он тащил на амбарном крюке мертвого аллигатора десяти футов длиной. Он проткнул острием специального ножа толстую желтую кожу под шеей и разорвал ее обеими руками, так что надрез превратился в длинную красную линию, пробежавшую от пасти до белого кончика под хвостом.

"Я не видел его, нет, — сказал он. — Потому что я мыслю, как я, а не как он. Этот аллигатор не вылезает на бревно, когда голоден. Он прячется под опавшими листьями, плавающими у дамбы, и дожидается, когда большой жирный енот спустится попить".

Я проснулся на рассвете, нацедил кружку кофейного напитка, согрел молока в маленькой кастрюльке, подсушил несколько ломтиков хлеба на сковороде и позавтракал на палубе, пока небо заливал розовый свет, а чайки кружились и кричали над головой. Я всегда считал себя хорошим полицейским, но меня до сих пор поражало, как я порой не замечал очевидных вещей. Мой отец не умел ни читать, ни писать, но, охотясь или рыбача на болоте, он узнал больше, чем я за годы обучения в колледже и работы в полиции. Интересно, из него вышел бы лучший полицейский, чем я, если не брать во внимание, что он не любил правил, властей и людей, которые вели себя слишком серьезно. Но, может, это был его дар, как мне кажется; он высмеивал в людях серьезность и, как следствие, был не уязвим для них.

В семь тридцать я вышел из дома и вскоре был в здании Окружного суда Джефферсона, который открывался в восемь часов. Я нашел то, что искал, через полчаса. Меня по-настоящему трясло, когда я зашел в телефонную будку в коридоре, облицованном мрамором, и набрал номер начальника Фицпатрика в ФБР.

— Мне известны координаты публичного дома, принадлежащего Ларри Уайнбюргеру, — сказал я.

— Да что вы? — ответил он.

— Именно так.

Он не ответил.

— Это тот, о котором упоминал никарагуанец на пленке, — продолжил я. — Полагаю, вы слушали кассету.

— Да.

— Он находится в округе Джефферсон, недалеко от Баратария-роуд. Я искал его в делах окружной конторы. И вот что меня поразило: почему такому хозяину трущоб, как Уайнбюргер, захотелось купить себе публичный дом? Деньги на недвижимость у него появляются не от богатых клиентов. Такой парень, как Уиплэш, не приобретает в собственность ничего, что не дает высокий и немедленный оборот. Поэтому я проверил дела по аренде в офисе архива гражданских дел. Закон не требует от кого бы то ни было записывать арендованное помещение в свою собственность, но адвокат сделал бы это автоматически, чтобы обезопасить себя.

— Не могли бы вы объяснить мне, почему вам так необходимо поделиться этими сведениями с нами?

— Что?

— Кто дал вам разрешение на этот чудесный звонок? Почему дело человека, возложенное на вас, вы перенаправляете нам для исследования?

— Вы хотите получить информацию или нет?

— Мы вчера днем опечатали это место, а вечером выписали ордер на арест Уайнбюргера. Сегодня утром у него появился бешеный интерес к поиску свидетелей со стороны защиты.

Я почувствовал в полуосвещенной телефонной будке, что кожа на моем лице натянулась, как будто ее кто-то ущипнул. На том конце провода секунду было тихо.

— И что оказалось внутри?

— Это, вообще-то, не ваше дело, лейтенант.

— Мое. Вы знаете, что мое.

— Множество модификаций автомата АР-15, амуниция, медицинские принадлежности и — хотите верьте, хотите нет — самолет береговой охраны «Бич-Кинг-Эйр-Би-200», оборудованный подставками для электронного надзора.

— В атаку выступает кавалерия, — сказал я.

— Мы многого добились.

— Что насчет Эбшира?

— Играет на второй базе за команду «Доджерс», правильно? Взять будет легко, Робишо.

— Вы никогда не добьетесь успеха с таким сердцем и такой головой.

— Прежде чем положить трубку, позвольте кое-что добавить. То, что вы сделали, совсем неплохо для парня вне игры. И вы были большим другом Сэму Фицпатрику. Не думайте, что мы это не оценили. И наконец: надеюсь, это последний мой разговор с вами.

* * *

Так я и не узнал, какие планы в отношении генерала у них были, если вообще были, но знал, что должен встретиться с ним. Он мне, безусловно, не нравился, но я чувствовал своеобразное сходство между нами. Я ощущал, что в архиве «Таймс-Пикаюн» узнал о нем то, что большинству людей никогда не понять. Подобно тем солдатам Конфедерации, похороненным на лужайке дома Джефферсона Дэвиса, некоторые люди обращаются с исторической реальностью как со своей собственностью. И еще я знал, что иногда удается вырваться от тигра, посмотрев ему прямо в светящиеся, оранжевые в крапинку глаза.

После обеда я навестил Джимми в больнице. Его уже выписали из интенсивной терапии, и шторы на окнах в его комнате были раздернуты. Солнечный свет бил внутрь сквозь вазы с розами, гвоздиками и георгинами, стоявшие на подоконнике и туалетном столике. Медсестры приподняли его на подушках, и, несмотря на то что один глаз был перевязан, а лицо — серого цвета, он уже был в состоянии улыбнуться мне.

— Через несколько недель мы уже будем ловить зеленую форель, — сказал я.

Он что-то зашептал, и мне пришлось сесть на край кровати и наклониться к нему, чтобы разобрать слова.

— Je t'aime, frere[32], — произнес он.

Я не сразу ответил ему. Это было не обязательно. Он знал, что я люблю его так же сильно, как он меня, так, как только двое мужчин могут любить друг друга. Я взял стакан с водой и соломинкой и помог ему напиться.

— Сегодня останется навсегда, Джим, просто будет становиться все лучше и лучше, — сказал я.

Его рот был похож на клюв, когда губы сжимали соломинку.

Я вышел из больницы и поехал отвозить арендованную машину обратно в компанию «Хертс», в ее офис в центре города. Больше пользоваться ею я позволить себе не мог. Я понимал, что если меня восстановили на работе в управлении и в правах на кредит, я куплю себе новый автомобиль. А если не восстановили, в любом случае наступит время прощания с прошлым и поиска новых перспектив. Выбор был всегда. Я помнил самый худший день в моей карьере игрока. Мы с женой приехали отдыхать в Майами, и я в первый же день к концу девятого забега на скачках в Хай-лее спустил шестьсот долларов. Я сел на пустеющей трибуне, вокруг моих ног были разбросаны десятки порванных двойных билетов, холодный ветер гнал по дорожкам обрывки бумаги, а я старался не смотреть в разочарованное, рассерженное лицо жены. Потом я услышал напряженный рев мотора маленького самолета над головой и, взглянув в серое небо, увидел биплан, тянувший длинный транспарант с надписью: «ЗАРАБОТАЙ НА СОБАЧЬИХ БЕГАХ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ В БИСКАЙНЕ». Даже у проигравшего есть будущее.

Я сел в трамвай, который шел от Сент-Чарльз-авеню до Гарден-Дистрикт. Как было чудесно прокатиться по бульвару под галереей из деревьев, сидя у открытого окна, слушая стук колес по рельсам и наблюдая игру света и теней на своей руке. На каждой остановке в тени дубов и пальм стояли в ожидании черные и белые работяги, студенты колледжей, черные подростки продавали с велосипедных прицепов брикеты мороженого и снежные рожки, и придорожные кафе, стоявшие перед гостиницами, уже начали заполняться посетителями, пришедшими на ранний ужин. По какой-то причине каждый день в Новом Орлеане казался праздником, даже когда нужно было работать, и не было лучшего способа насладиться им, чем ехать по бульвару в грохочущем трамвае с открытыми окнами, который бегал по этим самым рельсам с начала века. Я смотрел на проплывающие в окне довоенные дома с прямыми и витыми колоннами, раскидистые дубы, с которых свисал испанский мох, маленькие дворики с железными воротами и белеными кирпичными стенами, листья пальм и банановых деревьев, которые бросали тень на старые, потрескавшиеся от корней дорожки. Затем мы пересекли Джексон-авеню, и я вышел на своей остановке, выпил в кафе «Катц-энд-Бестхофф» кока-колы с лаймом и пошел по коротенькой, мощенной камнями улице к дому генерала в Притании.

У главных ворот я помедлил. Сквозь ряд магнолий, посаженных вдоль забора, я увидел его, сидящего за белым железным столиком в боковом дворике. Он чистил апельсины и авокадо, складывая их в чашку. На нем были только сандалии и шорты цвета хаки, а рубашки никакой не было, и загорелая кожа была вся в пятнах света, пробивавшегося сквозь крону дуба над его головой. Под мышками виднелась сеточка морщин, какая бывает у стариков, но тело было все еще крепкое, руки двигались сильно и уверенно, когда он очищал фрукты. Под рукой стояла пепельница с сигаретой в мундштуке и бутылка вина, заткнутая пробкой. Он откупорил бутылку, налил вина в маленький бокал, и тут его глаза встретились с моими.

Я отпер железные ворота и пошел по лужайке к нему.

— С вами еще кто-нибудь? — спросил он.

— Нет. Я все еще работаю сам на себя.

— Понятно. — Он оглядел меня с ног до головы, остановился на руках. Сделав надрез на апельсине, он стал снимать кожуру. — Жаждете мести?

— За вами придут. Это только вопрос времени.

— Может быть. А может, и нет.

— Никаких «может быть», генерал. Если не федералы, так придет мой начальник. Он лучший, чем я, полицейский. Он делает все по правилам и никогда не создает беспорядка.

— Не понимаю, зачем вы здесь.

— Что вы делали у моего дома?

— Сядьте. Выпьете вина или, может, хотите фруктов?

— Нет, спасибо.

Он вставил сигарету в мундштук, но зажигать ее не стал. Его взгляд скользнул по двору, где на дубе резвились серые белки.

— Я хотел бы извиниться, — произнес он.

— Да что вы?

— За все, что случилось с вами. Не нужно было вас втягивать в это.

— Копы автоматически втягиваются в происходящее, когда нарушается закон.

— Я принес вам немало горя, лейтенант. Кое-что было сделано без моего ведома, но в конечном счете ответственность на мне. Сейчас я приношу вам свои извинения. Но не жду, что вы их примете.

— Я пришел еще и по личному делу. Мне бы не хотелось быть на месте того, кто преградит вам путь с ордером в руках. Пусть это сделает кто-нибудь другой. А я считаю, что я единственный, кто знает, почему вы приняли участие в проекте «Поход „Слонов“» или, по крайней мере, почему его так назвали.

— Каким образом вы стали поверенным моей души, лейтенант?

— Вы были самым настоящим солдатом. Вы не были оголтелым правым политиком. У вас репутация честного человека. Подозреваю, что от таких людей, как Уайнбюргер, Хулио Сегура и Филип Мерфи, у вас мурашки по коже бегают. Но вы шли по другой стороне улицы со своими приспешниками и фанатиками и начали сплавлять оружие в Центральную Америку. В той стране погибло несколько невинных людей, и одному Богу известно, каких разрушений наделали эти пушки в Гватемале и Никарагуа. Так человек, который, вероятно, не особенно-то уважает политиков, стал частью политического заговора. По-моему, это недостойно, как вам кажется? Думаю, так случилось и с вашим сыном.

— Возможно, вы пришли с благими намерениями, но становитесь навязчивым.

— Я был там, генерал. Ваше знание и мое никуда не деть. Вы не можете похоронить эти отвратительные дела внутри себя и притворяться, что ничего нет, а в это самое время сражаться на другой войне, где придется нарушить все свои правила.

— Что вы имеете в виду?

— Резню в Май-Лае. Вам стыдно за своего сына. Или за вьетконговцев, которые заставили его установить эти мины.

— Нет.

— Да. Оторвите это от себя и взгляните на свету. Он попал в плен в окрестностях Пинквилля, и его заставили заминировать те рисовые поля. А потом люди сержанта Келли подорвались на этих самых минах на пути в Май-Лай.

Он положил апельсин и нож на стол. Ладони плашмя лежали на столешнице. Глаза часто моргали, а на шее было видно, как пульсировала кровь. Кожа с ровным, глубоким загаром была покрыта солнечными бликами от лучей, проникающих сквозь крону дуба.

— Я извинился перед вами. Я глубоко сожалею о том, что с вами случилось. Но вы не имеете права так поступать.

— Вы знаете, что с ним сделали?

Край одного синего глаза задрожал.

— Да.

— Они сунули его головой в клетку с крысами.

— Я знаю. Он не любил армию. Собирался поступить в медицинскую школу. Но он никогда ничего не боялся.

— Держу пари, что он был прекрасным молодым человеком, генерал. Один мой друг с Мэгезин-стрит знал его. Сказал, что ваш сын был первоклассным парнем.

— Я больше не хочу говорить об этом, если не возражаете.

— Хорошо.

— Ваш начальник... вы говорите, он хороший человек?

Он взял апельсин и рассеянно срезал с него кусочек кожуры.

— Да.

— Он позаботится, чтобы вас восстановили?

— Возможно.

— Уверен, что он человек, который держит свое слово. Через сколько времени они придут сюда?

— Сегодня, завтра. Кто знает? Зависит от того, кто примет на себя юрисдикцию. Почему бы не пойти им навстречу?

— Мне кажется, не стоит.

— Вам следует знать, что сейчас они уже взяли Уайнбюргера. Он продаст вас за несколько пенни.

Он зажег сигарету. Дым клубился вокруг мундштука. Он перевел взгляд на тени деревьев.

— Ну что ж, похоже, это не в вашем стиле, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Сейчас я уйду. Почитайте о святом Иоанне Крестителе. Это будет долгая ночь, генерал. Не старайтесь пережить ее, принося извинения. Там хорошо обращаются с джентльменами, но мертвых ценят мало.

Я пошел обратно на остановку трамвая на Сент-Чарльз-авеню. Раскидистые дубы затеняли дорожку для прогулок, ветер шелестел газетами в киосках на перекрестках. Трамвайные пути цвета меди блестели и слегка подрагивали под тяжестью грохочущего вагона, который был еще далеко. Ветер был сухой, пыльный, длинный жаркий день догорал, и в воздухе едко пахло паленым, когда провода искрили над проходящими трамваями. Над головой, тускло поблескивая паром, плыли облака, пришедшие с залива, оттуда, где солнце уже погружалось в темно-пурпурную грозовую тучу. На остановке рядом со мной ждала трамвая пожилая черная женщина с цветастым зонтиком, перекинутым через руку.

— Вечером будет сильный дождь, — сказала она. — Сначала всегда жарко и ветер сильный, потом как будто рыбой запахнет, а потом над моим маленьким домиком начинает молния скакать.

Она улыбнулась своей шутке, взглянув на меня. Я помог ей зайти в трамвай, полный чернокожих, которые работали в обслуге в Гарден-Дистрикт. Мы сели рядом на деревянное сиденье на задней площадке вагона, и он, гремя, поехал под деревьями вдоль прогулочной дорожки, мимо витых железных балконов, придорожных кафе, стоявших перед гостиницами, зелено-голубых лужаек, на которые теперь легли полосатые тени, мимо крылец с мраморными колоннами, где офицеры Конфедерации, привязав лошадей, когда-то распивали бурбон со своими дамами. Над заливом послышался долгий раскат грома, похожий на залп старинной пушки, стреляющей затухающей серией. Чернокожая дама в замешательстве покачала головой и громко цокнула языком.

Меня восстановили на работе в управлении без всякого дисциплинарного взыскания, если не считать выговора за избиение Нейта Бакстера. За два дня мне позвонили поздравить не меньше полудюжины полицейских. Что-то никого из них не было слышно, когда я был под подозрением. Я обнаружил, что не готов вернуться к работе, потому что мой ящик письменного стола с собранием всяких ужасов и горя, должно быть, пропал без вести в старом здании на Бэйсин-стрит, в котором когда-то продавали рабов с аукциона и устраивали петушиные бои. Я взял двухнедельный отпуск, и мы с Энни поехали в Кей-Уэст, где гуляли вдоль берега по улицам, усаженным фикусами. Здесь когда-то жили Эрнест Хемингуэй и Джеймс Одюбон. А мы ныряли у Семимильного рифа, где вода была такой зеленой и прозрачной на тридцать футов вокруг, что можно было сосчитать песчинки на ладони, похожие на бриллиантовую крошку, ловили морских окуней и других рыб, ели вареных креветок и крошеных мидий, сидя на пристани, где пришвартованные лодки ловцов креветок поднимались на волнах, стукаясь бортами.

Когда пришло время возвращаться на работу, я написал заявление о еще одной неделе отпуска.

Наконец отпускные дни кончились. Лето догорело, ветер рассеял жару над заливом, голубое небо стало темнее, у деревьев потемнела листва. Упрямые мальчишки все еще пытались играть в бейсбол на песчаных площадках, но каждое утро становилось все холоднее, солнечный свет был теперь золотисто-теплым, а после обеда с марш-площадок высших школ доносились громкие звуки военных оркестров. Я пришел в управление Первого округа в восемь утра того дня, когда должен был вернуться на работу, заполнил запрос на выплату фондовых денег при отставке и расписался.

Но кое для кого война еще продолжалась. Капитан Гидри спорил со мной, убеждая, что я должен восстановиться. Но реабилитация ценна только тогда, когда заинтересован в сведении счетов. Я думаю, что к тому времени я уже усвоил, что счет регулируется сам собой. Ты просто стараешься удержаться под жестоким обстрелом, а потом случайно оглядываешься и с приятным удивлением замечаешь, что цифры на табло ползут вверх.

Клит умчался на своем «додже», будто весь город был охвачен огнем. Он сложил два чемодана, подделал подпись своей жены на чеке на их совместном счете и бросил свою огромную машину с открытыми передними дверцами в аэропорту. Спустя месяц я получил от него открытку из Гондураса. На ней была изображена пирамида майя в Гватемале.

Здорово, Седой!

Привет с земли Бонго-Бонго. Хотел сообщить тебе, что я перестал пить и работаю сейчас в компании «Мэриноллс». Я не тот, что был. Угадай, на кого здесь самый большой спрос? Тот, кто понимает инструкцию к пистолету, автоматически становится капитаном. Они просто дети. Какой-нибудь парень с коробкой очищающего лосьона способен захватить целую страну.

Встретимся при следующей инкарнации,

К.

P. S. Если увидишь Лоис, передай ей, что я прошу прощения за то, что бросил ее. Я оставил в ванной свою зубную щетку. Хочу, чтобы она была у нее.

Я вложил деньги, полученные при отставке, на организацию бизнеса по прокату лодок и по торговле наживкой для рыбы в Ныо-Иберия и переправил свой плавучий дом из Нового Орлеана через город Морган в залив Тек. Последние несколько миль пути в Нью-Иберия мы с Энни плыли на нашей лодке, ели лангустов etouffee[33] наблюдая, как расходящаяся волна скользит к берегу, вдоль которого стояли дубы и кипарисы, как подкрадывается к нам вчерашний день — как чернокожие рыбаки в соломенных шляпах с тростниковыми удочками ловят пучеглазых окуней, как сквозь деревья медленно поднимается дым от костров, как толпятся молодые ребята в кафе городского парка, где подают жареную рыбу и вареных крабов, как кружатся в небе красные листья и опускаются на поверхность воды, словно что-то шепча. Это была та Луизиана, в которой я вырос, уголок земли, который, казалось, никогда не изменится и в водовороте событий которого никогда не происходило государственной измены и время шло своим чередом. Опрокинутое небо было таким непроницаемо синим, что об него можно было зажечь спичку, а желтый свет — таким мягким, что, казалось, он вызрел внутри могучего дуба.

Моя лодка только что миновала Южный пролив, между островами Пекан и Марш. К югу нес свои зеленоватые, в белых барашках волны Гольфстрим, а за моей спиной осталась длинная широкая полоса побережья Луизианы, и не полоса вовсе, а куча сырого песка да заросли морской травы, замшелые поваленные стволы кипарисов и бесконечный лабиринт каналов и заливов, поросших японскими водяными лилиями, чьи пурпурные цветы с треском распускаются по утрам, а корни могут, подобно проволоке, наглухо застопорить гребной винт лодки. Дело было в мае, дул теплый бриз, наполняя воздух запахом соленых брызг и белой форели, косяки которой кормились неподалеку. Высоко в небе парили пеликаны, их распростертые крылья сверкали на солнце; внезапно один из них, сложив крылья, камнем падал вниз и с плеском уходил под воду и так же внезапно взмывал вверх с трепещущей серебристой рыбкой в мешковатом клюве. Рассвет предвещал непогоду; я знал, что к полудню с юга поползут грозовые тучи и резко похолодает, словно кто-то решит выкачать весь теплый воздух из-под небесного купола, как из гигантской, темного стекла бутыли, и на потемневшем небе засверкают молнии.

Я всегда любил Мексиканский залив — в шторм ли, зимой ли, когда полоса прибоя покрывалась неровным зеленоватым льдом. Даже когда я служил полицейским в Новом Орлеане, я жил в плавучем доме на озере Понтшартрен, а в выходные рыбачил близ округа Лафурш и в бухте Баратария, и хотя работал в убойном отделе, иногда дежурил с ребятами из полиции нравов только затем, чтобы выйти в море на катере береговой охраны, когда они преследовали наркоторговцев.

Теперь, когда у меня было заведеньице на отмели к югу от Нью-Иберия — я держал небольшую лодочную станцию и торговал приманкой для рыбалки, — мы с моей женой Энни выходили на небольшом танкере в Южный пролив половить креветок. Танкером наше суденышко называлось потому, что давным-давно оно было построено по заказу одной нефтедобывающей компании для ремонта километров длинного толстого изоляционного кабеля и перевозки сейсмических приборов, используемых для поиска нефтяных месторождений в открытом море; это было длинное узкое плоскодонное судно, оборудованное крайслеровским мотором, двумя гребными винтами и притулившейся у самого края кормы рулевой кабиной. Мы с Энни установили на борту пару морозильных камер, контейнер для приманки, лебедки для сетей, оборудовали маленький камбуз, помещения, где хранились рыболовные снасти, акваланг-скуба и прочее снаряжение для погружения под воду. У нас был даже огромный полотняный зонт с надписью Cinzano, под сенью которого можно было разместить складной стол и пару стульев.

В погожие деньки мы рыбачили в проливе, и нос лодки едва не уходил под воду под тяжестью сетей, до отказа набивали морозильные камеры бело-розовыми креветками, ловили удочками остроперых сомиков, а потом обедали в камбузе, пока теплый ветер раскачивал лодку на якоре. В то утро Энни сварила полную кастрюльку крабов и креветок и чистила их в миску, чтобы потом смешать с напичканным специями рисом, который мы захватили из дома. Я не удержался от улыбки, наблюдая за ней; она была родом из Канзаса, ветер шевелил золотистые завитки волос на ее затылке, а глаза у нее — голубее не сыщешь. На ней была выцветшая мужская джинсовая рубаха, белые парусиновые брюки и матерчатые сандалии на босу ногу. Она научилась чистить рыбу с креветками и управлять лодкой в шторм не хуже уроженок здешних мест, но для меня так и осталась канзасской девчонкой, сотканной из голубых колокольчиков и золотистых подсолнухов, ковыляющей на высоких каблуках, девчонкой, которая всегда пугалась людей другой культуры и со «странностями», как она это называла, хотя сама выросла среди пацифистов из фермерских семей, народа настолько эксцентричного, что просто не знала, каким должен быть нормальный, обычный человек.

Загар у нее не сходил даже зимой, а такой нежной кожи я ни у кого еще не встречал. Когда я смотрел ей в глаза, в них играли лукавые огоньки. Она поймала мою улыбку, поставила кастрюлю с креветками на место и прошла мимо, как бы собираясь проверить удочки; тут я почувствовал ее сзади себя, ее грудь касалась моей головы, ее руки взъерошили мне волосы, и они нависли над моими глазами подобно клубку черных змей, ее пальцы ласкали мне лицо, жесткие усы, плечи и шрам от укола отравленным бамбуковым шестом на животе, похожий на плоского серого червя, и ее невинные ласки вновь заставили меня забыть возраст, былые любовные приключения и больную печень. Может быть, я вел себя как дурак или, лучше сказать, влюбленный дурак, ведь юности ничего не стоит соблазнить стареющего самца. Но ее любовь была больше чем соблазн, мучительная и неотступная — даже после года супружеской жизни она отдавала мне всю себя, ничего не прося взамен. На ее правой груди была родинка клубничного цвета, которая во время любовных утех от прихлынувшей крови становилась кроваво-красной. Она подошла ко мне, уселась мне на колени, вытерла рукой тонкую струйку пота, стекавшую по моей груди, ее кудри касались моей щеки. Она поерзала на моих коленях, ощутив под собой мое тело, хитро посмотрела мне в глаза и прошептала на ухо, будто кто-то мог нас услышать:

— Давай достанем из шкафа надувной матрасик.

— А вдруг над нами пролетит самолет береговой охраны, тогда что?

— Мы им помашем.

— А если одна из катушек выйдет из строя?

— Я постараюсь занять тебя кое-чем другим.

Я отвернулся от нее и посмотрел в южную сторону горизонта.

— Что там, Дейв?

— Самолет.

— Тебя часто пыталась соблазнить собственная жена? Не упусти свой шанс, шкипер.

Ее голубые глаза светились смехом.

— Нет, взгляни. С ним что-то не так.

Это был ярко-желтый двухмоторный самолет, и сзади от кабины за ним по всему горизонту тянулась черная полоса дыма. Пилот старался как мог, выжимая все возможное из обоих двигателей, но машину бросало из стороны в сторону, она стремительно теряла высоту, падение становилось неотвратимым. Самолет пронесся мимо нас, и через стекла кабины я мог различить лица людей. Из рваной дыры в передней части хвоста машины клубами шел дым.

— О Дейв, кажется, я видела там ребенка, — испуганно сказала Энни.

Должно быть, пилот пытался направить машину к острову Пекан, чтобы там приземлиться на брюхо в соленую морскую траву, но вдруг сверху подобно обрывкам мокрого картона посыпались останки рулевого механизма; самолет резко завалился на левый бок, описал в воздухе полукруг, оба двигателя заглохли, повалил густой, черный, как от горящей нефти, дым, и машина, накренившись на одно крыло, пронеслась над водой, подпрыгнула в воздухе, как заводная игрушка, перевернулась и плюхнулась в воду, подняв тучу водорослей и зеленовато-белых брызг.

Вода кипела и бурлила вокруг раскаленных двигателей, стремительно заливаясь внутрь сквозь пробоину в корпусе. В считанные секунды самолет ушел на глубину. Я не видел дверцу кабины, но продолжал ждать, что кто-нибудь выплывет на поверхность в спасательном жилете. Вместо этого появлялись лишь пузыри выходившего из кабины воздуха да мутная пленка масла и бензина постепенно затеняла солнечные блики, игравшие на тонущих крыльях.

Энни связалась по рации с береговой охраной. Я поднял якорь с илистого дна и бросил на палубу, лязгнула цепь. Затем я завел мотор, услышал, как закашляли выхлопные трубы, и пустил судно полным ходом к месту крушения. Ветер швырял мне в лицо холодные брызги пены. Все, что теперь было видно на месте падения самолета, — это золотистые блики, игравшие на расплывшемся сине-зеленом пятне бензина и смазки, что вытекли из пробитого топливного бака.

— Возьми руль, — сказал я.

Я увидел, что она задумалась.

— Мы не добавили кислорода в баллоны после прошлого раза, — сказала она.

— Там еще есть достаточно. В любом случае здесь не глубже двадцати пяти футов. Если они не увязли в иле, я смогу открыть дверцы.

— Дейв, тут глубже. Ты прекрасно это знаешь. Где-то тут проходит впадина.

Я достал из машинного отделения пару баллонов с кислородом и посмотрел на индикатор. Оба почти пусты. Затем разделся до плавок, прицепил водолазный пояс и надел один из баллонов, а второй привязал к руке. Потом принес лом.

— Пришвартуйся где-нибудь на расстоянии, чтобы тот, кто будет подниматься, не попал под лодку, — сказал я.

— Оставь второй баллон мне. Я с тобой. — Она вырубила двигатель, и судно закачалось на волнах. Загорелое лицо ее забрызгало водой, к влажному лбу липли пряди волос.

— Ты нужна здесь, детка, — сказал я, направляясь к борту.

— Иди ты к черту, Дейв, — услышал я сквозь грохот металлических баллонов, когда погружался в воду.

Дно Мексиканского залива — настоящий музей истории мореходства. За много лет погружений с маской или с аквалангом я навидался всякого. Мне попадались поросшие кораллами пушечные ядра с испанских кораблей, учебные торпеды ВМФ США, сплющенный корпус нацистской подлодки, затопленной в 1942-м, лодка наркоторговцев, которую они пустили на дно прежде, чем береговая охрана их схватила, и даже покореженная буровая вышка, на которой больше двадцати лет назад утонул мой отец. Она лежит на боку в мутной воде на глубине восьмидесяти футов, и в тот день, когда я спустился туда, где она лежала, ее стальные тросы с лязгом стучали по опорам, словно кто-то колотил молотком по острию огромной пилы.

Самолет лежал, перевернувшись, на краю впадины, его пропеллеры намертво засели в сером песке. Из его крыльев и окон поднимались мириады воздушных пузырьков. По мере того как я погружался глубже, вода становилась все холоднее, и я видел, как по корпусу самолета ползают крабы, снуют морские окуни и мелькают бесшумные тени скатов, поднимающих фонтанчики песка своими плавниками-крыльями.

Я подобрался к дверце кабины, снял с руки запасной баллон и посмотрел в окно. И увидел пилота; он плавал вниз головой, течение колыхало его светлые волосы, а зеленые глаза, походившие на стеклянные шарики, смотрели на меня невидящим взглядом. К соседнему креслу была пристегнута низкорослая, плотно сбитая женщина с длинными черными волосами, ее руки болтались у лица взад-вперед, словно пытаясь отогнать внезапное осознание неминуемой гибели. Мне и раньше приходилось видеть утопленников, на их лицах было застывшее выражение ужаса, как и на лицах погибших от разрыва снаряда, которых я видел во Вьетнаме. Мне оставалось лишь надеяться, что эти двое недолго мучились.

Я поднимал тучи донного песка и пытался хоть что-то разглядеть сквозь стекла задней дверцы в мутной зеленовато-желтой воде. Я распластался во весь рост, держась за ручку дверцы, и вновь прижался маской к стеклу. Мне удалось разглядеть крупного темнокожего мужчину в розовой рубахе, пузырившейся вокруг его тела, а рядом с ним — женщину, которая выскользнула из-под ремня безопасности. Она была такая же плотно сбитая, как и та, в кабине, с таким же скуластым, грубым лицом, подол ее цветастого платья обвился вокруг головы. Кислород в баллоне закончился — и тут же я с содроганием увидел, что в кабине есть кто-то живой.

Я смог различить маленькие босые ноги, ходившие взад-вперед, как ножницы, и вытянутый вперед, как у рыбки-гуппи, рот, погруженный в воздушный мешок на заднем сиденье кабины. Я отстегнул пустой баллон и рванул ручку двери, но она намертво застряла в иле. Я снова дернул дверь, приоткрыл ее на полдюйма, просунул туда лом и давил на него до тех пор, пока не почувствовал, что петля подалась и дверь со скрипом начала освобождаться из песка. Но мои легкие уже ныли от нехватки воздуха, и я стиснул зубы; ребра готовы были разорвать мою грудь изнутри.

Я уронил лом, подхватил запасной баллон, открыл створку и засунул в рот трубку. Внутрь стал поступать воздух, прохладный, как ветер ранней весной. Я сделал несколько глубоких вдохов, прочистил маску, захлопнул створку баллона и полез в кабину за девочкой.

Но на моем пути встало тело мужчины в розовой рубахе. Я рывком ослабил карабин его ремня безопасности, надеясь вытащить за рубаху. Должно быть, он сломал шею; голова его болталась, будто на цветочном стебле. Тут рубаха с треском порвалась, и я увидел над его правым соском красно-зеленую татуировку с изображением змеи; в моем мозгу подобно фотовспышке пронеслись воспоминания о Вьетнаме. Я схватил ремень, засунул ему под мышку и протолкнул его внутрь кабины. Тело мужчины, медленно описав дугу, опустилось между креслом пилота и передним пассажирским сиденьем; лицо с открытым ртом легло на колено пилоту, словно в шутовском поклоне.

Мне надо было как можно скорее достать девочку из кабины и поднять на поверхность. Я видел, как шевелится воздушный мешок, из которого она дышала, места было недостаточно, я не мог протиснуться к ней и объяснить, что надо делать. К тому же она была не старше пяти лет и вряд ли говорила по-английски. Я легко ухватил ее маленькое тело и замер, моля Бога, чтобы она догадалась, что я собираюсь делать, затем вытащил упирающуюся малышку из кабины.

Всего лишь на секунду я увидел ее лицо. Она уже захлебывалась, глотая воду открытым ртом, с расширенными от ужаса глазами. Течение колыхало короткие черные волосы, а на загорелых щеках появились бледные, бескровные пятна. Мне пришло в голову засунуть ей в рот кислородный шланг, но я вовремя сообразил, что для этого надо будет очистить его от воды, что представлялось невозможным, а без этого она задохнется задолго до того, как мы поднимемся на поверхность. Я отстегнул свой водолазный ремень, швырнул его в песок, обхватил тело девочки и рывком стал подниматься.

Вверху уже можно было различить очертания нашей лодки. Энни вырубила двигатель, и лодка вращалась взад-вперед вокруг якорной цепи. Я находился без воздуха уже почти две минуты, в мои легкие точно кислоты налили. Я вытянул ноги, толчками продвигаясь к поверхности воды, изо рта у меня выходил воздух, казалось, я скоро не выдержу и сделаю судорожный вдох, и тогда ледяная вода закупорит мне грудь как цемент. Но блики солнечного света над головой становились все ярче, словно пляшущие язычки пламени, вода — все теплее, и вот я уже касаюсь охапки красно-бурых водорослей, колыхавшихся на волнах, — и мы уже на поверхности, на горячем ветру, а над нами — голубой купол неба, и высоко-высоко в нем парят коричневые пеликаны. Казалось, они салютуют нам сверху, как небесные часовые.

Я ухватился рукой за борт лодки и передал Энни свою ношу. Тело ребенка показалось мне легким как пушинка. Энни втащила девочку наверх и шлепала ее по голове и щекам до тех пор, пока она не закашлялась и ее не стошнило на колено Энни. Я был еще слишком слаб, чтобы взобраться в лодку сразу. Вместо этого я продолжал тупо смотреть на красные пятна на бедрах малышки — это мать толкала ее к спасительному воздушному мешку, перед тем как погибнуть самой. И подумалось мне: сюда бы тех, кто раздает медали за отвагу, вот где они бы узнали, что такое настоящее мужество.

Я слышал, что попадание воды в легкие может впоследствии вызвать их воспаление, поэтому мы с Энни сразу отвезли девочку в Католическую больницу городка Нью-Иберия, где прошло мое детство. Больница представляла собой серое кирпичное здание, во дворе которого росли дубовые деревья, вдоль аллей на подпорках красовались глицинии, усыпанные пурпурными цветками, а на лужайках цвел красно-желтый гибискус и пламенели азалии. Мы вошли внутрь, Энни с девочкой отправились в приемный покой, а я сел напротив стола, за которым заполняла бланк дородная монахиня.

У нее было широкое и плоское, как блин, лицо, а белый монашеский плат нависал над глазами, как забрало средневекового рыцаря.

— Имя девочки? — спросила она.

Я посмотрел на нее.

— Вы знаете ее имя? — вновь спросила она.

— Алафэр.

— Фамилия?

— Робишо.

— Это ваша дочь?

— Моя.

— Она действительно ваша дочь?

— Ну конечно.

Она хмыкнула и снова принялась писать. Затем:

— Схожу посмотрю, как она, и приду расскажу вам. А вы пока проверьте, правильно ли заполнен бланк.

— Я доверяю вам, сестра.

— На вашем месте я бы все-таки проверила.

Она грузно прошествовала по коридору, на ее талии колыхались четки из черных бусин. У нее было сложение борца-тяжеловеса. Через несколько минут она вернулась, и мне вновь стало не по себе.

— Ну и семейка у вас, — сказала она. — Вы знали, что ваша дочь говорит только по-испански?

— У нас в Берлитце все такие.

— Да вы остряк, — заметила она.

— Как она, сестра?

— В порядке. Только очень напугана, но справится, она ведь из хорошей семьи. — И ее широкое бугристое лицо расплылось в улыбке.

К полудню, когда с юга поползли дождевые облака, мы как раз пересекли подъемный мост через залив и поехали по восточной стороне Главной улицы, в сторону окраины. Дома по восточной стороне были довоенного, викторианского стиля, с площадками, выходящими на море, террасами, застекленными верандами на первом этаже, мраморными портиками, псевдоантичными колоннами, иногда попадались даже сверкающие на солнце ослепительно белые бельведеры, где рос жасмин и декоративный виноград. Девчушка, которую я не раздумывая назвал Алафэр (так звали мою мать), сидела между нами на сиденье моего пикапа. Монахини забрали ее мокрую одежду и выдали взамен выцветшие джинсы и слишком большую для нее футболку с надписью New Iberia Pelicans. Лицо девочки было усталым, глаза — бесцветными и невидящими. Мы миновали еще один подвесной мост и остановились рядом с негром, торговавшим фруктами и всякой снедью под сенью огромного кипариса на самом берегу залива. Я купил нам три поджаренные кровяные колбаски, завернутые в вощеную бумагу, мороженое и кулечек клубники. Энни кормила Алафэр мороженым из маленькой деревянной ложечки.

— Маленькому ротику — маленький кусочек, — приговаривала она.

Алафэр сонно моргала и послушно открывала рот.

— Зачем ты соврал монахиням? — вдруг спросила Энни.

— Ты о чем?

— Дейв...

— Она, вероятно, из нелегальных эмигрантов. Зачем монахиням лишние проблемы?

— И что с того, что она — нелегал?

— Я не верю бюрократам из департамента, вот что.

— Вот он, голос совести новоорлеанского полицейского управления.

— Энни, управление высылает их из страны.

— Но они же не станут высылать ребенка, ведь не станут же?

Я не мог ей ответить. Но у моего папаши — рыбака и охотника, который работал на буровой вышке, не умел ни читать, ни писать и говорил на странной смеси французского, английского и местных наречий, — всегда было наготове меткое высказывание на все случаи жизни. Приблизительный перевод одного из них гласил: «Сомневаешься — не суйся». На самом деле он сказал примерно следующее (в данном случае обращаясь к состоятельному фермеру — нашему соседу): «Ты же мне не сказал, что твоя свинья залезла в мой сахарный тростник, так, и поэтому я не хотел ей зла, когда проехался по ней трактором, а потом мне пришлось ее съесть, вот».

Я ехал по грязной дороге в направлении своей лодочной станции. Пошел мелкий дождик, зашелестел дубовой листвой, пустил рябь по воде, зашлепал по листьям водяных лилий. Я услышал, как в зарослях лилий и тростника плескались приплывшие на кормежку лещи. Рыболовы уже начали возвращать взятые напрокат лодки, и два негра, которые на меня работали, натягивали брезентовый тент на сарайчик, в котором хранилась приманка, и убирали пустые пивные бутылки и бумажные тарелки из-под жареного мяса с деревянных телефонных тумб, служивших у меня столами.

Дом мой отстоял от залива на добрых сто ярдов, утопая в ореховых деревьях. Он был построен из некрашеных дубовых и кипарисовых бревен, с верандой, крытой жестяными листами, грязным двориком, садками для кроликов, ветхим сарайчиком на заднем дворе и парой грядок с арбузами в тени деревьев. Иногда, при сильном ветре, орехи пекан сыпались с деревьев и гулко стучали по жестяной крыше. Алафэр уснула на коленях у Энни. Когда я вносил ее в дом, она проснулась, взглянула на меня и снова закрыла глаза. Я устроил ее на кровати в боковой комнате, включил вентилятор и тихо прикрыл за собой дверь. Я сидел на веранде и слушал, как капли дождя шуршат в воде залива. В воздухе пахло листвой, сырым мхом, цветами и мокрой землей.

— Есть хочешь? — услышал я голос Энни.

— Попозже.

— Что ты тут делаешь?

— Ничего.

— А по-моему, ты пялишься на дорогу, — сказала Энни.

— Эти люди, из самолета. Тут что-то не так.

Она обняла меня за плечи.

— У меня проблема, начальник, — сказала она. — Мой муж вбил себе в голову, что он все еще работает в убойном отделе. Даже когда я пытаюсь его соблазнить, он вечно думает о чем-то своем. Что прикажете делать?

— Хорошо, что обратились. Всегда рад помочь.

— Ну, не знаю. Кажется, ты бы так и пялился на этот дождь.

— У меня это здорово получается.

— Вы уверены, что у вас есть для меня минутка, начальник? — Она обхватила меня руками и прижалась ко мне всем телом.

Я не мог перед ней устоять. Она была так красива. Мы отправились в спальню, где жужжал вентилятор и свет был приглушенным. Раздеваясь, она не переставала улыбаться мне, потом вдруг начала напевать: «Любовь моя, скорей иди ко мне, я так люблю тебя, любовь моя...»

Она уселась на меня верхом, так что ее грудь почти касалась моего лица, запустила руки в мои волосы, нежно и влюбленно заглянула в глаза. Каждый раз, когда я обнимал ладонями ее плечи, она целовала мои губы и крепче сжимала бедра; клубничного цвета родинка на ее правой груди стала кроваво-красной. Я чувствовал, как тает мое сердце, а чресла твердеют и ноют, я видел ее нежное лицо, оно вдруг стало таким маленьким... и вот что-то оборвалось у меня внутри, точно валун отрывается от скалы и с грохотом летит в пропасть.

Потом она улеглась рядом и закрыла мне глаза своими ладонями, вентилятор обдавал нашу постель прохладой, будто бы ветер дул с залива в рассветном сумраке.

* * *

Было уже за полдень, когда меня разбудил детский плач, словно ангел крылом коснулся; дождь продолжал лить. Я босиком прошел в спальню, где Энни прижимала к груди Алафэр.

— Все в порядке, — приговаривала она. — Это был просто плохой сон, правда же? Тебе все приснилось. А сейчас мы успокоимся, умоемся, причешемся и пойдем есть мороженое и клубнику с Дейвом и Энни.

Девочка крепко обнимала Энни и смотрела на меня широко раскрытыми от испуга глазами. Энни прижала ее к себе и поцеловала в макушку.

— Дейв, мы оставим ее у себя, — сказала она.

И вновь я не нашел что ответить. Весь вечер я просидел на веранде, уставившись на пурпурный закат над заливом, и слушал, как поют цикады и капает с веток дождь. Было время, когда дождь для меня был цвета виски «Джим Бим» или размытых неоновых витрин. Теперь это был просто дождь. Он пах сахарным тростником, росшими у залива кипарисами, золотисто-пурпурными цветами ялапы, что цвели в тени деревьев. Но пока я наблюдал, как носятся в саду светляки, в моей душе играла та же неуловимая музыка, из-за которой я ночи напролет просиживал в барах, глядя, как струи дождя заливают окна, размывая отражения неоновых огней.

Я продолжал смотреть на раскисшую дорогу, но там никого не было. Я видел лишь детишек, которые вышли в залив на пироге бить острогой лягушек, видел свет их фонарей, мелькавший среди тростников, слышал плеск весел. Позже я опустил жалюзи, выключил свет и улегся в постель рядом с Энни. Малышка спала с ней рядом. При свете луны я увидел, как Энни улыбнулась, не открывая глаз, потом положила руку мне на грудь.

* * *

Он приехал рано утром, когда солнце еще едва виднелось за верхушками деревьев и там и сям подсыхали лужи, его автомобиль забрызгал грязью семейство негров, которые направлялись на рыбалку. Я вошел в кухню, где Энни и Алафэр заканчивали завтрак.

— Почему бы вам не сходить к пруду покормить уточек? — спросил я.

— А мы как раз собирались в город купить ей что-нибудь из одежды, — ответила Энни.

— Это можно сделать позже. Вот вам остатки хлеба. Выходите через заднюю дверь и отправляйтесь через сад.

— В чем дело, Дейв?

— Да ни в чем. Так, ерунда. Потом расскажу. Давайте, быстренько.

— Ты никогда раньше не говорил со мной таким тоном.

— Энни, я серьезно, — ответил я.

Она быстро оглянулась, услышав звук подъезжающей машины, скрываемой листвой. Потом схватила пакет с хлебом, взяла Алафэр за руку н быстрым шагом повела ее через заднюю дверь, сквозь сад к пруду, находившемуся на краю участка. Один раз она оглянулась; ее лицо было взволнованным.

Он выбрался из своего серого служебного автомобиля, держа на руке полосатый льняной плащ. Это был мужчина средних лет, полноватый, при бабочке. Свои черные волосы он зачесывал набок, чтобы скрыть лысину.

Я встретил его на веранде. Он представился: Монро из службы иммиграции и натурализации Нового Орлеана. Говоря, он пристально всматривался в полумрак комнат за моей спиной.

— Извините, что не приглашаю вас в дом, но я уже собирался на работу, — сказал я.

— Ничего страшного. У меня к вам всего лишь пара вопросов, — ответил он. — Почему вы не стали ждать катер береговой охраны?

— А зачем нам было их ждать?

— Ну, вообще-то, обычно люди так делают. Из любопытства или еще чего. Не каждый же день самолеты падают.

— Моя жена дала им все координаты. И, кроме этого, на поверхности воды появилось масляное пятно. Мы-то им зачем?

Он хмыкнул и достал из кармана сигарету. Покрутил в пальцах, но зажигать не стал. Было слышно, как хрустит табачная крошка. «Кое-что не сходится. Водолаз обнаружил в самолете чемодан, в котором нашли вещи ребенка, маленькой девочки. Но никакого ребенка там не было. Вам это ни о чем не говорит?»

— Боюсь, мне действительно пора, мистер Монро. Если хотите, можете прогуляться со мной до лодочной станции.

— Похоже, вы не любите федералов.

— Я знаю их не так много, чтобы судить. Есть славные ребята, есть не очень. Полагаю, вы покопались в моем досье.

Он пожал плечами.

— По-вашему, зачем нелегальным эмигрантам таскать с собой детские вещи, если с ними не было ребенка? Я имею в виду тех самых людей с банановой плантации, которым удалось смыться из-под носа у Национальной гвардии. По крайней мере, так написали в газетах.

— Откуда я знаю?

— Ваша жена сообщила силам береговой охраны, что вы собираетесь нырять к месту крушения. Вы хотите сказать, что на борту было только трое человек?

Я уставился на него.

— В смысле — трое?

— Самолетом управлял священник по имени Меланкон, он из Лафайета. У нас на него кое-что было. Мы полагаем, что обе женщины были из Эль-Сальвадора. По меньшей мере, именно оттуда их и привез священник.

— А мужчина в розовой рубахе?

Он обалдело посмотрел на меня.

— Вы о чем?

— Я чуть не порвал ему рубаху. Он был на заднем сиденье. У него сломана шея и еще татуировка на груди.

Он покачал головой и закурил.

— Одно из двух: либо вы — талантливый сочинитель, либо знаете то, чего больше никто не знает.

— Вы хотите сказать, что я лгу?

— Я не в слова пришел сюда играть, мистер Робишо.

— А мне кажется, вы именно за этим и явились.

— Как вы и догадались, я и вправду кое-что про вас узнал, перед тем как прийти сюда. Кое-что весьма интересное.

— Что же именно?

— На вашей совести — три человеческих жизни. Один из этих троих был важным свидетелем и находился под охраной. Согласитесь, уже кое-что. Вы что, хотите, чтобы я явился с ордером?

— Не думаю, чтобы мне захотелось встречаться с вами еще раз. Вы не там копаете, приятель. Ваши ребята нарыли кое-что, а вам не сказали.

Я увидел, как мрачнеет его взгляд.

— Это не ваше дело, — сказал он.

— Я вам вот чего не сказал. Вчера вечером мне позвонили из полиции Нового Орлеана. Я сообщил им, что на борту было четверо. Вы еще скажите, что я не умею считать.

— Мы сами знаем, что делать. Ваше дело — рассказать все, что знаете, и мы с вами поладим.

— Думаю, вы слишком долго имели дело с нелегалами. Полагаю, вам стоит хоть иногда думать, что говорите.

Он бросил сигарету на землю, раздавил ее носком своего ботинка и улыбнулся, садясь в машину. Солнечный луч упал на его лицо.

— Что ж, большое вам спасибо. Всегда приятно слышать, что ты на правильном пути.

— И еще. Когда вы заезжали, вы обрызгали людей. Так что выезжайте аккуратнее.

— Как скажете. — Он улыбнулся и медленно развернул автомобиль.

Браво, Робишо, подумал я. Всегда приятно сунуть палку в осиное гнездо. Ну а что прикажете делать в подобных случаях? В сущности, большинство федералов — неплохие ребята. Единственное, чего им не хватает, — это воображения, им удобно действовать в рамках оговоренных правил, и приказы у них не обсуждаются. Но стоит напороться на «не самых лучших» и, не дай бог, они смекнут, что ты их боишься, — живьем шкуру спустят.

Я пришел на станцию, добавил льда в пиво и коктейли, выбросил из садка с приманкой дохлых червей, разжег огонь в разбитой нефтяной бочке на заднем дворе, служившей мне жаровней, смазал маслом и специями двадцать пять фунтов курятины и свиных котлет, которые планировал зажарить и распродать в обед; наконец налил себе «Доктора Пеппера», добавил колотый лед, мяту и пару вишенок и уселся со стаканом в руке за столик под навесом. На том берегу залива несколько черных ловили удочками рыбу в тени кипариса. На их головах красовались соломенные шляпы; они сидели в ряд на деревянных табуретах, неподвижно держа в руках тростниковые удочки. Никак не могу взять в толк: почему негры всегда рыбачат, сбившись в кучу, и не покидают насиженного места, даже если рыба не клюет, но уж если один негр ничего не поймает, то не поймает больше никто. Внезапно один из пробковых поплавков задергался, затем заскользил вдоль плоских листьев водяных лилий и резко ушел в глубину; маленький мальчик резко потянул удилище вверх и вытащил гигантскую рыбу-солнечника; ее брюхо и плавники так и полыхали огнем. Ребенок ухватил рыбу одной рукой, а другой вытащил из ее рта крючок, запустил руку в воду и достал сплетенный из ивовых прутьев садок, в котором уже трепыхались голубой тунец и пучеглазый окунь.

Но даже эта сценка, на пару минут вернувшая мне юность, не смогла заставить меня забыть уродливый шрам черного дыма на голубом лике небосвода и женщину, почти захлебнувшуюся водой и бензином, но продолжавшую держать свое дитя у спасительного мешка с кислородом.

В тот же день я съездил в Нью-Иберия и купил местную газету. В ней сообщалось, что на борту потерпевшего крушение самолета были обнаружены тела троих человек, в том числе католического священника. Источником информации назывался полицейский участок округа Сент-Мэри. Это могло означать одно из двух: либо ребятам из участка сообщили лишь о троих погибших, либо только три тела были доставлены в кабинет коронера.

Следующее утро выдалось жарким и солнечным; моя лодка вновь миновала Южный пролив. Я бросил якорь в беспокойные волны, надел ласты, закрепил баллон с воздухом, предусмотрительно наполненный накануне, нацепил пояс, перевалился за борт и, окруженный тучей пузырьков, начал погружаться на глубину, туда, где на краю впадины лежал самолет. От дождя вода приобрела мутновато-зеленый цвет, но сквозь маску я видел отчетливо на расстоянии фута. Я проник внутрь через хвостовую часть и стал пробираться к кабине. Дыра, из которой в тот роковой день валил черный дым, зияла заостренными иззубренными краями; их загнуло вперед, как артиллерийский снаряд выворачивает поверхность стальной брони.

Дверцы кабины были открыты, все, что было в ней, подняли на поверхность. Все, да не все. На придонных волнах колыхалась рваная розовая рубаха. Она зацепилась за гвоздь в полу. Я отодрал ее от пола, скатал в комок и стал подниматься на поверхность, где маячил желтовато-зеленый свет.

Я давно научился ценить маленькие подарки судьбы и не терять их попусту. Очутившись на борту, я развесил рубаху для просушки на рыболовных крючках. Горячий ветер мигом высушил ее, от соленой воды ткань стала жесткой на ощупь.

Я достал из ящика с инструментами пластиковый пакет, отнес рубаху в рулевую рубку, где не было ветра, и стал отпарывать карманы острым, как лезвие бритвы, ножом фирмы «Пума». Я извлек огрызок карандаша, табачные крошки, раскисшие спички, маленькую расческу, пачку корпии и, наконец, соломинку для коктейля.

Деревянную соломинку для коктейля, завернутую в тонкую бумагу. На ней наверняка было что-то написано: на бумаге алело чернильное пятно, как след от губной помады.

Было уже за полдень, когда я припарковал пикап на Декатюр-стрит близ Джексон-сквер. Перекусив кофе и оладьями в «Кафе дю Монд», я пешком дошел до скверика и уселся на кованую скамейку под тенью бананового дерева неподалеку от собора Св. Людовика. Я надеялся встретиться с девушкой, которая, как предполагалось, будет сегодня вечером в баре «Улыбка Джека», однако было еще рано, и мне пришлось сидеть тут и наблюдать, как играют на гитарах негры-музыканты, а художники на улице Пиратов рисуют портреты туристов. Мне всегда нравился Французский квартал. Большинство жителей Нового Орлеана полагали, что он кишмя кишит пьяницами, наркоманами, уличными проститутками, мошенниками и извращенцами. Так оно, по сути, и есть, но мне все равно. Квартал всегда таким был. Тут орудовал сам Жан Лафит[34] со своими головорезами и Джим Боуи торговал рабами и резал людей своим знаменитым ножом. Вообще-то, подозреваю, что вся эта пьянь, уличные девки, грабители и сутенеры имеют больше прав жить здесь, чем все остальные.

Старые креольские постройки и узкие улочки квартала остались прежними. Дома и огороженные железной решеткой палисадники утопали в зелени лохматых пальм и банановых деревьев, на тротуарах, под сенью спиралевидных колоннад всегда лежала тень, из маленьких бакалейных лавочек с неизменными деревянными вентиляторами вкусно пахло сыром, колбасой, свежемолотым кофе, а также персиками и сливами, горками красующимися на прилавках. Кладка домов была старой, прохладной и гладкой на ощупь, а мостовые покрыты выбоинами от струй дождя, потоком заливавших крыши и балконы. Если заглянуть за витую ограду, можно было увидеть внутренний дворик или интерьер дома, залитый солнечным светом и заросший пурпурными глициниями и желтыми вьющимися розами, а ветер доносил запахи сырого кирпича, фонтана, стекающего в стоячий колодец, кислый дух пролитого вина, ароматы заплетавшего трещины плюща с листьями, похожими на лапки ящерицы, и цветущей в теньке ялапы, и кустов курчавой мяты, притулившихся у оштукатуренной стены.

Тени, падавшие на Джексон-сквер, стали длиннее. Я уставился на соломинку для коктейля, найденную мной в кармане человека в розовой рубашке. Надпись, сделанную фиолетовыми чернилами, разобрать было невозможно, но мой приятель из Лафайетского университета предложил использовать новейшее изобретение — инфракрасный микроскоп. Эта штука была способна затемнить и высветлить сразу и дерево, и чернила, и, когда мой друг повозился с объективом, нам ясно удалось разглядеть восемь из двенадцати букв надписи: УЛЫ КА ДЖ КА.

Возникает вопрос: почему те, что озаботился поднять на поверхность тела с затонувшего самолета и потом солгать об этом СМИ (причем весьма успешно), допустили такую оплошность — оставили на глубине явную улику, чтобы потом ее нашел хозяин лодочной станции? Ответ прост. Обманщики, воры и игроки зачастую совершают ошибки потому, что им не хватает ума и предусмотрительности. Ведь уотергейтские взломщики не были шайкой уличных грабителей, эти ребята работали на ФБР и ЦРУ. А прокололись на том, что замотали пружинный стопор офисной двери клейкой лентой не в вертикальном, как следовало, а в горизонтальном направлении. Обычный охранник обнаружил это и отодрал ленту, но не стал ничего предпринимать. Один из взломщиков вернулся назад и вновь допустил ту же ошибку. Во время очередного обхода охранник заметил ленту и сообщил в окружную полицию. Преступники были схвачены на месте.

Я шел в сторону Бурбон-стрит по прохладным улицам, которые уже захлестнул поток туристов. Это были семьи из Гранд-Рапидз, неспешно проходившие мимо стрип-баров, плакатов с рекламой женской борьбы и французских порнофильмов и улыбавшиеся друг другу, в своем невинном любопытстве похожие на стайку школьников, потягивающих пиво из бумажных стаканчиков и наблюдающих за виртуозами-картежниками и прочим уличным сбродом, безмятежных в своей уверенности, что они будут жить вечно. Не то что дельцы-недотепы с юга: вечером такой будет с ухмылкой бродить по освещенным огнями улицам и равнодушно взирать на выставленные напоказ женские прелести, а наутро проснется в каком-нибудь захудалом мотеле на обочине шоссе, с трясущимися руками и свинцовой головой, в сортире будет плавать его пустой бумажник, а от воспоминаний о прошлой ночи его охватит дрожь.

Бар «Улыбка Джека» находился на углу Бурбонской и Тулузской улиц. Если Робин Гэддис все еще работала здесь стриптизершей и ублажала сидевших в ней с малолетства бесов, она должна была появиться в шесть, чтобы пропустить первый стаканчик коктейля, в полседьмого сделать себе инъекцию кокаина и уже к ночи выкурить толстенный косяк. Я пару раз брал ее с собой на собрания анонимных алкоголиков, но ей не понравилось. Очевидно, она из тех, у кого не хватает силы воли. За время нашего знакомства она успела с десяток раз побывать в участке, один из клиентов ударил ее ножом в бедро, а очередной муж сломал челюсть колотушкой для льда. Однажды, будучи служащим патронажной комиссии, я наткнулся на историю ее семьи — историю трех поколений маргиналов и дегенератов. Она выросла в квартале красных фонарей близ кладбища Св. Людовика, дочь полусумасшедшей матери и алкоголика-папаши, который заворачивал ее голову в мокрые от мочи простыни, если ей случалось описаться в постель. Став взрослой, она умудрилась переехать на расстояние всего полумили от места рождения.

Однако в баре не было ни Робин, ни посетителей. Зеркальный подиум не был освещен; инструменты эстрадного трио сиротливо стояли в дальнем углу, в маленькой нише, а хрустальный шар, вращаясь, озарял пыльную полутьму вспышками света, от которых начинала кружиться голова. Я спросил у бармена, придет ли Робин. Бармен был малый лет около тридцати, с провинциального вида бачками; одет он был в черную футболку с белым рисунком, а на голове его красовалась черная фетровая шляпа.

— Да куда она денется, — сказал он и улыбнулся. — Первое представление в восемь. В полседьмого заявится, выпить-то хочется. Вы ее приятель?

— Да.

— Что пить будете?

— У вас есть «Доктор Пеппер»?

— Шутите?

— А «Севен-ап»?

— Два бакса. Вы точно хотите шипучки?

Я положил деньги на барную стойку.

— Мы встречались, верно?

— Возможно.

— Вы полицейский, не так ли?

— Нет.

— Да ладно. У меня есть два таланта — я здорово смешиваю коктейли и запоминаю лица. Но вы, кажется, не из полиции нравов.

— Я вообще не из полиции.

— Стоп, вспомнил. Убойный отдел. Вы работали в Первом округе.

— Уже не работаю.

— Решили начать с нуля, да? — сказал он. Трудно было разглядеть выражение его прищуренных зеленых глаз. — Вы разве не помните меня?

— Джерри вроде. Пять лет назад тебя посадили за то, что ты ударил старика по голове железной трубой. И как тебе?

На мгновение его зеленые глаза широко раскрылись, он дерзко посмотрел на меня из-под шляпы. Потом они опять превратились в узенькие щелочки.

Он начал протирать полотенцем стаканы, повернувшись ко мне в профиль.

— Неплохо. Постоянно на свежем воздухе, было легко держать себя в форме. Я люблю работать на земле, я ведь вырос на ферме, — ответил он. — Послушайте, выпейте еще порцию. Такой сообразительный парень. За счет заведения.

— Выпей за мое здоровье, — ответил я, взял стакан и отошел за один из задних столиков. Я видел, как он зажег сигарету, пару раз затянулся — и сердито швырнул ее на пол.

Она появилась через полчаса. На ней были сандалии, джинсы, сидевшие на бедрах, и коротенькая маечка, открывавшая плоский загорелый животик. В отличие от большинства стриптизерш свои черные волосы ока коротко стригла, отчего была похожа на школьницу сороковых годов. И, несмотря на весь алкоголь и наркоту, которыми была напичкана, она все еще оставалась привлекательной.

— Блин, кого я вижу! — Она улыбнулась мне. — Как ты, Седой? Слышала, ты снова женился и переехал к Заливу продавать червяков и тому подобное.

— Так и есть. Я теперь только турист.

— Ты серьезно ушел из полиции? Ничего себе. Это надо быть крутым, чтобы вот так просто взять и уйти. Что ты им сказал на прощание — «Адиос, мусора, не кладите у двора?»

— Типа того.

— Эй, Джерри, у нас тут что, эпидемия? Мамочка хочет выпить.

— Мне нужно кое-что узнать про одного парня, — сказал я.

— Я не справочное бюро, Седой. Слушай, тебе ни разу не приходило в голову закрасить эту седину? У тебя самые черные волосы, которые я в жизни видела. Ну, не считая этой прядки. — Она легонько коснулась рукой моих волос.

— У этого парня на груди татуировка в виде змеи, красная с зеленым. Я уверен, что он здесь появлялся.

— Ты знаешь, это мне платят за то, чтобы я раздевалась перед мужчинами, а не наоборот... и не только за это.

— Это здоровый парень, у него башка как арбуз. А татушка прямо под правым соском. Его нельзя не заметить.

— Вот как? — Она закурила сигарету и уставилась на стакан с коктейлем, который для нее смешивал Джерри.

— В Сайгоне, на улице Бринг-Кэш был мастер, вот он делал такие татуировки, темно-зеленые с красным. Он был очень популярен на Востоке. Долгое время жил в Гонконге. Все, кто служил в британском флоте, с удовольствием обзаводились такими татуировками. С какой стати я должна была ее видеть?

— Ну же, Робин. Я всегда был тебе другом, я ни разу не осудил тебя за твои поступки. Прекрати выпендриваться.

— О как, — сказала она и отпила из стакана, принесенного Джерри, отчего губы ее стали влажными и прохладными. — Полгода я работаю здесь, а на зиму перебираюсь в форт Лодердель, там у меня есть парочка мест. Спроси своих дружков в полиции нравов.

— Они мне не дружки. Они выставили меня за дверь. Ты знаешь, когда меня отстранили от службы, я понял, что такое настоящее одиночество.

— Жаль, что не пришел ко мне. Ты мне правда здорово нравился, Дейв.

— Да, возможно.

— Ага. Так бы ты и связался со шлюхой, которая каждый вечер раздевается на потеху пьяным уродам. Эй, Джерри, а побыстрей нельзя?

Он забрал ее стакан и наполнил его новой порцией коктейля, однако не удосужился добавить туда ни лед, ни ломтик апельсина.

— Ты — настоящий друг, — сказала она.

— Ну, этого у меня не отнять, — ответил он и, вернувшись к стойке, стал загружать в холодильник бутылки пива, вертя головой то вправо, то влево из опасений, что какая-нибудь из них лопнет.

— Мне пора убираться из этого места, — сказала Робин. — Это дурдом, а не заведение. Если ты считаешь, что у него не все дома, то ты еще не видел его мамашу — ей-то и принадлежит эта дыра плюс сувенирная лавчонка по соседству. У нее волосы как щетка для чистки унитазов, вдобавок она мнит себя оперной дивой. Прикинь, носит длинные платья и обвешивается побрякушками, как новогодняя елка; каждое утро врубает вон ту магнитолу на барной стойке, и оба драят сортиры и орут оперные арии, как будто им кто вилы в задницу воткнул.

— Робин, мне точно известно, что парень с татуировкой здесь бывал. Мне правда очень нужна твоя помощь.

Она стряхнула пепел с сигареты в пепельницу и ничего не ответила.

— Послушай, ты ничем ему не навредишь. Он умер, — сказал я. — Он был в самолете, который потерпел аварию. Вместе с ним были священник и парочка нелегалов.

Она затянулась сигаретой и убрала от глаз прядь волос.

— Ты хочешь сказать... он был с нелегалами?

— Ну да.

— Не знаю, зачем Джонни Дартезу понадобились нелегалы и к тому же священник.

— Кто он такой?

— Обретался здесь пару лет, служил в морской пехоте. Промышлял уличными кражами.

— Он был карманником?

— Хреновым. Его успевали засечь прежде, чем ему удавалось сцапать бумажник. Он был недотепой. Не понимаю, зачем он тебе понадобился.

— Чем он занимался в последнее время?

— Не знаю. Наверное, подделывал ключи и кредитные карточки.

— Я думал, что ты завязала, детка.

— Это было давно.

— Ну а в последнее время? Что этот парень делал в последнее время?

— Я слышала, какую-то грязную работу для Буббы Рока, — почти шепотом произнесла она.

— Буббы Рока?

— Да. Говори тише.

— Я сейчас. Будешь еще коктейль? — спросил Джерри.

— Да. И еще: мой, пожалуйста, руки после туалета.

— Знаешь, Робин, когда ты вошла, я услышал смешной звук. Я правда слышал, очень близко. Думал, мыши скребут. Теперь-то я понял — это твои мозги гниют.

— Кто твой участковый, парень? — спросил я.

— А никто. Я вышел на свободу чистым, оттрубил полный срок. Что, спутал вам все карты? — ухмыльнулся бармен из-под своей черной шляпы.

— Да я вот только заметил вон те бутылки с ромом, там, под стойкой. Что-то не вижу на них акцизной марки. Похоже, ты затариваешься дьюти-фри на островах и подмешиваешь их содержимое в коктейли?

Он опустил руки и глубокомысленно посмотрел на ряд выстроившихся бутылок за своей спиной.

— Наблюдательный, черт, — сказал он. — Спасибо, что обратил на них мое внимание. Робин, не упускай парня.

— Не лезь не в свои дела, Джерри, — ответила она.

— Он знает, я не хочу никому навредить. Я никого не достаю, ни к кому не лезу. Я не хрен моржовый. Ты ж понимаешь, шеф?

— Представление закончилось, — ответил я.

— И это вы мне? Я не мешаю жить людям, я получаю здесь оклад плюс чаевые, и мне не нужно лишнего шума, не нужно.

Я наблюдал, как он идет по направлению к кладовке в глубине бара. Походка у него была еще та, он шел, виляя бедрами, как педик, а руки были неподвижны. До конца жизни у парня будут нелады с законом. Интересно, откуда такие берутся? Генетические мутации или в детстве мало пороли? Даже прослужив четырнадцать лет в полиции Нового Орлеана, я не мог дать ответа на этот вопрос.

— По поводу Буббы Рока и иже с ним, — говорила между тем Робин. — Я тебе ничего не говорила, ты ничего не слышал, о'кей? Бубба — псих. Я знала одну девчонку, она пыталась работать только на себя. Так его парни облили ее бензином и подожгли.

— Можешь быть уверена: все, что я про него знаю, я узнал не от тебя.

Но в ее глазах застыл страх.

— Послушай, я знаю его всю жизнь, — сказал я. — Он все еще живет в доме на окраине Лафайета. Ничего нового ты мне не рассказала.

Она придержала дыхание и отпила из стакана.

— Я, конечно, знаю, что ты был хорошим легавым и все такое, — сказала наконец она, — но есть много такого, с чем не приходилось сталкиваться ни одному из вас. И не придется. Вы здесь не живете, вы лишь заходите. Понял, Седой?

— Мне пора, детка, — сказал я. — Мы живем к югу от Нью-Иберия. Если захочешь продавать червяков, милости просим.

— Дейв...

— Что?

— Приходи еще, ладно?

Я вышел в освещенные неоновым светом сумерки. Из соседних баров неслись оглушительные звуки рокабилли и диксиленда. Я оглянулся на Робин, но ее стул был пуст.

Возвращаясь домой, я ехал по шоссе I-10 вдоль водосбора Атчафалайа. При свете луны прибрежные ивовые деревья и полузатопленные стволы кипарисов отливали серебром. Ветра не было, и на черной поверхности воды отражался диск ночного светила. На фоне неба чернели силуэты нефтяных вышек; тут с залива донесся порыв ветра, зашелестели ивы на дальнем берегу, и безмятежный лик водной глади покрылся морщинами.

Я свернул с моста Бро у Мартинвилля на старую грунтовую дорогу, которая вела к Нью-Иберия. Электрический прожектор освещал белый фасад католической церкви XVIII века, во дворе которой под раскидистым дубом обрели вечный покой Эванджелина[35] и ее возлюбленный. Стволы нависавших над дорогой деревьев покрылись мхом, в воздухе пахло свежевспаханной землей и молодым сахарным тростником. Но у меня из головы никак не выходило имя Буббы Рока.

Он был из тех немногих белых ребят Нью-Иберия, которых нужда заставляла зарабатывать на жизнь, расставляя кегли для боулинга, а ведь в то время ни о каких кондиционерах и не слыхивали; жара стояла неимоверная, кругом с треском падали сбитые кегли, негры сквернословили, по металлическому желобу грохотали шары, способные запросто раздробить берцовую кость. Зимой он ходил без пальто, у него были вечно немытые волосы, он хрустел суставами пальцев до тех пор, пока те не выросли до гигантских размеров. Он не мылся, от него дурно пахло, ему ничего не стоило плюнуть девчонке на шею за десять центов. Про него ходили легенды: мол, в десять лет его совратила собственная тетка, он перестрелял из духового ружья всех окрестных кошек, пытался изнасиловать негритянку, которая служила в нашей школьной столовой; а еще, что папаша порол его собачьей цепью, а он в отместку поджег дровяной сарай, стоявший между свалкой и стоянкой катеров берегового патруля.

Как сейчас помню его серо-голубые, широко поставленные глаза. Казалось, они не мигали, словно веки были удалены хирургическим путем. Мы с ним как-то боксировали на окружных соревнованиях по боксу, матч окончился вничью. Сдавалось мне, хоть ты все кулаки обломай о его рожу, а он так и будет переть на тебя, сверля немигающим взглядом.

Пора бы мне и поостыть, думал я. В конце концов, какое мне дело до того, что парни Буббы Рока впутались в историю с падением самолета. Пусть себе федералы разбираются. А я постою в сторонке.

Когда я вернулся домой, на ореховые деревья опустилась ночь и только в гостиной слабо мерцал экран телевизора. Приоткрыв застекленную дверь, я увидел, что Энни прикорнула на кушетке возле телевизора; вентилятор раздувал ее кудри. Подле нее на столике стояли два пустых стаканчика из-под клубничного мороженого. Затем в углу я приметил Алафэр, одетую в мою старую джинсовую рубаху вместо пижамы: она не могла оторвать испуганных глаз от телеэкрана. Показывали документальный фильм о Второй мировой войне, солдаты шли строем по грязной дороге, а за их спинами лежал в руинах итальянский городок. За плечами вещевые мешки, в растянутых ухмылкой губах — дымящаяся сигарета; один парень нес щенка, завернув его в полу полевой куртки. Но вовсе не освободители Европы виделись Алафэр. Когда я взял ее на руки, худенькое тело била дрожь.

— Когда придут солдаты? — спросила она по-испански, уставившись на меня испуганными вопрошающими глазами.

Ей много о чем хотелось спросить, но наши с Энни познания в испанском были слишком скудны, чтобы ответить; дело было не только в словах — никому из нас, взрослых, не хотелось сообщать перепуганному ребенку о смерти матери. Должно быть, девочке и сейчас снились руки, сжимающие ее бедра и подталкивающие дитя к спасительному кислородному мешку; может быть, она даже считала меня, поднявшего ее из морской пучины на свет Божий, кем-то вроде святого, способного воскрешать из мертвых. Она с надеждой смотрела в мои глаза, надеясь увидеть в них отражение глаз своей матери. Но ни у меня, ни у Энни не хватало духу произнести слово muerto — «мертвый» по-испански.

— Adonde ha ido mi mama? — вновь спросила она на следующее утро.

Может быть, ее вопрос и предположил самый лучший ответ, который мы только могли дать ей. Она не спрашивала, что случилось с ее матерью, она хотела знать, куда ушла ее мать. И тогда мы все вместе отправились в церковь Св. Петра в Нью-Иберия. Можно, конечно, упрекнуть меня в том, что я нашел самый простой выход. Но, по моему твердому убеждению, лучше уж так, чем напрямую. Слова бессильны решать вопросы жизни и смерти, смерть не станет менее ужасной оттого, что кто-то тысячу раз объяснит на словах, что она неизбежна. Мы взяли ее за руки и ввели в церковь, туда, где под статуями Девы Марии, Иосифа и младенца Иисуса на витых металлических подставках горели восковые свечи.

— Твоя мама у Боженьки, — сказал я ей по-французски, — он взял ее на небо.

Она, моргая, смотрела на меня.

— На небе? — по-испански переспросила она.

— Да, на небе, — повторил я сначала по-английски, затем по-французски.

— En el cielo, — сказала Энни. — На небесах.

Сначала Алафэр ошалело уставилась на нас, потом губы ее сжались, а в глазах появились слезы.

— Ну, ну, малышка, — сказал я ей и усадил ее на колени. — Пойдем и поставим свечку. За твою маму, — добавил я по-французски.

Я зажег трут о горящую свечу и отдал его Алафэр, затем, взяв ее руку, помог ей поднести трут к фитильку свечи в красном стеклянном стакане. Капелька расплавленного воска слезинкой упала вниз; мы зажгли другую свечу, затем третью...

В заплаканных глазах Алафэр отражались красные и синие блики от свечей, горящих в стаканах на подставке. Она крепко обхватила ногами мое бедро, обвила руками мою шею, щекой я чувствовал тепло головки. Энни протянула руку и погладила девочку по спинке.

Когда на следующее утро я открыл дверь, чтобы отправиться на работу, верхушки деревьев еще скрывали розовое рассветное солнце. Стояло безветрие, вода у окруженного кипарисами берега была темной и неподвижной, только оттого, что вокруг круглых листьев водяных лилий кормились стайки лещей, по ней расходились круги, точно от капель дождя. Солнце поднималось все выше, оно уже осветило верхушки деревьев и рассеяло туман, державшийся у кипарисовых корней. Все предвещало ясный погожий день, раздолье для тунцов, солнечников и окуней, вплоть до полудня, когда нагреется вода и скроются тени от деревьев. Однако часам к трем стрелка барометра резко упадет вниз, небо быстро затянется серо-стальными кучевыми облаками, с первыми каплями дождя соберутся на кормежку косяки голубого тунца, и чавканье их ртов будет громче, чем шум дождя.

Я выгреб золу из печи для барбекю, сгреб ее в бумажный пакет и отнес в мусор, затем засыпал свежие угли, сверху положил зеленые ветки орешника и разжег огонь; я оставил Батиста — одного из работавших на меня негров — присматривать за станцией и вернулся домой приготовить омлет и кускус на завтрак. Мы уселись за стол красного дерева, стоявший в тени мимозы, а над нами, высоко в небе, распевали свои веселые песни голубые сойки и пересмешники.

После завтрака я усадил Алафэр в пикап, и мы поехали к ближайшему бакалейщику купить льда для холодильников и мяса креветок для запеканки на ужин. Мы купили еще и большого воздушного змея и, когда вернулись, отправились к пруду, что примыкал к плантации сахарного тростника на краю участка, и я запустил его; он поднимался все выше и выше в голубое, покрытое легкими облачками небо. Удивление и восторг озарили лицо девочки, когда я вручил ей веревку от танцующего на ветру яркого змея.

Тут я увидел, что через затененный двор к нам направляется Энни. На ней были выцветшие джинсы и темно-синяя майка, солнце золотило ее кудри. Я взглянул ей в лицо. Она пыталась казаться спокойной, но, подобно небрежно сделанной скульптором зарубке на гладкой поверхности мрамора, на лбу ее появилась морщинка.

— Что случилось? — спросил я ее.

— Ничего, — ответила она.

— Правда ничего? А на лице написано, что случилось, — ответил я и провел пальцем по ее загорелому лбу.

— Там, под деревьями, на обочине дороги... там стоит машина, и в ней двое, — сказала она. — Я заметила их еще с полчаса назад, но тогда не обратила внимания.

— Что за машина?

— Не знаю. Какая-то белая, вроде спортивной. Я вышла на крыльцо, и в тот же момент водитель закрыл лицо газетой, вроде как читает.

— Наверное, какие-нибудь парни из нефтеперерабатывающей компании, они вечно тут шастают. Но на всякий случай надо посмотреть.

Я привязал змея к ивовому шесту, воткнул его в землю возле пруда, и мы втроем отправились назад, к дому, оставив игрушку на потеху ветру.

Я оставил их на кухне и выглянул через стеклянную дверь, но открывать ее не стал. На обочине дороги неподалеку от нас был наискось припаркован белый «корвет», мужчина на переднем пассажирском сиденье откинулся назад и спал, укрыв лицо соломенной шляпой. Водитель курил сигарету и стряхивал пепел в окно. Я снял с гвоздя свой японский полевой бинокль времен Второй мировой, прислонил его к ручке двери и начал фокусировать линзы сквозь застекленную дверь. Переднее стекло было тонированным, да и машина стояла в тени, так что я не мог разглядеть сидевших внутри, к тому же номера были сзади, их я тоже не видел. Единственное, что я четко разглядел, — это три серебристые буквы ELK на водительской двери.

Я прошел в спальню, достал свою куртку хаки, в которой обычно охотился на уток, затем отодвинул ящик комода, где под стопкой рубашек лежал завернутый в полотенце американский армейский автоматический пистолет 45-го калибра, купленный мной в Сайгоне. Потом достал тяжелую обойму, зарядил полный магазин, закрыл патронник, поставил пистолет на предохранитель и сунул в карман куртки. Оглянулся.

И увидел стоявшую в дверях Энни. Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза.

— Дейв, что ты делаешь?

— Выйду-ка я посмотрю, что за птица. Пистолета они не увидят.

— Не надо. Если хочешь, давай позвоним шерифу.

— Они на нашей территории, детка. Я просто спрошу у них, что им тут надо, вот и все.

— Не ходи, Дейв. А вдруг они из Департамента по иммиграции? Не стоит их провоцировать.

— Федералы не станут разъезжать на спортивной машине. Похоже, эти ребята из Нефтяного центра в Лафайете.

— Ага. И поэтому ты берешь пистолет.

— Дурная привычка. Ну, я пошел.

Я прочитал в ее глазах обиду. На мгновение она отвела взгляд.

— Да ладно, я-то тут кто? — спросила она. — Хорошая скво — та, что ждет на кухне, беременная и босая, пока ее мачо развлекается.

— Лет восемь назад у меня был напарник. Однажды за пару кварталов от Френч Маркет он увидел, что кто-то пытается поменять колесо. Он шел с работы, и на поясе у него все еще болтался полицейский значок. Он был добрым парнем, всегда готов прийти на помощь. Он просто подошел и спросил, мол, может, парню нужен больший домкрат? Так тот пристрелил его из девятимиллиметрового.

Она дернулась, словно я ее ударил.

— Я скоро, — сказал я и вышел, держа куртку на руке.

Под моими ногами громко шуршали листья орехового дерева. Обернувшись через плечо, я увидел, что она смотрит на меня сквозь стеклянную дверь, а к ней прижимается Алафэр. Боже, зачем я говорил с ней в таком тоне, мысленно ругал я себя. Она — лучшая женщина в мире, добрая, любящая, я чувствовал это, просыпаясь каждое утро. Это я был подарен ей судьбой, а не наоборот. Обо мне она пеклась много больше, чем о собственном благополучии. И я подумал, смогу ли я когда-нибудь изгнать демона пьянства из своей души.

Я шел по грязной дороге прямиком к припаркованному автомобилю. Внезапно я увидел, что водитель выбросил сигарету и завел мотор. Он выехал так, чтобы я не смог увидеть ни его лица, ни номера машины. Он дал задний ход, солнечные блики заиграли на лобовом стекле, резко развернулся в том месте, где дорога изгибалась и по обоим краям ее росли чахлые дубки. Последнее, что я услышал, — машина с грохотом промчалась по деревянному мосту к югу от участка, затем звук двигателя затих, и автомобиль исчез среди деревьев.

Я вернулся в дом, вытащил из кармана пистолет, достал патроны из магазина, завернул оружие в полотенце и снова убрал в ящик стола. Энни мыла посуду на кухне. Я подошел к ней совсем близко, почти прикоснувшись.

— Я вот что хочу сказать. Может быть, ты и не воспримешь сейчас мои слова, — начал я. — Ты очень дорога мне, и жаль, что пришлось говорить с тобой так. Я не знаю, кто были эти люди, но я не собирался оставлять это дело. Энни, если ты кого-то сильно любишь, ты ведь готов на все, чтобы защитить любимого человека. Так, и только так.

Ее руки застыли над раковиной, она неотрывно смотрела в окно на задний двор.

— Кто были эти люди? — спросила она.

— Не знаю.

Я ушел в гостиную и попытался углубиться в чтение газеты.

Несколько минут спустя я услышал, как она подошла и встала за мое кресло, почувствовал ее руки на своих плечах. Они были влажными и теплыми от воды. Потом она наклонилась и коснулась губами моих волос.

После обеда мне позвонили на станцию. Звонивший представился: Майнос П. Дотрив, резидент Управления по борьбе с наркотиками. Он сказал, что хочет поговорить со мной.

— Так говорите, — ответил я.

— Нет, в моем кабинете. Вы можете подъехать?

— У меня куча работы, мистер Дотрив.

— Тогда мы вот как сделаем, — ответил он. — Мог бы приехать я сам, на что у меня нет времени, к тому же мы предпочитаем разговаривать с людьми где угодно, но не на лодочной станции. Вы также можете подъехать сами в любое удобное для вас время, кстати, сегодня славный денек для прогулки. Или мы можем прислать за вами машину.

С несколько секунд я молча наблюдал, как негры ловят рыбу на мелководье на том берегу залива.

— Я приеду где-то через час, — ответил я наконец.

— Вот здорово. Жду с нетерпением.

— Никто из ваших не околачивался возле моего дома с утра пораньше? — спросил я.

— Да нет. А что, вы видели кого-то из наших?

— Если кто из ваших ездит на «корвете», то да.

— Приезжайте, и обо всем потолкуем. Я смотрю, вы тот еще фрукт.

— Что это за треп, мистер Дотрив?

Он повесил трубку. Я отправился на станцию и нашел там Батиста, который мыл в ведре пойманных им сомов. Каждое утро он выходил рыбачить в залив на своей пироге, затем вытаскивал улов на берег, потрошил и чистил рыбу обоюдоострым ножичком, сделанным из напильника, выдирал щипцами плавники и промывал тушки в красной от крови воде. Это был пятидесятилетний негр, совершенно лысый, угольно-черный, словно выкованный из цельного куска железа. Каждый раз, когда я смотрел, как он снимает рубаху и пот стекает по его лицу и широченным плечам, как он чистит рыбу и руки его становятся красными от крови, как он рубит головы сомам, словно полено на чурбаки, а под его эбеновой кожей перекатываются бугры мышц, я ловил себя на мысли, что рабовладельцам-южанам трудновато приходилось держать в повиновении ему подобных. Нашей же единственной трудностью в общении с Батистом было то, что Энни не всегда его понимала. Так, однажды, когда они вместе отправились на пастбище покормить наших коров, он попросил ее перебросить через изгородь охапку сена, причем полфразы произнес на ломаном английском, а вторую половину — по-французски, а Энни фактически не знала этого языка.

— Мне надо в Лафайет на пару часиков, — сказал я ему, — и я хочу, чтобы ты проследил, не появятся ли тут двое парней на «корвете». Если появятся, позвони шерифу, а сам иди в дом и присмотри за Энни и девочкой.

— Что такое «корвет», Дейв? — спросил он по-французски.

— Спортивная машина. У них она белая.

— Что они делают, эти люди?

— Не знаю. Возможно, ничего.

— Что я должен сделать с этими людьми?

— Тоже ничего. Понял? Только позвони шерифу и присмотри за Энни.

— Qui e'est ti vas fire si le sheriff pas vient pour un neg, Дейв? — спросил он и сам посмеялся своей шутке. — А если шериф не поедет к негру, Дейв, тогда что? Батист тоже не должен ничего делать?

— Я серьезно. Не связывайся с ними.

Он ухмыльнулся и снова принялся чистить рыбу.

* * *

Я сказал Энни, куда я собрался, и через полчаса уже парковал машину у административного здания в центре Лафайета, где и располагался штаб Управления по борьбе с наркотиками. Здание было большое, современное, эпохи Кеннеди и Джонсона, со стеклянными дверьми-вертушками, окнами тонированного стекла и мраморной плиткой на полу; однако прямо напротив располагалось старенькое здание полицейского управления и не менее древняя тюрьма — серенькое приземистое бетонное строение с решетками на окнах первого этажа, уродливое напоминание о недавнем прошлом. Так, даже я помню, как в пятидесятых годах в этой тюрьме казнили человека на электрическом стуле, который привезли из федеральной тюрьмы. Во дворе здания на грузовике с безбортовой платформой стояли два генератора, от которых к одному из зарешеченных окон тянулись пучки проводов. Чудесным летним вечером, часиков этак в девять, посетители близлежащего ресторана услышали крик и увидели вспышку света в решетке окна.

Впоследствии жители с неохотой вспоминали об этом. Сразу после казни эта часть тюрьмы была закрыта, и в ней поместили на хранение сирену гражданской обороны. Теперь мало кто из жителей помнил о тех событиях.

В то туманное майское утро, когда я подъехал к зданию, я поднял голову и увидел, как из окна первого этажа вылетел бумажный самолетик. У меня появились смутные подозрения насчет того, кто его запустил.

И когда я вошел в открытую дверь кабинета Майноса П. Дотрива, я увидел высокого мужчину с ежиком стриженых волос, который откинулся в кресле; узел галстука у него был ослаблен, верхняя пуговица на воротнике расстегнута, одна его нога покоилась на корзинке для бумаг, вторая застыла в воздухе, готовясь запустить очередной бумажный самолетик. Его светлые волосы были так коротко острижены, что сквозь них просвечивал обтянутый кожей череп, на его гладко выбритом, холеном и довольном лице словно отражался солнечный свет. На его столе красовалась открытая желто-коричневая папка, из которой торчали несколько телексных листов. Он швырнул самолетик на стол, убрал ногу с корзинки для бумаг и так энергично потряс мою руку, что чуть не свалил меня с ног. Мне показалось, что я где-то его видел.

— Сожалею, что вытащил вас сюда, — сказал он, — но вы же не в обиде, правда? Вот читал на досуге ваше досье. Весьма занятное чтиво. Присаживайтесь. Вы и вправду наворотили всю эту ерунду?

— Не совсем понимаю, о чем вы говорите.

— Ладно скромничать, у вас там тот еще послужной список. Дважды ранен во Вьетнаме, причем второй раз подорвался на мине. Четырнадцать лет в полицейском управлении Нового Орлеана, во время службы пара сурьезных грешков. С чего это вдруг парень с дипломом преподавателя английского решил стать легавым?

— Так я приперся сюда только затем, чтоб ответить на этот вопрос?

— Успокойтесь, не за этим. Наше дело — бегать туда-сюда и собирать матерьяльцы для прокурора. Вам это прекрасно известно. Но согласитесь, ваше досье — весьма занимательная штука. Помимо всего прочего, там сказано, что на вашей совести три трупа, причем один из этих ребят был самым известным наркоторговцем и сутенером Нового Орлеана и вдобавок охраняемым свидетелем, по крайней мере до того, как вы вышибли ему мозги. — Он громко рассмеялся. — Слушайте, расскажите, как вам удалось, а? Завалить охраняемого свидетеля — дело нешуточное, мы обычно глаз с них не спускаем.

— Его телохранитель выстрелил в моего напарника. Обычная проверка, и часа бы не заняла. Так что этот парень сделал глупость. Вовсе незачем было стрелять и тем самым навлекать неприятности на свою задницу. Профессионалы так не делают. Понимаете, к чему я?

— А то нет. Типа мы, федералы, делаем глупости и провоцируем вас, полицейских. А вот вам еще кое-что, мистер Робишо. Как вы думаете, чем занимался парень, который вышел на лодке в Мексиканский залив и стал свидетелем авиакатастрофы? В вашем досье сказано, что вы — большой любитель скачек. Итак, что вы на это скажете?

— Вы это о чем?

— Нам известно, что на борту самолета был некий Джонни Дартез. Это имя означает одно — наркотики. Он был наркокурьером на службе у Буббы Рока. В частности, занимался тем, что сбрасывал наркотики с воздуха в море в резиновых шарах.

— И вы подумали: уж не я ли их подбирал?

— Ну уж не знаю.

— По-моему, вы слишком много времени тратите на запуск бумажных самолетиков.

— Предлагаете заняться чем-нибудь другим? Может, продавать хот-доги или податься в политику?

— Вспомнил. Баскетбольная лига, лет пятнадцать назад. Прозвище Доктор Данкенштейн. Вы были в составе Национальной сборной.

— Так точно. Отвечайте на вопрос, мистер Робишо. Объясните мне, почему человек с вашим прошлым находился в открытом море именно тогда, когда упал самолет? И к тому же у этого человека был аппарат для погружения, так что он стал первым, кто нырнул к месту крушения.

— Послушайте, за штурвалом самолета был священник. Подумайте головой.

— Ага, священник. Который отмотал срок в Денбери.

— В Денбери?

— Именно там.

— Вон как. А за что?

— Незаконное вторжение.

— А поподробнее?

— Он, пара монахинь и пяток других священников проникли на территорию одного из заводов компании «Дженерал Электрик» и повредили кое-какие детали ракет.

— И вы считаете, что он вдобавок наркокурьер?

Он скомкал самолетик и швырнул его в корзинку для бумаг.

— Нет, не считаю, — ответил он, не отрывая взгляда от облаков, собиравшихся на полуденном небе.

— А что говорят ребята из Департамента по иммиграции?

Он пожал плечами, пальцы его забарабанили по крышке стола. У него были длинные тонкие пальцы с чистыми розовыми ногтями, и руки скорее напоминали руки хирурга, чем бывшего баскетболиста.

— Если верить им, то никакого Джонни Дартеза на борту не было, — сказал я.

— У них своя компетенция, у нас — своя.

— Они мешают вам работать, ведь так?

— Послушайте, мне нет дела до того, чем занимается департамент. Я хочу засадить за решетку Буббу Рока. Мы потратили уйму времени и денег на то, чтобы изловить этого Дартеза и еще одного кадра из Нового Орлеана по имени Виктор Ромеро. Вам знакомо это имя?

— Нет.

— Им обоим удалось ускользнуть прямо у нас из-под носа пару месяцев назад. Поскольку судьбу Дартеза мы оба прекрасно знаем, ценность этого Ромеро резко возросла.

— Вам не достать Буббу таким манером.

Он оттолкнулся от стены носком ботинка, его кресло описало круг. Ни дать ни взять мальчишка в парикмахерской.

— И откуда вы только все знаете? — спросил он.

— В старших классах он устраивал представления. Он мог проглотить лампочку, открыть зубами банку колы или воткнуть канцелярские кнопки в собственные коленные чашечки.

— Да, они это могут. В Атланте у нас есть для них специально оборудованное помещение, где они могут часами демонстрировать друг другу свое искусство.

— Тогда успехов.

— Так, думаете, нам его не достать?

— Да какая разница, что я думаю? Кстати, что говорит Комиссия по расследованию транспортных происшествий по поводу причин катастрофы?

— Пожар на борту. Точно сказать нельзя. Когда водолазы проникли на борт, было темно. К тому же самолет провалился в углубление на дне и наполовину погрузился в ил.

— Думаете, только пожар?

— Такое бывает.

— Пускай осуществят повторное погружение. Послушайте, я туда дважды опускался. По-моему, на борту произошел взрыв.

Он долго смотрел на меня.

— А по-моему, мне следует кого-то предупредить, что он вмешивается в федеральное расследование.

— Я тут ни при чем, мистер Дотрив. Вам мешают ваши же друзья-федералы из соседнего ведомства. Они убирают свидетелей, похищают трупы. Вот за ними и следите. Буду вам весьма признателен, если не станете сваливать вину на меня.

Я увидел, как он напрягся и начал нервно комкать ластик своими длинными пальцами.

— Нам, государственным служащим, все время приходится работать, оглядываясь на федеральные законы, мы скованы по рукам и ногам бюрократическими препонами, — тихо проговорил он. — Нам и не светит действовать напрямую и играть в открытую, как это здорово получается у вас, простых полицейских. Помните тот случай несколько лет назад, когда в Новом Орлеане пристрелили легавого, а его сослуживцы решили самолично расквитаться с убийцей? По-моему, они просто-напросто явились домой к этому парню, разумеется речь шла о чернокожем, и пристрелили его прямо в ванне, вместе с женой. Ну а те самые черномазые бунтовщики, которые напали на бронированный автомобиль, убив при этом охранника, смылись куда-то в район Миссисипи. Мы их два года пасли, и почти все было готово, а потом ваши ребята сцапали одного из них и заставили признаться, и вся наша работа — коту под хвост. Вполне в вашем духе — всем показать, кто здесь главный.

— Если у вас больше нет вопросов, то я, пожалуй, пойду.

— Да, пожалуйста. — Натянув резинку, он запустил скрепкой для бумаги в картотечный шкаф у другой стены.

Я поднялся. Его внимание было направлено на поиски новой цели для «стрельбы».

— Среди вашей клиентуры нет никого, кто ездит на белом «корвете» с буквами ELK?

— Это те самые, кто приезжал к вам утром? — спросил он, по-прежнему не глядя на меня.

— Да.

— Не знаю. Нам и то повезло, что удалось установить наблюдение за этой парочкой. — Теперь он смотрел на меня в упор ничего не выражающими глазами. — Наверно, это люди, кому вы продали тухлую рыбу.

Я вышел на улицу. Ветер играл ветками мимозы, негр-садовник поливал из шланга цветочные клумбы и только что подстриженный газон, пахло мокрой землей и свежесрезанной травой, лежащей кучками под деревьями. Я посмотрел вверх, туда, где было окно кабинета Майноса П. Дотрива, потом сжал и разжал кулаки, с шумом втянул в себя и выдохнул воздух. Мне надо было успокоиться.

Что ж, подумал я, так тому и быть. Зачем тыкать в парня палкой, если его уже и так загнали в клетку? Хорошо, если ему удается добиться вынесения обвинительного приговора для одного из десяти арестованных, к тому же бедняге наверняка приходится тратить добрых полдня на борьбу с бюрократами, вместо того чтобы ловить преступников, и высшим своим достижением он считает то, что как-то добился конфискации трети имущества какого-нибудь наркодельца, погубившего сотни людей.

Только я собрался вырулить на трассу, как вдруг увидел, что он выбежал из здания и машет мне рукой. Его чуть не сбила проезжавшая машина.

— Погодите минутку. Хотите мороженого? Я угощаю, — сказал он.

— Мне пора на работу.

— Постойте. — Он купил два стаканчика мороженого у мальчишки-негра, уселся на пассажирское сиденье моего грузовичка, едва не задев дверью какой-то автомобиль, и вручил мне порцию. — Этот чувак на «корвете». Возможно, это был Эдди Китс. Он был мелкой сошкой в Бруклине. Потом переехал сюда, ему очень по душе здешний климат. У него здесь пара кабаков, на него работает несколько проституток, и он считает себя крутым бандитом. Как считаете, есть ли у подобного парня причина ошиваться вблизи вашего дома?

— Вы меня уели. Первый раз о нем слышу.

— Подсказка первая. Этот Эдди Китс иногда выполняет мелкие поручения нашего старого приятеля Буббы Рока, за просто так, ну, иногда Бубба что-нибудь подкидывает. Вот такой парень. Поговаривают, это он как-то поджег проститутку, которая взбунтовалась против Буббы. — Он замолчал и с любопытством уставился на меня. — В чем дело? Можно подумать, за годы службы в убойном отделе вы никогда не слышали ни о чем подобном. Неужели не знаете, что такое сутенеры?

— Я тут говорил с одной стриптизершей из Нового Орлеана, она знает про Дартеза. Она мне и сказала, что тот работал на Буббу Рока. Теперь я опасаюсь за ее жизнь.

— Это меня и тревожит.

— Что именно?

— Я не шутил, когда просил вас не вмешиваться в ход федерального расследования.

— Послушайте, газеты сообщили о трех погибших в авиакатастрофе, но я-то знаю, что их было четверо. Выходит, что я либо был пьян, либо полный идиот. Или и то и другое.

— Хорошо, успокойтесь. Может, нам взять эту вашу девицу под охрану?

— Нет, это не ее стиль.

— А валяться с перерезанной глоткой — ее стиль?

— Она — алкоголичка и наркоманка. И скорее съест полкило пауков, чем вляпается в дельце с органами.

— Хорошо, сделаем таким образом. Если еще раз увидите этот автомобиль около дома, позвоните нам. Мы все уладим. А вы не вмешивайтесь. Идет?

— Да я и не собирался.

— Берегите себя, Робишо. Если ваше имя снова попадет в газету, пусть уж это будет заметка о рыбной ловле.

Я пересек мост через реку Вермиллион и покатил по старой двухполосной дороге через Бронсар в Нью-Иберия. Ровно в три часа хлынул дождь. Я смотрел на серую стену дождевых струй к югу впереди меня, потом слушал, как первые капли орошают поле сахарного тростника и стучат по обитой железными листами крыше здания заброшенного сахарного заводика на окраине Бронсара. Как раз в середине я увидел косые лучи солнца, пробивающиеся сквозь тучи, как святое сияние на детской рождественской открытке. Мой отец всякий раз говаривал: «Это Бог, он дает знать, что дождь скоро кончится».

Когда я приехал домой, дождь все еще лил, Энни и Алафэр ушли помогать Батисту прислуживать рыбакам, которые сидели под полотняным навесом и пили пиво с жареными колбасками. Я поднялся наверх и позвонил в справочную службу Нового Орлеана, чтобы узнать номер телефона Робин, но там его не оказалось. Тогда я набрал номер бара, где она работала. Тот, кто взял трубку, не представился, но голос и манера говорить выдали его с головой.

— Ее нет, она не приходит раньше шести, — ответил он.

— У вас есть ее домашний телефон?

— Вы что, издеваетесь? Кто вы вообще такой?

— Дай мне ее телефон, Джерри.

— Как же я сразу не догадался! Господин легавый собственной персоной, — сказал он. — Хотите знать? У нее нет телефона. А еще хотите кое-что знать? Тут вам не справочное бюро.

— Когда вы видели ее последний раз?

— В два часа ночи. Блевала в сортире. Я его только что вымыл. Послушай, шутник, если тебе нужна эта шлюха, приезжай сюда сам и поговори с ней. А я пойду мыть швабру. Вы с ней друг друга стоите.

Он положил трубку. А я так и остался смотреть на дождь. Хоть бы с ней ничего не случилось. То, что мужчины пользовались ее телом и избивали ее, было для этой женщины обычным делом, равно как алкоголь и наркотики, без которых она не обходилась ни дня. Может быть, я лишь из тщеславия полагал, что наш разговор может ей как-то повредить. К тому же не факт, что за рулем «корвета» был именно бандит из Бруклина по имени Эдди Китс.

Святые не нуждаются в предостережениях потому, что считают их неуместными. Дураки же не обращают на них внимания, полагая, что только молния в небесах и раскаты грома над лесной чащей — загадочные знаки судьбы. И Робин, и Майнос П. Дотрив пытались меня предупредить. Я же стоял и смотрел, как вспышки молний озаряют южную сторону горизонта. И мне не хотелось думать ни о каких авиакатастрофах, преступниках, федеральных агентах и наркоманах. Я послушал, как дождь шелестит листвой ореховых деревьев, и отправился помогать Энни и Батисту подготовить станцию к приему полуденных посетителей.

Если бы в детстве меня попросили рассказать об окружающем мире, я стал бы взахлеб описывать сцены, которые наполняли меня чувством семейного уюта и благополучия. Пусть моя мать умерла, когда я был совсем маленьким, пускай мы жили в бедности, а отец порой напивался в баре и проводил ночь в участке, но у нас троих — у меня, у отца и братишки — был свой дом на берегу залива, да что там — целый мир! В этом доме было безопасно, зимой нас согревало тепло очага, а ореховые деревья дарили прохладу в летний зной; собственный дом, который принадлежал нашей семье с тех давних пор, когда в 1755 году в Луизиану приплыли первые французские поселенцы. Я рассказал бы о своей трехногой дворняжке, о нашей пироге, привязанной к кипарису, в котором торчал ржавый штырь, а к нему была прикреплена цепь — должно быть, в свое время ими пользовался сам Жан Лафит; об огромном закопченном котле, стоявшем на заднем дворе: там отец летними вечерами готовил на ужин лещей и жарил коровье вымя. Я поведал бы, как хороши оранжево-пурпурные осенние закаты, когда косяки летящих уток пересекают небо от горизонта до горизонта, а с деревьев, кружась, опадают листья в те особенные октябрьские дни — теплые и холодные одновременно, о ковре прелой листвы в лесной чаще, о коптильне, которая покрывалась инеем в морозное утро и пахла дымом, где на крюках висели свиные окорока, и с них капал сок прямо на тлеющие угли. Но больше всего я рассказывал бы об отце — огромном загорелом весельчаке, который запросто мог расколоть доску в щепы голыми руками, перебросить через забор чугунный бак для купания, полный кирпичей, и вытащить за хвост из воды аллигатора размером в добрых шесть футов.

Но как описать мир детства шестилетнего ребенка, родившегося в примитивных условиях деревушки, затерявшейся где-то в Центральной Америке, куда технический прогресс попадал исключительно в виде современнейших — и самых разрушительных — средств поражения противника?

Единственный из моих знакомых в Нью-Иберия, кто говорил по-испански, был Феликс — торговец застекленными дверьми, работавший в Эванджелин-Даунз в Лафайете и в одном из торговых комплексов Нового Орлеана. В эпоху диктатора Батисты он был карточным шулером в Гаване, и его лавандового цвета рубашки, белые манжеты, легкие костюмы из жатого ситца и напомаженные волосы придавали ему вид человека, который никак не мог забыть о былой роскошной жизни. Основным его недостатком, как и ему подобных, было нежелание искать постоянную работу или общаться с простыми людьми.

Когда я вернулся из Лафайета, где имел приятную беседу с агентом Управления по борьбе с наркотиками, небо почти очистилось, на западе догорало закатное солнце, в тени деревьев стрекотали цикады и то и дело в сумерках вспыхивал огонек светляка.

Мы сидели в гостиной, и Феликс тихо расспрашивал Алафэр по-испански о ее родителях и деревне — ярком мирке с тропической почтовой марки, единственном, который был ей знаком, — а я, слушая их, вспоминал совершенно другой мир, от которого меня отделяли несколько океанов и два десятка лет. Мне вспоминались другие деревни, пахнущие тухлой рыбой, навозом, курятниками, закисшей грязью, стоячей водой и человеческими испражнениями; я видел покрытых язвами голоногих детишек, которые мочились прямо посреди дороги, и ко всему этому примешивался другой запах — кислый тяжелый дух немытого солдатского тела и провонявшей потом одежды; казалось, зловонны сами мысли этих людей, сводившиеся только к похоти да слепому желанию изрубить противника в капусту.

Но я отвлекся. Ее история важнее моих воспоминаний, ведь у меня было право выбора, а у нее — нет. Я сознательно дал согласие прийти с автоматом АК-47 или М-16 и напалмом к безоружным рисоводам. А вот Алафэр невольно пришлось иметь дело с людьми, которые аналогичным образом знакомили страны третьего мира с благами цивилизации.

Ее рассказ напоминал пересказ плохого фильма, в котором она смогла понять только часть, мы с Энни постоянно переглядывались, точно опасаясь увидеть вместо друг друга австралопитеков, коими мы себя и ощущали. Феликс переводил:

— У солдат были ножи и плоскогубцы, которыми они уродовали до неузнаваемости лица людей из деревни. Мой дядя хотел убежать в заросли тростника, а на следующий день мы нашли его на том месте, где его бросили. Моя мать попыталась закрыть мне глаза ладонями, но я все равно увидела. Его руки были связаны проволокой, а лица не было. В тростнике было жарко, мы слышали, как жужжат зеленые мухи; запах был такой, что некоторым людям стало плохо, и их вырвало.

Тогда мой отец тоже убежал. Мать сказала, что он убежал на холмы, вместе с другими людьми из деревни. Их иногда искали вертолеты, мы видели тени от них — прямо над домом, потом над полями и дорогой, потом они зависали в воздухе и начинали стрелять. Сбоку у них были трубки, из которых шел дым, и от выстрелов разлетались во все стороны камни и падали деревья на холмах. Деревья были сухими и загорелись, мы видели огонь высоко на холмах и чувствовали запах дыма...

— Спроси, что стало с ее отцом, — попросил я Феликса.

— Donde esto tu padre ahora?

— Может, его увезли на грузовике. На холмы ездили грузовики, потом они возвращались, и в них было много людей из деревни. Их увезли туда, где жили солдаты, и больше мы их не видели. Мой двоюродный брат сказал, что где-то далеко есть тюрьма, где солдаты держат много людей. Может быть, там и мой отец. Священник из Америки сказал, что он попытается узнать, что с ним, но мы должны уйти из деревни. Он сказал, что они могут сделать с моей матерью то, что они сделали с другой женщиной, которая работала...

Она затихла, неподвижно сидя на диванчике и неотрывно глядя сквозь застекленную дверь на светлячков, то и дело мигавших в сумраке. На ее загорелом лице вновь появились бескровные пятна — такие же, как в тот день, когда я спас ее из затонувшего самолета. Энни погладила ее коротко стриженную макушку и обняла за плечи.

— Дейв, может, хватит, — умоляюще сказала она.

— Нет, пусть расскажет все. Такая малышка не должна держать в себе подобное, — ответил я. Потом спросил Феликса: — И что же было с той женщиной?

— Quien es la outra senora? — спросил он.

— Она работала в клинике вместе с мамой. У нее был большой живот, и от этого она ходила вперевалку, как утка. Однажды пришли солдаты и выволокли ее за руки на дорогу. Она звала на помощь своих друзей, но все боялись солдат и попрятались. Потом солдаты заставили нас выйти и смотреть, что они будут с ней делать...

Ее глаза были широко раскрыты и совершенно пусты, как глаза человека, который смотрит на пламя.

— Que hicieron los soldados? — мягко спросил Феликс.

— Они пошли в дом лесоруба и взяли его мачете. Им недавно рубили мясо, и лезвие было красным от крови. Один из солдат взял в руки мачете и достал им ее ребенка. Теперь люди плакали и старались закрыть лицо. Из церкви выбежал священник, но солдаты сбили его с ног и избили. А толстая женщина и ее младенец так и остались лежать на дороге. И запах... такой же, как и там, в тростнике, когда мы нашли моего дядю. Так пахло во всех домах, и, когда мы проснулись, запах остался, он стал еще сильнее...

В тени деревьев громко стрекотали цикады. Никто из нас не промолвил ни слова — да и что мы могли сказать? Как можно объяснить ребенку, что такое зло — особенно если этот ребенок повидал его столько, сколько нам и не снилось? Я сам видел в Сайгоне детей, один взгляд которых заставлял неметь, прежде чем ты даже пытался промямлить жалкие извинения за все зло, причиненное взрослыми. Чтобы хоть как-то ее утешить, я купил ей упаковку шоколадок.

Потом мы отправились в кафе «У мулата» близ моста Бро, чтобы поесть пирога с орехами пекан и послушать акадский[36] струнный оркестрик, а после этого прокатились на увеселительном пароходике вдоль залива Тек. Стало совсем темно, и на лужайках возле некоторых домов зажглись японские бумажные фонарики, запахло кострами для барбекю и крабами, которых варили в бесчисленных летних домиках, разбросанных там и сям вдоль зарослей тростника, росшего по берегам. Бейсбольная площадка в парке была залита белым светом гигантского фонаря, кричали и свистели болельщики, игра шла полным ходом. Словом, провинциальная сценка из фильма времен войны. Алафэр сидела на деревянной скамье между мной и Энни, наблюдая, как мимо проносятся кипарисовые деревья, темные лужайки и причудливые дома постройки XIX столетия. Слабое, конечно, утешение — но это все, что у нас было.

* * *

Было прохладно, а когда я отправился на станцию, на небе еще не погас малиновый утренний отсвет и не рассеялись низкие красноватые облака. Я работал до девяти, потом оставил станцию на Батиста и вернулся домой завтракать. Допивая последнюю чашку кофе, я услышал телефонный звонок. Это был Батист:

— Дейв, ты помнишь того цветного, который утром взял у нас напрокат лодку?

— Нет.

— Он еще так смешно говорил. Он не отсюда.

— Не помню такого. А что случилось?

— Он сказал, что его лодка налетела на мель и что-то случилось с мотором. Он спросил, не приедешь ли ты помочь?

— Где он?

— К югу от излучины. Может, я сам посмотрю?

— Не стоит. Я буду там через две минуты. Ты дал ему запасную срезную чеку?

— Ну да. Но он говорит, дело не в этом.

— Хорошо, Батист. Не беспокойся, я сам справлюсь.

— Спроси его, из какой он дыры, если не умеет управлять лодкой.

Через несколько минут, усевшись в лодку с подвесным мотором, я уже плыл по заливу к месту аварии. Этот случай не был редкостью. Стоило людям, взявшим лодку, залить глаза, и начиналось: то на мель налетят, то наткнутся на плавучую колоду или кипарисовый пень, а то и просто перевернутся на повороте из-за собственного попутного потока. На воде играли солнечные блики, и стрекозы присаживались отдохнуть на плоские листья водяных лилий, которые подпрыгивали и опускались на поднимаемых лодкой волнах, точно кто-то легонько подталкивал их снизу, и слышно было, как плещется прибой, разбиваясь о корни кипарисов. Я доплыл до старого, обшитого досками магазинчика, откуда, должно быть, этот парень и позвонил Батисту. К одной стене была прибита ржавая вывеска, а на веранде под сенью дуба сидело несколько негров в комбинезонах, они ели сэндвичи и пили лимонад. Заросли кипарисов и тростника по берегам стали сгущаться, и вдали показалась моя лодка, привязанная к стволу молодой сосны и лениво покачивающаяся на волнах прибоя.

Я выключил мотор, медленно подплыл к берегу и привязал лодку рядом с первой. Мелкие волны гулко отдавались по стенкам алюминиевого корпуса лодки. Поодаль я увидел высокого чернокожего мужчину, который стоял, прислонившись к дубовому пню, и потягивал абрикосовое бренди из четвертной бутыли. У его ног лежала начатая буханка хлеба и жестянка сосисок. Мужчина был одет в адидасовские кроссовки, грязные белые хлопчатые брюки и оранжевую майку, плечи и грудь поросли жестким курчавым черным волосом. Его длинные пальцы украшала полудюжина золотых колец, а цвет кожи был значительно темнее, чем у большинства чернокожих юга Луизианы. Он положил под губу добрую щепотку нюхательного табаку и молча уставился на меня.

— В чем дело, друг? — спросил я.

Он еще раз отхлебнул бренди, но ничего не ответил.

— Батист сказал, ты налетел на мель.

И снова никакого ответа.

— Ты меня хорошо слышишь? — спросил я и улыбнулся ему.

Но по-видимому, говорить со мной он не собирался.

— Ладно, посмотрим, что тут у нас, — сказал я. — Если дело в чеке, я ее заменю, и все будет в порядке. Но если погнулся пропеллер, то мне придется отбуксировать тебя на станцию, и, боюсь, на сегодня свободных лодок больше нет.

Я снова посмотрел на него, потом повернулся и направился к лодке. Услышал, как он выпрямился и смахнул с одежды хлебные крошки, как забулькало бренди в перевернутой бутылке, и вот тут-то почуял неладное и резко обернулся — как раз вовремя, чтобы заметить его налитые кровью глаза и занесенную надо мной бутыль.

Удар пришелся по голове сбоку, я еще успел почувствовать, как бутыль отскочила и пролетела мимо плеча; я ничком упал на землю, точно она внезапно ушла из-под ног. Я хрипло дышал через рот, все поплыло перед глазами, в ушах зашумело, и я почувствовал, как по лицу стекает струйка крови.

Он презрительно перешагнул через мое распростертое тело и небрежным движением ухватил меня рукой за подбородок так, чтобы я мог видеть, как в другой его руке поблескивает лезвие опасной бритвы с перламутровой рукояткой. Он поднес лезвие к моей голове и прижал за ухом. От него пахло спиртным и табаком. Потом я увидел ноги еще одного человека, который появился из-за деревьев.

— Не верти головой, мужик, — заговорил тот, другой. У него был странный выговор — то ли бруклинский, то ли ирландский. — Вот так-то лучше. Сегодня не твой день. Туут мастерски владеет ножом. Одним движением он снимет с тебя скальп, и твоя башка будет похожа на голову манекена.

Он зажег сигарету и защелкнул крышечку зажигалки. Запахло дымком. Краем глаза я видел его ковбойские сапоги из лиловой замши, широкие серые брюки и украшенную золотым браслетом узкую белую руку.

— Смотри сюда, придурок. Я повторять не люблю, — сказал он. — Ты можешь выбраться отсюда живым — либо Туут с удовольствием проткнет тебя прямо между сосков, с него станется. В свое время он был тонтон-макутом[37] на Гаити, и один раз в месяц спит в могиле, чтобы не терять связь с духами. Расскажи ему, что ты сделал с той шлюхой, Туут.

— Кончай трепаться. Я жрать хочу, — сказал чернокожий.

— Туут постарался. Он у нас парень с выдумкой. У него есть пачка поляроидных снимков с Гаити. Хочешь посмотреть? Догадайся, что он с пей сделал?

Капелька крови упала с моих ресниц на землю, оставив на грязи красную звездочку.

— Догадайся! — повторил он и пнул носком сапога мою правую ягодицу.

Я стиснул зубы и сжал кулаки.

— Ты что, оглох? — Он двинул меня в бедро.

— Пошел ты!..

— Что?

— Что слышал. Что бы ты со мной не сделал, я отомщу, а не я, так другие.

— У меня для тебя есть новости. Первая: ты пока жив только потому, что у меня хорошее настроение. Вторая: ты сам во всем виноват, придурок. Нечего было болтать с чужими девками и совать свое рыло куда не просят. Таковы правила. Такая старая крыса из убойного отдела, как ты, уж должна была это знать. И последнее. Шлюха легко отделалась. Туут хотел сделать с ней то же самое, что и на этих поляроидных снимках. Но эта шлюха — живые деньги, она кое на кого работает, и мы не стали усердствовать — надеюсь, ясно, о чем я. Он просто-напросто защемил ей палец дверью и сломал его.

— Эй, не грусти, приятель! — почти ласково сказал он. — Она была рада. Я говорю, она не возражала. Умная девка, знает, с кем связалась. Тебе не повезло, у тебя нет дырки между ног, на тебе нельзя делать деньги.

— Заканчивай! — сказал темнокожий.

— Ты же не спешишь, Робишо, ведь правда? — Тут он двинул мне ногой в пах.

— Ладно, закругляюсь, а то ты напомнил мне ту собаку, — продолжал говорить ирландец. — У тебя есть дом, свое дело, жена — чего тебе еще надо? Так что не стоит соваться не в свое дело. Сиди дома, забавляйся с мамулей и червячками. А иначе сам знаешь, что будет. К примеру, подумай, каково спать с безносой бабой.

— А вот тебе еще кое-что на прощание.

Лезвие у моего уха исчезло, и в тот же момент удар остроносого ботинка пришелся мне прямо в мошонку. В кишках будто кто огонь зажег, кусок раскаленного железа словно бы засел в печенках, и я издал нечеловеческий вопль. И когда я почти свернулся в петлю, как выпотрошенная туша, чернокожий почти с балетной грацией двинул мне ногой с полулета прямо в челюсть.

Я остался лежать на боку в позе эмбриона, сплевывая кровь изо рта, а эти двое уходили в заросли деревьев, словно два закадычных друга, которых пустячный разговор отвлек на пару минут от приятной прогулки в погожий день.

* * *

Жаркое, солнечное утро; я смотрю вниз из кабины санитарного вертолета, пока мы поднимаемся над верхушками индийских смоковниц и зарослями слоновьей травы. Постепенно воздух становится прохладней, уже не адово пекло, что стоит на земле; впереди нас, пересекая рисовые поля, сточные канавы, грязные дороги, по которым тянутся повозки и едут велосипедисты, несется наша тень. Врач, итальяшка из Нью-Йорка, делает мне инъекцию морфина и обмывает лицо из фляги. По его обнаженной груди стекает пот, резиновые подтяжки крест-накрест пересекают живот. Попрощайся с Дерьмоградом, лейтенант, — говорит он. Ты вернулся живым в 1965 год. Я чувствую гнилостный запах собственных ран и засохшей мочи на своих штанах, пока под нами проносится карта наших передвижений за последние десять месяцев: сгоревшие дотла городишки, беззубые ухмылки траншей, где мы прижали их к стенке и поджарили, как цыплят, иззубренные края канавы, рисовые поля с воронками от разрывов, где они накрыли нас стеной огня с обоих флангов. Эй, лейтенант, не трогай руками, не надо, — говорит врач. Тебе что, руки связать? Там, в полевом госпитале, есть холодильник. Плазма. Кто-нибудь, держите ему руки, черт подери. Он ведь так повязку сорвет.

* * *

— Там у тебя компресс со льдом, — говорил врач — плотный седой мужчина в очках без оправы, защитного цвета брюках и футболке. — Так быстрее спадет опухоль. Похоже, ты хорошо спал после того укола, сильная, кстати, штука. Тебе что-нибудь снилось?

По тому, как снаружи на дубовые деревья падал солнечный свет, я понял, что уже за полдень. На лужайке перед больницей колыхалась на ветру лиловая глициния и цветущие ветви мирта. Над заливом Тек подняли подвесной мост, и я видел, как играют блики солнца на колесе маленького двухпалубного пароходика, катавшего туристов.

Во рту у меня было сухо, в уголки губ будто кто проволоку напихал.

— Пришлось наложить девять швов на затылке и шесть — возле рта. Придется на месяц-другой отказаться от соленых орешков, — улыбнулся он.

— Где Энни? — хрипло спросил я.

— Я отправил ее выпить кофе. Сейчас придет. И чернокожий тоже с ней. Здоровый такой парень. Сколько ему пришлось тебя нести?

— Пять сотен ярдов, до самой излучины. У меня там... все в порядке, док?

— Ничего серьезного, ни разрывов, ни переломов. Пару ночей не будешь доставать его из пижамных штанов, вот и все. Послушай, откуда у тебя шрамы на бедрах?

— На память о службе в полиции.

— Так я и думал. Похоже, там не один кусок металла.

— Иногда в аэропорту детектор срабатывает.

— Ночью побудешь здесь, а завтра мы отпустим тебя домой. С шерифом сейчас побеседуешь или отложим?

Поначалу я не замечал мужчину, сидевшего на стуле в углу. На нем была коричневая полицейская униформа, на коленях покоилась фуражка с лакированным козырьком, он почтительно кивнул мне. Пока его не уговорили занять место шерифа, он держал прачечную. Местные полицейские за двадцать лет сильно изменились. Я помню те времена, когда шериф носил синий костюм-тройку, из жилетного кармана у него свисала толстенная золотая цепь, а из кармана плаща торчал тяжелый револьвер. Ему не было дела ни до борделей на Рейлроуд-авеню, ни до игровых автоматов всего округа Иберия, он смотрел сквозь пальцы на то, как подростки из белых семей избивали черных сверстников субботними вечерами. При виде белокожей дамы на Главной улице он приподнимал свою стетсоновскую шляпу, а с пожилой негритянкой обращался так, словно перед ним было пустое место. А этот был председателем местной торговой ассоциации.

— Ты знаешь, кто были эти люди, Дейв? — спросил он. Черты его лица начинали расплываться, как у большинства людей его возраста, на щеках уже появилась сеточка красно-синих прожилок.

— Белого парня звали Эдди Китс. Ему принадлежит парочка баров в Новом Орлеане и Лафайете. Второй парень был чернокожим. Его имя Туут. — Я отпил из стакана, стоявшего на столике возле кровати. — Возможно, он с островов. Вы знаете кого-нибудь похожего?

— Нет.

— А самого Эдди Китса?

— Тоже нет. Но можно оформить ордер на его задержание.

— Я не видел его лица. Я не смогу опознать его.

— Не понимаю. Откуда тогда тебе известно, что это был он?

— Вчера он околачивался возле моего дома. Позвоните лафайетскому агенту Управления по борьбе с наркотиками, у него есть досье на этого Китса. Он вроде подручного Буббы Рока.

— Этого только не хватало.

— Послушайте, его же можно арестовать по подозрению. Ну, пришейте ему что-нибудь, ну, там, травка в кармане, хранение оружия, просроченная кредитная карточка, — придумайте что-нибудь, всегда есть за что зацепиться. — Я вновь отпил из стакана. Казалось, моя мошонка под компрессом стала размером с шар для боулинга.

— Я не знаю, что тут можно сделать. Это в компетенции лафайетского округа. Вроде как отправиться поохотиться на чужой территории. — Он мягко посмотрел на меня, будто надеялся, что я войду в его положение.

— Хотите, чтобы он вернулся? — спросил я. — А он вернется, если его не припугнуть как следует.

Он что-то записал в своем блокноте, сунул блокнот с карандашом в карман рубашки и предусмотрительно застегнул его.

— Ладно, я позвоню в управление и в окружную полицию Лафайета, а там посмотрим, — сказал он.

Потом он задал еще пару незначительных вопросов, попрощался и ушел. Я не ответил на его прощание.

А что я хотел? Я ведь и сам не был до конца уверен, что белым парнем был именно Эдди Китс. В Новом Орлеане полно людей ирландско-итальянского происхождения с акцентом, похожим на бруклинский. Я сам признал, что не смогу опознать его, да и о черномазом я знал лишь то, что его звали Туут и раз в месяц он спит в могиле. Что может знать о них бывший владелец прачечной, который одевается как разносчик пиццы, спрашивал я себя.

Однако черная мыслишка нет-нет да и всплывала из глубин моего подсознания, соблазнительная картинка того, как бы полицейские рассчитались с этим Кит-сом лет этак двадцать назад. К нему в бар заявилась бы парочка ребят в штатском (обычно они носили готовые костюмы, сидевшие на них как на корове седло), содрали бы со стены и утопили в сортире разрешение на торговлю спиртным, побили бы все стекла на его автомобиле полицейской дубинкой, приставили бы ко лбу револьвер с единственным холостым патроном в барабане и спустили курок.

Не то чтобы я одобрял подобные методы. Вовсе нет. И тем не менее соблазн был велик.

Явился Батист, пахнущий вином и рыбой. В руках у него были цветы (подозреваю, что он утащил их из вазы, стоявшей в холле), которые он поставил в бутылку из-под колы. Услышав, что чернокожий по имени Туут был тонтон-макутом, он спутал его с французским loup-garou[38] — это нечто вроде злого духа-оборотня, в которого верили местные жители, и стал убеждать меня, что надо сходить к колдуну, чтобы найти его и насыпать ему в ноздри горсть земли с ведьминой могилы. Тут я увидел, что из заднего кармана его комбинезона торчит бутылка вина с обернутым бумагой горлышком, и он заерзал в кресле, чтобы я ничего не заметил; однако бутылка звонко стукнулась о ручку кресла и выдала сама себя. Он не знал, куда деться от стыда.

— Эй, приятель, с каких пор у тебя есть от меня секреты? — спросил я.

— Я не должен был пить, ведь мне надо смотреть за мисс Энни и за девочкой.

— Я тебе доверяю, Батист.

Он по-прежнему не смотрел мне в глаза, его руки, лежащие на коленях, задергались. Хотя мы дружили с детства, но, когда я, белый, начинал доверительно с ним беседовать, ему всякий раз становилось не по себе.

— Где сейчас Алафэр? — спросил я его.

— С моей женой и дочкой. С ней все в порядке, не беспокойся. Ты знаешь, она понимает по-французски. Мы готовим ужин, я говорю pain — она знает, что это значит «хлеб», говорю sauce piquante — она знает, что это значит «острый соус». Откуда она все знает, Дейв?

— В испанском и французском много похожих слов.

— О! — сказал он. Потом, помедлив: — А почему?

Я не нашелся что ответить, но тут меня спас приход Энни. Батисту трудновато было объяснить те вещи, которые не были частью его тесного мирка, и всю информацию он пропускал через смесь африкано-креольско-акадийских нравов, обычаев и поверий, полагаться на которые было для него так же естественно, как носить монетку на шнурке, повязанную вокруг щиколотки, чтобы отвратить заклятье колдуна. Энни просидела со мной весь вечер; тени становились длиннее, свет — мягче, закатное небо окрасилось красновато-коричневым и оранжевым, словно пламя спиртовой горелки, были слышны голоса подростков, направлявшихся в парк посмотреть бейсбол. Окно было открыто, и я видел костры для барбекю, поливальные машины, цветы магнолии и жасмина. Потом небо нахмурилось, на фоне темных грозовых туч то и дело вспыхивали снопы белых молний.

Энни прилегла рядом со мной, потерлась щекой о мою грудь и поцеловала в глаза.

— Убери компресс со льдом и придвинь к двери стул, — сказал я.

— Нет, Дейв.

— Отчего