» » Наталья Александрова - Колокольчики династии Минь

Наталья Александрова - Колокольчики династии Минь

Наталья Александрова

Колокольчики династии Минь


* * *

Немолодой худощавый мужчина быстро шел по пустынной улице.

Поздняя осень уже опускала на город ранние тусклые сумерки, скрывая и затушевывая мрачные здания из темно-красного кирпича, бывшие заводские корпуса и доходные дома. Трудно было представить, что где-то близко по оживленным улицам струится нарядная толпа, люди возвращаются с работы, спешат в гости, в кино, в театр.

На этой улице не было ни души.

Ни души?

Нет, позади, совсем близко, мужчина слышал приближающиеся, неотвратимо догоняющие его шаги. Он пошел быстрее – но преследователь не отставал.

Мужчина резко остановился, оглянулся и увидел в густой тени возле стены дома сутулую фигуру. Опущенный капюшон скрывал лицо преследователя, только бледные глаза светились в темноте, как два тусклых огня. Преследователь не торопился, видимо, охота доставляла ему удовольствие, и он понимал, что она подходит к концу.

Мужчина развернулся и пошел быстрее, но преследователь тоже прибавил шагу. Стало трудно дышать, сердце кололо, мучительно, неровно бухало в груди. Еще две-три минуты, и преследователь догонит его, и тогда… тогда… тогда все будет кончено.

Впереди, совсем близко, из сгущающихся сумерек выплыло пятно яркого света – вывеска какой-то дешевой забегаловки. Светящаяся вывеска не оставляла никаких сомнений – «Рюмочная», только первая буква то и дело гасла и снова загоралась.

Мужчина пошел еще быстрее, едва не перешел на бег, рванул дверную ручку и вошел в тепло и свет.

Прежде он ни за что не зашел бы в такое заведение – заурядная рюмочная, вполне под стать этому мрачному, неприветливому району. Здесь можно было выпить дешевой водки и закусить ее самой немудрящей закуской. Само это заведение и все здешние завсегдатаи словно перенеслись сюда на машине времени из эпохи застоя, а то и из куда более ранних времен – казалось, за соседним столиком можно увидеть пьяненького Мармеладова, мрачного Родиона Раскольникова или еще кого-нибудь из героев Достоевского.

За стойкой возвышалась огромная буфетчица с густо накрашенным лицом, похожая на языческого идола.

Худощавый мужчина взял у нее рюмку водки, тарелку с жирной селедкой и отварной картошкой, щедро посыпанной укропом, сел за свободный столик возле окна.

Тут же к его столику подошел обрюзгший человек с трехдневной щетиной, уставился слезящимся заискивающим взглядом бездомной собаки и проговорил:

– Простите великодушно, мы с вами прежде не встречались? Вы раньше не работали в НИИ токов особенно высокой частоты? Может, угостите бывшего сослуживца?

Мужчина ничего не ответил, он только поднял глаза на «сослуживца» – но тот побледнел и тут же ретировался, пробормотав что-то испуганное и невнятное.

Мужчина опрокинул водку в рот, не почувствовав вкуса, ткнул вилку в закуску, но прежде чем закусить, выглянул в окно.

И там, по другую сторону стекла, увидел бледные глаза, пристально и безжалостно глядящие на него из-под низко опущенного капюшона. Глаза охотника.

Есть сразу расхотелось. Сердце мучительно закололо, воздух стал тяжелым и вязким.

Он давно уже понял, что конец близок, и только оттягивал неизбежное, пытаясь выторговать у судьбы еще несколько жалких минут.

Может быть, прекратить эту бесполезную борьбу? Сдаться? Опустить руки?

Смерть казалась выходом, облегчением.

Но нет, он не мог. У него было важное дело, более важное, чем сама его жизнь.

Мужчина быстро огляделся и увидел позади стойки неплотно прикрытую дверь с лаконичной табличкой «Вход воспрещен». Он быстро встал, проскользнул мимо стойки, рванул эту дверь.

Буфетчица развернулась к нему, открыла огромный малиновый рот, собравшись что-то заорать, но он уже захлопнул за собой дверь, пробежал по темному коридору, толкнулся в следующую дверь – и снова оказался на улице.

Совсем на другой улице.

Здесь горели фонари, шли по своим делам люди, и совсем рядом, в десятке шагов, виднелся вход в метро.

Мужчина перевел дыхание, но расслабляться было некогда.

Он скатился по ступенькам, подошел к турникету, стараясь не бежать, чтобы не вызвать подозрение дежурных, прошел через турникет и шагнул на эскалатор.

И не удержался – обернулся в последний момент.

Увидел возле самого турникета сутулую фигуру, опущенный капюшон, тускло горящие под ним бледные глаза…

Сердце снова мучительно защемило.

Мужчина пошел вниз по эскалатору, стараясь не бежать, но не удержался, перешел на бег. Из динамиков раздался недовольный голос дежурной:

– Не бегите по эскалатору! Мужчина, я вам говорю – не бегите по эскалатору!

Мужчина перешел на шаг.

Он старался взять себя в руки, старался успокоиться, выровнять дыхание – но он чувствовал спиной пристальный, тяжелый взгляд преследователя – и не выдержал, обернулся.

И сразу увидел позади, среди людей на эскалаторе тускло горящие под опущенным капюшоном бледные глаза.

И не выдержал – снова побежал.

– Мужчина! – снова завелась дежурная. – Мужчина, не бегите, я же вам говорю!

Но он не слушал ее.

К счастью, эскалатор кончился, он выбежал на платформу как раз в тот момент, когда к ней с лязгом и грохотом подъехал поезд.

Двери разъехались, почти никто не вышел, и мужчина с трудом втиснулся в набитый вагон. При этом он наступил на ногу какой-то толстой тетке, та зашипела, как раскаленная сковорода, разинула рот, чтобы высказать все, что о нем думает, но, столкнувшись с его отчаянным, опустошенным взглядом, испуганно замолчала, протиснулась подальше – от греха.

А мужчина выглянул в окно и увидел, как человек в опущенном на глаза капюшоне подбежал к двери вагона и успел в последний момент протиснуться между сдвигающимися створками.

Сердце снова защемило, как будто это его сдавили створки вагонных дверей.

Поезд тронулся.

Мужчина приподнялся на цыпочки и увидел, как человек в опущенном на лицо капюшоне протискивается сквозь плотно сдавленную человеческую массу.

Еще немного, еще совсем немного – и он будет рядом.

И тогда…

Нет, он должен сделать еще одно дело.

Он не может допустить, чтобы это досталось тому человеку. Не может, чего бы это ни стоило.

Мужчина огляделся по сторонам.

Рядом с ним стояла ухоженная, хорошо одетая молодая женщина. Такие, как она, редко попадаются в метро, особенно в час пик. Обычно такие женщины ездят на собственных машинах. Лицо недовольное, раздраженное, может быть, потому, что не привыкла ездить в общественном транспорте и все ее здесь нервирует. Но мужчину ее настроение сейчас ничуть не занимало. Он скосил глаза и увидел ее сумку. Хорошая, дорогая сумка фирмы Louis Vuitton. «Молния» с одного края была слегка расстегнута.

Отлично, это ему на руку.

Мужчина запустил руку во внутренний карман своего плаща, нащупал там один из свертков, осторожно достал его. Быстро, опасливо огляделся, убедился, что на него никто не смотрит, и неуловимым движением просунул сверток в сумку от Louis Vuitton.

Кажется, хозяйка сумки ничего не заметила.

Мужчина перевел дыхание – и тут же понял, что успокаиваться рано. Это только первый сверток…

Он снова огляделся.

С другой стороны стояла совсем не такая женщина. Точнее, не стояла, а висела, вцепившись одной рукой в поручень. Тоже молодая, но видно, что устала и чем-то очень расстроена. Вроде бы симпатичная, лицо ее и сейчас было бы привлекательным, если бы не выражение привычной горечи и отсутствия надежды на лучшее. Губы ее чуть заметно шевелились, а по щекам текли слезы.

В свободной руке у нее была сумка – наверное, тоже приличной фирмы, но уже слегка поношенная, с потертым ремешком. Сумка, знававшая лучшие времена. Застегнута на кнопку, болтается сзади. Да, эта пассажирка в таком состоянии, что не заметит, если сумку вообще уведут, а не то что кое-что подложат…

Мужчина скосил глаза на соседей, убедился, что на него никто не смотрит, достал из кармана второй сверток, протянул руку и незаметно расстегнул сумку соседки.

На спине у него выступила испарина.

Что, если кто-нибудь его сейчас заметит?

Его примут за вора-карманника, хотя он ничего не собирается красть, наоборот.

Ловким движением он забросил сверток в сумку, застегнул кнопку и перевел дыхание.

Еще один пристроил.

Но успокаиваться рано.

Он снова приподнялся, вытянул шею.

Человек в капюшоне был уже совсем близко.

Нужно спешить.

Мужчина немного передвинулся. Теперь рядом с ним стояла женщина интеллигентного вида, одетая бедновато, не модно, но чисто. Лицо почти без косметики, нервно покусывает бледные губы, морщинка на переносице. Даже в такой толчее она умудрялась читать книжку – мужчина разглядел на обложке фотографию модного писателя. На локте другой руки висела сумка, точнее – старенький, потертый кожаный портфельчик.

С этой не будет проблем.

Мужчина достал из кармана третий сверток, покосился на соседей и быстро подсунул сверток под клапан портфеля. Убедившись, что тот попал куда надо, снова огляделся.

Времени оставалось совсем мало. Его вообще почти не оставалось. Поезд уже выезжал из темноты туннеля, замелькали лица на перроне… нужно было торопиться.

Чуть в стороне, спиной к нему стояла еще одна девушка.

Одета в слишком легкую по нынешней погоде курточку и джинсы. Со спины вроде совсем молодая, но когда он осторожно заглянул сбоку, то увидел не очень свежую кожу и морщинки вокруг глаз. Волосы у девицы были покрашены в разные цвета – зеленый и розовый. В ушах – наушники плеера, и даже вместо сумки за спиной у нее болтался кожаный далеко не новый рюкзачок.

Удачно.

Мужчина достал последний, четвертый сверток, осторожно тронул «молнию» на рюкзачке, потянул ее. Как только открылась достаточно широкая щель, втолкнул в нее свой сверток, дернул «молнию» обратно, чтобы застегнуть.

И тут девица обернулась.

– Ты чего, козел, делаешь? – проговорила она неожиданно высоким, неприятным, визгливым голосом. – Ты, сволочь, в тесноте по чужим сумкам шаришь?

– Да ничего подобного… – забубнил мужчина.

– Да? – не унималась женщина. – Думаешь, если я музыку слушаю, так ничего не замечаю?

И тут поезд остановился, двери плавно разъехались, пассажиры двинулись на выход – и мужчина вместе с ними выкатился на перрон и быстро, не оглядываясь, зашагал прочь, на другую сторону, к противоположной платформе.

Он был уже там, и из жерла туннеля показался уже приближающийся поезд – как вдруг прямо перед ним возник сутулый человек в темной куртке с опущенным на лицо капюшоном. Из-под капюшона смотрели бледные, безжалостные глаза.

– Набегался? – проговорил холодный, насмешливый голос. – Тебе еще не надоело?

Мужчина попятился. Его обдало холодом.

– Все, хватит! – прозвучало из-под капюшона. – Все равно не убежишь! Тебе некуда бежать! Отдай мне это – и покончим наконец раз и навсегда.

– Ты этого никогда не получишь! – ответил мужчина и еще немного попятился.

Совсем немного.

Но он и так уже стоял на самом краю перрона и сейчас соскользнул в пустоту.

Упал на рельсы перед приближающимся поездом.

Раздались крики, истерический скрежет тормозов, но было уже слишком поздно.

Ирина стояла на перроне, изо всех сил стараясь удержать выступившие на глазах слезы. Господи, за что ей все это? Что она сделала плохого, за что жизнь так наказывает ее?

Толпа на платформе быстро росла, очевидно, поезда долго не было. Впрочем, ей все равно, она уже ничего не ждет от жизни, так что какие-то лишних пятнадцать минут?

Она быстро моргнула и помотала головой, чтобы ушли слезы. Не помогло. Тогда она крепко зажмурила глаза. И тотчас перед ней встало лицо Вадима – такое, каким оно было сегодня в суде – злое, с издевательской ухмылкой.

«Что, съела? – прошипел он злорадно. – Захотела меня на деньги развести? Ни хрена не получишь, сдохнешь от голода вместе со своим ублюдком! На вокзале будешь под каждого бомжа ложиться, нормальный мужик на тебя и не взглянет, сучка драная, а больше делать ты ничего не умеешь…»

Услышав такое, она не потеряла сознание только потому, что за сегодняшний день наслушалась про себя столько гадостей, что хватило бы на десять самых обычных женщин. И еще бы осталось. Казалось бы, ко всему уже готова, ничто не сможет ее удивить, а все равно, в висках застучало, как будто бил огромный молот, и дышать стало почти невозможно.

Очевидно, она побледнела, потому что подскочил адвокат Вадима и дернул его за руку, стараясь увести.

Вадим отмахнулся от него, он стоял, в упор глядя на нее, ему доставляла удовольствие ее слабость, он хотел сполна насладиться ее унижением, если бы она упала сейчас в обморок, он радостно пнул бы ее ногой и ушел.

Чувствуя, что силы ее на исходе, что сейчас она сползет по стене и очутится на грязном затоптанном полу, она схватилась рукой за какую-то ручку сзади.

– Вадим Андреевич! – В голосе адвоката появились жесткие нотки, он сильно сжал локоть Вадима, так что тот поморщился.

– Ни хрена не получишь, даже и не мечтай! – повторил он с ненавистью и ушел, глянув на прощание так, что она почувствовала себя оплеванной.

Ирина слишком сильно нажала на ручку двери и буквально ввалилась, как оказалось, в комнату судьи. Судья, монументальная дама в костюме с давно устарелыми подкладными плечами, отчего ее верхняя половина казалась квадратной, подняла голову от чашки с чаем и рявкнула на Ирину, чтобы немедленно покинула служебное помещение. И этим проявила хоть какие-то человеческие качества, то есть злость за то, что отрывают от законного перерыва на еду. В зале судья Ирину просто не видела, сидела на возвышении, как памятник на постаменте, глядя перед собой совершенно оловянными глазами.

Ирина вышла задом, даже не пробормотав извинения – не сознательно, просто голос перехватило, она боялась, что разрыдается тут же, в кабинете судьи.

Выходя, она натолкнулась на секретаря – женщину средних лет, которая посмотрела на Ирину, как ей показалось, с нескрываемым презрением. Еще бы, после того, что наговорил Вадим!

Сейчас Ирина прерывисто вздохнула, потому что щеки опалила краска стыда. Господи, как он мог? Хотя она давно уже поняла, что ее муж может все, наверно, даже убить ее. Может-то он может, но не станет, он хочет, чтобы она мучилась, желательно у него на глазах. Он – садист, поняла Ирина. Ага, жаль, что слишком поздно. Семь лет понадобилось, чтобы понять.

Наконец подошел поезд, толпа пассажиров напряглась в ожидании. Разумеется, Ирина оказалась как раз посредине вагона, далеко от обеих дверей.

– Девушка, у вас сумка расстегнута! – обратилась к Ирине старушка приличного вида.

Ирина обмерла – не хватало еще, чтобы последние деньги украли. Она пошарила в сумке – слава богу, кошелек на месте. И ключи тоже. Прижав сумку к груди, она покосилась на девчонку, отиравшуюся рядом. Девчонка была лохматая, волосы, крашенные в синий и розовый цвета, под глазом плохо запудренный синяк. Девчонка в ответ на ее взгляд вызверилась ответно, пробормотав какое-то ругательство. Это переполнило чашу – слезы все-таки потекли.

Илона хмыкнула, поглядев на эту тетеху, что заливалась слезами рядом с нею. Кошелек, что ли, сперли? Так не зевай по сторонам, ворон не считай, в большом городе живешь, небось не впервые в метро едешь. Большие деньги нечего с собой таскать, учат этих растелеп, учат, а все без толку. Вот у нее, Илоны, кошелек всегда в кармане куртки. Кошелек, ключи и телефон мобильный.

Вспомнив про телефон, она скрипнула зубами – вытащил вчера ночью этот урод Витька. Утром она хватилась – нет мобильника. Отчим ее со сна матом послал, да она на него и не думала. Потому что на ночь она все ценное под подушку кладет, отчиму ни за что не вытащить. А Витька, чтобы раскумариться, на все готов. Хитрый такой, ловкий, сережки из ушей вытащить может, так что и не проснешься.

Он это, больше некому, потому как утром его и дома не было, побежал небось, сволочь, мобильник ее загонять. Все, накрылся телефончик медным тазом.

Илона снова скрипнула зубами и похлопала себя по карману. Так, кошелек на месте и ключи тоже. В том кошельке все ее деньги на сегодняшний день, всего-то четыре с половиной тысячи. И то хозяйка магазина, выжига, не хотела отдавать. Ты, орет, у меня за это время наворовала в десять раз больше! Да что у нее в продуктовой лавочке брать-то? Одна водка да пиво. Водку Илона не пьет, нагляделась с детства на отчима, мутит ее от запаха. А если летом пива бутылку выпьет, так не обеднеет сквалыга эта.

Катись, орет, пока я тебя в полицию не сдала, у меня в кассе недостача! Да Илона сама видела, как хахаль ее, Рустам, из кассы деньги берет. Но про это лучше не говорить, хозяйка в нем души не чает, лебезит – Русенька, Русенька… Наглый мужик, глаз черный, нехороший, лет на десять ее моложе. Она перед ним стелется, все готова отдать, дура. Бабе к полтиннику катит, тут уж выбирать особо не станешь.

Но сволочь, какая же сволочь, деньги расчетные не хотела платить! Думала, Илона так и уйдет.

Ага, не на такую напала! Илона за себя постоять умеет. Глаза прищурила и тихонько так говорит – давай зови свою полицию.

Все в магазине знают, что у хозяйки мент прикормленный, зовут Васильич. Толстый, старый и очень жадный. Кассирша Надька рассказала Илоне, что Васильич крышует их магазин от себя лично, что хозяйка платит – то себе берет, ни с кем делиться не хочет. Так что если узнают остальные менты про это – мало ему не покажется, сейчас как раз борьба с взятками идет, так что начальство мигом Васильича сдаст.

До тюрьмы может дело и не дойдет, но из полиции его точно попрут, в два счета. А он этого боится как огня, потому что у него жена молодая, денег на нее много нужно. Дурак старый, женился на молоденькой, вот теперь если денег не будет – она его мигом бросит. А он без нее жить не может.

Илона после Надькиного рассказа только хмыкнула – надо же, какие страсти в нашем захолустье. А когда с хозяйкой магазина напоследок собачилась – тут-то сведения и пригодились. Зови, говорит, Васильича, я скандал устрою, все бутылки побью, менты приедут – тут-то все и выяснится про то, что Васильич себе все деньги берет. А он этого как огня боится. Так что не станет он со мной валандаться, ему лишний шум ни к чему.

Хозяйка тогда посмотрела на нее очень нехорошо, но деньги отдала, решила не связываться.

Вот, на сегодняшний день все ее богатство. Если сапоги новые купить, то останется на еду или нет? С другой стороны, сапоги Витька точно упрет. Раньше Илона кое-что у соседки прятала, у тети Тони, так забрала в прошлом месяце дочка тетю Тоню к себе, а квартиру ее сдала. Жалко, соседка еще с матерью дружила, иногда пускала Илону к себе ночевать, когда отчим загудит на несколько дней.

Поезд сильно тряхнуло на стыке рельсов, и пассажиры не упали только потому, что вагон был плотно набит, все были упакованы, как сельди в бочке. Илона-то не упала, она на ногах твердо стоит, зато слева навалилась на нее какая-то мымра в очочках с книжкой в руках. И наступила на ногу, а там в ботинке и так уже намечается дыра.

– Осторожнее надо! – крикнула Илона, чувствуя, как кожа на ботинке расползается. Так и есть, теперь уже точно дыра будет.

– Извините… – пролепетала мымра, и глаза ее под очками стали круглыми от страха, как у совы. Книжка сама собой закрылась, закладка выпала на пол. Илона тут же наступила на закладку ногой и растерла ее в порошок.

И посмотрела мымре в глаза, открыв уже рот, чтобы ответить на то, что ей скажут. Но мымра съежилась под ее взглядом и попыталась отступить. Отступать было некуда, сзади стояли люди. Бледные губы у мымры задрожали, и Илоне расхотелось ругаться.

Что толку, когда ботинок все равно придется выбросить. В прошлый раз Арсен, сапожник, что сидит в будке на углу, сказал, чтобы больше она с этими ботинками не приходила, ничего он не сможет сделать, дешевле новые купить. Ладно, тогда придется все же купить новые сапоги, тут и думать нечего.

Ия с трудом извернулась, чтобы убрать книжку в сумку. Да, в такой толчее не почитаешь. Собственно говоря, и роман-то неинтересный. Написано плохо, и сюжета вроде бы никакого. Автор на четырехстах страницах исследует глубины собственного «я». Если не подвирает, то создается впечатление, что автор – малосимпатичная личность. И самое главное – скучная. Амбиции какие-то мелкие, в общем, не впечатляет книжка.

Ия тихонько вздохнула. Как-то ей сегодня не то чтобы плохо, но некомфортно. Не в своей тарелке себя чувствует. Она и читать-то взялась в этой толчее, чтобы отвлечься от своих грустных мыслей. Так всегда бывает после встречи с Арсением Николаевичем.

То есть в последнее время, когда она уловила как-то в зеркале его взгляд. Он думал, что Ия не смотрит в его сторону, она оглянулась совершенно случайно. И заметила, что он смотрит на нее с легким нетерпением – мол, скорей бы уж ушла. Эта мысль промелькнула в его глазах очень быстро, он тут же сложил губы в свою знаменитую чуть рассеянную улыбку и повернулся к ней, и даже взял на прощание ее руку в свою. Господи, как же раньше Ия обмирала от его улыбки! Ей казалось, что какая-то неведомая сила возносит ее ввысь, а потом опускает резко, как на американских горках, и сердце ее сладко замирало.

Но это было давно, еще в институте, когда потрясающий, невероятный Арсений Николаевич Сперанский читал им лекции. Потом она училась у него в аспирантуре, потом, когда начала работать в музее, они не прекращали своего плодотворного сотрудничества, как он говорил опять-таки с улыбкой.

Она его любила много лет, но тайно, никогда в жизни она не позволила себе перейти границу дозволенного, всегда была исключительно вежлива и приветлива.

Потому что он был женат. Жена его не понимала, но Ия никогда даже в разговоре с мамой не касалась этой темы. Поэтому она ни разу за все эти годы не сделала попытки пококетничать с ним. Мама всегда говорила, что кокетничать Ия не умеет, это не ее стиль, а говорить прямо о своих чувствах не стоит и пытаться, этим только поставишь в неловкое положение его и себя. Мама единственная знала о ее чувствах.

«Не вздумай проболтаться подружкам, – говорила мама, – ты ей раскроешь душу, она, глядя тебе в глаза, поклянется самой страшной клятвой, что никогда и никому ничего не расскажет, и через два дня об этом будет знать весь институт. Дойдет до него, тебе будет очень неудобно встречаться с ним. Я тебя хорошо знаю, ты будешь переживать, со стыда умрешь!»

Ия с мамой во всем соглашалась, мама и правда знала ее отлично. И всегда давала дельные советы, мама хорошо знала жизнь.

Мама посоветовала другой способ – действовать с помощью науки.

«Ты пойми, – говорила она, – его окружают красивые студентки и аспирантки. И сотрудницы постарше. Он – интересный, обаятельный человек, все они добиваются его внимания. На фоне этого цветника ты просто затеряешься. Так оно и есть, будем называть вещи своими именами. Стало быть, ты должна стать ему необходимой в другом. Ты – умница, и он это знает, не зря он выбрал тебя в помощницы. Ты – старательная и исполнительная, никогда его не подводила, пусть он знает, что сможет на тебя положиться. А самое главное – пусть он уверится, что ты – лучшая в своем деле, что он никем не сможет тебя заменить. И тогда – считай, что полдела сделано!»

Ия приняла мамины советы, тем более ей самой нравилось работать с Арсением Николаевичем. Она собирала материалы для его статей и даже для книги. Он был очень работящим – читал лекции, печатался в журналах, выпустил две монографии, на телевидении вел цикл передач, популяризируя историю искусств. Она гордилась, что в его успехе есть частичка и ее вложенного труда.

Потом как-то вышла его статья в соавторстве с одним молодым человеком. Ия очень удивилась, потому что работали над статьей только они с профессором, она подбирала материалы и даже писала кое-что, а он правил.

Она думала, что это какая-то ошибка и решила позвонить Арсению Николаевичу, не посоветовавшись с мамой. Он говорил с ней сдержанно, затем пригласил в кафе. В первый раз в жизни. По совету мамы она оделась как можно скромнее, чтобы опять-таки не ставить человека в неловкое положение. Он, дескать, подумает, что ты рассчитываешь на что-то личное, а у него и так к тебе трудный разговор.

Так и оказалось. Морщась и глядя в сторону, Арсений Николаевич сказал, что тот молодой историк – полностью блатной, сейчас метит на должность в Комитете по культуре, ему нужны публикации для диссертации, его начальники просто выкрутили ему, профессору, руки, и если бы он отказался, то закрыли бы его передачу на телевидении и вообще, перекрыли бы ему кислород. Ия тогда прониклась к нему жалостью, на том и простились.

Он позвонил через месяц и взмолился о помощи – дескать, полный цейтнот, статью ждут уже через неделю, а у него и не начато. Ия с радостью согласилась ему помочь.

Потом они стали общаться по электронной почте. Ия просто посылала ему материалы, а он в ответ – свои замечания. И снова статья вышла в соавторстве. Но не с ней.

И вот сегодня она приезжала к нему домой, Арсений Николаевич сказал, что ему заказали цикл передач по центральному каналу, и нужно предоставить хотя бы синопсис сценария, а у него, как обычно, полный завал с работой, так что не могла бы Ия помочь…

Разумеется, она согласилась. У нее самой было полно работы в музее, да еще она писала свою книгу, о которой не говорила никому, даже маме. То есть не писала, а только собиралась, подбирала пока материалы. За долгие годы сотрудничества с профессором Сперанским она хорошо научилась это делать.

Он выглядел прекрасно – загорелый, с белозубой улыбкой. Интересный мужчина, с пышными седоватыми волосами, голос глубокий, звучный, прекрасно смотрится на экране. Наметок у него не было почти никаких, только название цикла и темы каждой передачи. Увидев ее нахмуренное лицо, он заторопился, сказал, что для него это очень важно, и помочь ему выпутаться из трудного положения может только она, Ия, на нее он может положиться.

Тут появилась его жена и предложила чаю. Жена была достаточно любезна, но Ия отказалась, отговорившись занятостью.

Провожая ее, профессор взял ее руку и прижал к сердцу, повторяя, что будет очень, просто очень благодарен. Послышался ей за дверью сдержанный смешок его жены или нет? Наверно, показалось, нельзя быть такой мнительной.

Поезд снова качнуло, но сейчас Ия вовремя уцепилась за ручку, так что только коснулась плечом соседки справа. Эта была совсем не такой, как хамская девица с разноцветными волосами – одета дорого и со вкусом, пахло от нее французскими духами, а не потом и ношеной одеждой, как от соседки слева. Женщина ничего не сказала, однако нахмурилась. Ия предпочла не принимать это на свой счет.

Инна с трудом вывернула руку, чтобы взглянуть на часы.

До встречи оставалось тридцать пять минут. Еще можно успеть.

Рядом с ней стояла ужасная девица – волосы взлохмаченные, прокрашенные разноцветными перьями, давно не мытые… брр! Вот для чего нужна машина – чтобы не сталкиваться с такими особами, не стоять рядом. Противно, а куда денешься в метро?

Но что делать – ее машина, как назло, заглохла. Заглохла в самый неподходящий момент.

Это была последняя капля, переполнившая чашу Инниного терпения. Сегодня вообще ужасный день. Как не задался с утра – так и пошло…

Сначала какой-то козел задел ее на парковке. Сперва Инна ничего не заметила, только услышала странный звук, но не придала ему значения, а когда вышла из машины – увидела глубокую царапину на левом крыле. А тот козел уже уехал.

Пока Инна разглядывала царапину, пока ругалась с охранником, она опоздала. Из-за пробок и так приехала на пределе, а тут потратила еще несколько минут. Самое же обидное – как раз сегодня Кочетов пришел раньше обычного и не преминул все ей высказать.

Демонстративно взглянул на настенные часы и спросил:

– Инна Михайловна, вас повысили?

Она была еще раздражена и не врубилась в его иронию, переспросила:

– Повысили? Да нет как будто. А почему вы решили?

– Потому что вы не считаете необходимым соблюдать трудовую дисциплину.

– Но, Глеб Сергеевич, только пять минут…

– Большие провалы начинаются с маленьких недочетов!

– Но на улицах такие пробки…

– Значит, нужно выезжать раньше!

– Зануда, – прошептала она себе под нос.

Он, кажется, услышал, во всяком случае, взглянул так, что Инну передернуло.

Это было только начало. Но не зря говорят, что как день начнется – так и пойдет.

Едва она разложила свои бумаги и включила компьютер, чтобы просмотреть текущие курсы ценных бумаг, как ее вызвал шеф.

Она взяла вчерашний отчет, вошла в его кабинет – и сразу поняла, что шеф не в духе.

– Инна, – проскрипел он, подняв на нее тяжелый взгляд, – Инна, ты видела сегодняшние котировки Дельты?

– Нет еще, Антон Иванович…

– Нет еще? А что же ты делала с утра?

– Я… я только начала просматривать…

– Так я тебе покажу! – Он повернул к ней экран своего компьютера и тяжело задышал, наливаясь красным. – Видишь?

Декабрьские фьючерсы сыпались, как осенние листья.

– Скверно.

– Скверно? Да это катастрофа! Мы теряем миллионы! А все из-за тебя!

– Из-за меня? – Она растерялась от такого поворота. – Мы вместе принимали это решение.

– Это ты меня убедила! Ты повторяла мне, что Дельта надежна, как Гибралтарская скала!

– Но Антон Иванович, все так считали…

– Мне нет дела, как считали все! – Шеф гремел, метал громы и молнии, его голос наполнил кабинет: – Мне нет дела до всех! Я не им плачу большие деньги, а тебе! И ты за все ответишь!

Вот что шеф отлично умеет – это находить виновных в каждой неудаче. Когда дела идут хорошо – это благодаря ему, благодаря его дальновидности и осторожности. А когда что-то срывается – виноват кто-то из подчиненных. И наверняка тут не обошлось без Кочетова, это он наплел шефу… Инна прекрасно знает, что он спит и видит, как бы от нее избавиться. Он вбил себе в голову, что Инна хочет занять его место, и с этой целью порочит ее перед шефом при каждом удобном случае. Она этого не делает, но иногда хочется, уж очень противный этот Кочетов. Но сейчас нужно думать, как оправдаться перед шефом.

– Антон Иванович, – попыталась Инна вклиниться в его обвинительную речь, – Антон Иванович, все еще может выровняться. Завтра опубликуют доклад министерства, и фьючерсы могут подрасти…

– Могут! – передразнил ее шеф. – Мы что – будем гадать на ромашке? Могут – не могут, любят – не любят… что мне говорить инвесторам? Что Инна Михайловна Коршунова нагадала на кофейной гуще завтрашний прирост котировок? Я знаю, я чувствую, что инвесторы побегут от нас, как крысы с тонущего корабля!

– Антон Иванович, – напомнила она ему, – гадание тут ни при чем, я сегодня встречаюсь с Верзилиным и постараюсь склонить его на нашу сторону. Если мне удастся убедить Верзилина, ситуация может выправиться…

– Если удастся! – снова передразнил шеф. – Если, если… опять ты гадаешь! Имей в виду – если ты ничего не добьешься, можешь искать себе новую работу!

Инна почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног.

Вообще-то шеф уже несколько раз грозил ее уволить – но сегодня эта угроза прозвучала особенно серьезно. И главное – он не дал ей ответить, оправдаться, жестом приказал выметаться из кабинета, оставив за собой последнее слово.

Она вернулась на свое рабочее место и перехватила взгляд Кочетова – злорадный, удовлетворенный.

Точно, его работа. Что ж, главное – не показывать, что ей плохо. Не доставит она такого удовольствия Кочетову. Пусть видит, что она умеет держать удар.

Поезд метро остановился, двери раздвинулись.

Инна спохватилась – это ведь ее станция!

Она протиснулась сквозь толпу, вылетела на перрон, остановилась, чтобы отдышаться, поправить одежду и волосы.

Мельком увидела немолодого мужчину, который вышел из того же вагона. Скользнув по нему равнодушным взглядом, направилась к эскалатору и вдруг под влиянием какого-то неясного побуждения повернула голову.

Она увидела, как тот пожилой мужчина, стоя на самом краю перрона, пятится, отступает. На него надвигался человек в черной куртке с капюшоном. Пожилой мужчина отступил еще на полшага – и упал на рельсы перед неотвратимо приближающимся поездом.

Инна ахнула – и ее вздох слился с испуганным криком десятков людей, которые увидели то же, что и она.

Инна невольно закрыла глаза, чтобы не видеть того, что сейчас произойдет… но перед ее внутренним взором, как отпечаток на фотобумаге, проступило лицо пожилого человека. На этом лице был ужас – но вместе с тем какое-то странное облегчение, как будто он сделал что-то очень важное и теперь свободен.

А в следующую секунду Инна услышала скрежет тормозов и крики, крики…

Она открыла глаза.

Теперь на краю перрона сгрудилась толпа любопытных, все смотрели под поезд. Туда, вниз, на рельсы, где было то, что осталось от человека…

Инна резко выдохнула, развернулась и зашагала к эскалатору. Ей нельзя сейчас отвлекаться, нельзя думать о посторонних вещах, о чьей-то смерти. Ей нужно сосредоточиться на предстоящем разговоре с Верзилиным, настроить себя нужным образом, подобрать самые убедительные аргументы…

Ступив на эскалатор, Инна снова взглянула на часы.

До встречи оставалось еще пятнадцать минут. Ресторан, где они должны встретиться с Верзилиным, совсем рядом со станцией метро, так что она еще успеет привести себя в порядок. Конечно, времени на это будет мало, но она умеет все делать быстро.

Все же хорошо, что она поехала на метро. Конечно, пришлось давиться в переполненном вагоне, да еще наблюдать эту ужасную сцену – но зато она успеет на важную встречу.

Когда она поняла, что машина не заводится – первым и самым естественным ее побуждением было вызвать такси. Но, взглянув на часы, Инна осознала, что точно опоздает на встречу. Пока она вызовет машину, пока та доедет до их офиса, пока по пробкам доедет до места встречи, будет уже поздно.

Верзилин не станет ждать ее больше четверти часа, а если даже дождется – будет настроен соответственно, будет недоволен, раздражен, посчитает ее ненадежной, легкомысленной особой, которой нельзя доверить свои деньги.

Короче, она сорвет такую важную встречу – и может проститься со своей работой.

И тут у нее мелькнула идея поехать на метро.

Идея, в общем, странная и даже дурацкая – Инна не ездила в метро несколько лет, и уж всяко не на важную деловую встречу, от которой зависят серьезные инвестиции, но, прикинув оставшееся время, она поняла, что это – единственный выход…

Илона открыла дверь своим ключом и настороженно прислушалась. В квартире было тихо. Это ничего не значит, расслабляться рано, от этих двух уродов всего можно ожидать. Она проскользнула в прихожую, крошечную, как стенной шкаф. В их двушке в хрущобе что кухня, что прихожая были крошечными.

Пахло в квартире гадостно – смесью несвежей еды и блевотины. Так, значит, отчим уже напился. Еще бы, пенсия на той неделе была, он всю пропить не успел. Из комнаты отчима доносился пьяный голос, подпевавший радио.

Илона проскользнула в свою комнату, сняв в прихожей только ботинки. На них никто не позарится, кому они нужны. Кошелек она засунула за батарею, плеер – под матрас, хоть и знала, что туда Витька обязательно полезет в первую очередь. Вроде его дома нет, отчим только орет, поддавши.

Всю свою одежду она держала в комнате и шкаф запирала на ключ, а ключ носила на общей связке. Туда же убирала сумку, кое-какую немудрящую косметику и документы.

Один раз Витька упер у нее паспорт, хорошо тетя Тоня, соседка, тогда еще тут жила, перехватила Витьку у магазина, он продавал паспорт какому-то типу самого бандитского вида. Тетя Тоня вцепилась в Витьку, заорала, тут тетки набежали, Витьку у них в районе знают как облупленного. Бандит испугался шума и убежал, еще Витьке по морде качественно съездил на прощание. Так что Илона теперь паспорт прячет, если что – намучаешься потом восстанавливать.

Убирая рюкзачок в шкаф, она осознала некоторую странность. Он был тяжелее, чем обычно.

Что у нее там лежит? Тапочки простенькие, кружка – чай пить, журнал старый… Ах да, напоследок, пока хозяйка магазина зазевалась, Илона утащила две плитки шоколада. Просто так, из вредности. Попались под руку, так отчего не взять у такой выжиги? Вот теперь хоть будет с чем чаю попить, еды-то в доме никакой нет.

Она вытряхнула рюкзак на пол. В магазине тараканы водились, еще не хватало домой принести. И так у них в квартире помойка, только тараканов не хватает.

На пол выпало все барахло, одна шоколадка поломалась, а вот это что… Илона взяла в руки сверток из зеленого шелка. Тяжелый на ощупь и твердый.

Осторожно развернула мягкую ткань и оцепенела. У нее в руках оказался колокольчик из тусклого металла. По ободку колокольчика были выгравированы какие-то знаки. Ага, это китайские иероглифы, как на дешевой одежде, которой торгуют тетки у метро. К языку колокольчика была привязана зеленая ленточка.

Илона взяла колокольчик в руки, ткань соскользнула на пол. Откуда это попало в ее сумку? В магазине случайно взяла вместе с шоколадом? Да не может быть, она еще себя осознает, не пьет, не колется, с памятью пока порядок, она бы не забыла.

К тому же в магазине такой вещи не могло и быть, откуда она там возьмется?

Илона взвесила колокольчик на руке. Тяжелый, если таким по голове двинуть – мало не покажется. Оставить, что ли, от Витьки отбиваться? Илона вспомнила украденный мобильник и представила, как Витька ночью лезет к ней под подушку, и она с размаху впечатывает колокольчик в ненавистную морду.

Рука сама собой сжалась, и колокольчик прозвенел – коротко, грозно. Звук был тревожным, и вместо грязной стены с оторванными кое-где обоями Илона увидела перед собой людей с восточными неподвижными лицами, в странной старинной одежде. Несомненно, это были воины в шлемах, с оружием. Все они шли куда-то сомкнутым строем.

Видение посетило ее лишь на миг, как только затих звон колокольчика, все исчезло. Илона потрясла головой, завернула колокольчик в зеленый шелк и убрала в самую глубину шкафа. Затем переоделась в драные спортивные штаны и растянутую майку и вышла на кухню.

Стол, как обычно, был заставлен пустыми стаканами и грязными тарелками в неаппетитных остатках еды. Илона поставила на газ чайник с облупленной эмалью и открыла холодильник, который, разумеется, ничем не порадовал. Стояли там какие-то банки с остатками консервов и варенья, откуда взялись – неизвестно. Все небось давно протухло, выбросить руки не доходят.

Первое время, как мать померла, старалась Илона квартиру в порядке содержать, мыла, убирала, вытирала пыль, да быстро поняла, что все без толку. Эти два урода все мигом загадят, так для чего ей ломаться? Ей нужно деньги на еду да на одежду зарабатывать, опять же за квартиру кто платит? Уж не Витька, этот вообще все, что украдет или еще как получит, – все на наркоту уходит. Хоть бы помер скорее, что ли… Так не берет его ничего.

Илона нашла в холодильнике кусок полукопченой колбасы, а в хлебнице – полбуханки хлеба. Надо же, свежий, видно, отчим купил, да забыл. Оглядев кухню, она поняла, что есть здесь все равно не будет, попьет чаю в комнате. Эту крошечную комнатку она отвоевала с боем после того, как умерла мать. Отчим хотел отселить туда Витьку, который бродил по ночам, иногда выл, когда начиналась ломка, и бился головой о стену. Отчим желал спать в тишине.

Илона тогда выстояла против него с большим трудом, опять-таки соседка тетя Тоня помогла, дай ей бог здоровья.

Тщательно вымыв нож, она на весу отрезала хлеб и тут услышала за стеной в своей комнате какие-то звуки. Стрелой метнувшись в комнату, она остановилась на пороге. Отчим как раз вынимал из-за батареи ее кошелек с помощью материного вязального крючка. Почувствовав ее взгляд, он оглянулся и осклабился.

– Что смотришь? Думала припрятать денежки?.. А я, между прочим, имею полное право. Растил тебя, так теперь ты мне по гроб жизни должна!

– Положи на место, – процедила Илона.

– А что ты мне сделаешь? Захочу – все возьму!

Отчим открыл кошелек и рассыпал деньги по полу.

И тут… Илона сама не поняла, как случилось, что какая-то сила заставила ее прыгнуть на отчима и толкнуть его на пол. Прошли секунды, а она уже взяла его в захват и приставила нож к горлу. Она так и прибежала из кухни с ножом.

Отчим дернулся, но Илона держала его с такой силой, какой и не подозревала у себя. Он – здоровый мужик, сильный, несмотря на возраст и хроническое пьянство, никак не мог вырваться. Лицо его стало багровым, на висках налились вены.

– Пусти, – прохрипел он.

– Не дергайся, – процедила Илона сквозь зубы, – а то горло перережу ненароком.

– Пусти, су… – он не смог закончить бранное слово, потому что она шевельнула ножом, и по шее его потекла струйка крови.

– Запомни, – Илона говорила тихо-тихо, и оттого выходило страшно, – запомни, козел, что в комнату мою тебе входить нельзя. И если еще замечу, что ты деньги таскаешь или еще что – прирежу ночью, понял? И свалю на Витьку, он когда под наркотой, то ничего не помнит, про него все поверят. И чтобы помойку свою на кухне и в сортире сию минуту убрал, понял? А то, как бы я не передумала.

Лицо отчима стало уже фиолетовым, глаза выкатились из орбит. От него и раньше воняло, а тут запах стал невыносим.

– Обделался со страху! – Илона брезгливо отпустила его, он с шумом вздохнул, потом так и пополз к двери на четвереньках.

Илона бросила нож и наклонилась, чтобы собрать деньги. Внезапно голова закружилась, и она так и села на пол. Что это с ней? Как у нее хватило сил справиться с отчимом? И едва не задушить его… Казалось, тело ее само выполняло все приемы…

Она решил пока убрать кошелек в шкаф, раз за батарею нельзя. Убрала в тот же угол, что колокольчик. Задела сверток ненароком, и колокольчик отозвался низким звоном.

Инна сошла с эскалатора, вышла из метро, перешла дорогу.

Взглянула на свое отражение в стеклянной двери ресторана, чуть заметно поморщилась – и вошла внутрь.

Отдала пальто гардеробщице и первым делом направилась в дамскую комнату, чтобы привести себя в порядок.

Взглянув в зеркало, пришла в ужас.

Волосы растрепаны, нос блестит, губы смазаны…

Однако еще хуже дело обстояло с выражением лица – лицо было усталое, раздраженное, разочарованное. Вот что значит – поездка в общественном транспорте! Хорошо, что ей не приходится ездить так каждый день!

Инна полезла в сумку за расческой и косметикой. Для начала поправить волосы и губы, а выражение лица само придет.

И тут у нее возникло смутное ощущение, что с этой сумкой что-то не так.

Неужели, пока она ехала в метро, кто-то похозяйничал в ее сумке? Она часто слышала, что в метро орудуют карманники, но считала, что такие вещи обычно случаются с другими, а не с ней, такой практичной и предусмотрительной.

Настроение еще больше испортилось.

Нет, так нельзя. Нельзя поддаваться негативным эмоциям. Даже если у нее вытащили кошелек – это поправимо. Денег в нем было немного, а карточки она заблокирует. Вот если украли смартфон – это будет куда хуже, в памяти смартфона у нее много нужных контактов, а самое главное – там материалы к сегодняшней встрече.

Однако смартфон, к счастью, был на месте.

Да и кошелек никуда не делся, и его содержимое не пострадало, деньги и карточки были на месте. Вообще, обследовав сумку, Инна с удивлением убедилась, что из нее ничего не пропало, наоборот – в сумке появилась совершенно незнакомая вещь, которой там прежде не было: небольшой, но довольно тяжелый предмет, завернутый в кусок красного шелка.

– Это еще что такое? – удивленно проговорила Инна, разглядывая сверток. – Откуда это взялось?

Из кабинки вышла длинноногая блондинка. Испуганно покосилась на Инну, которая разговаривала сама с собой, потом успокоилась – видно, решила, что та говорит по мобильному телефону с незаметной гарнитурой, поправила волосы и вышла.

А Инна все еще с удивлением смотрела на сверток.

Чья-то глупая шутка?

И что с ним делать? Самое разумное – просто выбросить. Наверняка это какая-то дрянь.

Но какое-то странное беспокойство мешало ей это сделать. Хотя бы взглянуть сначала, что там, в этом свертке.

Инна развернула красный шелк.

Внутри него оказался небольшой бронзовый колокольчик, по ободку которого были выгравированы китайские иероглифы. К языку колокольчика была привязана красная шелковая лента.

Странно… кто и когда мог подложить этот колокольчик в ее сумку? И главное – зачем?

Инна подняла его к свету, чтобы лучше разглядеть.

Обычная китайская безделушка, сувенир для непритязательных туристов, которые считают необходимым из каждой поездки привезти что-то на память, хоть магнит на холодильник. Ей-то эта китайская дешевка ни к чему.

Вдруг язык бронзового колокольчика слегка качнулся, ударился о внутреннюю поверхность, которая отозвалась нежным, протяжным мелодичным звоном.

И тут с Инной произошло что-то странное.

Или не с ней, а со всем окружающим миром.

Мир вокруг Инны наполнился нежным, переливчатым звоном и чудесным, божественным ароматом. Ароматом, с которым не могли сравниться запахи лучших французских парфюмов. Ее душа запела, Инна почувствовала, что невидимая сила поднимает ее в небо… впрочем, в то же время она прекрасно понимала, что никто ее никуда не поднимает, что она по-прежнему стоит на кафельном полу в дамской комнате ресторана, с бронзовым колокольчиком в руке.

Странно, очень странно…

Однако ей больше не хотелось выбросить этот колокольчик. Наоборот, ей захотелось оставить его себе, оставить навсегда, никогда с ним не расставаться…

Инна взглянула на часы – и ахнула: прошло уже пять минут после назначенного Верзилиным времени!

Она завернула колокольчик в шелковый лоскут, сунула его в сумку, быстро поправила волосы, мазнула помадой по губам, прошлась по лицу пуховкой и устремилась в зал.

Верзилина она увидела издалека.

Крупный, полноватый мужчина лет пятидесяти с густой шевелюрой цвета «соль с перцем» сидел за угловым столиком перед чашкой кофе и мрачно смотрел на входную дверь.

Верзилин, крупный частный инвестор, был известен в финансовых кругах тяжелым характером и крайней недоверчивостью. Инна несколько месяцев обхаживала его по телефону, уговаривая и убеждая, что их фирма сможет предоставить ему оптимальный инвестиционный портфель. Очень надежный, что особенно важно в условиях кризиса, но дающий хорошую прибыль.

Наконец он согласился встретиться с ней лично и внимательно выслушать ее предложения. Так что от сегодняшней встречи очень многое зависело.

Заметив Инну, Верзилин слегка нахмурился, демонстративно взглянул на часы и проговорил:

– Вы знаете, что точность – вежливость королей? А вы пока что не королева, так что должны быть особенно точны!

Инна виновато улыбнулась, обдумывая, как лучше всего оправдаться, положила сумку на свободный стул. При этом колокольчик внутри сумки чуть слышно звякнул.

Лицо Верзилина неожиданно разгладилось, он улыбнулся, встал и отодвинул стул, чтобы Инна могла сесть. При этом посмотрел на нее очень внимательно, и с лица его исчезло мрачное выражение. Кажется, он даже помолодел.

– Впрочем, – проговорил он, усаживаясь обратно, – пять минут – это не опоздание. Особенно для такой красивой девушки, как вы. Что вы хотите заказать?

К ней уже спешил официант с меню.

Инна выбрала суфле из брокколи и фаршированные орехами баклажаны.

Официант отошел.

Инна выложила на стол свой смартфон, открыла страницу, где была подготовлена презентация.

– Игорь Константинович, – начала она, – я подготовила все данные, которые вас могут заинтересовать, все основные показатели нашей фирмы, цифры прибыли…

– Потом, потом! – Верзилин сделал небрежный жест рукой, как будто отметая ее слова, как не имеющие значения. – Собственно, я уже принял решение.

– Приняли? – Инна настороженно взглянула на него. – И какое же решение вы приняли?

– Понимаете, Инна, я больше полагаюсь на свою интуицию, чем на такие презентации, – он ткнул пальцем в ее смартфон, – подготовить красивую презентацию ничего не стоит, есть масса отработанных приемов, а цифры можно и подтасовать. Для меня важнее оценить человека, с которым я имею дело.

Если этот человек произвел на меня хорошее впечатление, если он достоин доверия – значит, и фирма, которую он представляет, тоже стоит моего внимания. Причем больше всего я доверяю своему первому впечатлению. Прежде чем человек заговорит, он выдает себя выражением лица, мимикой, едва заметными движениями, жестами. Слова – это маскировка, дымовая завеса. Важнее язык тела, язык лица. На этом языке все говорят правду.

Он сделал небольшую паузу, заставив Инну поволноваться, и наконец проговорил:

– Вы мне понравились, Инна. Я принимаю ваше предложение и доверю вашей фирме часть своих свободных активов. Для начала – несколько миллионов, а там – как пойдет…

Инна хотела петь и танцевать. Вот так вскочить с места и броситься на шею этому чудесному, обаятельному человеку. А потом закружиться по залу в безумном танце. И чтобы все смотрели на нее и радовались вместе с ней.

– Замечательно, – сказала она, усилием воли сдерживая губы, чтобы улыбка получилась сдержанно-деловой, – я очень рада, что вы приняли такое решение. Уверяю вас, вы не ошиблись.

Она говорила обычные в таком случае слова, но с глазами ничего не могла сделать. Глаза ее сияли, как звезды, и Верзилин смотрел только в них. Деловой человек, он быстро опомнился, и дальше разговор принял безобидный характер, но потом, до самого вечера, он не мог забыть эти сияющие глаза. Утром только накатили заботы, и жизнь вошла в привычное русло.

А Инна вернулась на работу на такси.

Теперь ей некуда было торопиться, а еще раз ехать на метро… об этом ей страшно было подумать.

Ехали долго, застревали во всех пробках, но ей было все равно. Она прикрыла глаза на заднем сиденье и отдыхала, кажется, даже задремала ненадолго. Перед глазами пробегали красивые комнаты во дворце, убранные в пышном восточном стиле, обставленные яркой лаковой мебелью, она шла по этим комнатам неторопливо, с достоинством, и попадающиеся навстречу богато одетые люди в длинных шелковых одеяниях низко и почтительно кланялись ей.

Были тут толстые, важные китайцы в расшитых халатах, были женщины в длинных шелковых платьях, с замысловатыми прическами и крошечными ножками, были молодые мужчины с длинными волосами, заплетенными в косу. И все они склонялись перед Инной. Она хотела спросить, кто они такие и почему это делают, но ее разбудил голос водителя такси:

– Приехали. Просыпайтесь.

– Надо же, никогда не спала днем, – Инна сконфуженно улыбнулась и вышла из машины.

Она зашла сразу в приемную шефа, но секретарь сказала, что его сегодня не будет – уехал на важные переговоры.

Инна не очень расстроилась и пошла к себе. Там Кочетов уныло сидел над бумагами. Увидев ее, он несколько оживился и спросил, осторожно подбирая слова:

– Инна Михайловна, как ваши дела?

Нельзя было просто послать его подальше прямым текстом, потому что его положение в фирме все же было выше ее. И хоть о разговоре с Верзилиным она должна была доложить непосредственно шефу, Инне захотелось созорничать.

Она сделала расстроенное лицо и вздохнула:

– Просто не знаю, что делать. Даже не знаю, как шефу сказать, боюсь к нему идти…

При этом голос ее очень натурально дрогнул.

– Что, все так плохо? Верзилин вам отказал?

Инна в ответ низко опустила голову и даже провела пальцем по ресницам, якобы стараясь вытереть набежавшие слезы.

– Бросьте, это не конец света, – с фальшивым участием заговорил Кочетов.

– Да? – Инна подняла голову. – Глеб Сергеевич, вы рады? Рады, что у меня ничего не получилось? Рады, что меня уволят? Так вот, должна вас огорчить: меня не уволят. Переговоры с Верзилиным прошли прекрасно! Как ни противно вам это признавать, я – хороший специалист и достаточно понимаю в своем деле!

– Но я… – Кочетов растерялся.

– Вы – завистник и зануда! Вы никак не можете примириться с тем, что женщина работает не хуже вас! Я знаю, вы ненавидите женщин, потому что вас бросила жена!

– При чем тут это? – начал было он, но Инна не слушала.

– Более того, вы вбили себе в голову, что я хочу занять ваше место, и поэтому наушничаете начальству и при каждом удобном случае делаете мелкие гадости! Так вот, запомните: я не собираюсь занимать ваше место, мне и на своем хорошо! Только не мешайте работать своими мелкими придирками!

Кочетов встал очень бледный.

– Значит… значит, вот как вы думаете… – сказал он чужим запинающимся голосом.

– Именно так! – энергично подтвердила Инна. – И я очень рада, что высказала вам все! Ух, на душе легче!

Кочетов молча вышел из комнаты.

Ирина брела домой, спотыкаясь, низко опустив голову и прижимая к груди сумку. К ногам как будто были привязаны чугунные гири. В ушах звон, в глазах темно. Наверно, это потому, что не ела с самого утра. Да и утром… чашку зеленого чая трудно назвать едой. А больше перед судом ничего она впихнуть в себя не могла. Да и не старалась – совершенно не было настроения.

Утром на кухне народу полно, Нинка-соседка своих детей в школу отправляет, да муж ее кричит из комнаты – то ему то подай, то это… Нинка лениво, привычно отругивается, баба Шура ее подзуживает, Нинка на нее рявкает, чтобы не лезла не в свое дело. В этой квартире огромной, запущенной, Ирина сняла комнату, как от мужа ушла. На квартиру денег не хватило. Баба Шура сдает, у нее комната большая, да еще одна каморка, вот туда Ирину и поселила. Хоть денег мало берет, хотя Нинка все равно зовет ее выжигой.

У Нинки муж-милиционер, точнее, как сейчас говорят, полицейский, и детей двое, они две комнаты занимают. Нинка, в общем, невредная, к Ирине хорошо относится, по-своему конечно. Сочувствует по-женски, но считает Ирину размазней, не способной за себя постоять. Что ж, так оно и есть, тут она права.

Нужно зайти в магазин, поняла Ирина, купить какой-то еды, а не то Нинка будет впихивать в нее свой жирный наваристый борщ, от которого Ирину стошнит.

В зеркальной двери магазина отразилась нелепая, несуразно ссутулившаяся фигура. Взгляд потухший, безрадостный, волосы висят безжизненной паклей… Господи, неужели это она, Ирина? Ведь раньше ее признавали хорошенькой. А в школе Сашка Курочкин даже звал ее принцессой.

Ирина вспомнила новогодний вечер в последнем классе, и как они с Сашкой выскочили во двор, и снежинки таяли у него на лице, когда он ее поцеловал… И как ей было стыдно потом, потому что Сашка был парень ее подруги Ларки Тютлиной.

Накануне Ларка с Сашкой поссорилась, кто уж там был виноват, Ира не разбиралась, скорей всего, Лариска, у нее был скверный характер. Очень много амбиций и самомнения выше крыши, сказала как-то в сердцах классная руководительница.

Ира тогда услышала это случайно и не придала значения, а теперь вот понимает, что классная была права. Они с Ларкой дружили с первого класса, вполне дополняя друг друга. Ира была тихая, покладистая девочка. Ведомая, как говорили учителя. Ларка же считалась у них первой красавицей, Ира в ее тени выглядела скромно. Пока не похорошела в последнем выпускном классе.

Сашка Курочкин бегал за Лариской класса с седьмого, за ней вообще многие мальчишки бегали. Как всегда в школе бывает – объявят какую-нибудь девчонку первой красавицей – все и поверят, дети ведь внушаемы очень.

Это все Ирина потом поняла, когда Димка родился, она много книжек прочитала про воспитание и детскую психологию. А тогда неудобно ей стало, а главное – стыдно, вдруг кто их с Сашкой заметит? Пойдут разговоры, дойдет до Ларки, дружба их – сразу врозь. Правда, классная руководительница как-то в приватной беседе сказала Ире, что дружба у них с Ларкой ненастоящая, испытания временем не выдержит. Ира тогда обиделась даже – как это ненастоящая? С первого класса за одной партой… Но опять-таки классная оказалась права, видно, глаз у нее был наметан, хорошо своих учеников понимала.

А тем вечером Ира рявкнула на Сашку, чтобы отвалил от нее подальше, знает она, что это он только назло Ларке с ней целуется. Тот отпрянул было, пробормотал что-то обиженным голосом, а потом рукой махнул и ушел. А Ира до конца вечера пряталась в раздевалке, боялась насмешек.

Потом, конечно, Ларка с Сашкой помирились, но Ира упорно его избегала. Раньше они много времени проводили втроем – в кино ходили, уроки делали вместе.

Ларка говорила, что держит Иру при себе, чтобы Сашка не очень зарывался. Мол, она вовсе не собирается с ним спать, это все – ерунда, детские игрушки, несерьезные школьные увлечения. Она непременно поедет учиться в большой город – в Москву или в Петербург, там найдет себе приличного парня. Постарше, чтобы деньги были, чтобы карьеру он делал. А Сашка – это так, пускай он за ней бегает, при себе его держать очень даже неплохо…

У Ларки на все было свое мнение, которое она не меняла, спорить с ней было невозможно, Ира никогда и не пыталась.

Но после новогоднего вечера она стала Сашку избегать. Отговаривалась занятостью или тем, что уроки запустила или маме нужно помочь по хозяйству. На Ларкин прямой вопрос она ответила так же прямо – надоело, мол, таскаться за вами, как коза на веревочке, дел, что ли, у меня других нет? Ларка, разумеется, ответила в своей манере, что Ира ей просто завидует.

«Думай как хочешь», – ответила Ира.

К весне развлечения кончились, все сосредоточились на учебе. Сашка собирался ехать в Петербург поступать в Политехнический институт, у него хорошо шли математика и физика. Лариска, как всегда, интересничала, делала большие глаза, держалась таинственно, то говорила, что будет поступать в МГУ, то – что поедет в Петербург, а возможно, вообще за границу. У ее отца был в их городе свой бизнес, Лариска говорила, что он все оплатит.

Ира про институт и не думала. Училась она средне, мать сразу сказала, что репетиторов нанимать ей не станет, она одна дочку тянет, так что платить не с чего. Отца Ира не помнит, мать сказала, что они разошлись до Ириного рождения. Бабушка тоже умерла рано.

Отношения у Иры с матерью были так себе. Мать была строга и к дочери равнодушна. Это Ира опять-таки потом поняла, когда Димка у нее родился. Никогда в жизни не смотрела мать на нее такими глазами, как смотрела Ира на своего сына.

Иногда Ира думала, что она матери просто мешает. Не поговорит мать с ней лишний раз, по голове не погладит, ерунду какую-нибудь в подарок не принесет. Не баловала, в общем, дочку.

Работала мать хирургом в их городской больнице. Говорили, что врач она хороший, настоящий. Может, и правда уставала сильно на работе? Один раз про нее даже в газете написали – дескать, ежедневно спасает человеческие жизни, огромная ответственность на ней лежит и так далее.

Так что на дочку матери, очевидно, не хватало сил. В раннем детстве Ира пыталась приласкаться, но всегда получала строгую отповедь – не мешай, займись делом. Став старше, Ира уже и не пыталась найти с матерью общий язык.

К выпускному вечеру мать сказала прямо: настоящего доктора из тебя не выйдет, иди учиться на медсестру, два года я тебя прокормлю, а там уж сама будешь. По крайней мере, на жизнь заработаешь. Ира спорить не стала, ей, в общем, было все равно.

После школы все разошлись. Некоторые уехали, кто-то из парней вскоре ушел в армию. Ира окончила медицинское училище и работала в больнице сменной медсестрой. Иногда ходила в кафе и на дискотеку с подружками по училищу. Парня постоянного у нее не было, как-то никто не нравился.

С Вадимом они познакомились случайно. У него был бизнес, связанный с перегонкой машин. Случилась не то авария, не то какая-то разборка, один из его водителей попал в больницу, и Вадим приехал разбираться. Ире было жалко водителя, совсем молодого парня, он сильно пострадал, долго не приходил в сознание. Все это она рассказала Вадиму, он поблагодарил ее и пригласил в кафе – там, дескать, поговорить удобнее. Она согласилась – он был большой, взрослый, самостоятельный мужчина, из Петербурга.

В кафе он сказал, что задержится в их городе недели на две. Они стали встречаться. Ире он понравился – не похож на парней, что вязались к ней на дискотеке. Вадим выгодно от них отличался – хорошо одет, машина своя, старше ее на семь лет – взрослый, солидный, руки сильные. А что грубоват немножко, так это потому что заботы его одолевают, свое дело у него.

Потом он уехал, но приезжал на выходные, останавливался в гостинице. А через несколько месяцев Ира забеременела. Сказала ему, в душе готовясь к тому, что он никак не отреагирует, а потом уедет – и все. Но он повел себя по-хорошему, позвал с собой, сказал, что они сразу распишутся.

Тогда Ира решилась познакомить его с матерью. Она сильно трусила – характер у матери испортился окончательно, придя с работы, она скрывалась в своей комнате, они даже ужинали по отдельности.

Мать очень удивилась, приняв от Вадима огромный букет цветов и торт. За столом она молчала, Ире с трудом удавалось поддерживать разговор. Вадим, однако, отнесся к будущей теще спокойно – что она могла ему сделать, чем помешать?

– Зачем он тебе? – спросила мать, когда Вадим ушел, и они остались одни.

– Хочу, чтобы у меня был муж, а у ребенка – отец, – ответила Ира, – не как у меня. Вот скажи – для чего тогда ты меня рожала, если я тебе мешала?

– Дурой была, – ответила мать, она всегда все говорила прямо. Привыкла на своей работе не церемониться.

– Все, теперь заживешь одна, в полном покое, будет у тебя по вечерам тихо, как на кладбище, – не выдержала Ира.

Всегда была тихой, неконфликтной, с подругами ладила, с начальством, с больными, а тут не выдержала.

– Не уживешься ты с ним, я же вижу, – сказала мать, – скрутит он тебя в бараний рог, ты и пикнуть не посмеешь.

– Ты привыкла на человеческие внутренности смотреть, а души не видишь! – крикнула Ира.

– У него души нет, – буркнула мать, – у него внутри вместо души ржавые шестеренки. А впрочем, делай как знаешь. Только на меня не рассчитывай.

– Уж не буду, – вздохнула Ира.

Через неделю Ира собрала вещи и уехала в Петербург. Поезд уходил поздно ночью, у матери было в эти сутки дежурство, так что они и не простились.

Какой-то мужик с бутылкой водки наперевес вылетел из двери магазина и столкнулся с Ириной.

– Что встала на дороге, раззява? – рявкнул он. – Людям пройти не даешь!

Ирина опустила голову и прошла в магазин. Мужик по дороге сильно толкнул ее плечом, при этом в сумке что-то звякнуло, как будто рюмка хрустальная прозвенела – дон-н!

Ирина купила коробочку йогурта, булочку с маком и два банана. Очень удобно, можно на кухню не выходить и не рассказывать Нинке все, что произошло сегодня в суде. Еще раз это все переживать у нее просто нет сил.

Сунувшись за кошельком, она увидела в сумке небольшой сверток, завернутый в гладкую золотистую ткань. Что это может быть? Она взяла сверток в руки, он был довольно тяжелый. И снова послышался тихий звон – дон-н…

– Слушайте, вы платить-то собираетесь? – нервно заговорила продавщица. – У меня очередь стоит!

Ирина молча отсчитала деньги, запихнула продукты в сумку. Нужно взять себя в руки и идти домой. Не останавливаться и не вспоминать свою жизнь, это ни к чему не приведет. Ну, знает она теперь, что мать была права, а что толку?

В квартиру она проскользнула тихонько. На кухне, как обычно, стоял дым коромыслом. Нинка готовила обед, попутно разговаривая с подружкой Валькой по телефону и ругая своего сына Васю за двойки. У дочки в комнате орала музыка.

Баба Шура отиралась тут же, на кухне, ябедничая на Васю и собаку Симу, которая якобы съела ее котлеты. Баба Шура была в легком маразме и котлеты, ясное дело, съела сама, только забыла. Сима – джек-рассел-терьер – держалась индифферентно.

Ирина прошла к себе никем не замеченной. Бросила сумку на шаткую табуретку, присела на продавленный диван, воняющий дезинфекцией, расстегнула сапоги. В голове внезапно зашумело, перед глазами поплыли стены, она едва успела прилечь. В комнате было душно, баба Шура не велела открывать окно, когда никого нет – дескать, могут влезть бездомные коты или голубь влетит и со страху все обгадит, бывали случаи. Окошко было маленькое, только кот и проскочит.

Не было сил встать и проветрить. Ирина закрыла глаза, и тут снова навалились воспоминания.

Сначала все у них с Вадимом было хорошо, то есть это она так думала. Квартира у него была в новом доме, только мебели мало. Ира с радостью начала обустраиваться, покупать многое для будущего ребенка. Они расписались в загсе – тихо, без шумной свадьбы. Кого звать-то, сказал Вадим, у меня родителей нет, у тебя мать вряд ли приедет. Друзьями общими пока не обзавелись, платье шить – так у тебя живот вон растет, через месяц уже заметно будет. Потом праздновать станем, когда родишь. Ира согласилась с его доводами.

И позвонила Лариске, чтобы позвать в свидетельницы. С Ларкой они не виделись года два. Поначалу она приезжала летом к родителям, потом перестала. Мать ее на Ирины вопросы отмалчивалась, говорила, что все хорошо, и Лариса ездит в отпуск на море. Ира не очень и настаивала, знала только, что Ларка в Питере, и вроде бы работа у нее очень хорошая, и в личной жизни все замечательно.

И вот позвонила, чтобы пригласить в свидетельницы. Все-таки с первого класса дружили, за одной партой сидели, тем более что больше все равно некого.

Лариска ответила холодно, от приглашения отказалась, сказала, что занята очень и вообще уезжает в командировку. Ира все поняла – не хочет общаться. Можно было бы догадаться, что не все у Ларки так хорошо, как говорила ее мамаша, потому и не хочет она встречаться со старой подружкой. Однако Ире некогда было раздумывать – свадьба на носу, да еще УЗИ скоро, там скажут, мальчик или девочка будет.

Свидетелем пришел некий Леха, Вадим представил его как своего сотрудника и друга. Леха был рыжий, плохо подстриженный и даже не в костюме, а в какой-то трикотажной кофте. При нем была подружка, которую и взяли в свидетельницы. Девица была здоровенная, как лошадь, и все время громко смеялась.

Вадима часто не бывало дома, он говорил, что работает допоздна, иногда встречается с друзьями. Она неважно себя чувствовала и была только рада, что в квартире тихо и чисто. Потом родился Димка, и Ирина полностью окунулась в материнство. Это было такое чудо – крошечное существо, которое зрело в ней, и вот получилось.

Не сразу она поняла, что Вадим к ребенку совершенно равнодушен. Понятно, первое время многие отцы боятся взять в руки теплый кулечек. Но потом… потом так и не наступило – Вадим все больше и больше времени проводил вне дома.

Ребенок плохо спал ночью, и Вадим стал пропадать и ночами, мотивируя это тем, что ему нужно как следует высыпаться, он должен работать, чтобы их содержать. С деньгами проблем не было, на ребенка вполне хватало. И на жизнь тоже, Вадим даже купил жене машину, которая долго стояла во дворе, потому что не было у Иры времени окончить курсы.

Потом она осмелилась спросить, где это он ночует. И получила резкую отповедь – живешь на всем готовом, содержу тебя и твоего спиногрыза, так какого тебе рожна еще надо?

Остро резануло ее это «твоего спиногрыза», как будто это не его сын, а чужой.

Потом рыжий Леха привез как-то Вадима домой, вдребезги пьяного, и вся рубашка заляпана была чужой губной помадой. Ни слова не говоря, он свалил приятеля на диван и ушел. Ночка была та еще, Ира металась между мужем и орущим ребенком.

Наутро Вадим мотал головой, неразборчиво мычал и требовал похмелиться, Ира ушла гулять с ребенком, чтобы не видеть безобразия, что устроил он в ванной.

Так прошло года два. Димка рос и пошел уже в садик, только все время болел, так что о работе для Ирины не было и речи. Они с Вадимом жили как чужие, то есть он вел себя так, как будто нет у него ни жены, ни ребенка.

Потом наступил кризис, дела у него пошли хуже, и скоро он перестал давать ей денег на жизнь. И на все просьбы посылал матом.

Она давно уже поняла, что мать была совершенно права, что никакой счастливой жизни у них с Вадимом никогда не будет, но деться было некуда, и она терпела. А потом он начал ее бить. Сначала от случая к случаю, потом все чаще. Придет с работы злющий как черт, и любой пустяк его спровоцирует.

Потом пришло письмо из ее города от двоюродной тетки. Письмо было самое обычное, на конверте был нарисован заяц с морковкой под елкой. Тетка писала, что ее мать умерла. Покончила с собой, отравилась снотворным. У нее, дескать, начали дрожать руки, и больной умер на операционном столе. Родственники обратились в прокуратуру, больница, конечно, мать прикрыла, но все же пришлось ей уволиться, хоть скандал удалось погасить. Но мать совсем сдала, руки ее почти не слушались, тут и призвали на помощь тетку.

Ухаживала она за матерью недолго, та уж заговариваться начала, и доктор знакомый сказал, что болезнь эта психическая, за матерью, дескать, кое-какие странности они давно замечали. В общем, мать все же врач, так что вовремя сообразила, что ничего хорошего впереди не ждет, и отравилась.

На Ирин потрясенный звонок тетка ответила, что уже и похоронили и что мать строго-настрого запретила сообщать дочери о своей болезни. У нее, мол, все вроде бы хорошо, так пускай и дальше живет счастливо. Знала бы она…

Ирина тогда впала в отчаяние и впервые заговорила с Вадимом о разводе. За то и получила. Он ударил ее, Димка уже все понимал, бросился к ней и попал под горячую руку.

Много ли надо ребенку? Глядя на сына, лежавшего на полу, Ирина испытала нечеловеческий ужас.

На этот раз все обошлось только парой синяков, Димка ничего себе не сломал, ничего не повредил, даже не сильно плакал. Но когда Ирина увидела лицо Вадима, то поняла, что это конец. Это было не лицо, а какая-то ужасная маска. Если бы не Димка, он бы ее убил, поняла она. А потом и сына.

Дождавшись, когда утром муж уйдет на работу, Ирина второпях собрала самые необходимые вещи и увезла сына в свой родной город. Тетка, которая жила теперь в их квартире, встретила ее не слишком любезно, но согласилась побыть с Димкой пару месяцев, пока Ира свою жизнь не упорядочит. Так и выразилась, и денег, конечно, потребовала на ребенка да за свои услуги.

Перед отъездом Ира сняла все деньги с карточки и правильно сделала, потому что когда вернулась, то обнаружила, что карточка заблокирована. Машину муж купил на свое имя, она ездила на ней по доверенности, так что тут рассчитывать было не на что.

Она заложила обручальное кольцо и серьги, отнесла в магазин неношеные сапоги и сняла комнату у бабы Шуры, заплатив за два месяца вперед. И подала заявление о разводе, сказав по телефону мужу, что ждет только денег на ребенка. И услышала в ответ такое… В переводе на нормальный язык это звучало так: она не получит от него ни гроша и может убираться на все четыре стороны со своим ребенком. А развод – пожалуйста, хоть завтра, как пришла к нему голой, так и уйдет, и так столько лет кормил дармоедку. И еще кое-какие слова добавил.

Ира послушала и пошла к адвокату на консультацию. Тот сказал ей, чтобы она не сомневалась – закон всегда на стороне матери с ребенком, алименты ей обеспечены.

Как видно, адвокат не слишком разобрался в ее ситуации, потому что Вадим поставил себе целью не давать ей ни гроша. Его адвокат был не чета тому, в консультации. Этот сразу видно, что прохиндей, и секретарша в суде сказала, что берет он за свои услуги деньги огромные. На адвоката Вадим денег не жалеет, а на ребенка собственного и гроша не даст. И никогда Ира ничего с него не получит, несмотря на закон. Потому что, как выяснилось, у него все записано на подставных лиц – и фирма, и квартира, только машину Ирину он на себя купил.

Ирина села на кровати и вдруг ясно поняла свое положение. Голова прошла, и в ней появились здравые мысли. До сих пор она на что-то надеялась, в закон верила, в справедливость, но вот сейчас поняла, что ничего не добьется, по судам бегая. Нахлебалась уже унижения выше крыши, а толку – чуть. Даже того меньше. Она провела рукой по лицу и поняла, что ужасно выглядит – тушь размазалась по щекам черными потеками, помада смылась. С таким лицом даже на кухню выйти нельзя, собака Сима испугается.

Ирина открыла сумку, при этом что-то звякнуло внутри. От неожиданности она выронила сумку, и содержимое рассыпалось по не слишком чистому полу. Собирая мелочи, Ирина взяла в руку сверток золотистого шелка.

Ткань развернулась сама собой, и в руке оказался тяжелый колокольчик тусклого металла. К языку колокольчика была привязана такая же золотистая ленточка. По ободу колокольчика шли какие-то знаки, которые Ирина определила как иероглифы. Значит, китайский колокольчик. Но как он попал в ее сумку? Неужели Вадим подсунул? Или этот его прохиндей-адвокат?

Но зачем? Мелькнула дикая мысль, что это какой-то прибор, с помощью которого они теперь все будут о Ирине знать. Есть же какие-то подслушивающие устройства…

С опаской она встряхнула колокольчик, и он отозвался нежным звоном. И слушая этот звон, Ирина вспомнила Димку, своего дорогого сыночка. И представила, как бежит он по тропинке в лесу, запихивая в рот попадающие по пути ягоды черники, и наклоняется, увидев огромный белый гриб. Или на речке кидает камушки, чтобы они отскакивали от воды, он называет их блинчики, Ира в детстве тоже так делала. Когда получается больше трех блинчиков, Димка счастливо смеется щербатым ртом – нижний правый зуб у него выпал недавно.

Как же она соскучилась по нему! И что она делает вдали от него, в этом огромном, равнодушном городе, так и не ставшем ей родным? Нужно ехать к Димке, быть рядом с ним, защищать его от всех бед и несчастий. Ведь у него никого нет, кроме нее. Ничего, она будет работать, проживут они и вдвоем. На суд она вообще не пойдет – хватит с нее оскорблений и ругани. Все равно с этого монстра, ее бывшего, ничего не получишь. А это даже и к лучшему, что Димка с таким папочкой общаться не будет, от таких людей нужно подальше держаться.

Колокольчик снова зазвенел мелодично. Ирина прислушалась к нежному звону и поняла, что на ее истерзанную душу снизошло спокойствие. Она приняла решение – жить для сына. И вдруг появились у нее силы. И надежда. Все будет у них хорошо, все наладится, она все преодолеет.

– Ирка, ты жива там? – Это соседка стучала в дверь. – Опять тебя бортанули? Поешь хоть, у меня борщ свежий, только сварила… Или не будешь?

– Буду! – Ирина решительно поднялась с продавленного дивана, осознав, что ужасно хочется есть.

Во времена правления императора Цзи-Фу в городе Тайшане провинции Шаньдун жил молодой повеса по имени Лю Сюань. Он был беден, но отличался смелостью и находчивостью. Дни свои он проводил в кутежах и попойках, не думая о завтрашнем дне. В городе, где он жил, был большой дом, принадлежавший одному знатному господину. Однако дом этот был заброшен, поскольку в нем завелась нечистая сила, и никто не хотел в нем жить.

Прошло много времени, нежилой дом сильно обветшал, его двор зарос бурьяном и сорняками, и даже среди белого дня никто не решался туда входить.

Как-то Лю Сюань устроил с друзьями попойку. Было выпито немало вина, когда один из сотрапезников сказал:

– Найдется ли среди нас смельчак, который осмелится провести ночь в заброшенном доме? Если бы такой смельчак нашелся, я бы устроил для него богатый пир!

Лю Сюань к тому времени был уже сильно навеселе. Услышав слова приятеля, он вскочил и сказал:

– Что же в этом трудного? Я хоть сейчас отправлюсь в этот дом! Прямо сейчас и пойду!

Товарищи стали его отговаривать:

– Говорят, в этом доме завелась нечистая сила, в него и днем-то никто не заходит!

– Я ничуть не боюсь нечистой силы! – хвастливо заявил Лю Сюань. – Ничуть не боюсь и докажу вам это!

Он взял циновку, одеяло, связку свечей и отправился к заброшенному дому. Друзья проводили его до самых ворот, пытаясь отговорить. Видя, что он настроен решительно и ни за что не передумает, они сказали напоследок:

– Мы подождем тебя здесь. Если тебя все же что-то испугает – кричи, мы придем на помощь.

– Я не таков, чтобы испугаться какого-нибудь привидения, – отвечал друзьям Лю, – если же кто-то все же появится в доме, будь то демон или лиса-оборотень, я постараюсь что-нибудь захватить вам в доказательство.

С этими словами он вошел в ворота заброшенного дома.

Войдя в ворота, он увидел запущенный сад, заросший высоким бурьяном, пыреем и лопухами чуть ли не в человеческий рост. Тропинки, которые прежде были в саду, давно уже заросли и найти их среди сорняков было трудно. Среди этого запустения виднелось несколько полуразрушенных строений.

В ту ночь светила полная луна, и ее бледный обманчивый свет заливал все вокруг.

В этом неверном свете Лю нашел дверь главного здания, вошел внутрь и по полусгнившей лестнице поднялся на верхний этаж, на залитую лунным светом просторную террасу, где он и решил устроиться на ночлег.

Луна светила ярко. Лю полюбовался ее светом. Ничего страшного или странного не происходило, и его начало клонить в сон. Посмеявшись про себя над пустыми слухами, которые распространяют досужие люди об этом доме, Лю расстелил на террасе свою циновку, подложил под голову сложенное одеяло и улегся.

Он долго любовался созвездиями, усыпавшими небо, как драгоценные камни наряд придворной дамы. Скоро глаза его начали слипаться, и он уже почти заснул, как вдруг в нижнем этаже дома послышались какие-то шаги и голоса.

Сон тут же слетел с Лю Сюаня. Он вскочил со своей циновки и подкрался к краю террасы, откуда мог, оставаясь незамеченным, видеть нижнее помещение.

Видит – в комнату вошла какая-то служанка с фонарем в виде лотоса в руке. Оглядевшись, она кого-то позвала:

– Можете входить, госпожа, здесь никого нет!

Тут же в комнату вошла девушка изумительной красоты в платье из красного шелка. Лицо ее было прекрасно, как цветок только что распустившейся розы, походка грациозна, как поступь лани, голос нежен и звонок, как горный ручеек.

Сердце Лю Сюаня замерло от восхищения, дыхание его перехватило. Он застыл, любуясь красавицей. Ему казалось, что никогда в жизни он не лицезрел подобной красоты.

Красавица же вышла на середину комнаты, оглянулась и проговорила своим мелодичным голосом:

– Где же остальные мои сестры?

– Они еще не пришли, госпожа! – ответила ей служанка. – Вам придется немного подождать.

– Как это неприятно, – проговорила красавица, ударяя по руке красным шелковым веером, – как это неприятно – ждать в таком запущенном доме, где нет никого, кроме змей и скорпионов! Не дай бог, здесь еще и оборотни водятся. Говорят, они часто поселяются в таких заброшенных домах!

Лю Сюань хотел уже выйти из своего убежища, показаться красавице и предложить ей свое общество, но в это время у входа в дом снова послышались чьи-то шаги.

Скрипнула дверь, и в комнату вошла еще одна служанка с фонарем в руке. Увидев девушку в красном платье, она поклонилась ей, обернулась и позвала кого-то:

– Входите, госпожа, ваша первая сестра уже здесь и ждет вас!

Не успел отзвучать ее голос, как в комнату впорхнула еще одна красавица, в платье из темно-зеленого переливчатого шелка. При виде ее Лю Сюань едва слышно ахнул: красота ее затмила красоту сестры, как взошедшее солнце затмевает своим золотым светом серебристое сияние луны.

– Здравствуй, сестра! – прозвучал нежный голос новой красавицы. – Надеюсь, тебе не очень долго пришлось ждать меня. Я спешила как могла!

– Здравствуй, Вторая! – отозвалась девушка в красном. – Я ждала тебя недолго, но двух наших младших сестер пока нет. Они, как всегда, опаздывают!

– Третья стража еще не наступила, так что у нас еще есть время.

Не успела Вторая договорить эти слова, как послышался крик ночной птицы, а затем раздались легкие шаги, и в дом вошла третья служанка с зажженным фонарем в руке. Поклонившись двум красавицам, она выглянула за дверь и позвала кого-то:

– Извольте войти, госпожа, ваши старшие сестры уже пришли и ждут вас!

Едва прозвучали эти слова, как в комнату вошла третья красавица, облаченная в шелковое платье чудесного синего цвета.

Лю Сюань просто не верил своим глазам: эта третья девушка была еще прекраснее первых двух. Казалось, что сама весна легкими шагами вошла в этот заброшенный дом, или же все весенние цветы отдали красавице свою красоту.

– Здравствуйте, сестрички! – проговорила третья красавица нежным голоском. – Давно ли вы ждете меня?

– Не так уж давно, Третья! – отвечала ей девушка в зеленом платье. – Все равно нашей четвертой сестры пока еще нет.

– Четвертая всегда заставляет себя ждать, такой уж у нее характер! – недовольно произнесла девушка в красном. – Чтобы не терять время, давайте, сестры, пока поговорим о том, что нам предстоит сделать.

– Что мы можем сделать? – вздохнула Вторая. – Генерал схвачен и завтра на рассвете будет казнен, как мятежник.

– Боги отвернулись от нас! – вскрикнула Третья.

– Но колокольчики еще у нас, значит, еще не все потеряно! – возразила Первая.

– Что мы можем сделать? Мы – всего лишь слабые женщины…

– Если генерал будет казнен, нам останется только одно: спрятать колокольчики в надежном месте, чтобы они не попали в дурные руки и чтобы мы могли использовать их в новом перерождении, когда судьба будет к нам более благоприятна.

– Это тоже будет непросто, сестра! Ты ведь знаешь, что слуги Черного Даоса идут по нашим следам. И с ними наша тетушка. Трудно нам будет спрятать от них колокольчики.

– Но где же Четвертая? Скоро уже наступит третья стража, а ее все нет!

И тут из угла донесся тихий голос:

– Я здесь, сестрички! Я давно уже здесь, я слушаю и смотрю, и я знаю, что здесь есть чужой!

Тут же на середину помещения выбежала лиса. Она завертелась на месте, словно пытаясь поймать собственный хвост. Поднялся столб пыли, который на мгновение скрыл лису, когда же пыль улеглась, лисы не было, а на ее месте стояла девушка в платье из золотистого шелка, столь прекрасная, что перед ней померкли остальные сестры.

При виде ее красоты у Лю Сюаня перехватило дыхание, как будто чья-то рука сдавило его горло.

– Ты, как всегда, ведешь себя неподобающим образом, Четвертая! – недовольно воскликнула девушка в красном платье.

– Я, как всегда, поступаю предусмотрительно, Первая! – ответила ей младшая сестра. – Я пришла сюда раньше вас, затаилась и видела, как в этот дом пробрался посторонний человек.

– Посторонний? – недоверчиво переспросила Первая. – Где же он?

– Он прячется на верхнем этаже и следит за нами! – И Четвертая показала на то место, где притаился Лю Сюань.

Молодой человек ахнул, попятился, но прогнивший пол провалился под ним, он упал на первый этаж и потерял сознание.

Лена Карташова пришла в сестринскую за десять минут до начала смены, переоделась в больничную униформу и отправилась на пост. Светы Тюлькиной, которую она должна была сменить, на посту не было. Лена нашла ее в реанимации – Света меняла капельницу у нового больного. Тот лежал, не подавая признаков жизни, спеленатый бинтами, оплетенный трубками и проводами.

– Что с ним? – равнодушно спросила Лена, за три года работы в больнице она научилась спокойно воспринимать любые человеческие несчастья.

Если каждому больному сочувствовать, никаких нервов не хватит, они у нее не железные.

– Сегодня привезли, в метро под поезд упал. В коме. Еще удивительно, что жив. Но вряд ли выкарабкается. Его так искалечило – вообще непонятно, как сумели до нас довезти.

Заметив прочерк на месте имени, Лена удивленно взглянула на Тюлькину.

Та ответила на незаданный вопрос:

– Да, документов при нем не было, так что ничего не знаем – кто такой, как зовут. Да и зачем – ясно, что недолго ему осталось. Хотя родственники, наверное, искать будут…

«Не мои проблемы», – подумала Лена.

Света закончила работу, переоделась и ушла.

Карташова обошла отделение.

Больные спали, только старик в шестой палате смотрел больными запавшими глазами, при появлении сестры что-то забормотал, поднялся на локте.

– Спите, спите! – Лена поправила сбившееся одеяло и вернулась на пост.

Проверила мониторы, достала из стола книжку в ярком глянцевом переплете и начала читать.

Наступила тяжелая, вязкая больничная ночная тишина, нарушаемая только негромким гудением люминесцентных ламп да тяжелым дыханием, доносящимся из первой палаты.

Через час строчки стали расплываться перед глазами, двоиться.

Лена встала, прошлась, чтобы отогнать сон.

Вдруг дверь отделения с негромким скрипом приоткрылась.

Лена повернулась и увидела в дверях сутулого человека в белом несвежем халате, накинутом поверх куртки. На голове у незнакомца был темный капюшон, из-под которого пристально смотрели странные белесые глаза.

– Вы кто? – удивленно, негромко спросила Карташова, стараясь не спугнуть тишину. – Вы зачем?

– Помогите, сестричка! – едва слышно прошелестел голос из-под капюшона – и незнакомец покачнулся, схватился за притолоку, чтобы не упасть. – Помогите, мне плохо…

Лена шагнула навстречу, поддержала незнакомца за локоть, заглянула под капюшон – но не разглядела ничего, кроме тускло светящихся белесых глаз. А незнакомец неожиданно схватил ее за руку. Его руки были холодными и твердыми, как железо.

– Вы что? Вы почему? – забормотала Лена, пытаясь высвободиться – и вдруг почувствовала укол в предплечье и только после этого увидела в руке незнакомца одноразовый шприц.

– Что… – ахнула девушка, но не успела договорить – в глазах у нее потемнело, больничный коридор поплыл и растаял в глухой пульсирующей темноте.

Человек в капюшоне подхватил ее под руки, не дав упасть, доволок до поста, осторожно усадил на стул, опустил лицом на раскрытую книгу. Теперь со стороны казалось, что дежурная медсестра просто заснула за чтением.

Взглянув на нее со стороны, человек в капюшоне сорвал со стены листок, где были отмечены номера палат и имена пациентов. Найдя среди них прочерк на месте фамилии, удовлетворенно кивнул и направился вперед по коридору.

В палате реанимации увидел безжизненное тело – бинты, трубки, провода. Склонился над ним.

Глаза пациента были закрыты.

Рядом с кроватью ритмично работал включенный в сеть громоздкий механизм – прибор искусственного дыхания. По голубоватому экрану пробегала светящаяся синусоида, показывая, что человек на кровати пока еще жив.

– Думаешь, ушел от меня? – прошипел человек в капюшоне. – Думаешь, я тебя не достану? Пока ты жив, ты нигде от меня не скроешься! Нигде – даже в коме!

Он склонился еще ниже и забормотал какие-то непонятные слова, бессмысленные, но пронизанные странным, завораживающим, музыкальным ритмом.

По телу больного пробежала крупная дрожь, веки его затрепетали, раздался едва слышный стон.

Человек в капюшоне отстранился, достал из кармана крошечную серебряную коробочку вроде табакерки, на крышке которой были выгравированы иероглифы. Открыл табакерку, высыпал из нее на ладонь щепотку серебристого порошка, дунул на ладонь, чтобы порошок разлетелся по комнате. В палате запахло чем-то незнакомым, чем-то пряным и волнующим, как южная ночь.

По безжизненному телу пробежала новая волна дрожи, бледные губы чуть заметно пошевелились.

Человек в капюшоне снова забормотал свои заклинания – и веки пациента дрогнули и открылись. Глаза его были пустыми и темными, как два колодца.

Человек в капюшоне наклонился еще ниже, его белесые глаза пристально уставились в темные глаза больного, словно пытаясь выпить их, вытянуть из них остатки жизни.

– Ты не спрячешься от меня! – шептал человек в капюшоне. – Я увижу то, что видел ты! Я узнаю, куда ты их дел!

И действительно, он словно погрузился в темные глаза умирающего, в два бездонных колодца – и увидел там, в самой глубине, переполненный вагон метро, увидел женское лицо – усталое, измученное, с выражением привычной горечи и отсутствия надежды на лучшее. По щеке женщины текла слеза, оставляя неровную дорожку. Потом картинка немного сместилась, в кадре появилось другое лицо – но куда более ухоженное, более уверенное в себе, хотя и на нем было выражение озабоченности. Но представить эту женщину плачущей в метро было невозможно.

И снова смена кадра.

Еще одно женское лицо: ни следа косметики, только погружение в себя и задумчивость. И ранние морщинки вокруг глаз, видные даже из-под очков в простой оправе.

И еще одно, наоборот, слишком сильно накрашенное, разноцветные, давно не мытые волосы…

Человек в капюшоне выпрямился, провел рукой по глазам.

Он запомнил все четыре лица, запомнил навсегда, как будто записал их на жесткий диск своей памяти. Теперь этот жалкий полутруп был ему больше не нужен.

Он протянул руку и выдернул провод из розетки.

Прибор искусственного дыхания напоследок мучительно всхлипнул, как будто оплакивая оборвавшуюся жизнь, и остановился. Светящаяся кривая на экране монитора превратилась в прямую линию. В палате наступила тишина.

В ватной темноте беспамятства проступило какое-то пятно.

Нет, это было не пятно, это был звук – тревожный, беспокойный, навязчивый.

Лена Карташова с трудом оторвала голову от стола и удивленно огляделась.

Она заснула на посту? Такое уже бывало, и не раз – попробуй бодрствовать целую ночь напролет.

Она пришла в себя и осознала, что звук, который ее разбудил, – сигнал на пульте, показывающий, что больной в реанимации перестал подавать признаки жизни.

Она вскочила, добежала до палаты и увидела там неизвестного пациента.

Теперь глаза его были широко открыты, но в них не было ничего, кроме пустоты и тьмы. Ничего, кроме пустоты и тьмы смерти.

Что ж, этот человек был уже на грани смерти, вряд ли он мог выкарабкаться…

В следующий момент Лена увидела, что прибор искусственного дыхания не работает, а вилка его выдернута из сети.

Вот это было уже непонятно. Непонятно и скверно. За это ей может влететь…

Но как это произошло?

Лена нахмурилась, пытаясь вспомнить, что было до того, как она заснула.

Перед ней смутно возникла сутулая фигура, лицо, скрытое капюшоном…

Что это было?

Скорее всего, сон.

Во всяком случае, лучше пусть это будет сон, чем ее просчет. Лучше сон, чем небрежность.

Лена вставила вилку прибора искусственного дыхания в сеть и нажала кнопку вызова дежурного врача.

Ахмет Аладдинов работал ночным таксистом.

Ночью работать лучше, чем днем, – улицы свободны, нет пробок, да и пассажиры более покладисты, не торгуются из-за лишней десятки. Правда, ночью можно нарваться на неприятности, но кто не рискует – тот ничего не заработает, а кроме того, на всякий непредвиденный случай Ахмет держал под сиденьем тяжелую монтировку.

Вот и этой ночью Ахмет медленно ехал по улице, высматривая клиентов.

Однако этого клиента он сперва не заметил, тот выскочил словно из-под земли, так что Ахмет едва успел затормозить. Вот только что никого не было – и вдруг он появился.

Клиент стоял на краю тротуара, подняв руку.

Странный был клиент. Сутулый, в темной куртке с низко опущенным на лицо капюшоном, из-под которого тускло светились белесые сумрачные глаза.

Ахмет почувствовал какую-то неприятную тянущую боль под ложечкой. Этот клиент ему определенно не нравился.

Но за эту ночь он заработал слишком мало, так что не мог себе позволить излишнюю разборчивость. Клиент есть клиент, а на крайний случай под сиденьем лежит монтировка…

Ахмет затормозил, открыл дверцу и проговорил:

– Садись, дорогой!

Странный человек сел рядом с ним, откинулся на сиденье.

Он ничего не говорил, и от этого молчания у Ахмета снова неприятно затянуло под ложечкой.

– Куда едем, дорогой? – спросил он, повернувшись к пассажиру.

Тот еще какое-то время молчал, но наконец проговорил неприятным скрипучим голосом:

– На Звенигородскую.

– На Звенигородскую так на Звенигородскую! – Ахмет выжал сцепление и поехал. По дороге он пару раз попытался заговорить с пассажиром, но тот в ответ молчал, и молчание это было таким тяжелым и холодным, что Ахмет прекратил свои попытки.

Наконец он свернул с Загородного проспекта на Звенигородскую улицу и спросил пассажира:

– Где остановиться?

– Здесь!

– Здесь так здесь. – Ахмет торопливо затормозил, взял у неприятного пассажира деньги и как можно скорее уехал, как только тот вышел из машины.

В центре города, на Звенигородской улице, стоят старые склады, построенные еще в начале XIX века. Последние лет двадцать эти склады пустовали, дожидаясь нового хозяина, который сможет вложить большие деньги в их ремонт и реконструкцию, – и, кажется, наконец дождались. Фасад складов затянули монтажной сеткой, и за их стенами начались неторопливые работы.

К этим-то складам поздно ночью подошел сутулый человек в опущенном на лицо капюшоне.

Оглядевшись по сторонам, он отдернул край зеленой сетки, поднырнул под нее, немного прошел мимо стены склада и проскользнул в незаметный со стороны пролом.

За стеной была обычная стройплощадка – ямы и колдобины, груды строительного мусора, завалы старого кирпича, обломки камня, ржавая арматура.

Однако в глубине этой стройплощадки виднелась уцелевшая постройка – приземистое кирпичное сооружение столетней, а то и двухсотлетней давности. Впрочем, в этой постройке не было романтической привлекательности старины – это было довольно безобразное строение из мрачного темно-красного кирпича. К этому-то сооружению и направился странный человек.

Подойдя к двери, он еще раз огляделся. Впрочем, это была напрасная предосторожность – ночью на стройплощадке не было ни души. Даже бомжи обходили ее стороной.

Как ни странно, дверь была заперта.

Человек в капюшоне достал из кармана большой старинный ключ с фигурной фасонистой бородкой, вставил его в замочную скважину, повернул.

Открыв дверь, вошел внутрь.

Внутри было темно и сыро.

Странный человек нашарил слева от входа подсвечник, чиркнул спичкой, зажег свечу. Ее слабый свет не смог разогнать темноту, густую и застоявшуюся, как болотная вода, однако высветил уходящие куда-то под пол каменные ступени.

Человек в капюшоне спустился по этим ступеням в длинный, просторный подвал со сводчатым, в сырых разводах потолком. Здесь он зажег от своей свечи еще несколько свечей, вставленных в тяжелый бронзовый канделябр.

Теперь в подвале стало куда светлее. Можно было рассмотреть круглый стол, на котором стоял тот самый канделябр, пару тяжелых кресел, низкий двустворчатый шкафчик, узкий диванчик, застеленный клетчатым пледом.

Человек в капюшоне придвинул к столу одно из кресел, достал из шкафа большое настольное зеркало на серебряной подставке, поставил его на стол, сбоку от него поместил канделябр с горящими свечами и уселся в кресло.

Положив руки на стол, он уставился в зеркало своими тусклыми белесыми глазами.

В зеркале отражались темные стены подвала, отблески свечей, отражалось его собственное лицо – точнее, темный овал, темный провал, скрытый низко опущенным капюшоном, из-под которого мрачно блестели белесые глаза.

Человек в капюшоне зашептал, забормотал какие-то странные слова, ритмичные и непонятные. Затем он достал из кармана серебряную табакерку с выгравированными на крышке иероглифами, открыл ее, высыпал на ладонь щепотку странного серебристого порошка, поднял ладонь перед собой и дунул на нее.

По комнате пронесся порыв ветра.

Этот порыв принес странный запах – пряный и волнующий, как южная ночь. Отражение в зеркале затуманилось, задрожало, расплылось. Пламя свечей качнулось и заплясало, оно едва не погасло, но снова ожило. Теперь в зеркале отражались не стены подвала, не пылающие глаза странного человека.

В нем были видны старинные дома, набережная неширокой реки, хмурая тускло-серебряная вода, перекинутые через нее ажурные мостики и мутное петербургское небо. Еще в нем можно было различить идущую по набережной женщину – неловкую, слишком скромно одетую, с грустным и задумчивым лицом.

Человек в капюшоне пристально посмотрел на нее и отстранился от зеркала, отстранился от горящих свечей.

Он видел все, что нужно.

Впрочем, при всем желании он больше ничего не увидел бы – в зеркале снова отражались темные стены подвала и он сам, его белесые глаза под низко опущенным капюшоном.

Маршрутка уже тронулась с места, но водитель заметил ее поднятую руку и притормозил на перекрестке.

– Спасибо! – вежливо сказала Ия ему в спину. Водитель не ответил – может, и не услышал.

Зато тетка на переднем сиденье поглядела на нее неодобрительно – нечего, мол, перед ними расстилаться, не за просто так он нас возит, это его работа, и делает он ее из рук вон плохо. Рядом с ней на сиденье стояла огромная сумка, тетка и не подумала ее убрать, ждала, что Ия об этом попросит. А она тогда ответит хамски, и завяжется какой-никакой разговор, а то ехать скучно.

Ия не доставила ей такого удовольствия, она обошла тетку и прошла в конец салона, там было свободное место.

Она уселась в уголке и затихла, хотелось спокойно подумать, ни на что не отвлекаясь. Не о работе и не об Арсении Николаевиче, как обычно мечтала она в маршрутке. Нет, ей хотелось подумать о вчерашнем вечере и о маме.

Мама встречала ее в дверях, как обычно, и Ие стоило больших усилий изобразить радость от этой встречи. Еще в лифте она с тоской вспомнила, что сегодня, после встречи с Арсением Николаевичем, мама будет настойчиво ее расспрашивать. Что он сказал, да как он посмотрел, да проводил ли до двери, да встретил ли сам или жена, да какие тапочки предложила. Господи, ну при чем здесь тапочки? А мама считает, что все это важно.

И как хорошо было бы, если бы ее встретила сейчас пустая тихая квартира. Ия бросила бы пальто на галошницу и прошла босиком в свою комнату. И там, не зажигая света, рухнула бы на диван и полежала бы в темноте хоть несколько минут. А может, и полчаса. А потом заварила бы себе крепкого сладкого чаю, и пила бы его неторопливо, маленькими глотками, и ела сухари с маком. И телевизор бы бормотал тихо, показывая какую-нибудь сонную ненавязчивую ерунду, а можно вообще звук выключить.

И возможно, побыв в тишине и одиночестве хоть один вечер, Ия сумела бы разобраться, что не так в ее жизни. Если бы только никто не мешал.

Господи, и почему мама никогда никуда не уходит? Точнее, уходит, только днем, когда Ия на работе, а вечерами считает своим долгом встречать дочку на пороге. И требовать полного отчета обо всем, что произошло за день, обо всех ее действиях.

Осознав эту мысль, Ия не успела удивиться, потому что мама уже возникла на пороге с приветливой улыбкой, как всякий раз, как каждый день.

Мама всегда приветлива, разговаривает, не повышая голоса, заботливо спрашивает, как прошел день. И нужно обязательно ей рассказывать все в подробностях. Особенно про Арсения Николаевича.

Мама все выслушает очень внимательно, задаст кучу осмысленных вопросов, ее действительно все это интересует, она желает для Ии только хорошего. Потом посоветует, как себя вести дальше, подбодрит, если Ия находится в растрепанных чувствах, скажет, что всегда нужно надеяться на лучшее, и тогда это лучшее сбудется. Потом они поужинают, и все наладится.

А перед сном мама обязательно заставит Ию выпить настой ромашки. Для того, чтобы сон был крепок и спокоен.

Ия ненавидит настой ромашки, сам запах вызывает у нее тошноту, она чувствует себя коровой на лугу. Она с удовольствием выпила бы черного чаю, а если не заснет, то даже лучше – можно будет подумать над книгой. Но нельзя – мама будет волноваться, заглядывать в ее комнату, говорить, что полноценный сон – это главное. В общем – мама проявит строгость, для ее, Ииной же, пользы.

– Здравствуй, милая, – сказала мама.

Всегда одно и то же – ровный голос, приветливая улыбка. Мама была аккуратно одета и причесана, она утверждала, что всегда нужно быть в форме.

Что ж, времени у нее много, мама не работала, когда был жив отец, и ничего не изменилось после его смерти. Отец оставил им достаточно средств – эту большую квартиру, еще одну, в центре, загородный дом недалеко от города. Ия и пошла в свое время на искусствоведческий факультет, потому что отец сказал: учись где хочешь, иди куда душа лежит. Потом он умер, и мама сдала квартиру и загородный дом, продала кое-какое имущество – в общем, на жизнь хватит, сказала она, ты можешь заниматься любимым делом.

Ия осознала, что замешкалась с ответом, и в глазах у мамы мелькнуло недоумение. И еще что-то, чему Ия не смогла дать название. Просто какая-то тень, она быстро исчезла, когда Ия пробормотала «Добрый вечер» и ткнулась губами в мамину щеку.

Щека была прохладной и гладкой и напоминала холодный мрамор. Как если бы Ия поцеловала одну из кариатид, что поддерживали балкон у них в музее. Впрочем, кариатида не употребляла косметики, так что выглядела, наверно, похуже.

– Что-то случилось? – тотчас отреагировала мама, будто прочитав ее мысли. – Как прошла встреча с Арсением Николаевичем?

– Все как обычно, – ответила Ия, – он поручил мне работу.

И поскорее скрылась в своей комнате, чтобы переодеться. Однако мама вошла за ней.

– Ия, я же вижу, что ты расстроена! Что он сказал? – Мама даже повысила голос и взяла ее за плечо. – Дочка, расскажи мне, все подробно расскажи!

Глаза у мамы горели, в них было… не любопытство, нет, а настоящая тревога. Да что она так волнуется-то, что такого случилось? Однако Ие отчего-то не хотелось рассказывать маме про то, что Арсений Николаевич поручил ей составить сценарий цикла передач, считай, что с нуля, и про смешок его жены за дверью, когда он взял Ию за руку в прихожей. Но мама ведь не отступится.

Тогда Ия рассказала маме про то, как в метро поездом задавило какого-то мужчину. Не то сам бросился на рельсы, не то толкнул кто-то в суматохе, вот, стоит перед глазами искромсанное тело.

– Ты слишком впечатлительная, – сказала мама, – нельзя так воспринимать смерть совершенно незнакомого человека. Ты ведь его совсем не знаешь, вполне вероятно, что это был какой-нибудь пьянчужка, не стоящий твоего внимания. Этак никаких нервов не хватит. Давай ужинать.

Ие очень хотелось есть, но мама ведь за ужином снова примется ее расспрашивать. Господи, как же она устала от этих бесконечных разговоров!

Ия поскорее отвернулась, чтобы мама не прочитала ничего по ее глазам. Мама всегда утверждала, что у Ии все написано на лице. И что она Ию прекрасно знает. Может читать ее, как открытую книгу. Это так, тут Ия не спорит.

– Извини, мама, что-то нет аппетита сегодня, – сказала она по возможности твердо. – Голова болит и знобит что-то, может, я заболеваю? Чаю бы выпить…

Все-таки мать вместо чая принесла ей отвар ромашки. Спорить с ней бесполезно.

Ия вышла из маршрутки, свернула в знакомый проходной двор и скоро оказалась на набережной Мойки.

Сердце привычно, сладко защемило.

Конечно, у ее работы было много минусов, самый главный минус – мизерная зарплата, но были у нее и огромные плюсы. Хотя бы то, что она каждый день проходила по самым красивым местам города, а может быть – самым красивым местам мира.

Набережная Мойки, чудесные дома по ее берегам, Зимняя Канавка в изящном кружеве мостов – не самые парадные, но самые интимные, самые трогательные виды Петербурга… Ия готова была получать крошечную зарплату, терпеть придирки директрисы музея, лишь бы снова и снова проходить этой дорогой.

Ия на секунду остановилась, любуясь открывшимся перед ней видом, – но тут же спохватилась: до начала рабочего дня оставалось всего восемь минут, а если она опоздает – Дарья Романовна разозлится и снова будет вытирать об нее ноги…

Ия прибавила шаг.

Она проходила мимо знакомой подворотни, когда какая-то сила словно толкнула ее в бок.

Повернувшись, она увидела в этой подворотне сутулого человека в темной куртке с опущенным на лицо капюшоном. Под капюшоном не было видно лица – только странно светились белесые глаза, словно два тусклых болотных огня.

Ия вздрогнула и попятилась.

Наяву осуществлялся один из самых страшных ее кошмаров. Она сотни раз слышала – и от мамы, и от знакомых – о том, как наркоманы нападают на одиноких беззащитных прохожих, убивают их, чтобы получить деньги на ежедневную дозу. И вот – этот тип в подворотне… явный наркоман… вон, какие у него безумные глаза…

Человек в капюшоне шагнул вперед, протянул руку, явно собираясь вырвать у нее сумку.

Ия машинально прижала сумку к груди, хотя она отлично понимала, что незнакомец все равно ее отнимет. Да и вообще – мама сто раз ей говорила, чтобы в такой ситуации она все отдавала грабителю – деньги и вещи восполнимы, а жизнь у нее одна.

Но одно дело – понимать такие вещи, когда разговариваешь о них в теплой и безопасной квартире, и совсем другое – столкнуться с настоящей, жуткой реальностью.

Ия хотела закричать, но крик застрял у нее в горле, она застыла, как соляной столб, и только тяжело, хрипло дышала.

Страшный человек подошел к ней, хотел уже рвануть сумку…

Но тут рядом с Ией раздалось низкое, угрожающее рычание, похожее на звук работающего мотора.

Ия скосила глаза и увидела рядом, на тротуаре, огромного светло-песочного пса. Мощная голова, приоткрытая пасть, желтоватые клыки, с которых капала слюна…

Этого пса Ия встречала каждый день.

Пса и его хозяина.

Они прогуливались здесь по утрам, Ия здоровалась с ними – не с псом, конечно, а с хозяином. Она знала уже, что пса зовут Рудольф, или Рудик, а хозяина – Валерий Александрович.

Кстати, хозяина рядом не было, Рудольф был один, и поводок волочился за ним по асфальту.

Пес еще немного переступил, оказавшись между Ией и страшным человеком, и снова зарычал – низко, страшно, как будто в его широкой груди заработал мощный мотоциклетный мотор. Огромная пасть закрылась с лязгом железного капкана и снова распахнулась, выставив напоказ страшные клыки.

И человек в капюшоне попятился, опустил руку, белесые глаза приглушили блеск.

– Рудик, Рудольф! – раздался рядом взволнованный голос, и подбежал, запыхавшись, Валерий Александрович.

Это был представительный мужчина лет пятидесяти, чем-то неуловимо похожий на своего пса.

– Рудик, как тебе не стыдно! – обрушился он на своего любимца. – Ты же знаешь, что убегать нельзя! Представляете, – Валерий Александрович повернулся к Ие, – представляете, вырвал поводок и убежал! С ним такого никогда раньше не бывало! Он ведь очень воспитанный пес! Он вас не очень напугал?

Валерий Александрович наклонился, взял поводок в руку.

Пес обиженно посмотрел на него, затем на Ию – объясни хоть ты ему, что я не виноват!

– Да что вы, – голос Ии наконец вернулся к ней, – да что вы – он меня спас от этого… этого… – она повернулась туда, где только что стоял страшный человек в опущенном на глаза капюшоне, но там уже никого не было. Вообще на набережной не было никого, кроме двоих людей и огромной собаки.

– От кого? – удивленно переспросил Валерий Александрович, проследив за ее взглядом.

– На меня напал какой-то… – неуверенно начала Ия, – наверное, наркоман…

– Да что вы? – В голосе Валерия Александровича прозвучала нотка недоверия – наверное, он решил, что Ия выдумала эту историю, чтобы выгородить непослушного Рудольфа.

– Да если бы не он, – повторила Ия и храбро погладила Рудольфа по загривку, – если бы не он, не знаю, что бы со мной было!

Рудольф повернул голову, подставляя шею под ее руку, и чуть заметно приоткрыл пасть – на этот раз не угрожая, а как бы улыбаясь.

Ия сама удивилась своей смелости.

– Если так, – не вполне уверенно отозвался Валерий Александрович, – если так, молодец, Рудик!

Ия взглянула на часы, ахнула, неловко распрощалась и помчалась к подъезду музея.

Музей, в котором она работала, был небольшим и мало кому известным. Этот музей когда-то был квартирой известного советского художника Исаака Тверского.

Тверской начал свою живописную карьеру задолго до Октябрьской революции. Он учился у передвижников, писал вполне приличные пейзажи северной России, портреты коллег по живописному цеху, известных писателей и музыкантов, а также купцов и их жен – тех, кто мог оплачивать его недешевую работу.

Он дружил со многими выдающимися современниками – и они нередко дарили ему свои работы, так что постепенно Тверской собрал прекрасную коллекцию живописи, в которой был и Левитан, и Серов, и Репин, и Суриков, и Врубель, и многие другие прекрасные художники того времени.

Когда случилась революция – Тверской испугался и ненадолго затих, но потом у него случилось гениальное озарение.

Когда в страшном восемнадцатом году в его квартиру ворвались революционные матросы, с тем чтобы, по обычаям того времени, грабить награбленное, мудрый старый Исаак ухватил за пуговицу самого звероватого из гостей, определив в нем главаря, и сказал своим мягким, проникновенным голосом:

– Простите, друг мой, я вижу, что вы – не такой, как остальные. Они – вульгарные, ограниченные люди, их не интересует ничего, кроме выпивки и доступных женщин. В вас же чувствуется тяга к прекрасному, тяга к высокому. Я же не буржуй, не эксплуататор, я всю жизнь работаю, рисую вот такие портреты, – Исаак показал на портрет известного врача Боткина. – Хотите, я и вас нарисую? Вы повесите свой портрет у себя дома и через двадцать лет будете показывать своим детям, какой вы были молодой и красивый.

Моряку неожиданно понравилась такая идея. Особенно ему понравилось, что он – не такой, как остальные. Каждому хочется верить в свою исключительность.

Он захотел портрет – и не только не разграбил квартиру художника, но и оставил у него двух матросов, чтобы они охраняли Тверского от других экспроприаторов.

После первого удачного опыта Тверской понял, что нашел верный способ выживания. Он стал писать портреты большевиков, постепенно все более высокопоставленных. Когда же ему удалось написать портрет самого Ленина – вопрос был решен окончательно и бесповоротно: Тверской получил бумагу с красивыми печатями, которая навсегда закрепила за ним право на квартиру и мастерскую, а также на все находящиеся в ней культурные ценности.

Так он и дожил в этой квартире до глубокой старости.

Он понемногу занимался живописью, писал портреты высокопоставленного начальства, причем очень хорошо чувствовал, кто из начальников идет в гору, а чья карьера заканчивается. Со временем его чутье стало легендарным, и сами начальники стояли к нему едва ли не в очередь: они знали, что, если Тверской соглашается написать портрет очередного главначпупса, значит, тому в ближайшее время ничего не угрожает, можно жить спокойно.

Кроме того, Тверской давал на дому платные уроки живописи. Среди его учеников были очень талантливые живописцы, которые со временем составили славу советского искусства.

Квартира у него была исключительная по тем временам – просторная, двухэтажная, с большим колонным залом и удобной, хорошо освещенной мастерской. Детей у Тверского не было, и на закате лет он завещал свою квартиру вместе со всем ее содержимым государству.

Это был очередной мудрый шаг этого мудрого человека: этим красивым жестом он обеспечил себе долгую посмертную память благодарных потомков.

В квартире организовали музей Исаака Тверского.

Музей получился замечательный: в нем были собраны картины великих учителей Тверского, выдающихся художников конца девятнадцатого и начала двадцатого веков, его собственные (вполне приличные пейзажи и портреты, во всяком случае, те, что он писал до революции), а также работы его талантливых учеников.

Музей был под стать своему покойному хозяину: хороший, респектабельный, но незаметный, не привлекающий излишнего внимания публики.

В этот-то музей и вбежала, запыхавшись, Ия.

На часах, которые висели напротив двери, было уже пять минут десятого.

Навстречу попалась Вера Тихоструева – славная, некрасивая девушка, работающая в музее второй год.

– Как она сегодня? – привычно осведомилась Ия.

Вместо ответа Вера схватилась за голову и сделала большие глаза.

Все ясно, директриса сегодня не в духе. А она, как назло, опоздала!

Ия опустила голову, проскользнула под лестницу, в каморку, которая служила ей кабинетом.

В прежние времена, когда здесь жил Исаак Тверской, в этой каморке, кажется, ночевала прислуга. А теперь здесь работала она – дипломированный искусствовед.

Впрочем, все же такая каморка лучше, чем ничего – это своя собственная территория, свой угол.

Ия положила сумку на стол, повесила на гвоздь куртку, перевела дыхание, постепенно приходя в себя. После утреннего инцидента, после встречи с таинственным грабителем руки еще заметно дрожали. Но расслабляться некогда, скоро ее наверняка вызовет директриса, и нужно к этому подготовиться.

Накануне директриса посылала ее в архив за перечнем статей о творчестве Тверского. Директриса пишет докторскую диссертацию, и весь коллектив музея должен ей в этом помогать в меру своих сил и возможностей. Такой порядок, нечего удивляться, и протестовать никому не приходит в голову. Все сотрудники знали, что это входит в круг их обязанностей. Не то, что помогать Арсению Николаевичу – там все было по велению сердца.

Так что сейчас от Ии потребуют результаты ее вчерашних изысканий…

Она расстегнула сумку, но вместо потертого блокнота со вчерашними архивными выписками в руки ей попал странный сверток в синем шелковом лоскутке.

Что это такое? Откуда это взялось у нее в сумке?

Ия развернула лоскуток и увидела небольшой бронзовый колокольчик, по ободку которого были выгравированы иероглифы. Снизу к языку колокольчика была привязана синяя шелковая лента.

Да откуда же он взялся?

Ия неуверенно дотронулась до колокольчика, как будто надеялась, что он растает, исчезнет от этого прикосновения – но он не исчез, наоборот, бронзовый язычок коснулся ободка, и колокольчик издал нежный, мелодичный звук.

И от этого звука словно что-то разжалось в душе у Ии. Она глубоко вздохнула, и душа ее наполнилась нежданной радостью, как будто она оказалась летним полднем на цветущем лугу. Пахнет травами, гудят пчелы, а вот по стебельку ползет божья коровка. И Ия на миг почувствовала себя этой букашкой, ощутила, как животик щекочет травинка и как хорошо ползти по ней прямо к солнцу…

А вон бирюзовая стрекоза мелькнула вдали. И Ия увидела как бы ее глазами цветущий луг и серебристую, тускло отсвечивающую ленту реки вдали. Она даже уклонилась в сторону от мохнатого шмеля, который летел навстречу.

И снова задела колокольчик. И очнулась от нежного звука. Что же это с ней такое? Ладно, она подумает об этом потом.

Нужно все-таки приступить к своим обязанностям.

Утром Инна доехала до работы на такси. Время до начала рабочего дня еще оставалось, и прежде чем подняться к себе в офис, она решила зайти на парковку, проверить машину. Если она так и не заведется, нужно будет вызвать парня из автомастерской.

Инна спустилась на лифте на подземный этаж, прошла мимо охранника – он узнал ее, кивнул. Прошла по извилистому бетонному коридору, свернула к своей секции.

Лампа над входом в секцию не горела.

Инна почувствовала неприятный холодок.

Во всех западных детективах на подземных парковках орудуют маньяки и обычные убийцы. Но здесь-то ничего подобного не может быть – вон же сидит охранник, да и камеры всюду установлены, а все же как-то неприятно.

Инна вошла в полутьму гаражной секции, достала из кармана брелок сигнализации. Ее машина одиноко стояла на своем обычном месте – такая нарядная, такая аккуратная, ухоженная. Удивительно похожая на свою хозяйку.

Инна нажала кнопку, машина приветливо пискнула, подмигнула фарами – привет, как поживаешь?

– Привет, девочка! – ответила Инна.

Когда никто ее не видел, она любила разговаривать с машиной. Кроме того, ей стало не так одиноко.

Она протянула руку к дверце.

И вдруг из темноты за машиной выскользнула стремительная, гибкая тень.

Сутулый мужчина в темной куртке с опущенным на самое лицо капюшоном.

Инна вздрогнула, попятилась – но тут же взяла себя в руки. Она хотела крикнуть, позвать на помощь, но решила, что незачем показывать свою слабость, незачем выставлять себя в жалком и беспомощном виде, вполне можно обойтись собственными силами, и проговорила, стараясь, чтобы голос не дрожал:

– Не дури. Ты не понимаешь, куда зашел. Здесь всюду камеры, и охрана рядом. Убирайся, пока я их не позвала.

– Это ты не понимаешь! – прошипел незнакомец и схватил ее за плечо. Инна взглянула на его лицо, но под капюшоном была тьма, в которой светились только белесые глаза.

И от вида этих глаз ей стало по-настоящему страшно.

Инна скосила глаза наверх – туда, где стояла камера наблюдения. Охранник должен увидеть, что здесь происходит, должен прийти ей на помощь…

Но, приглядевшись к камере, она увидела, что сигнальная лампочка под ней погасла. А в следующую секунду увидела болтающийся под камерой перерезанный провод.

Паршиво… этот козел, прежде чем напасть на нее, обрезал питание камеры.

– Тебе нужны деньги? – проговорила она вполголоса. – Тебе нужны деньги на дозу?

Эти страшные глаза. Он явно наркоман, а наркоманы очень опасны. Они ничего не боятся и готовы убить ради ничтожной суммы, только бы наскрести на очередную дозу. И как хитер – догадался испортить камеру…

– Деньги? – переспросил он каким-то странным тоном, как будто услышал незнакомое слово. – Нет, мне не нужны твои деньги. За кого ты меня приняла?

«За того, кто ты есть – за жалкого наркошу, – подумала Инна без прежней уверенности. – За жалкого, но очень опасного наркошу, хитрого и опасного».

– Я не наркоман, – прошипел он, как будто прочитал ее мысли, – мне не нужны твои деньги.

– А что тогда тебе нужно?

– Ты знаешь, что!

– Пока не знаю, но если ты мне скажешь…

Инна разговаривала с грабителем, заговаривала его, как давным-давно заговаривали больные зубы, чтобы отвлечь его от того, что собиралась сделать.

Тем временем она левой рукой нашарила в кармане баллончик, осторожно вытащила его, хотела направить в лицо грабителя…

Но он неуловимым, молниеносным движением перехватил ее руку, сжал со страшной силой.

Инна охнула от боли, выпустила баллончик.

– Не пытайся со мной играть! – прошипел грабитель. – Лучше отдай мне его…

И тут Инна вспомнила, где она видела его.

Вчера, в метро, когда там упал под поезд какой-то человек.

Тогда в толпе мелькнул этот же сутулый силуэт, этот же опущенный на глаза капюшон. Эти же белесые глаза.

– Отдай мне его! – повторил грабитель.

Инна поняла, что больше нельзя тянуть, что нужно звать на помощь, пока еще не поздно, – и открыла рот, чтобы закричать, закричать во все горло, изо всех сил…

Но не успела издать ни звука: рука незнакомца схватила ее за горло, сильно сжала. Инна почувствовала в горле жгучую боль, в глазах потемнело…

Он слегка разжал руку.

Инна вдохнула – тяжело, мучительно, с хрипом, но все же вдохнула. В глазах прояснилось.

А он прошептал, прошипел:

– Отдай мне его! Отдай – или тебе будет очень плохо!

«Куда уж хуже…» – подумала Инна.

И вдруг она поняла, что нужно этому страшному человеку. Она вспомнила, как нашла у себя в сумке небольшой тяжелый сверток в красном шелке, бронзовый колокольчик с выгравированными по ободку иероглифами.

Вспомнила, как случайно задела этот колокольчик – и как он зазвенел, нежно и мелодично. Вспомнила, как от этого звона мир вокруг нее преобразился, наполнился нежным звучанием и чудесным ароматом. Словно внезапно во всем мире наступила весна. Вспомнила, как от этого звона запела ее душа.

Да, поняла она, этому человеку не нужны ее деньги, ей нужен колокольчик.

Но она… она не может отдать ему колокольчик, не может расстаться с ним!

Вспомнив о бронзовом колокольчике, Инна словно услышала его нежный, переливчатый звон. Этот звон зазвучал в ее душе, как тогда, первый раз – и так же, как тогда, придал ей новые силы, придал новый смысл ее существованию.

Она не сдастся, не опустит руки!

И она… она не отдаст колокольчик этому страшному человеку! Ни за что не отдаст!

Но что делать? Злоумышленник гораздо сильнее ее, ей с ним не справиться…

Но можно его перехитрить! Она слабее – но саму свою слабость можно превратить в силу!

Поверх плеча страшного человека она оглядела бетонный отсек парковки и увидела оборванный провод видеокамеры. А рядом, на цементном полу, лужу…

Инна покачнулась и едва слышно прохрипела:

– Я отдам… отдам его тебе, только отпусти… я задыхаюсь… умираю… дай мне перевести дыхание…

Белесые глаза под капюшоном вспыхнули торжеством.

Злодей ослабил хватку. Он понял, что жертва сдалась, утратила волю к сопротивлению. Теперь с ней можно делать все, что угодно. Она полностью в его руках.

Инна глубоко вдохнула, опустила голову, как будто пытаясь справиться с головокружением.

– Я жду! – прошипел злодей. – Отдай мне его!

– Сей… час… – с трудом проговорила Инна и вдруг резко отступила назад, собрала все силы и толкнула злодея в грудь.

От неожиданности он потерял равновесие, покачнулся и отступил на два шага, при этом ноги его оказались в луже. Инна воспользовалась его замешательством, метнулась в сторону, схватила болтающийся провод и ткнула его конец в ту же лужу.

Посыпался сноп ярких оранжевых искр, запахло озоном, но этот предгрозовой запах перебил запах горелой изоляции, а человек в капюшоне выгнулся дугой, упал на цементный пол и забился в конвульсиях… на губах его выступила пена…

Впрочем, Инна этого уже не видела – не теряя ни секунды, не разбирая дороги, она выбежала из бетонного бокса и стремглав бросилась к выходу…

И едва не попала под колеса автомобиля.

Резко взвизгнули тормоза.

– Ты что, с ума сошла? – Из машины выскочил Глеб Кочетов, глаза его были расширены от ужаса, лицо перекошено, на щеках – красные пятна. – Ты? Это ты? Ты мне прямо под колеса кинулась! А что, если бы я не успел затормозить?!

– Глеб, Глебушка, как хорошо, что ты вовремя появился! – забормотала Инна, обнимая Кочетова. – Ты меня спас!

– Да что с тобой? – В его голосе звучали удивление и растерянность. Он осторожно отстранился от нее, оглядел опасливо и недоверчиво. – Ты представляешь, что было бы, если бы я не успел затормозить? Меня бы посадили…

– Ты меня спас! – повторила Инна и истерически рассмеялась, когда до нее дошли его слова. Нет, что за человек – его женщина благодарит со слезами на глазах, а он боится, чтобы не посадили! Нет, он неисправим!

– Спас? – переспросил он, подозрительно разглядывая ее. – От чего я тебя спас?

– От кого… – поправила его Инна, – на меня напал какой-то наркоман… если бы не ты…

– Наркоман? – недоверчиво переспросил Кочетов. – Не может быть! Как он сюда попал? Кто его пустил? Здесь же охрана! Тебе не померещилось?

– Какое там! – Инна опасливо обернулась на свой бокс. – Ты же видишь, в каком я виде! Я от него чудом отбилась, но он еще там… можешь сам посмотреть…

– Сам? – Глеб испуганно попятился, но тут же приосанился и проговорил:

– У нас же на это есть охрана! Каждый должен заниматься своим делом! Подожди здесь, я позову охранника. Я вернусь буквально через пять минут.

– Вот уж нет! Я здесь ни за что одна не останусь!

Вместе с Кочетовым они вернулись к будке охранника.

– Вот она говорит, что на нее напал какой-то наркоман, – заявил Кочетов, тут же отмежевавшись от Инны.

– Наркоман? – недоверчиво переспросил парень. – Не может быть! Как он мог сюда попасть? Мимо меня никто не проходил!

– Да? – перебила его Инна. – Что же, по-твоему, я сама на себя напала? – Она встала ближе к свету, чтобы охранник увидел ее растрепанные волосы, измятую одежду, ссадину на щеке.

– Ну, не знаю… и на камерах я ничего не видел…

– А камеру он вывел из строя! – Инна заглянула в будочку и ткнула пальцем в темный квадрат на мониторе. – Видишь? Вот эта камера не работает!

– Ладно, пойдем посмотрим.

Охранник включил переговорное устройство и проговорил в него с сомнением:

– Коль, тут вроде бы ЧП… на девушку в гараже вроде бы напали… я пойду проверить.

Выслушав ответ, неохотно выбрался из будочки и поплелся по коридору.

– Вот здесь! – Инна остановилась, немного не доходя до своего бокса. Кочетов испуганно попятился, охранник вздохнул и шагнул вперед, заглянул в бокс.

– Нет здесь никого! – проговорил с явным облегчением. – Вы же сами видите!

Инна прошла вперед, заглянула в бокс.

Там действительно не было ни души, только провод, покачиваясь, время от времени задевал за мокрый пол и искрил.

– И? – прищурился охранник. – Где же ваш наркоман?

Инна мгновенно вскипела.

– Пока ты свой зад поднимешь, человека и убить могут! – закричала она. – Ты что, в мониторы вообще не смотришь?

– Как это – не смотрю, это моя работа! – возмутился охранник.

– Да пока ты раскачивался, он десять раз мог сбежать!

– Ну, не знаю… – недоверчиво протянул охранник.

– А может, он где-то здесь прячется?

Кочетов опасливо огляделся по сторонам, отступил к стене. Охранник поморщился:

– Не знаю, не знаю. По-моему, никого здесь нет. Надо будет электриков вызвать, проводку починить, – он покачал головой, развернулся и побрел обратно на свой пост.

Кочетов пошел было за ним, но Инна окликнула его:

– Глеб Сергеевич, не оставляйте меня одну! Подождите, пойдем вместе!

До того они как-то быстро перешли на «ты», но теперь все вернулось на круги своя – они коллеги, и только, ни к чему слишком сближаться, для работы лучше держаться официально.

Тем не менее Кочетов приосанился: какому мужчине не хочется почувствовать себя героем и защитником.

– Ладно, пошли уже, опаздываем!

– Подождите минутку.

Инна обошла бокс, стараясь не приближаться к луже, внимательно приглядываясь к полу.

– Что вы там ищете, Инна Михайловна? – нетерпеливо осведомился Кочетов.

Снова голос его, в котором прослушивались до этого слабые человеческие нотки, стал сухой, как русло прошлогоднего ручья.

Инна и сама не знала, что она ищет. Просто у нее было какое-то смутное, неопределенное ощущение, что что-то здесь должно быть. Что-то важное.

– Помаду потеряла! – ответила она Кочетову.

– Знаете что! – возмутился он. – Между прочим, наш рабочий день давно начался, а мы здесь торчим.

– Хорошая помада, я ее из Парижа привезла.

– Ладно, только ищите быстрее, – буркнул Кочетов. Уже понял, что Инну ни за что не увести.

Инна еще раз внимательно оглядела цементный пол.

Рядом с лужей она заметила отпечаток мужского ботинка – ребристый след елочкой, большой размер, посредине следа – круглый отпечаток, что-то вроде печати под документом.

Она наклонилась, достала телефон и сняла этот след – так, на всякий случай.

И тут увидела рядом со стеной какой-то клочок бумаги.

Подняла его, расправила…

Это был обрывок пожелтевшей от времени нотной бумаги, на которой был нарисован странный значок – четыре ноты, соединенные вертикальной чертой.

Инна сложила этот обрывок и спрятала его в кошелек.

– Что, нашли вы свою помаду? – окликнул ее Кочетов.

– Нашла! – Инна пошла к нему, держа на виду тюбик помады, который предусмотрительно достала из сумочки.

– Тогда пошли уже. У меня переговоры важные скоро.

– А у меня, к вашему сведению, встреча с заказчиком! – Инна быстро пошла вперед.

Глядя ей вслед, такой деловой, с прямой спиной, Кочетов покачал головой. И эта женщина совсем недавно была в его объятиях, приникала к нему и просила не оставлять одну? Да не может быть, ему просто показалось. Придумал он все, во сне привиделось, не могло такого быть.

Ия задумчиво смотрела на колокольчик в своей руке. Какая интересная, какая необычная вещь. И как странно он на нее действует. Ия легонько притронулась к колокольчику, и он ответил едва слышным ласковым звоном. И перед глазами встала лесная полянка, заросшая ландышами. И солнышко уже вылезло из-за тучки, и расцветило хрустальные капли на цветах, и они падают на землю с тихим-тихим звоном – динь-дон, динь-дон…

И тут на столе ожило допотопное переговорное устройство, и раздраженный голос директрисы проговорил:

– Светлова, зайдите ко мне.

Ия вскочила, едва не уронив стул, – бежать, скорее, директриса не выносит, когда ее заставляют ждать… и вдруг остановилась. Почему она так нервничает? Почему так боится директрису? Что та может ей сделать? Да ровным счетом ничего!

Она снова села, не торопясь сложила в картонную папку все, что вчера выписала в архиве, пригладила волосы, достала из ящика стола зеркальце, взглянула в него и только после этого встала и подошла к двери.

Однако у самой двери она остановилась, вернулась к столу и убрала в нижний ящик сверток. Синий шелковый лоскут с завернутым в него китайским колокольчиком. Только после этого она отправилась в кабинет начальницы.

Директриса по обыкновению сидела, с умным видом углубившись в какие-то бумаги.

Ия взглянула на нее своим новым взглядом и поняла, что та только делает вид, что занята, заставляет подчиненных ощутить свое ничтожество. И что на самом деле ей совершенно неинтересно работать над темой диссертации, и сама диссертация неинтересна, просто без докторской карьеры не сделаешь, а она хочет власти и денег, которых не заработаешь в их небольшом музее. Вот и рвется вперед за счет подчиненных, которых презирает.

– Вы просили меня зайти, Дарья Романовна, – проговорила Ия спокойно. – Если вы заняты, я зайду позднее.

– Что? – Директриса неохотно оторвалась от бумаг, подняла широкое удивленное лицо, как будто не ожидала увидеть Ию в своем кабинете. – Что такое? Вы видите, Светлова, что я занята. Подождите, пока я освобожусь. Можете присесть.

– Мне некогда. – Ия потянулась к двери. – У меня много своей работы. И за меня ее никто не сделает. В отличие от вас.

– Что вы себе позволяете, Светлова? – Дарья отодвинула бумаги, утвердила на столе тяжелые локти, грозно нахмурилась. – Вы и так не больно-то торопились! Я вызвала вас десять минут назад! Неужели вам понадобилось десять минут, чтобы дойти до моего кабинета? И вообще в последнее время у вас плохо с трудовой дисциплиной! Во сколько вы сегодня пришли на работу? Вот во сколько? Вы думаете, что вам все можно? Вы считаете себя незаменимой? Так вот, хочу вам напомнить – незаменимых у нас нет!

– Вы так считаете? А по-моему, каждый человек в каком-то смысле незаменим.

– Что это за демагогия? Вообще, что вы сегодня себе позволяете? Вы – хамите – мне!

– Да нет, – Ия пожала плечами, – я вовсе не хамлю. Я только высказываю свое мнение. Вот вы действительно постоянно хамите. Не только мне, но и остальным сотрудникам. Не знаю, как им, а мне это надоело.

– Да вы… – Дарья побагровела, ей явно не хватало воздуха. – Да вы… да кто вы такая? Вы ноль без палочки! Вы пустое место! А я – я ученый… ученая… кандидат наук, автор научных работ! Вы понимаете, какая между нами разница?

– Понимаю. – Ия сдержанно кивнула. – Я вам нужна. Я собираю материалы для ваших статей, для вашей диссертации. А вы мне совершенно не нужны. Вы не делаете для меня ничего. И никогда не делали. А насчет того, какой вы ученый – уж мне-то вы можете не рассказывать. Это ведь я подбирала вам материалы для вашей диссертации и для ваших так называемых научных работ…

– Вы… – директриса хлопала глазами, широко раскрывала рот, как выброшенная на берег рыба. – Вы… вы…

Ия решила прийти ей на помощь:

– Вы меня хотите уволить? Да ради бога! Где вы найдете другую дуру, которая будет делать мою работу за такие гроши?

Дарья захлопнула рот и замолчала.

Ия немного выждала и спросила:

– Вас интересует, что я вчера нашла в архиве?

– Да-да, конечно. – Дарья Романовна громко сглотнула и взглянула на нее с опаской – как будто впервые видела.

– Вот эта статья довольно интересная, а эти две вряд ли добавят что-то новое к вашим э-э-э научным работам.

Уши директрисы стали багровыми, однако она промолчала. Ия и сама не понимала, для чего она ее дразнит. Просто захотелось отплатить за всех сотрудников, которых она доводила буквально до ручки.

Вернувшись из кабинета директрисы, Ия задумалась.

Сегодня она сама себя не узнавала.

Она открыла в себе новые черты, новые качества. Что же с ней произошло? Что сделало ее новым человеком?

Неужели все дело в пережитом утром стрессе? Неужели нападение этого странного грабителя послужило толчком к такому внутреннему перерождению?

Или дело в другом?

Вдруг Ия почувствовала непреодолимое желание снова увидеть тот бронзовый колокольчик, который нашла в своей сумке. Не только увидеть – прикоснуться к нему, услышать, как он звенит. Она выдвинула нижний ящик, хотела уже достать сверток, но в это время зазвонил ее мобильный телефон.

Ия взглянула на экран.

Звонил Арсений Николаевич.

Обычно от его звонков сердце ее пропускало один удар, к лицу приливала кровь, но сейчас Ия ничего такого не почувствовала. Она спокойно нажала на кнопку, спокойно поднесла трубку к уху и проговорила без дрожи в голосе:

– Слушаю!

– Это я, – прозвучал в трубке знакомый голос.

Арсений Николаевич, должно быть, удивился ее спокойной интонации и решил, что Ия его не узнала.

– Да, я поняла, – проговорила Ия спокойно.

– У тебя сейчас кто-то есть? – ревниво осведомился он. – Ты не можешь говорить?

– Отчего же – могу.

– Ах, так? Ладно, неважно. Я хотел спросить – ты уже сделала кое-что по моему проекту? Видишь ли, телевизионщики скорректировали сроки и требуют, чтобы синопсис был готов на этой неделе…

Впервые за все время их знакомства Ия услышала у него такой голос: вместо вальяжного баритона – высокий, срывающийся, суетливый. Очевидно, он кое-что понял по ее молчанию и забеспокоился.

– Извините, Арсений Николаевич, я пока не приступала к вашему заданию, все время занимает основная работа, – ровным голосом сказала Ия, – и должна добавить, что в ближайшее время не смогу вам помочь. Во всяком случае, об этой неделе не может быть и речи. У меня очень много работы, нет ни минуты свободной.

– Что? – Арсений Николаевич растерялся. – Но мы же договорились… – тут он замолчал, сообразив видно, что никогда ни о чем он с Ией не договаривался, работала она для него за просто так, за улыбку и пустые слова благодарности.

Ия немного подождала и отключила телефон.

Она смотрела на этот телефон в удивлении и растерянности. Что же с ней произошло? Как удивительно она изменилась со вчерашнего дня! Что же тому причиной?

В это время в дверь ее «кабинета» тихонько поскреблись, затем дверь приоткрылась, и в нее заглянула Вера Тихоструева.

– Иечка, можно?

– Заходи! – Ия снова задвинула ящик.

Вера проскользнула в комнату – тихая и невзрачная, как мышка. Присела на край свободного стула и заглянула в глаза Ии, склонив голову набок.

– Ты что, новую работу нашла? – спросила наконец после долгой паузы.

– Нет, с чего ты взяла?

– Тогда замуж выходишь?

– Да бог с тобой, откуда такие мысли?

– А иначе почему ты вдруг так расхрабрилась? Ты так разговаривала с Дарьей…

– Да откуда ты знаешь?

– Да все только про это говорят… ты ведь знаешь – у нас коллектив маленький, женский, в нем ничего не утаишь… слушай, а может, ты что-то узнала?

– Это ты о чем?

– Например, о том, что Дарью увольняют… – В глазах Тихоструевой проступило мечтательное выражение.

– Если бы такое и случилось – я бы об этом узнала последней! – вздохнула Ия, занятая своими мыслями.

Лю Сюань не знал, много ли прошло времени, когда он снова пришел в себя. Он возлежал на мягком ложе, посреди богато украшенного покоя, освещенного яркими светильниками, рядом с ним сидела девушка удивительной красоты, которая держала его за руку.

– Вы очнулись, господин! – проговорила она голосом, нежным и звонким, как горный ручей или хрустальный колокольчик. – Я не пережила бы, если бы с вами случилось что-то дурное!

– Кто ты? – воскликнул Лю Сюань, схватив ее за руку.

– Я – ваша покорная слуга, – отвечала красавица, скромно опустив глаза.

– Человек ли ты, или оборотень, или бесплотный дух? – спросил Лю Сюань, вспомнив, какую сцену наблюдал со второго этажа заброшенного дома.

– Не все ли вам равно, господин? – отвечала красавица со смехом. – Если я вам по сердцу – какая разница?

– Разница велика. Я видел тебя и твоих сестер. Вряд ли человеческие существа пришли бы ночью в этот заброшенный дом!

– Вы правы, господин, я и мои сестры – лисы-оборотни. Мы встретились в этом доме, чтобы обсудить, как нам поступить с некими сокровищами, которые волею Неба оказались в наших руках. Однако вы, господин, пришли в этот дом и увидели нас. Это не может быть случайным, должно быть, это было предначертано судьбой. А коли так – я и мои сестры почтительно просим вас принять наши сокровища и сберечь их до лучших времен. Обещаю вам, что мы отблагодарим вас за помощь, вам не придется жалеть.

Лю Сюань посмотрел на нее. Красота редкостная! Разве можно в чем-то отказать такой красавице?

– Хорошо, – проговорил он. – Я исполню вашу просьбу!

– Благодарю вас, господин! Об одном прошу вас – никому не говорите про те вещи, которые возьмете у нас на сохранение, иначе может быть большая беда.

С этими словами красавица положила рядом с Лю Сюанем лаковую шкатулку.

– А теперь мне пора идти, – проговорила красавица, – скоро наступит рассвет, а мне нельзя оставаться здесь при свете дня!

– Постой, красавица! Не уходи так быстро, подари мне хотя бы один поцелуй! – С этими словами Лю Сюань попытался привлечь красавицу к себе. Она, однако, со смехом вырвалась из его рук. Молодой человек схватил девушку за рукав, но тонкий шелк порвался, красавица бросилась прочь и вдруг исчезла, как будто ее и не бывало. Только рыжая лиса мелькнула в темноте.

В то же время свет вокруг померк. Лю Сюань вскочил – и с удивлением увидел, что богатый покой превратился в полуразрушенное помещение, мягкое ложе, на котором он только что возлежал, стало грязной соломенной циновкой.

Он подумал было, что заснул в заброшенном доме и все, что видел там, было сном, но тут увидел кусок золотистого шелка в своей руке, точно такого, из которого было сшито платье красавицы. И еще на полу стояла лаковая шкатулка.

Тем временем в саду защебетали птицы, и наступил рассвет.

Лю Сюань поднял лаковую шкатулку, спрятал ее под одеждой и направился к воротам.

За воротами дома его уже встречали приятели.

– Как, видел ты что-нибудь? – спрашивали они.

– Кое-что видел! – ответил Лю Сюань с важностью. – Не зря рассказывают об этом доме всякие чудеса.

– А по-моему, это все небылицы! – возразил один из приятелей. – Ты просто проспал до рассвета. Если бы ты и впрямь что-то видел, ты взял бы что-нибудь на память!

– А я и взял! – отвечал Лю Сюань.

Он хотел было показать приятелям лаковую шкатулку, которую поручила ему красавица, но вспомнил, что девушка взяла с него слово, что он сохранит это в тайне, иначе быть беде.

– Да, я взял кое-что, – повторил он и показал лоскут шелка от платья красавицы.

– Подумаешь, какой-то лоскуток! – рассмеялся его приятель.

– Нет, не скажи, – проговорил другой, разглядывая тряпицу, – это не простой лоскуток. Такого тонкого и красивого шелка мне никогда не приходилось видеть. Это не человеческих рук дело! Должно быть, в этот дом и впрямь приходила нечистая сила.

Лю Сюань вернулся домой и первым делом открыл лаковую шкатулку.

В ней лежали четыре бронзовых колокольчика. Каждый из них был завернут в кусок тонкого шелка – красный, синий, зеленый и золотистый.

Лю Сюань спрятал шкатулку с колокольчиками в надежное место.

Не успел он это сделать, как в его дом постучали.

Открыв дверь, Лю Сюань увидел на пороге незнакомца в дорожном платье.

– Кто вы и что привело вас в мой дом? – спросил юноша гостя.

– Я прибыл из провинции Сычуань, – ответил тот. – Там живет ваш родственник, который просил навестить вас, выразить вам его почтение и передать от него скромный дар.

С этими словами незнакомец вручил Лю Сюаню тяжелую шкатулку.

– Я даже не знал, что у меня есть родственник в Сычуани! – отвечал Лю Сюань.

Он хотел пригласить гостя в свой дом, угостить его, как положено, но того уже и след простыл.

Открыв шкатулку, Лю Сюань увидел в ней деньги – больше ста лян серебра.

На эти деньги Лю Сюань построил себе новый дом, нанял слуг и купил книги, чтобы подготовиться к весенним экзаменам.

Экзамены он сдал прекрасно и был назначен на хорошую должность, так что вскоре он стал богатым и уважаемым человеком.

Еще несколько раз приходил к нему посланец от далекого родственника и каждый раз приносил деньги.

– Длинный, я тебе заплачу! Я тебе сразу за все заплачу! – Витька по прозвищу Хорек шмыгнул носом и облизал пересохшие губы. – Длинный, худо мне! Ломает!

– Ты мне и так должен, – дилер щелчком выбросил сигарету в лужу, проследил, как она с тихим шипением погасла, – у меня не благотворительный фонд и не бесплатная столовая для бедных. Когда принесешь деньги – тогда будет разговор.

– Длинный, я же сдохну!

– А вот это – твое личное дело, и никого, кроме тебя, оно не интересует! Все, проваливай, мне работать надо!

Хорек сгорбился и побрел в сторону дома.

Господи, как же ему было плохо!

Его трясло, во рту пересохло, перед глазами плыли разноцветные пятна, все тело болело, как будто его два часа крутили в барабане огромной стиральной машины.

Ему срочно нужна была доза. Без дозы он долго не протянет, без дозы он и правда сдохнет.

Что делать?

Длинный ничего не даст, пока не получит своих денег. Хорек и так ему много должен. Искать другого дилера? Но в их районе все схвачено Длинным, да и никакой дилер не даст ему в долг…

Где взять денег?

Дома ему ничего не светит – Илонка, сволочь, все ценное носит при себе, да у нее и нет ничего. Все, что у нее было, Витька с папашей давно уже украли и продали. У папаши нет ни гроша – старый алкаш пропивает все, что попадает ему в руки.

Украсть?

Не в том он сейчас состоянии, чтобы промышлять на улице. Руки трясутся, в глазах двоится…

Витька поднял глаза.

Вокруг тянулись мрачные, угрожающие дома. Они смотрели на Витьку пустыми глазами окон, они скалили щербатые пасти дверей… все, все хотят его смерти!

Впереди показался бульвар. На скамейке дремал какой-то подвыпивший тип – темная куртка, опущенный на самые глаза капюшон… правый карман куртки топорщился, там явно обрисовывались очертания бумажника.

Легкая добыча! Такую добычу нельзя упустить, здесь и ребенок справится…

Витька подсел к незнакомцу, придвинулся поближе, воровато огляделся по сторонам.

Никого вокруг не было – и он потянулся к незнакомцу, запустил руку в карман, схватил бумажник…

И вдруг почувствовал на запястье бульдожью хватку.

Незнакомец вовсе не спал. Он навалился на Витьку, сжал его руку, вывернул с хрустом.

– Отпусти, сволочь! – Витька попытался вырваться, но руки у незнакомца были словно из железа, и белесые глаза страшно глядели из-под капюшона.

– Отпусти! – повторил Витька, в глубине души понимая, что попал в лапы настоящего хищника, куда более опасного, чем он сам или чем Длинный.

– Отпусти! – повторил он без надежды. – Что тебе нужно? У меня ничего нет! Я на мели!

– Знаю, что на мели, – прошипел незнакомец. – Ломает?

– Ломает, – с ненавистью процедил Хорек, – а тебе-то что? Нравится смотреть, как человек мучается?

– Да мне это по барабану. Я, между прочим, не просто так спрашиваю, я помочь тебе могу.

– Помочь? – Хорек криво усмехнулся. Он знал по собственному жизненному опыту, что человек человеку – волк, и ждать от кого-то помощи – пустая трата времени.

– Да, помочь, – белесые глаза моргнули.

– С чего бы это? Ты что, в благотворительном фонде работаешь? В бесплатной столовой для бедных?

– Нет, я не работаю в благотворительном фонде, – незнакомец ответил на полном серьезе, – но я заплачу тебе, если мы договоримся. И заплачу прилично.

– Заплатишь? – В голове Хорька завертелись самые жуткие мысли – он вспомнил рассказы о людях, которых разобрали на органы и прочие ужастики. Впрочем, сегодня он готов был отдать хоть почку, хоть правую руку, лишь бы получить дозу.

– Да кому нужна твоя почка! – презрительно проговорил незнакомец. – Ты же весь насквозь прогнил.

«Что он, мысли, что ли, читает? – подумал Хорек с ленивым страхом. – Да черт с ним, пусть читает, пусть хоть в печенки влезет, мне по барабану».

– Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал, – продолжал человек в капюшоне. – Сделаешь – я тебе заплачу. Хорошо заплачу, хватит не на одну дозу.

– Убить, что ли, кого-то?

А что – за дозу можно и убить… сейчас Хорек за дозу готов был на что угодно.

– Нет, такую работу я бы тебе не доверил, – незнакомец оценивающе оглядел Хорька, неодобрительно покачал головой, – с такой работой я и без тебя справлюсь.

– А что же тогда?

– Твоя сестра… – протянул человек в капюшоне, – она кое-что у меня взяла.

– Сестра? – удивленно переспросил Хорек, покосился на незнакомца. – Илонка, что ли?

– А у тебя что, есть другая?

– Слава богу, только одна… Да и то не родная, а сводная… век бы ее не видать…

– Тогда зачем спрашиваешь? И какая там она тебе сестра, мне без разницы.

– А откуда ты знаешь Илонку?

– А тебе не все ли равно? Тебе нужны деньги или нет? Или мы тут зря время теряем?

– Нужны, очень нужны.

– Тогда слушай внимательно. Она – твоя сестра – взяла у меня одну вещь. Мне нужно эту вещь вернуть.

– Что за вещь? – деловито осведомился Хорек.

– А вот это тебя не должно интересовать! – прошипел незнакомец с неожиданной злостью. – Тебя должно интересовать только одно – как сделать работу и получить деньги.

Хорек молча кивнул.

Незнакомец прав. Какая ему разница? Лишь бы наскрести денег на дозу…

– Что я должен сделать?

– Дома она ничего не оставляет, – проговорил незнакомец рассудительно.

Точно, дома Илонка давно не оставляет ничего ценного. Знает, что или он, или папаша, старый алкаш, обязательно это украдут и продадут – за бухло или дозу. Все сколько-нибудь ценное она носит с собой. Да у нее и ценного-то ничего нет, откуда, одежонка кой-какая, денег немного. Телефон новый Витька еще на той неделе у нее утащил и продал. Вот только интересно – откуда этот белоглазый хмырь все это знает? Впрочем, не все ли равно…

– Значит, моя вещь у нее в сумке, – продолжал незнакомец, – и тебе нужно подкараулить ее и отобрать у нее сумку. Принесешь мне сумку – и я тебе заплачу. Хорошо заплачу…

«Все это хорошо, – тоскливо подумал Хорек, – да только не так просто… Илонка, сволочь, умеет за себя постоять, натренировалась, а сам он сейчас не в лучшей форме. Отобрать у нее сумку будет непросто, очень непросто…»

И опять этот белоглазый прочитал его мысли. Впрочем, на этот раз это было несложно.

– Одному тебе с ней не справиться, – проговорил он, пренебрежительно оглядев Хорька, – у тебя друзья есть? Пусть не друзья – приятели, которых можно подписать на это дело.

Хорек молчал, лихорадочно соображая. Можно, конечно, позвать Костыля и Толстого Леху, втроем бы они справились. Но ведь с ними придется делиться…

– Ничего, я заплачу – хватит всем троим!

Нет, вот как он это делает? А, не все ли равно? Главное – заработать на дозу.

– Договорились! – прохрипел Хорек. – Где мне тебя найти, когда дело будет сделано?

– Не парься! Я сам тебя найду!

– Ладно… – Хорек замялся, – вот только еще… мне бы хоть немного денег сейчас, а то так ломает…

– Никаких денег вперед! – отрезал белоглазый. – Прими вот, полегчает.

Он протянул Хорьку розоватую таблетку.

Хорек жадно проглотил ее, прикрыл глаза, ожидая прихода, ожидая, что его накроет с головой розовая волна.

Но ничего такого не произошло, никакой волны. Правда, ломать стало меньше, и цветные пятна перед глазами померкли. Ладно, нужно найти парней и сделать дело. А там уж будут деньги, будет доза, все будет как надо…

Илона выбрала в магазине самые дешевые сапоги – на ее деньги не очень-то разгуляешься, но все же новые сапоги ей очень нужны. Она тут же, в магазине, переобулась в них, старые, правда, не выбросила – не в том она положении, чтобы разбрасываться вещами. Уличный сапожник Арсен подлатает их, и еще можно будет походить – конечно, не в самую сырую погоду. Арсен вечно ворчит, что ему всякую рвань несут, а сам все-таки ремонтирует. И берет за работу недорого, поэтому все к нему и обращаются.

Поэтому новые сапоги она надела, старые ботинки положила в коробку от новых – коробка как раз подошла по размеру.

Тут случилась странная вещь.

Убирая кошелек в сумку, Илона наткнулась на тот странный сверток, непонятным образом попавший к ней – колокольчик в шелковом лоскуте. И вдруг какая-то сила словно толкнула ее под локоть – Илона взяла этот сверток и засунула в коробку с сапогами. Точнее, даже не в коробку, а прямо в один старый сапог. При этом она дотронулась до колокольчика и почувствовала исходящее от него живое тепло. Словно она прикоснулась к руке старого, надежного друга… И он зазвенел – тихо, но грозно – уйди, уйди…

Что за черт?

Не было у нее никаких старых друзей, да и новых – откуда же такое чувство?

Как бы то ни было, у Илоны вдруг сделалось неожиданно хорошее настроение, и в этом настроении она вышла из магазина.

Погода была неплохая, ногам в новых сапогах было удобно – чего еще надо?

Правда, чем ближе она подходила к дому, тем хуже становилось у нее на душе.

Дома ее не ждало ничего хорошего. Старый алкаш и молодой наркоман – от такого соседства впору повеситься… Нужно работу искать, а не хочется…

Илона плелась нога за ногу, всеми силами оттягивая возвращение в опостылевшую квартиру.

Не доходя до дома, свернула в хорошо знакомый проходной двор – вроде некуда было торопиться, но ноги сами туда свернули, по многолетней привычке.

И тут же Илона раскаялась.

В подворотне, которая вела в тот самый проходной двор, ее поджидали.

Сперва она заметила двоих – тощего, долговязого парня с бледным прыщавым лицом и скошенным подбородком дегенерата и приземистого толстяка с отвислой нижней губой.

Она не раз видела эту парочку, те корешились с ее братцем Витькой. Илона вспомнила их клички: тощего звали Костыль, толстяка, как нетрудно догадаться, так и называли – Толстый Леха.

Сам Витька обнаружился здесь же – прятался, подонок, за спинами приятелей.

– Куда идешь, Илонка? – протянул Толстый Леха, оттопырив свою губу и перегородив ей дорогу.

– Домой, – зло выпалила Илона, – пропусти, слышишь?

– А если не пропущу?

– Леха, ты что? – Илона попыталась свести все к шутке, хотя по лицам парней поняла, что они шутить не собираются.

Илона через плечо толстяка взглянула на Витьку и проговорила, обращаясь к нему:

– Ты, козел, что задумал? Что тебе нужно? Ты зачем дружков своих притащил? Один уже ничего не можешь?

– Не слушайте ее, пацаны! – взвизгнул Витька. – Держите ее! Делайте как мы договаривались!

Толстяк навалился на Илону, прижал ее к стене, зашарил по телу потными руками, потянулся к ее губам своим слюнявым ртом с отвислой губой. Илона почувствовала отвратительный запах пивного перегара, запах лука и жареной рыбы. Ее чуть не стошнило, скривившись от омерзения, она оттолкнула его, выставив вперед локти.

– Ты че ломаешься? – зашипел он ей в лицо, снова навалившись. – Ты че девочку из себя строишь? Мы же тебя, тварь подзаборную, знаем как облупленную! Щас мы с тобой развлечемся – сама же потом довольна будешь!

– Размечтался! – бросила она ему в лицо и, изловчившись, ударила коленом в самое чувствительное место. Против такого удара ни один мужик не устоит.

Толстяк охнул, отскочил в сторону и запрыгал на одном месте, пытаясь отдышаться. Но Илона не успела даже перевести дыхание – на месте Лехи уже оказался Костыль, он схватил ее за руку, крутанул изо всех сил, развернул и прижал лицом к стене.

– Ну, сучка, погоди! – выдохнул ей в ухо. – Раз ты так, мы тебя щас порвем, как Тузик грелку…

Рядом с Костылем уже появился Леха, видно, слабо она его ударила, быстро очухался. Рожа у него была красная и злющая, слюнявая губа отвисала больше прежнего, в маленьких свиных глазках горели ненависть и похоть.

– Все! – прохрипел он и принялся суетливо расстегивать на Илоне джинсы. – Щас мы тебя…

Ожесточенно отбиваясь от двух подонков, Илона забыла о Витьке. И вот тут-то он появился рядом со своими приятелями, рванул из рук Илоны сумку и бросился наутек.

– Ты куда, Хорек? – обернулся вслед ему Толстый Леха. – Ты че, не будешь, что ли?

– Да ты че, совсем сдурел? – прохрипел Костыль. – Она же сестра ему…

– А какая, блин, разница?

– Ты че – совсем не врубаешься?

Илона воспользовалась тем, что подонки отвлеклись на посторонний разговор, поднырнула под руку Костыля и метнулась в сторону. Леха выставил ногу, она споткнулась и едва не упала, но все же устояла на ногах.

Зато, наклонившись, увидела на земле обломок кирпича, схватила его и бросила в голову Костыля. Тот с неожиданной ловкостью увернулся, кирпич пролетел мимо и ударился о стоявшую неподалеку синюю машину. По стеклу машины побежала змеящаяся трещина, сигнализация завыла, как раненая волчица.

Подонки, увлеченные борьбой, не обратили на это внимания.

Костыль догнал Илону, схватил за локти. Илона завизжала – она не надеялась, что кто-то придет ей на помощь, но попыталась визгом оглушить насильников. Костыль зажал Илоне рот потной ладонью, Илона укусила его. Рот наполнился соленым. Костыль взвизгнул, отдернул руку, затряс ей в воздухе:

– Ах ты, сука… еще и кусаешься…

И тут у него за спиной раздался низкий злой голос:

– Вы что же это творите, гаденыши? Вы что же это устраиваете? Да я же вас сейчас в порошок сотру… да я же от вас реально мокрого места не оставлю!..

– Кто там еще нарисовался? – раздраженно выдохнул Костыль. – Кто там такой смелый? Проваливай, козел, пока цел!

Илона увидела перед собой физиономию Лехи. Он побледнел, подобрал губу и прошептал:

– Костыль, бежим отсюда!

– Чего это? – недоуменно протянул долговязый.

– Да ты глянь, кто пришел!

– Да кто бы ни пришел – мне плевать, – процедил Костыль, но все же обернулся, чтобы посмотреть.

В проеме подворотни, перегораживая его чуть не наполовину, стоял здоровенный детина с короткими кривыми ногами и шеей, толстой, как телеграфный столб.

Это был Вася Черепахин из второго подъезда.

Когда-то по молодости лет Вася занимался вольной борьбой, даже попал в сборную, потом пошел в бандиты, после, кажется, образумился и сейчас работал в какой-то серьезной фирме охранником. В общем, весь район уважал и побаивался Черепахина. От природы он был человек незлой, своих соседей вообще никогда не обижал, но все знали, что злить его не рекомендуется.

– Это ты меня козлом назвал? – процедил Вася, приближаясь вперевалку.

– Вася, извини… – залепетал Костыль, отступая к стене. – Я же тебя не узнал… не разглядел…

– И машину мою не разглядел? – Черепахин мотнул головой в сторону завывающей синей машины. – Ты, дерьмо мелкое, ей стекло разбил! А машина, между прочим, совсем новая!

– Да это не я… это не мы… – лепетал Костыль. – Это вот она… – он кивнул на Илону.

– Ага, это я! – процедила Илона, торопливо застегиваясь. – И изнасиловать я сама себя пыталась… Слушай их больше, этих паразитов! Они еще не то наговорят!

Толстый Леха, который во время разговора бочком отступал, вдруг кинулся наутек. Однако Черепахин сделал шаг в сторону и перехватил его за воротник и поднял в воздух, как котенка.

– Пусти, Вася! – заверещал толстяк, дрыгая ногами и руками. – Отпусти меня, я тут совсем не при делах! Мы с Костылем оба не при делах! Это нас Витька Хорек подбил…

– Щас я с вами со всеми разберусь, – проговорил Черепахин многообещающим голосом.

Илона подобрала с земли обувную коробку, протиснулась мимо Черепахина и зашагала к своему подъезду.

Вася повернулся к ней и бросил вслед:

– Если они тебя еще хоть пальцем тронут – ты мне скажи. Только скажи – я разберусь.

– Спасибо, Вася! – искренне ответила Илона.

Только войдя в подъезд, она осознала, что мерзавец Витька украл-таки у нее сумку. И в очередной раз порадовалась, что не носит в сумке ничего сколько-нибудь ценного.

Витька Хорек отдышался и перешел на шаг.

Оглядевшись по сторонам, он достал из кармана сложенный пакет из сетевого магазина, сунул в него Илонкину сумку.

Это было у него отработано на уровне рефлексов – украв женскую сумку, нужно либо сразу забрать из нее все ценное, а саму сумку выбросить, либо спрятать ее. Ведь мужчина с женской сумкой выглядит очень подозрительно – особенно такой, как он.

Его снова дико ломало, действие таблетки, которую дал ему тот белоглазый тип, давно кончилось. Но теперь у него была, по крайней мере, надежда – тот мужик обещал хорошо заплатить за Илонкину сумку, а сумка – вот она. Ловко ему удалось провернуть это дельце. Он даже сам не ожидал, что все так просто получится.

Правда, он обещал часть добытых денег отдать Костылю и Толстому Лехе… но можно отделаться от них какой-нибудь мелочью. Ничего, обойдутся.

Теперь главное – найти того типа, заказчика.

Как он сказал? Что сам найдет его, когда дело будет сделано.

Но это же сколько придется ждать! Над ним-то, над заказчиком, не капает. То есть его не ломает, как Витьку. Ему торопиться некуда, он может появиться и завтра. А ему, Витьке, до завтрашнего дня просто не дожить. Сдохнет он без дозы.

Тут у Витьки мелькнула мысль: ведь у него – сумка Илоны. А может, у нее в сумке есть деньги или что-то ценное, что можно продать, чтобы купить у Длинного дозу?

Он огляделся по сторонам, завернул на детскую площадку, присел на край скамейки и, раскрыв пакет, запустил руку в сумку.

Вот дрянь!

Кошелька в сумке не было. Это неудивительно – Илонка девка тертая, жизнью битая, кошелек и прочие ценные вещи держит ближе к телу, чтобы не украли, тем более что сам Витька и его папаша приучили ее держать ухо востро.

Но и ничего другого, что можно продать, в сумке тоже не оказалось. Пластмассовая расческа со сломанным зубом, упаковка бумажных салфеток, пакет молока, коробка сахара, половинка хлеба… вот блин! Больше в сумке не было ничего.

Витька надорвал пакет с хлебом, вытащил краюшку, сунул было в рот – все же он давно ничего не ел, – но его тут же замутило, он выплюнул хлеб в лужу.

Да, незадача, от этой сумки никакого проку. Интересно, зачем тогда она нужна тому белоглазому?

Хотя какое Витьке до этого дело? Тот тип обещал ему заплатить за сумку – пусть платит!

Витька встал и побрел дальше, не разбирая дороги.

Ноги сами привели его на тот бульвар, где он первый раз увидел белоглазого типа. В общем, логично – где оно началось, там и кончится. Витька дошел до скамейки, сел, положил рядом пакет с сумкой, нахохлился, обхватив себя руками.

Его знобило – то ли действительно на улице было холодно, то ли это от ломки.

Он сидел, раскачиваясь и тупо глядя перед собой.

Вдруг совсем рядом прозвучал тихий, вкрадчивый голос, напоминающий змеиное шипение:

– Принес-с?

Витька вздрогнул, обернулся.

Рядом с ним на скамейке сидел тот самый тип. Та же темная куртка, те же белесые глаза под низко опущенным капюшоном.

Витьке надо бы радоваться – сейчас он получит деньги и сможет купить дозу, – но вместо радости он почувствовал страх. Уж больно неприятно выглядел этот тип. И как это он так неслышно подошел? Даже гравий не скрипнул! Голос змеиный, и передвигается бесшумно, как змея ползет, стра-ашно…

Впрочем, в Витькином положении выбирать не приходится. Да и все его прочие знакомые тоже не сахар… если честно признаться – и сам-то он не очень хорошо смотрится со стороны. А при близком знакомстве – пожалуй, еще хуже. Не зря Илонка кроме как уродом его и не называет, пожалуй, что и права она…

– Принес, – ответил он, показав глазами на пакет.

– Молодец, – белоглазый потянулся к пакету, но Витька опомнился, схватил пакет, прижал к себе:

– Э нет, сначала деньги!

– Ты ш-што? – прошипел белоглазый, и глаза под капюшоном яростно сверкнули.

Впрочем, он тут же притушил их блеск и проговорил негромко, примирительно:

– Сам подумай: я же должен убедиться, что ты принес мне то, что нужно!

– Ладно… – Витька неохотно отпустил пакет.

Белоглазый достал из него Илонкину сумку, открыл ее, заглянул внутрь.

Какое-то время рассматривал ее содержимое, потом вытряхнул все на скамейку.

Витька и так знал, что увидит: старую расческу, упаковку салфеток, пакет молока, хлеб…

Белоглазый так и так перетасовал содержимое сумки, поднял взгляд на Витьку и прошипел:

– Это вс-се?

Витька пожал плечами: мол, сам видишь.

– Больше в сумке ничего не было?

– Конечно, ничего.

– Ты ничего из нее не взял?

– Ничего. Да зачем мне что-то оттуда брать? Ты же видишь, что там одна дрянь…

– Да, действительно, зачем… – протянул белоглазый, еще раз перетасовав вещи на скамейке.

Потом поднял сумку, потряс ее, перевернул, снова потряс, прощупал изнутри и снаружи и снова бросил на скамейку. Повернулся к Витьке, сверкнул глазами:

– Ты ещ-ще с кем-то с-сговорился? Ты это кому-то продал? Признавайс-ся – продал?

– Да что ты такое говоришь! – возмутился Витька. – Кому я мог продать? Я, как только достал эту сумку, сразу же сюда пришел… хотел поскорее тебя найти. – Он перевел дыхание и торопливо, преодолевая страх перед белоглазым, проговорил: – Слушай, не знаю, что ты там хотел найти, только у нас с тобой был договор – я тебе принесу Илонкину сумку, и ты мне заплатишь. Про все остальное разговора не было. Все остальное меня не касается. Все остальное – это уже твои дела. Вот она, сумка. Я свое дело сделал – так что давай деньги – и разойдемся, как говорится, по-хорошему. Мне здесь с тобой лясы точить некогда.

– Деньги? – переспросил белоглазый, как будто услышал незнакомое слово.

– Да, деньги, деньги! – заторопился Хорек. – Мне срочно нужно… и пацанам я обещал… они ждут, когда я им деньги принесу! Я ведь им обещал, можно сказать, слово давал – а слово нужно держать. Так что давай деньги, не тяни.

– Деньги… – протянул белоглазый задумчиво. – Деньги – это не самое главное в этой жизни.

– Чего? – зло переспросил Хорек. – Чего ты несешь? Если деньги не самое главное, то что?

– Для кого что. Для меня вот, например, очень важно, что ты слишком много знаешь. И любишь болтать с кем попало, язык у тебя, как говорится, без костей. Опять же за дозу ты наизнанку перед кем угодно вывернешься, это уж точно.

– Я? Да я вообще могила! – заторопился Витька. – Я если надо, никому ни слова!

– Это уж точно – никому ни слова! – кивнул белоглазый и полез в карман своей куртки.

– Эй, ты чего это? – испуганно пробормотал Хорек, следя за его руками. – Ты зачем это?

Но белоглазый, словно не замечая его беспокойства, продолжил:

– Для тебя ведь тоже есть кое-что важнее денег. Тебе ведь сейчас нужны не деньги, тебе нужна доза, которую ты за эти деньги можешь купить у Длинного…

Хорек хотел спросить, откуда этот тип знает Длинного, – но отвлекся: он увидел, что белоглазый достал из кармана длинную пластиковую коробочку, открыл ее…

В коробочке лежал шприц, наполненный беловатым раствором. Раствор был того же цвета, что глаза под капюшоном.

– Что это? – прошептал Хорек, в глубине души уже обо всем догадываясь.

– А ты как думаешь? – Белоглазый вдруг схватил его за руку, вонзил шприц прямо сквозь рукав и нажал на поршень.

Витька хотел было оттолкнуть этого человека, вырвать шприц – но внезапно его охватило странное равнодушие.

Зачем бороться, зачем сопротивляться? Может быть, этого он и хотел? Может быть, этого он и ждал всю жизнь? Во всяком случае, его сразу перестало ломать, прекратилась противная дрожь, по телу разлилась удивительная легкость. Ему показалось, что сейчас он взлетит, поднимется над этим унылым районом, поднимется над всей своей бессмысленной и некрасивой жизнью…

Человек в темной куртке с опущенным на глаза капюшоном посадил мертвеца поудобнее. Теперь со стороны казалось, что он просто задремал на скамейке и, судя по легкой улыбке, видит приятные сны.

Однако старушка, присевшая через несколько минут рядом, потому что сил не было тащить тяжелую сумку еще два квартала до дома, почувствовала что-то нехорошее, потому что покосилась опасливо, потом вздохнула и заковыляла поскорее прочь, от греха подальше.

Утром Ирина спала долго, потому что на работу нужно было к двум, сегодня ее смена вечерняя. По протекции бабы Шуры она устроилась временно в регистратуру платной зубной поликлиники, дочка бабы Шуры работала там завхозом. Поликлиника была платная, дорогая, тут помогло Ирино медицинское образование. Опять же завхоз словечко замолвила.

– Ты живая? – Дверь приоткрылась, в комнату заглянула соседка Нинка. – Ты дома?

– Дома, дома… – отозвалась Ирина сонно.

– А чего ты в потемках сидишь? – Нинка поморгала, приглядываясь.

– Да спала я…

– Хорошо тебе, – вздохнула Нинка, присаживаясь на шаткую табуретку, можешь поспать подольше. А я как вскочу в семь утра мужа провожать, так и кручусь – потом детей будить, потом с собакой гулять, потом по хозяйству… А ты что молчишь?

– Про жизнь свою думаю.

– А вот это ты брось. Жизнь у нас и так не сахар, а если про нее еще думать – так это вообще повесишься. Ты лучше хозяйством займись, простирни что-нибудь, пока ванна свободна.

– Да мне вроде нечего… ладно, пойду хоть душ приму, пока баба Шура белье в ванне не замочила.

Баба Шура, как уже говорилось, находилась в легком маразме и была помешана на чистоте. Поэтому стирала постельное белье чуть ли не каждый день, а то еще кипятила в большом баке. Но после того, как из бака брызнуло мыльной водой в Нинкин борщ, а затем залило газовую горелку, Нинкин муж кипятить белье бабе Шуре запретил под страхом ареста. Старуха по старой памяти боялась милиции, так что кипятить перестала.

– Слушай, кстати, я там борщ поставила, да вспомнила, что у меня уксус кончился, и у бабы Шуры нет. У тебя я уже не спрашиваю, знаю, что нет, а без уксуса какой борщ… короче, мне в магазин нужно.

– Снова борщ, вчера же уже был, – удивилась Ирина. – Ты что, больше никакой суп готовить не умеешь?

– Умею, – обиделась Нинка, – а только если Гена мой сильно борщ уважает, могу я человеку приятное сделать? Муж все-таки, не чужой человек… Мне бабушка, умирая, наказывала, чтобы на столе всегда борщ был. Или щи. Тогда, говорила, мужик будет сытый и довольный, как наестся – бери его тепленьким, проси чего хочешь. Будешь, говорила, его хорошо кормить – и никаких проблем с семейной жизнью не будет.

«Если бы было все так просто», – с тоской подумала Ирина, вспомнив, как пьяный Вадим швырял тарелки на пол и топтал ногами еду.

Нинка и сама сообразила, видно, что болтает не в добрый час, поэтому погладила Ирину по плечу:

– Ничего, подруга, прорвемся! Приглядишь пока за борщом?

– Пригляжу, пригляжу, – пообещала Ирина.

– Ладно, я побежала. Ты бы хоть свет включила, а то сидишь в темноте, как эта… зомби.

Дверь за Нинкой захлопнулась, в квартире наступила тишина.

Ирина снова погрузилась в размышления. Вчера вечером она решила все тут бросить и уехать к Димке. Но не получится, потому что с работы так просто не отпустят, хоть две недели, скажут, отработай, пока они замену не найдут. Неудобно людей подводить, они к ней со всей душой подошли. Опять же денег нет даже на дорогу, а бабе Шуре вперед за два месяца заплачено, она ни за что не отдаст. Так что пока все остается по-прежнему. Но в суд она ни за что больше не пойдет, пускай бывший муженек алиментами своими подавится. Черт с ним, выбросить свою жизнь с ним из головы, как страшный сон. Одна радость – Димка остался.

Когда она вышла из ванной, в квартире было так же тихо, даже радио не играло у бабы Шуры.

С кухни тянуло каким-то неприятным запахом, напомнившим Ирине детство, детский сад. Там на кухне вечно что-то пригорало – то каша, то суп.

Ирина спохватилась: Нинка ведь просила приглядеть за борщом, а она совсем забыла.

Она устремилась на кухню.

Борщ вовсю кипел, пена выплескивалась на плиту. От нее-то и шел тот запах – запах подгорелой капусты.

Ирина убавила горелку, вытерла плиту, стараясь не обжечься.

В это время из прихожей донесся звонок.

Она прошла в прихожую, подошла к двери, спросила:

– Кто здесь?

– Горэнерго! – проговорил голос за дверью. Какой-то тусклый голос, не поймешь даже, мужской или женский. – Откройте, пожалуйста, мне нужно сверить показания счетчиков!

Ирина щелкнула замком, открыла дверь. В квартиру ввалился сутулый человек в темной куртке с низко опущенным капюшоном. Из-под капюшона на Ирину глядели странные белесые глаза.

– Вот счетчик, – проговорила Ирина неуверенно, отступая от двери.

– Вижу. – Белоглазый человек отвернулся, закрыл за собой дверь, шагнул к Ирине и вдруг схватил ее за руку: – Где он?

– Вы что? – Ирина попятилась, пытаясь вырвать руку. – Вы о чем? Вы насчет счетчика? Так вот же он, я вам показала…

– Ты мне зубы не заговаривай! Где он?

– Вы кто такой? Вы хотели счетчик сверить…

– Где он? – Белоглазый надвинулся на нее, сжал руку, как в тисках. – Отдай его мне или умрешь!

Ирина задохнулась от страха.

Она не раз слышала жуткие истории о квартирных грабежах – но не применяла их к себе. Кому она нужна, уж у нее-то красть нечего. Хотя это, наверное, наркоман, вон какие у него страшные глаза. Такой убьет и за копейку.

Ирина метнулась назад, налетела на вешалку, с нее свалилось старое Нинкино пальто, упало на белоглазого. Тот отступил, закашлялся от застарелой пыли, отпустил руку Ирины.

Ирина бросилась прочь, не разбирая дороги, но оказалась не в своей каморке, а на кухне, между Нинкиным холодильником и плитой. Белоглазый догнал ее, прижал к стене, схватил за горло твердой и холодной, как железо, рукой, зашипел прямо в ухо:

– Не отдашь его – умреш-шь!

– Но у меня ничего нет! – проговорила Ирина. – Точнее, не проговорила, а прохрипела сдавленным горлом.

– Не вешай мне лапшу на уш-ши! – шипел белоглазый. – Он у тебя… я знаю, что он у тебя!

И тут Ирина поняла, о чем он говорит, поняла, что ему нужно.

Колокольчик. Тот самый бронзовый китайский колокольчик, который непонятным образом оказался у нее в сумке. Тот удивительный колокольчик, мелодичный звон которого что-то перевернул в ее душе, придал ей новые силы…

Отдать… отдать его – лишь бы этот страшный человек отпустил ее, оставил в покое…

Но тут же она поняла, что ничего этого не будет. Получив свое, этот человек не отпустит ее. Не оставит ее в живых.

Наоборот, это сейчас, пока она не отдала ему колокольчик, у нее есть шанс. Он не убьет ее – ведь без нее он не узнает, где колокольчик. Пока она не отдала колокольчик – она ему нужна. Нужна живой. А как только он получит то, за чем пришел, – Ирина ему больше не будет нужна. И он убьет ее не задумываясь. И Димка останется сиротой…

– Отдай его! – повторил белоглазый. – Скажи, где ты его спрятала! – И он немного ослабил схватку, отпустил горло Ирины, чтобы она могла говорить.

– Я… я не знаю, о чем ты говоришь! – прохрипела женщина из последних сил. Ей хотелось сдаться, сказать ему все, чего он хочет, но какая-то жалкая, маленькая часть души еще сопротивлялась, держала последнюю линию обороны.

– Вот как? – Бандит снова сжал ее горло. – Не хочешь по-хорошему? Ты его все равно отдашь!

В глазах у Ирины потемнело, в ушах забухало, как будто невидимые барабанщики ударили в свои невидимые барабаны. Но через это тяжелое буханье она смутно различила еще какой-то звук… как будто скрипнула входная дверь…

– Ты мне его все равно отдаш-шь! – шипел ей в лицо белоглазый. – Ты никуда не денеш-шься!

В глазах у Ирины все больше темнело, но, несмотря на это, она разглядела в дверях кухни крадущуюся фигуру.

Это была… это была Нинка, поняла Ирина остатками ускользающего сознания.

Что она делает? Почему она так беззвучно крадется, вместо того чтобы кричать, звать на помощь? И почему у нее в руке старая, заржавленная сковородка?

– Говори, где он – или ты сейчас же умрешь! – прошипел белоглазый, и его белесые глаза загорелись под капюшоном, как два тусклых болотных огня.

И тут…

Нинка, которая подкралась к нему сзади на расстояние вытянутой руки, замахнулась и изо всех сил ударила белоглазого злодея по голове сковородкой. Он охнул, покачнулся, разжал руки.

Ирина жадно вдохнула воздух.

В голове у нее прояснилось, тело снова стало ее слушаться.

Белоглазый бандит стоял между ней и Нинкой, слегка покачиваясь. Еще несколько секунд – и он придет в себя, и тогда им придется плохо…

Нинка снова подняла сковородку, изготовившись к бою. А на глаза Ирине попался кипящий на плите борщ…

Недолго раздумывая, она схватила кастрюлю и выплеснула ее содержимое на бандита. Он взвыл нечеловеческим голосом, завертелся на месте, закрыв руками глаза. И тут Нинка снова ударила его сковородкой, на этот раз по спине. Бандит в это время стоял лицом к прихожей, и Нинкин удар придал ему ускорение, благодаря которому он подлетел к входной двери, которая была полуоткрыта. Нинка ударила еще раз – и бандит вылетел из квартиры.

Ирина в пылу сражения выбежала за ним на лестничную площадку. В руках у нее все еще была кастрюля с остатками борща, и она выплеснула их на спину удирающего бандита.

Тот взвыл и понесся вниз по лестнице, перескакивая через несколько ступенек.

Только теперь Ирина вернулась в квартиру и закрыла за собой дверь на все замки.

В прихожей стояла раскрасневшаяся Нинка.

– Кто это был? – спросила она, тяжело дыша. – Бывший, что ли, твой?

– Да нет, что ты! – Ирина тоже перевела дыхание. – Мой все-таки до такого не дошел бы… хотя, конечно, кто его знает… но это просто какой-то бандит, позвонил в квартиру, сказал, что ему нужно счетчики сверить, я и впустила…

– Ты даешь! – Нинка сочувственно покачала головой. – Ты что, с луны свалилась? Разве можно черт знает кого в квартиру впускать?

– Не знаю, что-то на меня нашло…

– Ага, я заметила – ты сегодня совсем никакая.

Ирина осознала, что все еще держит в руках пустую кастрюлю из-под борща, и покаянно проговорила:

– Нин, ты извини, я твой борщ на него вылила.

– Ничего, туда ему и дорога. Откровенно говоря, мне самой этот борщ надоел хуже свекрови. Сварю Геше пельменей, слопает за милую душу. Главное, этого паразита как следует пришпарила. А я слышу: в кухне какие-то крики, смотрю – этот козел тебя душит. Я и прихватила сковородку, зашла сзади. Я ведь подумала, что это бывший твой. По тому, что ты о нем рассказывала, он еще и не на такое способен. Так я его и приложила как следует. – Нинка повертела в руке сковородку и уважительно добавила: – Делали же раньше вещи! Геша мне все говорил – выкинь да выкинь, зачем тебе это старье, у нас новая есть, тефлоновая! А разве тефлоновой так приложишь? У тефлоновой удар не тот, ей разве что муху прибить можно! А это – другое дело, этой кого хочешь можно уложить!

Открылась дверь ее комнаты, и на кухне появилась собака Сима. Она потянулась сонно, потом зевнула во всю пасть и уставилась на них в полном изумлении.

«А что это вы тут делаете?» – говорил ее взгляд.

– Нет, это что же за собака, – завелась Нинка, – всю квартиру вынесут, хозяев поубивают, а она все дрыхнет! И для чего мы кормим эту дармоедку?

Оставив процесс собачьего воспитания в самом разгаре, Ирина ушла к себе.

Сутулый человек в куртке с низко опущенным капюшоном шел по улице, мрачно глядя перед собой. Все тело у него болело, гудела голова, горела обожженная кожа, но это все поправимо, он доберется до своего логова и приведет себя в порядок. На нем всегда все заживало как на собаке. Гораздо хуже другое.

Последние дни его буквально преследуют неудачи.

Сначала он упустил того человека, у которого были все четыре колокольчика. Тот человек умер, и перед смертью он успел рассовать колокольчики по сумкам четырех женщин.

Тот человек был достойным соперником, с ним справиться было непросто. Но этих четырех женщин он не воспринимал всерьез, он был уверен, что без малейшего труда отберет у них колокольчики… и вот – неудача за неудачей!

Каждый раз ему что-то мешало, каждый раз обстоятельства были против него!

Первый раз на него напала огромная собака, вторая женщина сумела отбиться сама – ударила его током. К третьей он подослал ее брата-наркомана с приятелями – и тот принес пустую сумку. К последней он пришел сам, но и здесь у него ничего не вышло…

Нет, это не может быть случайностью! Один случай – это случай, два – уже подозрительно, но три, а тем более четыре… Разве могут с ним справиться совершенно обычные женщины? Они – никто, случайно выбранные из толпы в вагоне метро. А может быть, не случайно?

Осознав эту мысль, он даже остановился, так что сзади налетел на него какой-то прохожий, буркнул было что-то сердито, но, взглянув в белесые глаза под капюшоном, предпочел не связываться и свернул в сторону.

Человек в капюшоне не обратил никакого внимания на прохожего, он думал.

Неужели против него действуют какие-то могущественные силы? Такие силы, которым он не сможет противостоять?

Но тогда ему ничего не остается, кроме как обратиться к госпоже Сяо.

Ему очень не хотелось это делать: госпожа Сяо будет разочарована, она верила в его силы. Но лучше разочаровать ее, чем не выполнить ее поручение…

На севере Петербурга, между проспектом Энгельса и Коломяжским проспектом, неподалеку от железнодорожной станции Удельная располагается большой старый парк. Говорят, он был основан еще Петром Великим, и якобы в нем сохранилась корабельная сосна, которую посадил царь-плотник. В советские времена этот парк назывался парком Челюскинцев, но потом, в девяностые годы, ему вернули старое название – Удельный парк.

Уже смеркалось, когда по аллее в глубине Удельного парка шел, заметно сутулясь, мужчина в темной куртке с опущенным на глаза капюшоном. Навстречу этому мужчине случайно попались две смешливые девушки. Одна из них что-то шепнула подруге и заглянула под капюшон незнакомца.

И тут же испуганно замолчала, прибавила шаг.

– Оль, ты чего? – дернула ее за рукав подруга, когда они разошлись со странным прохожим.

– Пошли скорее отсюда, – пробормотала та, опасливо оглядываясь на странного прохожего.

– Ты чего? Мы же еще хотели погулять!

– Я сказала – пошли отсюда!

Сутулый мужчина вышел на большую поляну, посреди которой красовалось нарядное строение вроде китайской пагоды. Над входом в эту пагоду была яркая вывеска:

«Речные заводи. Ресторан китайской кухни».

Сутулый мужчина вошел в ресторан и огляделся.

К нему тут же устремилась симпатичная девушка с восточным разрезом глаз, в нарядном шелковом платье. Низко кланяясь и улыбаясь, она прощебетала:

– Господин желает столик на одного?

– Господин желает утку по-пекински и сычуаньские пирожки!

Лицо девушки переменилось. Она внимательно взглянула на посетителя, понизила голос и спросила:

– Господин желает пирожки с курицей или с креветками?

– Пирожки с грибами муэр.

Видимо, ответ удовлетворил девушку. Она хлопнула в ладоши. Тут же из-за неприметной ширмы появился невысокий худощавый азиат в черной шелковой куртке. Девушка что-то сказала ему по-китайски. Мужчина кивнул, взглянул на человека в капюшоне и сделал ему знак следовать за собой.

Вслед за молчаливым китайцем сутулый мужчина прошел за ширму, спустился по узкой металлической лестнице в подвальный этаж и пошел по длинному полутемному коридору. Пройдя этот коридор, китаец толкнул дверь.

За этой дверью оказался большой спортзал, в котором десятка полтора мужчин и женщин отрабатывали приемы восточных единоборств. То и дело раздавались гортанные выкрики и глухие звуки от падения тяжелых тел на маты.

Навстречу провожатому вышел крупный, толстый человек в кимоно, с широким плоским лицом и узкими восточными глазами. Он о чем-то спросил провожатого по-китайски, взглядом показав на человека в капюшоне. Тот коротко ответил, и толстяк отступил в сторону.

Пройдя через спортзал, провожатый остановился, к чему-то прислушался и открыл еще одну дверь.

За ней оказалось низкое, полутемное помещение, в котором, как говорится, можно было топор вешать – так густо здесь плавали клубы белесого дыма. В этом помещении стоял тяжелый, сладковатый запах. Вдоль стен были расставлены узкие диванчики, на каждом из которых лежали бледные, изможденные люди. Некоторые держали в руках трубки с длинным чубуком, выпуская из них клубы дыма, некоторые лежали, погруженные в наркотическую дремоту. Один из курильщиков, кажется, уже не подавал признаков жизни.

Провожатый прошел через курильню, не задерживаясь, и, прежде чем открыть следующую дверь, повернулся к своему сутулому спутнику, проговорил с заметным акцентом:

– Теперь не отставай ни на шаг, держись рядом со мной!

Тот молча кивнул.

Китаец толкнул дверь, шагнул вперед.

Прямо за дверью по узкому коридорчику молча носились два огромных добермана. Два мускулистых угольно-черных чудовища со страшными, угрожающе открытыми пастями. Они не издавали ни звука, и от этого казались еще страшнее.

Доберманы были привязаны на поводки, которые не давали им дотянуться до пришедших – и от этого они злились еще больше. Однако и пришельцы не могли сделать ни шагу вперед, чтобы не оказаться растерзанными на клочки.

Китаец что-то громко проговорил поверх беснующихся собак.

Кто-то невидимый подтянул их за поводки.

Провожатый оглянулся на своего спутника и пошел влево, прижимаясь к стене – так, чтобы доберманы не могли до него дотянуться. Сутулый неотступно следовал за ним.

Пройдя так метров десять, они оказались перед очередной дверью.

Китаец открыл ее.

За этой дверью оказалось маленькое, тесное помещение, немногим больше телефонной будки, в котором сидел на табурете старый китаец в длинном шелковом халате, с редкой седой бородкой. В руке китайца был длинный сверкающий нож, которым он выписывал в воздухе сложные геометрические фигуры, как будто нарезал воздух на кусочки для невидимого салата.

Последовал очередной обмен китайскими фразами, после которого старичок посторонился, пропустив посетителей.

Провожатый открыл очередную дверь.

Это было похоже на какую-то компьютерную игру, на бесконечный утомительный квест – бесконечные двери, коридоры, комнаты, странные и опасные персонажи. Но, кажется, эта дверь была последней. За ней была цель – конец игры или переход на новый уровень.

За ней обнаружилась просторная и красивая комната, обставленная в китайском стиле – резная лакированная мебель, низкие столики с большими фарфоровыми вазами, по стенам – картины на шелке с изображениями цветов и драконов.

Посреди этой комнаты, в глубоком кресле из лакированного дерева, восседала необычайно толстая старая китаянка в ярком шелковом платье. Рядом с ней на обычном стуле примостилась девушка вполне европейского вида, которая делала китаянке маникюр.

По другую руку от кресла на низком лакированном столике стоял старинный граммофон с большой расписной трубой, из которой доносился нежный голос певицы, сопровождаемый лютней.

– Здравствуй, госпожа Сяо! – проговорил сутулый мужчина, выступив из-за спины своего провожатого.

– Здравствуй, – ответила китаянка неожиданно молодым и мелодичным голосом, выдержав небольшую паузу, во время которой она внимательно оглядела гостя. – С чем пожаловал? Надеюсь, ты принес то, о чем мы с тобой говорили?

– Нет, госпожа Сяо. – Голос сутулого был, как обычно, тусклым и бесцветным, составляя неприятный контраст мелодичному голосу китаянки.

– Не принес? – Старая китаянка вырвала руку у маникюрши, взмахнула рукой, сбросив звукосниматель с граммофона. Граммофон издал придушенный хрип и замолчал. – Не принес? Зачем же тогда ты пришел ко мне?

– Мне нужна твоя помощь, госпожа.

– Помощь? – Китаянка была в бешенстве. – Раньше ты не казался беспомощным! Раньше ты хорошо справлялся со своими делами! Что же с тобой случилось?

– Не нужно говорить лишнего, госпожа, – голос из-под капюшона стал еще тише, еще бесцветнее. – Неужели ты думаешь, что я пришел бы без серьезной причины?

Он замолчал, и китаянка тоже смолкла, опустила руки.

– Я пришел к тебе, потому что понял: в этом деле мне противостоят какие-то могущественные силы. Силы, с которыми мне в одиночку не сладить. Я пришел к тебе, потому что только ты можешь узнать, с чем мы имеем дело.

– Ты пришел ко мне потому, что понял – это дело тебе не по зубам! – На этот раз в голосе китаянки звучало плохо скрытое торжество. – Ладно, раз уж ты пришел – посиди и подожди. Наш разговор не предназначен для посторонних ушей.

Она хлопнула в ладоши, и тут же из-за расписанной драконами ширмы выбежала молодая тоненькая китаянка в длинном платье из лилового шелка.

– Подай нашему гостю чай! – распорядилась хозяйка. – Ты ведь пьешь молочный улун?

– Ты все помнишь, госпожа.

Девушка снова убежала за ширму, а хозяйка протянула руку маникюрше и застыла. Взгляд ее затуманился, как будто она смотрела на что-то, видимое только ей.

Девушка принесла гостю чай – красивую чашку тонкого фарфора на лаковом подносике.

Он стал пить его мелкими глотками, дожидаясь, пока госпожа Сяо освободится.

Наконец маникюрша закончила свою работу, собрала инструменты, поднялась.

– Придешь во вторник! – приказала ей хозяйка. – Деньги получи у Мэй Ланя.

Маникюрша безмолвно скрылась за ширмой. Госпожа Сяо повернулась к гостю.

– Говоришь, могущественные силы? – произнесла своим мелодичным голосом. – Ладно, поглядим, что это за силы…

Она снова хлопнула в ладоши – и опять из-за ширмы появилась та же тоненькая девушка в лиловом платье. Госпожа Сяо что-то приказала ей по-китайски. Девушка почтительно поклонилась, что-то ответила вполголоса и убежала.

Не прошло и минуты, как она снова вернулась, катя перед собой столик из лакированного дерева на колесиках. На этом столике были составлены флаконы и баночки из расписного фарфора и хрусталя, лаковые коробочки и маленькие шкатулки. Отдельно лежали два ручных зеркала в старинной серебряной оправе. Все вместе это отдаленно напоминало рабочий столик косметолога.

– Подойди! – приказала госпожа Сяо своему гостю.

Голос ее был по-прежнему мелодичным, но в нем прозвучала такая властная интонация, что не подчиниться ему было невозможно. Мужчина встал и подошел к креслу хозяйки.

– На колени! – приказала китаянка.

Белесые глаза полыхнули из-под капюшона мрачным огнем, но столкнулись с непроницаемым, холодным взглядом госпожи Сяо, и погасли, как раскаленный уголь, упавший в темную недвижную воду, а мужчина послушно опустился на колени.

Китаянка взяла в левую руку одну из лаковых коробочек, в правую – шелковый платок и, обмакнув кончик платка в коробочку, легким движением нанесла на лицо своего гостя какой-то знак. Затем поставила лаковую коробочку на столик, вместо нее взяла хрустальный флакон, отвинтила притертую крышку и брызнула из флакона на тот же платок. В комнате поплыл сладковатый, тяжелый, неприятный, пожалуй что даже, тошнотворный запах, запах перезрелых плодов, прелых листьев, запах гниющих цветов…

Этим платком госпожа Сяо обтерла лицо своего гостя. Он вздрогнул от отвращения, но сумел сдержаться. Его реакция, однако, не укрылась от глаз китаянки.

– Это неприятно, – проговорила она, – это неприятно, но необходимо. Этот состав убережет тебя от опасности, которая подстерегает за линией перехода. От опасности, которая скрывается за гранью тьмы и света, за гранью жизни и смерти.

– Я понимаю, госпожа, – едва слышно проговорил мужчина. – Я все понимаю…

Китаянка тем временем зажгла на своем столике две тонкие черные свечи в старинном бронзовом подсвечнике, затем подняла голову и дунула на освещавший комнату потолочный галогеновый светильник – и этот светильник погас, как свечка на праздничном торте, задутая малолетним именинником.

В комнате воцарилась темнота, раздвигаемая только неровным, бледным светом черных свечей. В неровном, таинственном свете этих свечей лицо госпожи Сяо светилось, как фарфоровая маска. Неживая театральная маска, лишенная выражения, лишенная возраста, лишенная собственных свойств. По углам в темноте зашевелились, заклубились еще более темные сгустки, как живые существа с многочисленными скользкими щупальцами.

Госпожа Сяо взяла одно из ручных зеркал, поднесла его к лицу гостя, проговорила тем же властным голосом:

– Смотри!

Человек в капюшоне взглянул в зеркало.

В первое мгновение он увидел то же, что обычно видел в зеркале, – темный овал под низко опущенным капюшоном и два белесых, тускло светящихся глаза. Но потом что-то случилось с его отражением, оно проступило, как проступает фотография в проявителе, – бледное, изуродованное шрамами лицо, на лбу светился нанесенный шелковым платком иероглиф.

И едва человек в капюшоне различил этот иероглиф – как его отражение исчезло, растворилось. Теперь вместо него в зеркале была видна комната заброшенного дома, скудно освещенная неверным светом убывающей луны.

В следующую секунду человек в капюшоне оказался в этой комнате, словно ручное зеркало в серебряной оправе поглотило его, превратило в отражение.

Теперь он стоял на коленях посреди пустой комнаты.

Каким-то шестым чувством он понял, что эта комната находится вне нашего мира, вне какого-либо мира, между мирами, между жизнью и смертью.

Сквозь рассохшиеся доски пола пробивалась трава, по стенам пробегали какие-то крошечные существа – то ли насекомые, то ли жители иного мира.

Вдруг в дальнем углу комнаты послышался шорох.

Человек в капюшоне оглянулся и увидел юную девушку в длинном шелковом платье, словно сотканном из лунного света. Девушка улыбалась ему и манила к себе.

Он знал, что нельзя поддаваться, но едва сумел справиться с соблазном. И тут девушка взмахнула руками, словно в отчаянии, – и в то же мгновение исчезла, точнее, превратилась в дряхлую, сгорбленную старуху с уродливым, морщинистым лицом. Старуха взмахнула руками – и превратилась в лису, нервно подергивающую хвостом.

– Сгинь, оборотень! – пробормотал мужчина и запустил в лису подвернувшейся под руку палкой.

Лиса подпрыгнула – и снова преобразилась.

Теперь это был чудовищный демон, с головой огромной собаки, с приоткрытой зубастой пастью, с телом обезьяны и когтистыми лапами льва. Демон огласил комнату свирепым рычанием и бросился на человека в капюшоне…

Он почти обрушился на свою жертву всем весом, но в последнее мгновение отступил, почувствовав запах перезрелых плодов, запах гниющих цветов, запах волшебного снадобья госпожи Сяо.

Демон снова зарычал, но рычание это перешло в разочарованный вопль, вопль хищника, который упустил свою жертву.

В то же мгновение демон превратился в лису, которая завертелась волчком, словно пытаясь поймать себя за хвост, и тут же стала сгорбленной морщинистой старухой, а потом юной девушкой в платье, сотканном из лунного света.

Лицо этой девушки было искажено страхом, ненавистью и разочарованием.

– На этот раз ты меня перехитрил, – проговорила девушка странным, неживым голосом, – но не надейся, что так будет всегда. Я разделаюсь с тобой!

– Говорить легче, чем делать, – ответил голос из-под капюшона, – на этот раз ты проиграла, и я требую от тебя ответа.

– Требуешь? – Девушка рассмеялась хриплым, неприятным смехом. – Кто ты такой, чтобы требовать?

– Хорошо, тогда давай сыграем. Если я выиграю – ты ответишь на мой вопрос…

– А если ты проиграешь… – протянула девушка, и на одно мгновение из-под ее фарфорового личика проглянула страшная песья голова с оскаленной пастью.

– Пусть будет по-твоему!

– Пусть! – Девушка взмахнула рукой – и из ее рукава появился золотой стаканчик с игральными костями.

– Я – первая! – заявила она и, не слушая и не ожидая возражений, встряхнула стаканчик и резким движением руки выбросила кости на рассохшиеся доски пола.

Кости покатились по полу, взблескивая белыми гранями в лунном свете, и замерли. Мужчина взглянул на них.

Пять и шесть. Одиннадцать.

Руки у него похолодели.

Девушка улыбнулась – и снова из-под ее прелестного личика выглянула страшная оскаленная морда демона. Демона, предвкушающего добычу.

– Подожди, за мной остался ход! – торопливо проговорил мужчина, чувствуя, как холодеют его руки.

– Что ж, попытай счастье! – насмешливо проговорила девушка и протянула ему золотой стаканчик.

Словно издеваясь над ним, она дунула на кости – и те, послушные ее воле, взлетели с пола и упали в стаканчик.

– Попытай счастье! – повторила лиса и облизнула губы острым темным язычком.

Мужчина встряхнул стаканчик, прикрыл глаза, встряхнул его еще раз и резким движением выбросил кости.

Кости коснулись пола, покатились, отсвечивая гранями.

Медленнее, медленнее…

Вот они почти остановились…

Он не сводил с них пылающего взгляда.

Пять и четыре…

Девушка-лиса хищно улыбалась, узкий язык становился все длиннее…

Мужчина зажмурил глаза, прикоснулся пальцами к иероглифу, начертанному на лбу, и снова взглянул на кости.

Они остановились.

Шесть и шесть. Двенадцать.

Лицо девушки исказила гримаса ненависти. Сквозь него проступила лисья морда… затем страшная, оскаленная морда демона… и снова оно стало прелестным фарфоровым личиком.

– Что ж, – проговорила девушка разочарованно, – тебе повезло. Ты выиграл. Спрашивай, о чем хотел. Но помни – ты можешь задать только один вопрос.

Мужчина перевел дыхание и проговорил, еще не до конца веря в свою победу:

– Скажи, какие силы противостоят мне? Какие силы не дают мне завладеть священными колокольчиками?

– Осенним багрянцем зеленеет золото на синем.

– Что? – недоуменно переспросил мужчина – и понял, что лежит на полу.

Он приподнялся, открыл глаза и увидел, что снова находится в комнате госпожи Сяо. Комната была ярко освещена, старая китаянка величественно восседала в своем кресле и смотрела на него с плохо скрытым любопытством.

– Ну как, – спросила она, увидев, что мужчина пришел в себя, – ты получил свои ответы?

– Я не знаю… – проговорил он неуверенно.

– Но тебе что-то сказали?

– Да. Мне сказали: «Осенним багрянцем зеленеет золото на синем». Что это может значить?

Госпожа Сяо задумчиво проговорила:

– Тебе действительно противостоят могущественные силы, с которыми бесполезно бороться. Тебе их не одолеть.

– Что же мне, отступить?

– Зачем же отступать? Там, где нельзя справиться силой, нужно применить хитрость. Ты говорил, что одна из этих женщин развелась с мужем?

Мужчина быстро взглянул на госпожу Сяо. Он ничего не говорил ей о Ирине и ее муже. Значит, у нее есть свои источники информации? Она знает больше, чем говорит?

– Вот с этого мужа и начни. Он человек глупый, злой и жадный, а такими людьми очень легко управлять, потакая их порокам.

Вадим Глухарев проснулся – и тут же пожалел об этом.

Ему снился такой замечательный сон, так жалко, что этот сон прервался…

В этом сне он набил кому-то морду и получил от этого огромное удовольствие. Реальность же его ничем не могла порадовать. Реальность была беспросветна.

Первое, что он почувствовал, как только проснулся, – жуткую, мучительную головную боль. Да, вчера он явно перебрал в том заведении – как оно называлось? «Яма»? Или «Нора»? Или «Берлога»? Да какая разница! Важно, что он принял слишком много, и пойло, которое ему там наливали, было самого скверного качества. Надо же, а Борька говорил, что там наливают настоящее односолодовое виски. Борька, конечно, известный придурок, что он понимает, ему что виски, что тройной одеколон – разницы никакой.

А что было делать? Ему нужно было хоть как-то оторваться, отвлечься, отключиться от проблем.

А проблем у него было выше головы.

Начать с того, что эта стерва, его бывшая, вместо того чтобы тихо сдохнуть или хотя бы исчезнуть с горизонта, пытается качать права, претендует на его, Вадима, деньги. Да он скорее удавится, чем даст ей хоть копейку!

Кстати, у него и денег нет.

От этих мыслей головная боль накатила с новой силой.

Вадим вспомнил своего знакомого по армии Ваську Дятлова. Тот говорил, что голова у него никогда не болит – а чему там болеть, когда там одна кость?

Вадим с трудом поднялся на ноги, добрел до ванной, встал под горячий душ. От жестких, горячих струй стало немного легче, хотя голова все еще болела, и вдобавок в ней зазвучал какой-то противный, назойливый звон.

Не сразу, но Вадим все же понял, что этот звон существует не только у него в голове. Это звонил его мобильный телефон.

Вадим вышел из ванной, нашел телефон – почему-то на полу в прихожей, поднес его к уху.

– Глухарев! – прохрипел он по старой привычке.

– Живой еще, Глухарев? – раздался в трубке смутно знакомый голос. – А ты, Глухарев, не забыл, какой сегодня день?

– Какой? – тупо переспросил Вадим, все еще не узнавая сиплый голос в трубке.

– Совсем у тебя плохо с памятью, Глухарев? Сегодня – пятнадцатое число!

– Пятнадцатое, – прохрипел Вадим, все еще не понимая, – и что с того?

– А то, что ты мне клятвенно обещал сегодня все отдать. И с процентами!

Только теперь до Вадима дошло, кто это звонит.

Это был Степаныч. Тяжелый, опасный человек.

Говорили Вадиму не связываться с ним, не занимать у Степаныча денег, у кого угодно, только не у него, но у Вадима не было другого выхода, больше никто ему не давал в долг, все знакомые знали его как облупленного. А деньги были нужны до зарезу, вот и пошел он к Степанычу на кладбище.

Степаныч работал на этом кладбище бригадиром. В его подчинении были трое мрачных молчаливых землекопов и несколько узбеков-гастарбайтеров.

– Степаныч, – заныл Вадим, – я отдам… я все отдам, обязательно, и проценты тоже…

– Конечно, отдашь, – невозмутимо ответил голос в трубке, – мне всегда отдают. И знаешь почему?

– Почему? – машинально переспросил Вадим, хотя и знал, что не надо этого делать.

– Потому, что те, кто не отдал, давно уже вычеркнуты из списка.

– Из какого списка?

– Не догадываешься? Я думал, ты более догадливый! Из списка живых, Глухарев! Те, кто мне не отдал, похоронены вторым номером! Знаешь, что это значит?

Вадим знал, что это значит. Вторым номером на кладбище у Степаныча хоронили трупы, от которых нужно было избавиться. Накануне официальных похорон эти трупы закапывали в свежевырытую могилу, присыпали сверху землей, на следующий день в той же могиле, поверх второго номера, хоронили законного покойника, и о втором трупе можно было забыть навсегда.

– Степаныч… – прохрипел Вадим. – Степаныч, можешь не беспокоиться, я все тебе отдам… дай мне только неделю… я тебя очень прошу…

– А что мне беспокоиться? Это тебе нужно беспокоиться. Беспокоиться и торопиться. Неделю я тебе не дам, неделя – это слишком много, но три дня, так и быть, дам. Запомнил, Глухарев? Три дня, и ни одной минутой больше! Если через три дня не отдашь вместе со штрафом за просрочку – все, можешь готовиться к погребению! Правда, венка от друзей и родственников я тебе не обещаю…

Вадим хотел что-то ответить, но в трубке уже звучал прерывистый сигнал отбоя.

Что же делать-то? Где достать денег? Степаныч – человек конкретный, он шутить не будет…

Вадим тупо смотрел на телефон – и вдруг тот снова зазвонил.

В голове у него мелькнула дикая надежда, что Степаныч передумал и звонит, чтобы дать ему больше времени… как же! Жди! С какого это перепугу?

Тем не менее Вадим с непонятной надеждой схватил телефон, поднес к уху, проговорил:

– Да, Степаныч?

– Это не Степаныч, – отозвалась трубка, – это Аркадий Борисович. Аркадий Борисович Варшавский. Вы не забыли, господин Глухарев, что должны мне денег?

Вот черт!

Этого еще не хватало…

Варшавский был его адвокат. Вадим нанял его, чтобы отбояриться от своей бывшей жены. Посоветовали люди нанять этого прохиндея, он, дескать, по алиментам спец великий, кого хочешь отмажет. А простой-то адвокат ничего сделать не сможет – закон насчет алиментов строг, всегда, мол, на стороне матери. А Вадим так был зол на свою бывшую, что поклялся – ни копейки денег она с него не получит, ни метра площади! Вот и нанял этого Варшавского. Пока тот со своим делом управлялся неплохо, но тоже, как и все остальные, требовал денег.

Деньги, деньги!

Всем были нужны его деньги.

А как раз денег-то у Вадима и не было.

– Вы меня слушаете, господин Глухарев? – напомнил о себе адвокат.

– Слушаю, слушаю, – мрачно отозвался Вадим.

– Так вот, вы мне еще не выплатили вторую часть аванса. А вы должны были выплатить ее еще позавчера.

– Да, да… я забыл, закрутился…

– Так вот, я вам напоминаю, раз уж у вас проблемы с памятью: сегодня истекает срок подачи апелляции. Если вы больше не заинтересованы в результате…

– Я заинтересован, заинтересован! – проворчал Вадим. – Я заинтересован, чтобы этой сучке ничего не досталось!

– А если вы заинтересованы, – тянул адвокат занудным протокольным голосом, – то извольте заплатить остаток суммы, иначе я снимаю с себя всякую ответственность…

– Я заплачу, заплачу! – И Вадим нажал кнопку отбоя.

Руки тряслись, в голове со скрипом крутились какие-то ржавые шестеренки. Адвокат – это так, ерунда, по сравнению со Степанычем пустое место. Хотя, конечно, очень хочется нагадить этой сучке, своей бывшей, хочется подложить ей свинью, но это сейчас не самое главное. Не самое главное – но это было последней каплей…

Вадим мысленным взором оглядел свою жизнь.

Еще совсем недавно все у него было хорошо, все ладилось. У него были друзья, был собственный бизнес – не слишком крупный, но вполне успешный, Вадим занимался вывозом мусорных контейнеров. Раньше, конечно, было другое – перегонка машин, еще кое-что, но этот бизнес Вадим создал собственными руками, как говорится, с нуля, и очень себя за это уважал.

Но тут, как назло, разразился кризис. Вроде бы его мусорного бизнеса кризис не должен был коснуться, мусор – он всегда мусор, но из-за этого кризиса все зашевелились, и в его сферу влезли крупные игроки, сбили цены. А расходы, наоборот, выросли. Взять тот же бензин. Денег стало не хватать, Вадим экономил на чем мог, даже курить стал меньше, а Ирка, зараза, постоянно требовала денег на себя и на своего спиногрыза… Вот еще тоже дети – для чего они вообще? Пока маленькие – орут только. Бабы рожают, чтобы потом из мужиков деньги тянуть. А как вырастут деточки – тоже денег им подавай. Дурак он был, что на Ирке женился, когда она залетела, всю жизнь она ему заела.

Сама-то она не очень много тратила, надо отдать ей справедливость, но ребенку вечно что-то было нужно. А когда Вадим стал урезать ее расходы, начала качать права. Да кто она такая? Если ты живешь на содержании мужа, должна вести себя соответственно! Ты должна мужу в рот смотреть и делать как он велит! И слова лишнего не говорить! А если муж тебе под горячую руку и залепит пару оплеух, так ты должна к этому относиться с пониманием, потому как муж тяжело и много работает и имеет право дома расслабиться!

Дела шли все хуже – и Вадим должен был найти того, кто в этом виноват. Не он же сам. А кто еще был рядом? Только она, Ирина! А значит, она и виновата во всем! А значит, она и должна понести ответственность! Она должна заплатить за его несчастья! Это ее поведение стало последней каплей!

При этих словах Вадим понял, что ему просто необходимо выпить. Выпить, чтобы избавиться от противной дрожи в руках, выпить, чтобы остановить мучительное вращение ржавых шестеренок в голове, короче, чтобы стать человеком.

А в доме ни капли.

Он на всякий случай проверил холодильник, шкафы на кухне – нет, память его не подвела. Все, что можно, давно было выпито. Придется выйти…

Вадим постарался взять себя в руки, оделся, вышел из квартиры.

На лестнице он столкнулся с соседкой, старая карга вела на прогулку такую же старую, облезлую собачонку. Собачонка при виде Вадима залилась истерическим лаем, который перешел в астматический кашель. Старуха с застарелой ненавистью взглянула на Вадима, подхватила собачонку и прижалась к стене. Вадим зыркнул на нее, прошел мимо.

На улице было скверно.

С неба сеялась какая-то дрянь, люди навстречу попадались с исключительно мерзкими рожами.

Наконец он увидел впереди вывеску какого-то питейного заведения, зашел. Заведение было довольно чистое, но это значило, что не самое дешевое, а денег у него было в обрез. Впрочем, искать что-то другое он уже не мог.

Вадим подошел к стойке, вскарабкался на высокий табурет.

Перед ним тут же возник длинноволосый красноглазый упырь, здешний бармен.

– Что будем пить? – осведомился он простуженным голосом, объяснившим красные глаза.

– Коньяку… – прохрипел Вадим.

Перед ним тут же возник пузатый бокальчик с янтарным напитком. Вадим торопливо опрокинул его, выпил, не чувствуя вкуса. Нужно было еще, но бармен, скотина, смотрел выжидающе, хотел денег. Как все они.

Вадим порылся по карманам и едва наскреб на одну рюмку.

Скверно.

Тут рядом с ним прозвучал какой-то странный, неживой голос:

– Что, Вадик, плохи дела?

Вадим быстро взглянул – кто это лезет? Хотел огрызнуться, но увидел сутулую фигуру на соседнем табурете, опущенный на глаза капюшон, тускло горящие из-под него белесые глаза – и огрызаться расхотелось. Кроме того, захотелось понять, откуда этот тип знает его имя, и нельзя ли хотя бы выпить за его счет.

А белоглазый словно мысли его читал. Повернувшись к бармену, он протянул своим неживым голосом:

– Еще коньяка моему другу!

Тут же перед Вадимом возникла вторая рюмка.

Он торопливо выпил – и на этот раз ощутил тепло и золото коньяка, и даже почувствовал, как это тепло, ненадолго задержавшись в желудке, разлилось по всему телу.

– Полегчало? – сочувственно осведомился белоглазый.

Вадим подозрительно взглянул на него, прохрипел:

– Мы раньше встречались?

– Конечно! – подтвердил сосед. – Не далее как вчера – в этой… как ее… «Берлоге» или «Норе»…

Это вписывалось в собственные воспоминания Вадима, хотя он и не мог вспомнить в глубинах вчерашнего вечера этого белоглазого. Да и черт с ним, поставил выпивку – и ладно.

А белоглазый продолжал:

– Что, совсем плохи дела?

– Хуже не бывает, – неожиданно для самого себя признался Вадим.

– Бывает, – возразил белоглазый, – как бы ни было плохо, всегда может быть еще хуже. Скажем, если похоронят вторым номером…

– Ты откуда про это знаешь? – Вадим понизил голос, испуганно взглянул на собеседника.

– Так ты же сам вчера мне жаловался. В этой самой «Берлоге».

У Вадима промелькнула какая-то беспокойная мысль, но он ее тут же задвинул подальше и сказал о более насущном:

– Мне бы еще рюмку…

– Нет проблем! – Белоглазый только мигнул бармену – и перед Вадимом тут же появилась очередная рюмка.

Как ни странно, третья рюмка не доставила той радости, что вторая. Зато она развязала язык Вадима, и он выложил своему собеседнику все свои проблемы, как будто вывалил перед ним содержимое наспех собранного чемодана.

Тот слушал внимательно и даже, кажется, сочувственно – хотя какое сочувствие могло быть в этих белесых глазах?

Правда, у Вадима было смутное чувство, что все это его странный собеседник уже знает – хотя откуда бы?

– Вот, – проговорил Вадим, закончив исповедь, – такие дела. Так что остается мне только в петлю. Или, там, бритвой по венам полоснуть.

– Ты что, девчонка сопливая? В петлю, по венам, – передразнил его белоглазый. – Ты мужик, значит, должен до конца бороться!

– Да, тебе легко говорить! – вздохнул Вадим. – Степаныч мне всего три дня дал, чтобы вернуть деньги. А где я их за три дня найду?

Вадим не стал уточнять, что не нашел бы денег и за три недели, и за три месяца. Да если честно – и за три года не нашел бы, потому что найти деньги – это вообще задача нереальная. Деньги можно только заработать. Или украсть. Но Вадим не по этой части. Не то чтобы кража не соответствовала его моральным убеждениям – он просто не имел соответствующей квалификации.

Но длительный срок отодвинул бы проблему в неопределенное будущее, а значит, как бы решил ее.

– Тебе легко говорить! – повторил Вадим и опасливо взглянул на белоглазого.

Потому что тот молчал как-то очень выразительно. Молчал так, как будто в этом молчании были ответы на не заданный Вадимом вопрос.

И белоглазый подтвердил эту смутную догадку.

Он придвинулся ближе к Вадиму, понизил голос и проговорил своим странным, неживым голосом:

– А может, я тебе помогу.

– Чем это? – ощетинился Вадим, который знал на своем богатом опыте, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Да и то, сыр этот черствый и заплесневелый.

– Я помогу тебе решить сразу два вопроса: заработать денег и насолить твоей бывшей, Ирине.

– Как это?

– Слушай и не перебивай. У Ирины есть одна вещь, которая мне очень нужна. Так вот, если ты эту вещь достанешь и принесешь мне, я заплачу тебе хорошие деньги. Такие, что ты сможешь расплатиться со Степанычем, и еще останется.

– Что за вещь? – осведомился Вадим.

Он сильно сомневался, что у этой сучки может быть что-то ценное. Откуда? Он бы наверняка знал! Наверняка знал и давно прибрал бы к рукам!..

– Я тебе скажу, что за вещь, – продолжал белоглазый едва слышно, – только ты должен уяснить два важных момента. Во-первых, как только ты эту вещь получишь – ты сейчас же отдашь ее мне. У тебя и в мыслях не должно быть как-то иначе с ней поступить. Иначе… – белесые глаза под капюшоном сверкнули, и Вадим почувствовал, как волосы у него на голове зашевелились. Пожалуй, опасливо подумал Вадим, этот белоглазый будет пострашнее Степаныча… и не делает ли он очередную ошибку, связываясь с ним? Но другого выхода у него все равно нет…

– И второй момент, – продолжал белоглазый. – Чтобы получить ту вещь, тебе придется изменить свое поведение.

– Как это?! – возмутился Вадим.

– Ты вечно прешь напролом, орешь на свою бывшую, угрожаешь ей…

– Так если она такая сука…

– Постой! – Белоглазый поднял руку. – Так ты от нее ничего не добьешься. Она тебя и близко не подпустит. Чтобы добиться своего, тебе нужно проявить хитрость, сделать вид, что ты изменился, готов пойти на компромисс… тогда она расслабится, и ты сумеешь добиться своего… сумеешь?

– Сумею… – протянул Вадим, сообразив, что в словах белоглазого есть своя правда.

– Так вот, теперь я скажу, какую вещь ты должен забрать у Ирины и принести мне. Это колокольчик.

– Колокольчик? – удивленно переспросил Вадим.

Он подумал, что белоглазый шутит. Хотя… на шутника он не очень похож.

– Колокольчик, – повторил его собеседник, быстро огляделся и заговорил еще тише.

Вадим заставил себя собраться и слушать внимательно, чтобы ничего не забыть и не перепутать.

Ия взглянула на часы и поняла, что рабочий день закончился уже десять минут назад. Надо же – а она и не заметила! Раньше она следила за минутной стрелкой, с трудом дожидаясь заветного мгновения, а сегодня… сегодня день пролетел незаметно… почему бы это? Что сегодня изменилось?

Она не стала додумывать эту мысль до конца, быстро собрала свою сумку, вышла на улицу.

Погода к вечеру удивительно изменилась, небо стало легким и прозрачным, почти как весной, даже выглянуло робкое осеннее солнышко, редкий гость на северном небосводе.

Ия шла по набережной легкой, пружинистой походкой и думала – что же с ней такое происходит? Почему у нее так легко на душе? Не радостно, нет – чего нет, того нет, но легко и беспечально, как не было уже очень давно. Как будто она несла на плечах тяжелый рюкзак – и вдруг сбросила его, поняла, что этот груз ей совершенно не нужен…

Что же с ней такое?

Жизненного, женского опыта у нее было маловато, его заменял книжный опыт, судьбы героинь классической литературы заменяли собственную судьбу. И, исходя из этого книжного опыта, она подумала бы, что влюблена. Но – ничего подобного! Наоборот, она избавилась от ненужной, глупой, мучительной влюбленности. Как от того самого тяжелого, бесполезного рюкзака. Заодно избавилась от пустого страха перед жалкой и вздорной начальницей.

Ия огляделась.

Чудесный вид, освещенный последними лучами вечернего солнца, стал еще прекраснее. Набережная Мойки была безлюдна.

Она невольно вспомнила, как здесь же, на этом самом месте, на нее напал какой-то наркоман, от которого ее спасла собака…

И тут же – как по заказу – рядом раздалось радостное ворчание, и к ней подбежал огромный светло-песочный зверь, шумно пыхтя и мотая лобастой головой.

– Здравствуй, Рудик! – проговорила Ия, оглядываясь в поисках хозяина. – Ты опять убежал!

Рудик радостно взлаял, встал лапами на ее пальто и облизал лицо Ии горячим шершавым языком.

Ия с трудом удержалась на ногах, отступила к стене и растерянно проговорила:

– Это уже перебор! Я тебе тоже, конечно, рада, но все же вот так с ходу лезть с поцелуями…

Тут рядом раздались быстрые шаги, и задыхающийся голос проговорил:

– Ты что же устраиваешь, волчья сыть? Ты что себе позволяешь? Девушка, не бойтесь, он вам ничего не сделает! И извините его, пожалуйста. Он вообще-то воспитанный, а тут вдруг вырвался… Извините, я сейчас его оттащу.

– А где же Валерий Александрович? – пропыхтела Ия, с трудом избавившись от приставаний Рудика и разглядев высокого бледного мужчину, в лице которого было что-то удивительно знакомое.

– Он в больницу попал. – Мужчина наконец схватил пса за ошейник, оттащив от Ии.

– В больницу? – выдохнула девушка. – Что-то серьезное?

– Сердце. Сейчас ему уже лучше.

– А вы кто же?

– Я племянник его, он попросил меня пока пожить у него, присмотреть за Рудиком…

В глазах незнакомца – незнакомца ли? – промелькнуло узнавание, и он неуверенно проговорил:

– Ия? Ия Светлова? Это ты?!

И тут она тоже узнала его. Это бледное, унылое лицо… и эта смешная присказка – волчья сыть… как будто из какой-то былины или народной сказки…

– Петя? Петя Чистяков?

Петя учился на одном с ней курсе, и иногда Ия перехватывала его взгляд – какой-то жалкий, жалобный. Или ей так казалось. Но ей тогда было не до него – тогда как раз в ее жизни появился Арсений Николаевич…

– Ия! – повторил Чистяков, и глаза его стали жалкими, как тогда – на первом курсе. – Ия, ты совсем не изменилась…

– Ты так считаешь? – Ия взглянула на него насмешливо, но тут же устыдилась, пригасила насмешку, потупилась. – А по-моему, я очень изменилась…

И тут же ахнула, заметив разводы грязи на пальто:

– Во всяком случае, мое пальто очень изменилось…

– Ой… – Петя смутился, повернулся к псу и сердито проговорил: – Рудик, волчья сыть, у тебя что – совсем нет совести?

– Не ругай его, мы с ним старые друзья, он просто очень необузданный…

– Вот именно – необузданный! Вон как твое пальто изгваздал!

– Да, пальто хорошо бы почистить… – вздохнула Ия, – в таком виде в общественный транспорт входить неудобно.

– А знаешь… – глаза Чистякова вспыхнули, – давай зайдем в квартиру Валерия Александровича, это ведь совсем рядом. Почистим пальто, поговорим…

В его лице снова проступило привычное смущение, и он добавил:

– Ты только не подумай ничего плохого…

– Да я и не думаю ничего такого… – Ия искоса взглянула на него: все такой же робкий, неухоженный, неуверенный в себе. А в лице и фигуре уже проступают черты преждевременной старообразности, хотя ему всего тридцать.

Впрочем, как и ей. И наверно, у нее в лице тоже присутствует эта преждевременная старообразность. И пальто ее, если честно, слова доброго не стоит, давно пора выбросить его, да купить что-то помоднее и покрасивее.

Да, но все же до дома в нем нужно доехать, а в таком грязном и правда стыдно.

– Я и не думаю, – повторила она.

Хотела добавить, что в том, что он имеет в виду, вообще-то нет ничего плохого, но решила, что еще больше смутит Петю такими словами, и промолчала.

– Так зайдем? – Чистяков заглядывал ей в глаза, как собака в глаза хозяина, и Ия согласилась. Вычистит пальто и поговорит с Петей о прошлом, даже интересно.

Кто был разочарован таким поворотом дела, так это Рудик.

Он-то рассчитывал еще немножко погулять, тем более что к ним присоединилась Ия. Но Петя проявил неожиданную строгость, покрепче прихватил поводок, и они свернули в подворотню.

Подъезд Валерия Александровича был в первом дворе, а двор был чистый и ухоженный, как многие дворы в «золотом треугольнике». Вымощен плиткой, украшен цветниками – еще не отцвели последние астры и ноготки, тут и там стояли скамейки и нарядные фонари на кованых столбиках.

Петя открыл подъезд ключом.

Рудик сделал вид, что не понимает никаких намеков, и попытался увильнуть в конец двора, но Чистяков был непреклонен и втащил пса в подъезд, несмотря на его сопротивление.

Войдя в прихожую, Рудик привычно остановился на коврике.

Петя наклонился, обтер псу лапы, только после этого пес потрусил на кухню и улегся на матрасике.

Квартира у Валерия Александровича была тоже хороша.

Просторная, с высокими потолками, с темным старинным паркетом, и мебель соответствующая – красное дерево, первая четверть девятнадцатого века, отметила Ия опытным взглядом искусствоведа.

На стенах висели несколько пейзажей маслом и десяток старинных гравюр, в застекленных шкафах стояли старые книги в темных тисненых переплетах.

– А кто он по специальности? – спросила Ия, оглядевшись. – Я имею в виду Валерия Александровича.

– Вообще-то он конструктор, всю жизнь проектировал авиационные двигатели, но очень интересовался историей. Особенно историей искусства. И меня-то он заразил этой своей страстью.

– А он не женат? – задала Ия непременный женский вопрос и тут же поспешила оправдать свой интерес. – В квартире не чувствуется женской руки.

– Не женат, и никогда не был. У него в молодости был какой-то бурный роман, плохо закончившийся, и после этого он не хотел жениться. Хотя разные женщины у него были…

– Кто бы сомневался. Давай, – спохватилась Ия, почувствовав смущение Чистякова, – давай уже почистим пальто, да я пойду. Мне вообще-то пора.

Петя помог ей снять пальто и куда-то убежал – наверное, за щетками. Потом его голова высунулась из двери, и он смущенно проговорил:

– Может быть, кофе выпьем?

– Ладно. – В глазах Чистякова снова было то жалкое, умоляющее выражение, которое Ия помнила с институтских времен, и она не смогла отказаться.

Петя оживился, загремел чем-то на кухне, потом влетел со щеткой в руках и бросился к пальто…

– Стой! – остановила его Ия. – Надо дать ему подсохнуть, а то только размажешь грязь. А мы как раз пока выпьем кофе, если твое предложение еще в силе.

– Да, конечно… – он снова метнулся на кухню.

Ия прошла за ним.

Кухня в отличие от остальной квартиры была вполне современная – никакого девятнадцатого века, исключительно двадцать первый. Самая современная бытовая техника, сверкающая хромом, как операционная или кабина космического корабля в фантастическом фильме. Кофеварка суперсовременным дизайном и количеством кнопок напоминала пульт управления этого самого корабля. Несчастный Петя мучительно пытался разобраться в этих кнопках.

– А обычной джезвы у твоего дяди нет? – осведомилась Ия.

– Должна где-то быть…

Петя снова заметался по кухне. Ия протянула руку и тут же ловко выхватила у него из-за спины красивую медную джезву, покрытую филигранной резьбой:

– Вот же она!

– Ох, правда! – Петя покраснел, принял у нее джезву, начал насыпать в нее кофе и, конечно, рассыпал…

– Давай уж я сама! – Ия забрала у него джезву и банку с кофе, насыпала две ложки, налила воду, поставила на плиту.

Петя тем временем достал чашки, коробку конфет, печенье – с этим он справился без труда.

Ия вспомнила, что еще в институтские времена он был удивительным сладкоежкой.

Наконец кофе был готов и разлит по чашкам.

Они сели за стол. Петя смущался, прятал глаза, ронял то ложечку, то сахар, едва не расплескал свой кофе, развернул шоколадную конфету и умудрился перемазаться шоколадом, отчего еще больше смутился, даже покраснел, как ребенок…

Чтобы помочь ему справиться со смущением, Ия спросила:

– А ты где сейчас работаешь?

Петя оживился, поставил чашку и увлеченно заговорил:

– Я все это время работаю в Институте культуры Востока, в отделении средневекового Китая. Занимаюсь культурой эпохи Минь. Ты не представляешь, как это интересно! Ведь в эту эпоху Китай практически прекратил все контакты с внешним миром, так что европейские ученые могли получать информацию о Китае только косвенным путем. Скажем, по изображениям на фарфоровых вазах, которые попадали в Европу через Японию… например, по изображениям на этих вазах удалось выяснить, какие плодовые деревья выращивали в Китае, какие орудия использовали при возделывании земли…

– Да, это очень интересно, – Ия ненароком взглянула на часы.

– Ох, извини, я все о себе… а ты как живешь? Где работаешь? Ты замужем?

– Живу с мамой. Работаю здесь, неподалеку, в маленьком музее. Музей-квартира одного советского художника. Незамужем – впрочем, ты мог заметить, что у меня нет кольца.

Она смутилась, открыла сумочку, достала пачку бумажных салфеток, чтобы вытереть губы. При этом на стол случайно выпал завернутый в шелковый лоскуток колокольчик, шелк развернулся, колокольчик издал негромкий протяжный звук.

Ие показалось, что от этого звука на кухне стало светлее.

– Что это? – Петя протянул руку к колокольчику, осторожно взял его. – Откуда это у тебя?

– Случайно попало… – уклончиво ответила Ия.

– Случайно?! – Глаза Пети полезли на лоб. – Как такая вещь могла попасть к тебе случайно? Даже в нашем институте такого нет, а у нас очень большая коллекция бронзы эпохи Минь…

– Ты хочешь сказать… – Ия недоверчиво взглянула на колокольчик, потом на Чистякова. – Ты хочешь сказать, что этот колокольчик представляет собой какую-то историческую ценность?

– Огромную!

– Ты уверен? А я думала, что это современный ширпотреб, подделка для туристов.

– Вот уж нет! – Петя бережно повернул колокольчик, осмотрел его с разных сторон и повернулся к Ие. Глаза его блестели. Раньше она не замечала у него такого блеска.

– Конечно, чтобы сделать точную датировку, нужна полноценная научная экспертиза, с привлечением современных технических средств, но я уже сейчас могу уверенно сказать, что это – колокольчик раннего периода эпохи Минь, скорее всего, начала шестнадцатого века по европейскому летоисчислению. Больше того, – он еще раз повернул колокольчик вокруг оси, внимательно разглядывая надпись на его ободке, – больше того, мне кажется, это вообще уникальный артефакт, один из тайных колокольчиков генерала У…

– А это еще что такое?

– В начале шестнадцатого века восточные провинции Китая были охвачены восстанием. Во главе этого восстания был мятежный генерал У. Он окружил себя даосскими монахами, адептами тайных знаний.

Старинная легенда говорит, что один из этих даосов отлил четыре волшебных бронзовых колокольчика, на каждом из которых была написана часть могущественного заклинания. Та же легенда гласит, что, если заставить звучать одновременно эти четыре колокольчика и в то же время прочесть написанное на них заклинание, можно обрести сверхъестественную силу…

– Неужели ты веришь таким легендам?

– Конечно, я не верю в сверхъестественные силы, однако есть достоверные сведения о том, что колокольчики генерала У на самом деле существовали. Скорее всего, генерал вручал эти колокольчики своим доверенным лицам – это было что-то вроде мандата, что-то вроде личной печати генерала. Один из них был подробно описан знаменитым голландским исследователем Китая ван дер Маасом, сотрудником Восточного музея в Амстердаме, другой – профессором Берлинского университета Тизенгаузеном. И их описания очень похожи на этот колокольчик…

Ия вдруг, сама не зная почему, захотела возражать, спорить с Чистяковым. Захотела сбить с него эту самоуверенность специалиста. Лучше уж пусть вернется то его жалкое, растерянное выражение, к которому она уже привыкла.

– Похожи? – проговорила она недоверчиво. – Чем же они похожи? Ты ведь сам сказал, что без научной экспертизы нельзя даже точно определить, когда этот колокольчик был сделан!

– В известной степени, – замялся Петя. – Но ты же понимаешь, я все-таки специалист, мне очень часто приходилось иметь дело с подлинной бронзой эпохи Минь, и я знаю ее характерные особенности. Видишь, вот эта едва заметная шероховатость металла на внешней стороне ободка – она является следствием использовавшейся тогда технологии бронзового литья…

– Так это целая эпоха, а ты говоришь о конкретных колокольчиках.

– Да, однако главное – вот эта надпись на ободке твоего колокольчика. Она удивительно соответствует тому, что я читал о тех колокольчиках.

– Надпись? Ах да, ты ведь читаешь по-китайски. А что там написано?

Петя бережно поднял колокольчик и прочитал нараспев:

Проплывут облакаВ синеве предрассветного неба,И луну укроет туман,Как вуаль красавицы лик.

– Красиво! – вздохнула Ия, забирая у него колокольчик и вглядываясь в рисунок иероглифов, как будто надеясь, что они откроют ей свою тайну, которую хранили сотни лет. – Красиво, но ведь это просто стихи, а ты говорил, что на колокольчиках генерала У написаны могущественные заклинания.

– Да, конечно. Но китайцы, особенно в те далекие времена, считали, что поэзия сродни волшебству.

– Положим, так считали не только китайцы.

– Тем более. Так что заклинания, написанные на заветных колокольчиках, наверняка и были стихами. Во всяком случае, и ван дер Маас, и Тизенгаузен говорили о стихах.

– Этого еще недостаточно, чтобы считать, что колокольчик тот самый, – продолжала спорить Ия.

– Конечно, недостаточно! – горячо подхватил Петя и умоляюще взглянул на нее – но вовсе не так, как тогда, на первом курсе: – Ия, ты должна отдать мне этот колокольчик! Я проведу все необходимые исследования и смогу точно сказать, является ли этот колокольчик одним из тех.

Он еще не договорил, а его руки уже снова, будто против его воли, потянулись к колокольчику.

– Нет! – Ия с неожиданным волнением придвинула колокольчик к себе, завернула его в шелк. – Нет, об этом не может быть и речи! – Она тут же смутилась своей горячности и пояснила более мягким тоном: – Это ведь не мое, ты сам понимаешь, что я не могу вот так запросто отдать тебе колокольчик…

И Петя тоже смутился, виновато опустил глаза:

– Да, конечно, я понимаю, прости. Но если бы ты могла дать мне его хоть ненадолго… это было бы грандиозным прорывом в науке, и для меня лично… впрочем, как знаешь.

В Петиных глазах, в самой его позе было такое сожаление, такое разочарование, что Ия почувствовала неловкость оттого, что обманывает его. Но она не могла пересилить себя, не могла отдать ему этот колокольчик – внезапно она поняла, что связана с ним какими-то прочными узами, как с живым и близким существом.

Чтобы как-то смягчить, загладить свою невольную грубость, чтобы справиться с внезапно возникшей неловкостью, она задала ему новый вопрос:

– А где сейчас те колокольчики? Те два, которые нашли ученые?

– Хороший вопрос! Те два колокольчика, о которых я говорил, исчезли при таинственных обстоятельствах. Скорее всего, они были украдены неизвестными. Так все же – откуда у тебя этот колокольчик?

– Он случайно обнаружился в запасниках нашего музея, – ответила Ия, отводя глаза.

– Случайно? В запасниках? – Голос Чистякова прозвучал недоверчиво, но настаивать он не стал, только добавил: – В любом случае будь с ним очень осторожна. Береги его, это очень ценный артефакт! И вот так, запросто, в сумочке, я бы все же носить его не стал.

– Учту я, учту… – Ия вспомнила вдруг того жуткого белоглазого наркомана, который напал на нее в подворотне. Он все шипел: «Отдай мне его, отдай…» Так, возможно, он имел в виду колокольчик? Тогда ее спас Рудик.

Но ведь как-то этот колокольчик попал к ней в сумку. И Ия знает, что он непростой, благодаря ему она теперь обладает особенным зрением, она видит людей как бы изнутри, чувствует их.

Нет, она никому этот колокольчик не отдаст, будет его беречь как зеницу ока.

– О чем ты думаешь? – Петя спросил и смутился.

Ия поглядела на часы и ахнула:

– Господи, как уже поздно! Мне давно пора идти! Мама, наверно, беспокоится.

Убирая колокольчик в сумку, она взглянула на мобильник. Так и есть, мама звонила несколько раз, а она как поставила на работе телефон на вибровызов, так и забыла включить звонок.

– Мы с Рудиком тебя проводим, темно уже, – засуетился Петя, и снова в глазах его Ия уловила жалкое выражение.

Хотя теперь, когда она стала гораздо прозорливее, когда многое стала видеть гораздо яснее, Петин взгляд показался ей вовсе не жалким. А просто очень грустным.

«Он боится, что я сейчас уйду, и мы снова расстанемся на много лет, – сообразила Ия, – а сказать об этом прямо стесняется».

В прихожей Рудик боднул ее лобастой головой и поглядел умильно, держа в зубах поводок.

– Нет уж, – сказала Ия твердо, – ты на улицу точно не пойдешь. Еле пальто отчистила.

– Точно! – Петя повеселел и щелкнул пса по носу. – Посиди дома и подумай о своем поведении.

Рудик рыкнул было сердито, потом поглядел на них внимательно и ушел в комнату.

– Только до маршрутки, – рассмеялась Ия, – а то он за твое отсутствие такое в квартире устроит…

На улице она взяла Петю под руку, отчего он нервно вздрогнул. Ей стало смешно.

– Мы тебя завтра с Рудиком утром будем ждать, – сказал Петя, махнув рукой проезжающей маршрутке.

– А если дождь?

– Все равно, – сказал он, – хоть проливной ливень, хоть гроза, хоть град, хоть снег.

Перед ее глазами встала трогательная картина: Петя с собакой стоят на остановке по колено в воде. Или на улице завывает метель, а они все равно стоят, и вот уже на остановке два сугроба. Нет, пожалуй, Рудик не выдержит.

– Пожалей собаку, – сказала она, – можно же позвонить.

Как всегда, мама встречала ее у порога. Но на этот раз на ее лице не играла приветливая улыбка.

– Где ты была? – спросила она, сложив руки на груди. – Куда ты пропала?

Будь это хотя бы вчера, Ия тут же стала бы извиняться и оправдываться, теперь же просто удивилась маминому тону. Что такого случилось? Задержалась она на час или на два, что она маленькая девочка, чтобы так за нее волноваться? Да и не поздно совсем, десятый час всего… Отчего мама вечно ее опекает и проверяет, просто тотальный контроль какой-то.

Однако ссориться с мамой не хотелось. Рассказывать ей про Петю Ия тоже не станет. Тогда нужно будет рассказать и про колокольчик, а уж этого не будет. Колокольчик – это ее, совсем личное, про это никому говорить нельзя.

– Директриса задержала на работе. – Ия наклонилась, расстегивая сапоги, чтобы мама не смогла ничего прочитать по ее лицу.

– Не ври! – Мамин голос прозвучал резко, как хлыст. – Я звонила в музей, там никого нет, а директриса сегодня вообще с обеда на каком-то совещании.

Ах, вот как… Ия выпрямилась и поглядела маме в глаза. И увидела своим новым зрением, что мама очень обеспокоена. Но вовсе не тем, что Ия задержалась на полтора часа. Мама волнуется о другом.

Мама увидела в ее взгляде что-то такое, отчего тут же сменила тактику. Мама действительно прекрасно знала свою дочь.

– Так где же ты все-таки была, дочка? – спросила она мирно. – Я жду-жду тебя с ужином…

В мамином голосе Ия без труда уловила нотки фальши.

– Что случилось? – строго спросила Ия. – Отчего ты так всполошилась? Мы вроде бы не договаривались, что я должна тебе сообщать свое расписание по минутам. Я же не спрашиваю тебя, чем ты занималась весь день.

– Что ты такое говоришь! – Мама замахала руками. – Просто… просто звонил Арсений Николаевич…

Ия, которая направилась уже было в свою комнату, резко остановилась.

– И что? – спросила она.

– Он сказал, что ты отказалась с ним работать и говорила с ним недопустимо грубо, отказалась помочь, повесила трубку. Что происходит, Ия?

– Он так тебе сказал? Вот просто взял и ни с того ни с сего стал жаловаться тебе на меня? Как будто я – непослушная девчонка, а он – воспитатель в детском саду?

– Ну-ну. – Мама отвела глаза, но Ия уже все поняла.

– Это было не первый раз? Вы уже давно общаетесь с ним по телефону?

– Да не то чтобы… – Впервые Ия видела, что мама растерялась.

– Говори! – приказала она. – Немедленно рассказывай, что у вас за разговоры с Арсением Николаевичем!

– Да какие у нас могут быть разговоры! – Мать возмутилась, причем сделала это так неловко, что Ие не понадобилась ее новая прозорливость, чтобы понять: разговоры были. Долгие и подробные беседы, в которых они обсуждали Ию. За ее спиной.

– Мама, если ты не хочешь, чтобы мы рассорились навсегда, чтобы я ушла из дома, ты должна сейчас же мне все рассказать.

И столько непривычной, незнакомой решимости было в Иином голосе, что мать поверила. В глазах у нее мелькнул испуг, а потом – самая настоящая злость.

– Да, он звонил как-то, когда тебя не было дома, представился, как воспитанный человек, не могла же я повесить трубку! – нервно заговорила она. – Мы славно поговорили о его работе, о вашем сотрудничестве, он очень тебя хвалил…

«Врет, – поняла Ия, – моя мать мне врет. Это ясно. Причем врет неумело, ребенок и то догадается, что голос фальшивый. Она нарочно меня забалтывает, сыплет пустыми словами, чтобы я не догадалась о настоящей подоплеке ее поступков».

– Хватит! – резко сказала она. – Я же просила тебя говорить правду, а ты вместо этого снова врешь мне в глаза!

– Как ты смеешь так разговаривать со мной? – Теперь в голосе матери послышались визгливые нотки.

– Не отвлекайся, – холодно посоветовала Ия, – хотя, что такого нового ты мне можешь сказать? Я и так знаю, что ты сама позвонила Арсению Николаевичу.

– Нет! Все было как я сказала!

– Неважно, – Ия махнула рукой, – важно, что вы сговорились за моей спиной. И обсуждали мое поведение. И инициатором этого была ты! Потому что он сам до такого бы не додумался! У него вообще с воображением туговато.

– Вот как? – прищурилась мать. – Стало быть, твой кумир повержен? Ты в нем разочаровалась?

– Я просто прозрела, – ответила Ия, – и если бы не ты, все случилось бы намного раньше.

И тень, мелькнувшая в глазах матери, сказала Ие, что она совершенно права.

– Ты прекрасно меня знаешь, ты разговаривала с ним часто и давала советы, как ему себя вести со мной, чтобы поддерживать меня в таком подвешенно-влюбленном состоянии. Эти его сомнительные комплименты и поглаживания по моей руке… А меня ты, наоборот, удерживала от каких-либо активных действий, даже подружкам не велела говорить. Тут ты, конечно, права, подружки бы обязательно проболтались, мне было бы стыдно, и как-то эта история разрешилась бы. Либо же я призналась бы ему в любви, а он бы повел себя так, что я сразу бы поняла, что ничего у нас быть не может. Плакала бы, переживала, но рано или поздно забыла бы его. Либо же он переспал бы со мной, и тоже все бы закончилось со временем.

Ты ничего этого не хотела допустить, почему? Зачем, мама? Для чего тебе нужно было, чтобы я тратила свое время и душевные силы на этого человека? Ведь ясно же, что никогда ничего у нас с ним не могло быть! Он просто требовал от меня работы и не платил за это ни копейки! Очень удобно для него!

Тут Ия взглянула на мать и осеклась, потому что увидела совсем чужого человека. Исчезло всегдашнее приветливое выражение, улыбающиеся раньше губы сомкнулись, глаза зло прищурились, даже щеки, раньше гладкие, как мрамор, сейчас обвисли.

– Умная стала, – прошипела мать, – ишь, как заговорила! Прозрела, все поняла… Это тебе только кажется, что поумнела, а на самом деле как была дурой, так и осталась. Сидишь в своем музее, жизни не знаешь… И сидела бы дальше, что тебе, плохо, что ли? Живешь у меня на всем готовом, еду тебе под нос подставляю…

– Не отвлекайся, – снова посоветовала Ия, – говори по делу, еда тут ни при чем.

– Верно, – согласилась мать, – значит, ты спрашиваешь, зачем? Затем, что твой отец, этот негодяй и подлец, не оставил мне ничего!

– Не называй его подлецом, – по инерции заговорила Ия, – то есть как это – ничего не оставил? А эта квартира, а та, другая, а загородный дом в Токсово…

– Это все принадлежит тебе! Он оставил все тебе, и в сопроводительном письме написал мне, что этим хочет тебя защитить! Защитить от меня! А ты, чокнутая искусствоведша, даже ничего не поняла! Ты подписывала все доверенности, не вникая в смысл! И я должна была спокойно ждать, пока тебя не охмурит какой-нибудь ушлый провинциал и не наложит жадную лапу на все имущество?

– Но неужели ты думаешь, что я бы бросила тебя на произвол судьбы? – растерялась Ия. – Ты же моя мать, у нас все общее.

– Ой, это ты сейчас так говоришь! – отмахнулась мать. – Я-то знаю жизнь.

Ия подумала, что, пожалуй, отец был прав в своем решении, поскольку мать, будучи на ее месте, нисколько бы не сомневалась, присвоив все имущество себе. Да, отец изучил ее лучше, чем Ия.

– И поэтому ты десять лет внушала мне любить этого Арсения Николаевича?

– Очень удобно, – мать цинично усмехнулась, – ты всегда при деле, на другого мужчину и не взглянешь, он тоже не внакладе, все же ты умница и здорово ему помогала. А я хоть пожила спокойно, собой занялась.

– А что я эти десять лет могла потратить на более полезные занятия, тебя не волнует? – Теперь Ия тоже кричала.

– Да какие там занятия, корпела бы над какими-то залежалыми бумагами, вот и все, – отмахнулась мать. – И потом, тебя же никто не заставлял. Просто своей собственной головой ты способна думать только про дурацкие музейные проблемы, в жизни и людях ты ничего не смыслишь.

«Вот тут ты ошибаешься», – подумала Ия. Но вслух ничего не сказала.

Прошло немного времени, и в провинции, где жил Лю Сюань, начался мятеж. Появились шайки вооруженных разбойников, и жить в городе стало опасно. Лю Сюань собрал самые ценные вещи, взял, конечно, и лаковую шкатулку с колокольчиками, погрузил все это на коня и отправился в Уньлунь, где у него были родственники.

Чтобы избежать встречи с разбойниками, Лю Сюань шел не по широкой дороге, а по горной тропе, которая шла через лес. Однако вскоре после полудня лошадь его заржала и убежала в заросли.

Лю Сюань попытался догнать лошадь, но вскоре сбился с пути и к вечеру оказался в безлюдной местности. Места вокруг были дикие, и солнце уже закатывалось. В душу Лю Сюаня закрадывался страх.

Вдруг впереди него на лесной тропинке показалась какая-то молодая девушка удивительной красоты. Лицо ее показалась Лю Сюаню смутно знакомым.

– Кто ты, красавица? – спросил ее Лю Сюань. – Как ты оказалась одна в этом лесу?

– Здравствуйте, господин! – отвечала ему девушка. – Я вижу, вы сбились с дороги, а солнце уже на закате. Нужно подумать о безопасном ночлеге.

– Какой уж ночлег? Здесь на много ли нет никакого жилья!

– Может, я сумею что-нибудь найти. Подождите меня, господин, возможно, я найду какую-нибудь хижину, где мы сможем переночевать, не опасаясь тигра или волка.

Красавица скрылась среди зарослей, и некоторое время ее не было видно. Лю уже решил, что она пропала в чаще, как вдруг девушка снова появилась перед ним, взяла его за руку и повела за собой.

Они прошли всего несколько шагов, как вдруг заросли расступились, и Лю Сюань увидел перед собой высокое строение с медными стенами и серебряной крышей. Красавица подвела Лю Сюаня к дверям – и они тут же раскрылись.

Внутри оказалось несколько богатых покоев, в одном из них был золотой стол, уставленный всевозможными кушаньями.

– Извольте принять мое скромное угощение! – проговорила девушка, подведя Лю Сюаня к этому столу.

Лю Сюань сел за стол, удивляясь этим чудесам, и отведал кушанья, которые были достойны княжеского пира. Девушка почтительно прислуживала ему за столом.

Когда Лю Сюань насытился, девушка проводила его в соседнюю комнату, где была большая и удобная кровать.

– Здесь, господин, вы можете спокойно отдохнуть!

– Раздели со мной эту постель! – попросил ее Лю Сюань. – Твоя красота ослепила меня!

– Я не могу, – отвечала красавица, – мне не положено делить постель с человеческими существами.

– Кто же ты – бесплотный дух или оборотень?

– Помните ли вы, господин, как провели ночь в разрушенном доме? Помните ли четырех сестер, которые пришли в этот дом после полуночи? Я – одна из этих сестер. Вы, господин, честно исполняете нашу просьбу, бережете наши колокольчики и никому о них не рассказываете. За это мы подарили вам кое-какие деньги, помогли с экзаменами на чин, и сегодня сестры поручили мне защитить вас от разбойников и диких зверей.

– Ну, так подари мне хоть один поцелуй! – С этими словами Лю Сюань схватил красавицу за рукав.

Девушка вырвалась со смехом и тут же исчезла, как будто ее и не было, а Лю Сюань упал на постель и заснул мертвым сном.

Наутро он проснулся и увидел, что лежит на ковре под деревом и рядом пасется его стреноженная лошадь.

От удивительного дворца, в который привела его накануне красавица, не было и следа. Лю Сюань подумал, что встреча с девушкой приснилась ему, но тут увидел в своей руке лоскуток красного шелка, точно такой, как платье, которое было на той девушке.

Он еще раз оглядел место, где накануне был тот дворец, и увидел на этом месте иглу для рукоделия, бирюзовый перстень и серебряную коробочку для румян.

Лю Сюань продолжил путь и уже через час вышел из зарослей и оказался возле того самого города, где жили его родственники. Они встретили его с почетом и долго расспрашивали, как ему удалось пройти через опасные места, где хозяйничали шайки грабителей.

Лю Сюань не стал рассказывать о своей встрече с девушкой-оборотнем. Он сказал, что спасся благодаря благосклонности богов.

Презентация нового проекта прошла отлично. Инна была в ударе, голос ее был звонок, глаза блестели, речь лилась плавно, говорила она исключительно по делу. Шеф был доволен, после доклада похлопал ее по плечу и даже поцеловал в щеку.

Инна перехватила насмешливый взгляд Кочетова и покраснела. Вообще-то все знают, что шеф – не по этому делу, он сам говорит, что у него принцип: на работе, с сотрудницами – ни-ни. Но опять-таки каждой сотруднице известно, что шеф вообще женщинами не интересуется. Мужчинами тоже, и нет у него никаких особых пристрастий, упаси бог, не предпочитает он малолеток, а просто есть жена, и не то чтобы он ее страстно любит, а просто она его вполне устраивает. И ничего он менять не собирается.

Так что совершенно незачем Кочетову так на Инну смотреть. Впрочем, он тут же пригасил насмешливый блеск в глазах и сам подошел ее поздравить. Ого, уже прогресс, раньше только занудничал, а теперь вполне нормально относится.

Это после того, как она, Инна, как полная дура повисла у него на шее в подземном гараже. Тогда она ужасно испугалась того типа, что требовал отдать ему колокольчик. Инна только много позже догадалась, что же ему было нужно.

Нет уж, колокольчик она никому не отдаст, хоть и попал он к ней неведомыми путями, это ее вещь, только ее.

Между тем сотрудники потянулись за шефом к выходу, а Инна осталась собирать свои бумаги. Позвать, что ли, кого-нибудь из мальчиков, чтобы помогли… Но тут Кочетов оглянулся и подошел к ней.

– Я помогу, – сказал он.

– Спасибо, – вежливо поблагодарила Инна.

Как-то он не так на нее смотрит, как бы не возомнил о себе, не подумал еще, что она… ну да, нечего было тогда бросаться ему в объятия.

Инна оглянулась и обнаружила, что они остались в конференц-зале одни.

– Инна Михайловна, – начал Кочетов и сделал шаг к ней, – я вам должен сказать…

Так и есть, сейчас будет говорить о личном. Как ее угораздило тогда повиснуть на нем! Ведь сама же она твердила, что он ее спас, так неужели он теперь потребует благодарности? Как неудобно, как глупо все вышло…

И народу, как назло, никого в зале не осталось, а если еще кто заметит, что они тут одни. Сплетни в коллективе распространяются быстро, чего не было – вмиг придумают кумушки.

Кочетов сделал еще один шаг к ней, Инна подалась назад, налетела на стул и уронила свою сумку. Сумка раскрылась, и все мелочи вывалились на пол, при этом колокольчик в свертке из красного шелка тихонько звякнул.

Инна нагнулась и принялась быстро все собирать, ей не хотелось, чтобы Кочетов заметил колокольчик. Не то чтобы она боялась, просто не могла объяснить, что это такое.

А он наклонился и стал помогать ей, хорошо хоть передумал объясняться.

– Спасибо, Глеб Сергеевич, я сама, – Инна отвела его руку и заметила, что он держит какую-то бумажку.

– Это, очевидно, тоже ваше… – он развернул бумажку, и Инна вспомнила, что нашла этот клочок на подземной парковке, очевидно, его обронил тот страшный тип с белесыми глазами, когда его хватануло током.

– Да… – неуверенно протянула Инна, – только я понятия не имею, что это такое.

– Это? – Он удивился. – Это запись музыкального аккорда. Только он какой-то странный…

Он быстро подошел к роялю, который стоял в конференц-зале на сцене, в углу из-за полной своей невостребованности.

Когда-то в здании находился крупный оборонный НИИ, потом здание у него отобрали. Инниной фирме достался третий этаж, с конференц-залом и роялем. Рояль оказался дорогой, и шефа задушила жаба его выбрасывать. А после того, как разразился кризис и корпоративы стали проводить не в ресторанах, а в родном офисе, рояль пригодился, все-таки настоящая живая музыка.

Кочетов открыл крышку и пробежал пальцами по клавишам. И сделал это так профессионально, что Инна затаила дыхание.

– Странный какой аккорд, – пробормотал он, бережно нажимая на клавиши.

И правда, звучало немелодично, диссонансом. Но при этом в странном аккорде было что-то волнующее.

– Вы играете? – спросила Инна севшим голосом, потому что увидела вдруг совершенно другого Кочетова.

За роялем сидел не прежний сухарь и зануда, а совершенно другой человек. Исчезло все – колючий взгляд, угловатые движения, слегка сутулая спина, поджатые губы… Теперь Глеб Сергеевич Кочетов был совсем другим. Да полно, он ли это? Прямая осанка, руки с гибкими пальцами, которыми он погладил клавиши рояля, как будто это было живое существо. Причем любимое.

Кочетов посмотрел на Инну и улыбнулся. Оттого что смотрел он снизу вверх, улыбка получилась совершенно другая, не та обязательная холодная улыбка, с которой принимал он, к примеру, поздравления по поводу хорошо проведенной сделки или презентации проекта (все же он был хорошим специалистом, Инна не могла этого не признавать, просто характер скверный).

Теперешняя его улыбка была светлая, радостная, как будто человек наконец встретился с близким другом. Он опустил глаза и умелой рукой пробежался по клавишам.

– Надо же, инструмент не расстроен… – пробормотал он.

Инна хотела сказать, что завхоз только недавно нашел настройщика, потому что шеф велел озаботиться роялем к Новому году, но горло перехватило, потому что Кочетов заиграл.

Инна плохо разбиралась в музыке, она всегда считала, что деловая женщина не должна разбрасываться и что нужно сосредоточиться на карьере, на бизнесе, не тратя время ни на что другое. Но не узнать Баха было трудно.

Музыка захватила Инну, ей казалось, что она поднялась в воздух и плывет высоко над землей, легкая как пушинка, и все тело ее пронизывает радость от этого полета. Мир вокруг был полон света и неземных ароматов, с которыми не сравниться лучшим французским духам.

Музыка кончилась. Инна перевела дух и перевела на Кочетова сияющие глаза.

– Глеб… Сергеевич, – с трудом выговорила она непослушными губами, – это… это было по-настоящему прекрасно! Я и не знала, и никто не знал, что вы…

– В свое время я окончил консерваторию, – сказал он, бережно закрывая рояль, – однако, когда выяснилось, что гениального пианиста из меня не выйдет, пришлось переквалифицироваться. Нужно было содержать семью.

Тут на его лицо набежало легкое облачко, и Инна своим обострившимся чутьем поняла, что это его жена требовала, чтобы он нашел себе денежную работу. И убедила его бросить музыку. А потом бросила его самого.

Кочетов посмотрел на нее искоса, и Инне показалось, что он прочитал ее мысли. Она рассердилась – какое ей, в сущности, до всего этого дело? У нее своих проблем хватает, так время ли сейчас думать, отчего этого типа бросила жена… Однако изумительная музыка все еще стояла в ушах, и Инна, сама того не желая, вдруг спросила:

– Да, Глеб Сергеевич, вы что-то хотели мне сказать?

– Я хотел сделать несколько замечаний по поводу вашего доклада – так, просто кое-какие мелочи, потому что в основном все было очень неплохо…

«Ах, вот в чем дело… – подумала Инна, – стало быть, зря я опасалась, что он начнет болтать о личном».

Отчего-то она почувствовала легкое разочарование.

– Но когда вы смотрите на меня такими глазами, то все деловые предложения вылетают из головы, – продолжал он.

– Я вовсе не… – Инна почувствовала, что краснеет.

– Я понимаю, вы делаете это не нарочно, однако пожалейте же нас, мужчин, иначе фирма просто развалится!

Инна наконец поняла, что он шутит.

– Хорошо, я постараюсь, – кротко сказала она, – в вашем присутствии я буду тщательно следить за своими глазами. А теперь пойдемте уж, приступим к своим служебным обязанностям, давно пора!

– Согласен! – Кочетов подхватил ее бумаги.

Они вышли вместе, и болтушка и злопыхательница Вика Иванова проводила их очень заинтересованным взглядом.

«Все-таки в коллективе пойдут сплетни», – подумала Инна.

Илона вышла из дома и поглядела на небо. Вроде бы дождя не намечается, даже небольшие кусочки голубого неба проскальзывают сквозь облака. Это хорошо, потому что зонтика у нее нет, в свое время Витька украл, паразит. Хоть и считается, что про мертвых плохо не говорят, а нет у Илоны к нему никакого сострадания. Помер и помер, сдох, как собака на улице. Ясно, что передоз. А сам ли вколол себе что-то не то или же помог ему кто – всем без разницы, в полиции так и сказали. Отчим по пьяному делу пустил было слезу – сыночек мой! Так Илона так на него рявкнула, что он живо затих.

Вообще отчим после того случая, когда она его сгоряча чуть не прирезала, потише стал. В ее комнату ни ногой, на кухне и ванной за собой кое-как прибирает, матерится реже, даже посуду за собой моет. Хотя бы иногда.

Когда Витька помер, сразу не напился, оделся поприличнее, пошел в собес, там ему денег каких-то на похороны выписали. Отчим-то по документам инвалидом считается, так что вошли в положение. Когда-то давно на заводе работал, зазевался, так станком три пальца на левой руке оторвало. Посчитали производственной травмой. Вот с тех пор инвалид, а так-то мужик здоровый, как конь буденновский. На таких инвалидах пахать надо!

Илона решила не заедаться, кое-что на поминки приготовила. Только этих уродов, сказала, Костыля и Толстого Лехи, чтобы духу в квартире не было. Отчим и позвал своих алкашей, им лишь бы выпить задаром. Сам, конечно, надрался как свинья, опять-таки Илона ничего не сказала, утром ему даже за пивом сбегала. Алкашей вытолкала, в квартире прибралась и стала думать, как дальше жить.

Слава богу, Витьки теперь нет, за вещи и деньги можно не опасаться, да где они, те деньги? Нужно срочно на работу устраиваться, это у отчима все же пенсия капает, какая ни есть, а ей, Илоне, никто на бедность не подаст.

Сунулась в пару-тройку магазинов, везде – полный облом. В одном хозяйка – страшная выжига, а по виду – родная сестра той, предыдущей. И мужик при ней такой же черный, только зовут не Рустам, а Вагиф. Он Илоне подмигнул, так хозяйка так вызверилась – иди, говорит, отсюда по-хорошему, пока тебя пинками не выгнали.

Да иду уж, Илона говорит, мне такого кино и на прошлой работе хватило.

В другом магазине хозяин Илону оглядел нагло, скривился – страшненькая ты, говорит, но ничего не поделаешь, давай-ка вот тут… И на диван показал. Илона даже опешила – с чего это вдруг, так сразу? А у этого козла оказывается принцип – только через постель. А сам жирный, грязный, рядом стоять – и то противно, Илона плюнула и ушла. И везде не одно, так другое, Илона было приуныла, а тут тетки во дворе посоветовали к Зине обратиться.

Зина имела палатку на рынке, торговала там китайским трикотажем и спортивными костюмами и считалась в их дворе уважаемым человеком. Поначалу Зина ездила «челночницей», затем потихоньку раскрутилась и теперь нанимала продавщиц.

Как раз стало известно, что Зина ищет очередную продавщицу, поскольку предыдущая познакомилась тут же, на рынке, с турком да и вышла за него замуж.

Илона пошла к Зине вечером, когда увидела свет в угловой квартире на первом этаже. Зина долго допрашивала ее через дверь, потом гремела замками и наконец возникла на пороге – крупная здоровая тетка в китайском спортивном костюме (товар лицом!).

– И? – спросила Зина, подбоченившись и окинув Илону цепким взглядом. – Что скажешь?

– Работу ищу, – Илона сказала как есть. – Хоть какую.

– Считать-то умеешь? – Зина посторонилась, пропуская Илону в квартиру.

– Школу окончила, – в такой же лаконичной манере ответила Илона.

Вся прихожая и коридор были у Зины заставлены картонными коробками и тюками, как видно, квартиру использовала она также и как склад. Осторожно протиснувшись в комнату, Илона увидела работающий без звука телевизор, а напротив – низкий диван и журнальный столик, на котором стояли начатая банка икры, коробка шоколадных конфет, бутылка коньяка и две рюмки, как видно Зина расслаблялась после тяжелого трудового дня.

– Угощайся, – пригласила Зина, – выпьем вот за знакомство.

Илона взяла конфету из коробки и помотала головой.

– Не пью. Отчим у меня – алкаш жуткий, уж лет двадцать не просыхает, даже запаха спиртного не выношу.

– Понимаю, – Зина хмыкнула удовлетворенно, из чего Илона поняла, что это было проверкой.

Сговорились на завтра – чего тянуть, время всем дорого, и уже утром Илона таскала тяжелые тюки из машины Зины. Разложили все в палатке и ждали хозяина-китайца.

Да-да, формально заведовала всем Зина, но деньги были его, просто так удобнее было торговать – к русской меньше на таможне вязались.

– Главное, – говорила Зина, – главное, ты следи, чтобы чего не сперли, а то перед хозяином потом не оправдаешься! Знаешь, какие ухари попадаются – подходят по двое, один разговорами отвлекает, будто купить что-то хочет, насчет размера спрашивает и все такое, а другой в это время… вот на той неделе украли два дорогих костюма, пришлось из своих денег отдавать!

– Да у меня не украдут, я знаешь, как на своих натренировалась? – Илона усмехнулась. – С моим братцем да с отчимом спать и то вполглаза приходится, а то последнюю рубашку сопрут.

Тут она вспомнила, что братец уже на том свете, но не почувствовала ничего, кроме облегчения.

– Да, у тебя жизнь непростая! – сочувственно вздохнула Зинка. – Знай, поворачивайся!

– А что, хозяин вообще злой?

– Да нет, он не злой, – смутилась Зина, – так-то он не злой, но кому понравится, если воруют? А вот, кстати, и он идет! Он говорил, что хочет на тебя посмотреть, познакомиться…

К контейнеру приближался невысокий аккуратный мужичок неопределенного возраста, с узкими глазами и маленькими кошачьими усиками. Подойдя, он улыбнулся, отчего стал похож на сытого кота, и проговорил вкрадчиво:

– Здалавствуй, Зина! Как твое здоловье? Это, что ли, и есть твоя подлуга?

– Она самая, Юань Сюаневич! – залебезила Зинка. – Илона ее зовут, она девушка порядочная, я вам про нее говорила.

– Говолила, говолила! – закивал китаец. – Мне полядочные девушки очень нужны. Чтобы были полядочные, чтобы не воловали и холошо лаботали.

– Насчет этого можете не сомневаться, Юань Сюаневич! – заверила его Зинка.

– А у твоей подлуги пасполт имеется?

– А что вы все через мою голову разговариваете? – вмешалась в их диалог Илона. – Я и сама говорить умею. И паспорт у меня, конечно, имеется.

С этими словами она расстегнула сумку и полезла за паспортом.

Новая сумка была неудобная, купила ее Илона по дешевке тут же, на рынке. Такая большая торба, а внутри всего один маленький кармашек, так что сейчас из нее сразу посыпались на прилавок вещи – пудреница, косметичка, тяжелый сверток в зеленом шелке. Сверток размотался, из него выкатился бронзовый колокольчик.

Илона потянулась спрятать его, но китаец молниеносным точным движением перехватил ее руку, взял колокольчик и удивленно, с каким-то странным выражением проговорил:

– Откуда это у тебя?

Илона высвободила руку, отобрала у китайца колокольчик, сердито проговорила:

– А вам-то что? Это мое, понятно?

– Илонка! – одернула ее Зина. – Ты чего? Не хами Юаню Сюаневичу! Ты же к нему работать пришла!

– Она не хамит, – неожиданно вступился за Илону хозяин и снова улыбнулся кошачьей улыбкой – только на этот раз это была улыбка удивленного кота. – Так откуда это у тебя?

– Друг подарил, – мрачно соврала Илона.

В самом деле, не объяснять же ему, как к ней попал этот колокольчик! Тем более что она и сама-то этого толком не знает.

– Холоший у тебя длуг, – улыбнулся китаец, – холошие подалки делает! Можно мне еще посмотлеть?

Илона с явной неохотой отдала китайцу колокольчик.

Он взял его двумя руками, бережно, как драгоценность, и повернул, разглядывая со всех сторон. Потом что-то нараспев продекламировал по-китайски – наверное, стихи.

Илона почувствовала что-то вроде ревности. Это ведь ее колокольчик, а этот китаец вроде как знает о нем больше, чем она. Вон даже прочитал, что на нем написано. Вроде бы не было до этого никакого дела, однако, неожиданно для себя самой, она спросила:

– Это что – то, что написано на колокольчике?

– Да, – китаец кивнул.

– А на русский вы это можете перевести?

Китаец на мгновение задумался, затем продекламировал красивым, мелодичным голосом, не тем, каким разговаривал с ними, и даже акцент куда-то пропал:

Отзовется эхо в лесуЗеленом, как майские травы,И святой отшельник найдетВолшебного ириса цвет.

Зинка удивленно взглядывала то на Илону, то на своего хозяина, пытаясь понять, о чем они говорят. Стихи какие-то… колокольчик… впрочем, ей-то какое дело!

– Ты береги его, – сказал на прощание китаец, бережно завернув колокольчик в зеленый шелк, – эта вещь старинная, непростая. Раз оказалась у тебя – так храни ее пуще глаза. И так просто в сумке не таскай, прибери в укромное место.

– У меня в сумке самое надежное место и есть, – вздохнула Илона, – больше нигде спрятать не могу.

– Тебе виднее, – китаец улыбнулся прежней кошачьей улыбкой и ушел.

Зина проводила его удивленным взглядом, но после решила видно, что Восток – дело тонкое, и понять этих китайцев невозможно.

– Давай приступай, – сказала она ворчливо, – да за товаром получше смотри.

Ирина пришла в клинику за десять минут до начала рабочего дня, но Анна Степановна была уже на месте. Это бабы-Шурину дочку так зовут, Анна Степановна, для солидности, она говорит, а так-то она просто Аня, не старая совсем, лет сорок пять.

– Как у тебя дела? – спросила она, внимательно оглядев Ирину. – Выглядишь получше. Глаза светятся. Удалось чего-то добиться?

Анна Степановна – женщина сердечная, добрая, она спрашивает не из вежливости и не из простого любопытства, она действительно сочувствует Ирине, волнуется за нее. Поэтому особенно трудно будет сказать ей то, что Ирина собиралась.

– Нет, Анна Степановна, не удалось, – Ирина надела свежий халатик, взглянула в зеркало. – И, наверное, не удастся. Стену лбом не прошибешь. А я знаете, что решила? Решила я уехать, уехать к сыночку своему и жить с ним и для него. Вот так.

– Значит, уходишь от нас? – поняла Аня главное. – Что ж, наверное, это правильно. В первую очередь ты – мать. Только… ты сможешь еще хоть неделю доработать, пока мы найдем человека на твое место?

– Неделю – да, неделю доработаю. Мне тут еще кое-какие дела доделать нужно… А может, и две недели, как получится. Вы уж не обижайтесь, что я так…

– Вот и ладно. Давай, что ли, чаю попьем, пока никого нет…

Едва Анна поставила чайник, как распахнулась дверь, пришел Михаил Леопольдович, большой, грузный, шумный. Громко поздоровался, прошел, тяжело топая, в свой кабинет.

Михаил Леопольдович, или Леопольдыч, как его все называют – директор клиники и главный врач. Хирург-стоматолог. С большой лысой головой, с большими волосатыми руками, он сперва кажется грубым и тяжелым человеком – но это только на первый взгляд. Сердце у него золотое, и стоматолог он от бога. Правда, плохо разбирается в бумагах, в бухгалтерии, но тут ему помогает Анна Степановна. Они много лет знакомы, и доверяет он Анне на сто процентов. Это она только представляется так – завхоз, а на самом деле все в клинике на ней держится.

Анна разлила чай. По приемной поплыл бодрящий аромат. Дверь кабинета тут же приоткрылась, в проеме показалась мощная голова Леопольдыча.

– Дамы, а можно мне тоже чаю?

– Сейчас, Михаил Леопольдович… – Ирина вскочила, но Анна Степановна придержала ее:

– Сиди, я сама ему заварю, я знаю, как ему нужно.

Заварила какой-то пакетик, хотела отнести в кабинет, но Леопольдыч сам вышел с какой-то бумажкой в руке, подсел к ним за стол, взял чашку. Показал Анне свою бумажку и растерянно проговорил:

– Анна Степановна, поглядите, что нам прислали!

Анна надела очки в модной оправе, разгладила бумажку, принялась ее изучать.

Леопольдыч пригубил чай, поморщился:

– Что это такое? Я же чаю просил, а это что?

– Миша, у тебя давление какое? – рассудительно проговорила Анна Степановна.

– При чем тут мое давление?

– Притом, что это – очень хороший чай, мне двоюродная сестра из Иркутска прислала. Давление нормализует, и нервы успокаивает. Именно то, что тебе нужно. А черный чай… в нем кофеина больше, чем в кофе. Тебе про него и думать вредно.

– Вредно, вредно… – поморщился Леопольдыч. – Жить вообще вредно, так нужно хотя бы получать удовольствие… ты мне лучше скажи, что ты думаешь про эту бумаженцию.

– А что я могу про нее думать? Я по-китайски не читаю, а здесь – одни иероглифы.

– Вот то-то и оно! – Леопольдыч поднял палец. – Одни иероглифы, и поди разбери, что они значат!

– А вообще, что это такое?

– А это – инструкция к новому составу, который нам прислали из «Скайвея».

– У них же всегда были швейцарские препараты!..

– Были, да сплыли! Ты ведь понимаешь, при сегодняшнем курсе швейцарские стали золотыми, так вот, все поставщики перешли на китайские составы. Ну и Игнатьев из «Скайвея» тоже перешел. Утверждает, что по качеству ничуть не уступают. Может, и не уступают, и все проверки препарат прошел, да вот только инструкция, понимаешь, без перевода. Так как бы не получилось, как тогда в Хабаровске.

Анна увидела удивление на глазах Ирины, пояснила:

– Мы с Михаилом… Леопольдовичем работали когда-то, довольно давно, на Дальнем Востоке, в клинике при крупной военной части. В те времена стоматологические материалы были, конечно, не такие, как сейчас, можно сказать, каменный век. Но вдруг начальник снабжения части достал где-то по большому блату японский состав для пломбирования. Понятное дело, на всех военнослужащих этого состава не хватило, и поступило распоряжение: использовать его только для лечения командного состава. А рядовым и младшим офицерам пломбировать зубы отечественными материалами.

А все инструкции к японскому составу, как нетрудно догадаться, были составлены исключительно на японском языке. Мы с Мишей… с Михаилом Леопольдовичем обратились к начальнику снабжения: так и так, по-японски не понимаем, как бы чего не вышло? Хорошо бы все это перевести!

А он нам – разберетесь как-нибудь, вы же специалисты!

– Ага, – усмехнулся Леопольдыч, – все так и было. Я этому козлу уже без намеков прямо говорю – как бы хуже не было, что японцу здорово, то русскому очень даже плохо может быть… найдите лучше переводчика с японского…

Снабженец – выполняйте и не рассуждайте! Где я вам еще переводчика буду искать?

Армия есть армия – как прикажут, так и лечим. Тем более что этот снабженец – полковник.

Солдатам, сержантам и младшему комсоставу – лечим как раньше, майорам и полковникам – дорогим японским составом.

А тут как раз у самого генерала, начальника нашей части, проблемы с зубами случились. Там, знаешь, вода для зубов не очень хорошая, чего-то в ней не хватает, поэтому все зубами маются. Генералу, само собой, тоже все сделали по высшему японскому разряду.

А тут приходит ко мне на прием один молоденький лейтенантик. Симпатичный, вежливый. Зубы – как сахар, и только в одном дупло. Я его пожалел. Думаю, такой зуб грех лечить по старинке. И запломбировал его японским составом.

Проходит неделя, и вдруг прибегает ко мне тот лейтенантик.

Красный, смущенный…

Так и так, был с девушкой на свидании, стал целоваться – а тут, в самый неподходящий момент, японская пломба и выпала!

Я посмотрел и ахнул – правда, нет пломбы!

Как же так? Выходит и верно, что японцу здорово, то русскому не годится?

Заново запломбировал, но теперь уж, на всякий случай, отечественным материалом. Прежней красоты, конечно, нет, но хоть гарантию могу дать, что не выпадет на следующем свидании. Вообще никогда не выпадет, стоит насмерть.

А дальше… дальше началось!

На следующий день пришел полковник – у него тоже японская пломба выкрошилась, за ним – подполковник и два майора, и у них та же самая история…

Мы уже ждем худшего.

И так и вышло: еще через день появляется генерал! Весь красный, злой как черт!

Потом уже мы узнали, что он был на совещании в штабе округа, и как раз когда его очередь подошла докладывать об успехах в боевой и политической подготовке личного состава – у него пломба выпала. Прямо на стол заседаний.

В общем, скандал вышел страшный. Нас, врачей, только то спасло, что мы не военнослужащие, а вольнонаемные. И то нам хотели припаять саботаж. Тот снабженец, чтобы от себя отвести обвинение, заявил, что материал хороший, а это мы нарочно плохо пломбы ставили, чтобы понизить боеспособность воинской части.

Тут, к счастью, нашли японского переводчика, он прочитал инструкцию к этому злополучному составу, и выяснилось, что срок его годности уже десять лет как истек, так что врачи тут ни при чем, это снабженец купил партию просроченного препарата по дешевке. Японцы, тоже знаешь, не всегда честные попадаются.

– Думаешь, Михаил, снова может, как тогда выйти?

– Как тогда не выйдет, – ответил Леопольдыч мрачно, – тогда нам было важно от начальства отбиться, а сейчас мы сами себе хозяева, зато перед пациентами ответственность несем. Так что давайте уже начнем с конца – сперва найдем китайского переводчика и убедимся, что с этим составом все в порядке и можно его использовать.

– Где же его взять, китайского переводчика? – задумалась Анна Степановна. – Хотя есть у меня один человек на примете, подруги моей брат двоюродный! Он университет окончил по китайскому отделению, а сейчас там в аспирантуре. Он запросто эту инструкцию переведет, если мы ему заплатим.

Она вопросительно взглянула на Леопольдыча, и тот радостно закивал:

– Заплатим, заплатим! Особенно если он прямо сейчас приедет. Ты же знаешь, Аннушка, время – деньги.

Анна Степановна взяла телефон и набрала номер своей старинной подруги.

В это время пришла первая клиентка, и рабочий день вошел в привычную колею.

Ирина уже забыла утренний разговор, когда в приемную вошел рослый парень с веселыми, словно смеющимися глазами и растрепанными светлыми волосами.

– Это – клиника «Гигея»? – осведомился он, с интересом оглядываясь вокруг.

– Да, а вы по записи? – спросила Ирина, открывая файл с сегодняшними пациентами.

– Нет, – казалось, парень сейчас расхохочется, как будто Ирина сказала что-то ужасно смешное.

Она даже немного обиделась и, напустив на себя строгость, проговорила с неодобрением:

– Вы без записи? Тогда вам придется подождать, у нас сегодня очень много пациентов. Может быть, часа через два у Михаила Леопольдовича будет окно…

Веселый посетитель перегнулся через стойку и проговорил вполголоса, как будто хотел сообщить Ирине важный секрет:

– У вас чаинка на щеке.

– Что? – Ирина смутилась, потянулась к зеркалу. На щеке действительно прилипла чаинка – след утреннего совместного чаепития с Анной Степановной. Надо же, вот работа – с утра некогда на себя в зеркало взглянуть!

– Не волнуйтесь, – прошептал странный парень, – она вам идет. А я вообще-то не пациент.

Он мог этого и не говорить – зубы у него были идеальные, хоть в рекламе зубной пасты снимай.

Вообще в присутствии этого смешливого парня настроение у Ирины удивительным образом улучшилось, все ее проблемы не то чтобы забылись, но отошли на задний план. Ей захотелось просто болтать с ним, смеяться его шуткам.

– Кто же вы – торговый агент?

– Опять не угадали. Меня просили приехать к вам в клинику и что-то перевести. Некая Анна Степановна, приятельница моей сестры. Надеюсь, это не вы?

– Не я, – честно призналась Ирина.

– Да, вам бы это имя совсем не подошло. И вы совсем не похожи на подругу сестренки моей.

– Да? – Ирина взглянула на него с интересом. – А какое имя мне подошло бы?

Парень на мгновение задумался, внимательно глядя на нее, что-то посчитал, шевеля губами, и затем уверенно проговорил:

– Ирина.

Ирина испуганно моргнула… но тут же сообразила, что на лацкане халата у нее приколот бейдж с именем, и фыркнула:

– Ну вас! Вы, значит, переводчик с китайского?

– Не совсем переводчик, но по-китайски немножко понимаю.

– Вы меня, наверное, разыгрываете. Вы совсем не похожи на китайского переводчика. У вас должны быть узкие загадочные глаза и темные волосы. Вы скорее похожи на переводчика с какого-нибудь из скандинавских языков.

– А я работаю на контрасте. Весь я в чем-то норвежском, весь я в чем-то испанском… – продекламировал он дурашливым голосом.

Ирина усмехнулась, нажала на кнопку переговорного устройства и проговорила:

– Анна Степановна, тут китайский переводчик приехал.

У Анны был посетитель – кто-то из поставщиков. Она на минутку вышла из своего кабинета, поздоровалась с переводчиком.

– Ты Павел, Люсин братишка младший?

– Каюсь, это я. Такой взрослый балбес, а все еще младший. Мне бы уже пора быть чьим-то старшим братом. Или отцом, – тут он стрельнул смешливыми глазами на Ирину.

Анна протянула ему листок с инструкцией:

– Нам вот это нужно перевести. Сможешь?

– Отчего не смочь? – Парень взглянул на листок. – Но мне минут сорок понадобится. Где я могу устроиться?

– Да вот здесь, в приемной. Больше, пожалуй, негде.

– Отлично. Ирина вот мне поможет…

Анна удивленно взглянула на Ирину, та только пожала плечами – мол, сами видите, какой это болтун.

Анна вернулась к своему посетителю, Павел устроился за низким столиком в углу приемной, разложил перед собой листки и приступил к работе. На какое-то время наступила тишина.

Через полчаса Ирина не выдержала:

– Павел, может быть, вы чаю хотите?

Парень поднял глаза и радостно проговорил:

– Ужасно хочу! А я все думал – неужели вы не предложите? Хотел уже сам попросить, да все стеснялся.

– Вообще-то вы не похожи на стеснительного человека.

– Внешность обманчива.

Ирина фыркнула, поставила чайник, достала чистую чашку, заварку и сахар.

– А вы со мной не выпьете? – спросил Павел, увидев, что она поставила только одну чашку.

– Я при исполнении! – проговорила Ирина с напускной строгостью. – Нет, серьезно, мне нужно клиентов обслуживать, на звонки отвечать… и вообще…

– Жалко! – Павел обвел столик голодным взглядом и жалобно проговорил: – А у вас случайно нет какого-нибудь печенья… или сухариков? Я не успел позавтракать и просто умираю с голода!

– Ой! – вскрикнула Ирина в притворном ужасе. – А у нас печенье кончилось!

– Как жаль! – Павел закатил глаза. – Моя смерть будет на вашей совести!

– Нет, постойте, я не дам вам умереть! – Ирина вспомнила, что соседка Нина, добрая душа, сунула ей с собой пару домашних лепешек. Она открыла сумку, полезла в нее. В сумке, как всегда, творилось черт знает что, под руку попадались какие-то совершенно ненужные вещи.

Наконец она нашла пакет с лепешками, выложила его на стол перед Павлом…

Вместе с пакетом из сумки выпал сверток – лоскуток золотистого шелка, в который был завернут бронзовый колокольчик. Шелк развернулся, колокольчик выкатился на стол – прямо в руки Павлу.

Павел удивленно взглянул на него, бережно взял в руки и проговорил неожиданно серьезным голосом:

– Какая красота! Откуда это у вас?

– Да так… случайно… – Ирина смутилась. Она протянула руку, чтобы забрать колокольчик, но замешкалась.

Павел поднял его, так чтобы видеть отчеканенные на ободке иероглифы, и продекламировал:

Прозвучит нежный звон,Золотой, как осенняя роща,И буря жестокая стихнет,Послушная воле богов.

– Это написано на колокольчике? – спросила Ирина, невольно понизив голос.

Павел кивнул. Лицо его было непривычно серьезно.

В приемной наступила настороженная тишина.

К счастью, открылась дверь, появилась Анна Степановна.

– Павлик, ты как, перевел?

– Заканчиваю. Еще пара минут – и все будет готово. Но уже сейчас могу сказать, что здесь написано в общих чертах. Это препарат для анестезии, быстродействующий. В его состав входят современные анестетики группы амидов, предназначенные для инфильтрационной анестезии. Препарат расфасован в карпули – я правильно говорю? Есть такой термин?

– Есть, есть, – кивнула Анна, которая внимательно слушала.

– Кроме самого анестетика, в состав входят консервант и адреналин для сужения сосудов…

– Вот как! – Анна нахмурилась. – Хорошо, что ты нас предупредил! Анестетики с адреналином подходят не каждому пациенту. А какой у этого препарата срок годности?

Они углубились в какие-то детали.

Ирина перестала слушать.

У нее в голове звучали стихи:

Прозвучит нежный звон,Золотой, как осенняя роща…

Нежный звон. Нежный звон бронзового китайского колокольчика…

Ия скользила взглядом по строчкам незаконченной статьи, но смысл этих строчек не доходил до нее. В голове у нее звучали странные, волнующие стихи, те самые, что прочитал ей вчера Петя:

Проплывут облакаВ синеве предрассветного неба,И луну укроет туман,Как вуаль красавицы лик…

Что в этих стихах такого? На первый взгляд обычная пейзажная лирика, отчего же они так волнуют ее?

Оттого что они начертаны на ободке бронзового колокольчика? Оттого что при звуке этих стихов она слышит другой звук – нежный, волнующий звон этого колокольчика?

Она не успела додумать эту мысль, потому что на столе ожило переговорное устройство, из него донесся шорох, и до боли знакомый голос директрисы проговорил:

– Светлова… Ия Игоревна, вы не забыли, что должны найти в библиотеке Художественного фонда каталог выставки 1928 года?

– Да, я помню, что вы просили меня, – ответила Ия, подчеркнув интонацией слово «просили».

– Ия Игоревна, срок поджимает! – Теперь в голосе директрисы действительно звучала просительная интонация. – Мне в четверг нужно сдать статью.

– Хорошо, Дарья Романовна, я съезжу в библиотеку. Но тогда я сегодня уже не вернусь, это такие концы, что до пяти не обернуться.

– Хорошо, Ия Игоревна, привезете завтра утром.

Как же полезно проявить характер, думала Ия, направляясь к метро. Раньше директриса и слушать бы ее не стала: что значит – до пяти не обернуться? А вы постарайтесь! А стоило ей показать коготки – и Дарья стала куда более покладистой… Нет, определенно, наличие китайского колокольчика очень хорошо на нее влияет. И на Арсения Николаевича она наконец смогла взглянуть трезвыми глазами. Правда, окончательно они с ним не разобрались, да Ия и не хочет никакого выяснения отношений. Она не собирается упрекать его в том, что он десять лет беззастенчиво пользовался ее трудами и мозгами. Она выполняла большую часть работы, а он даже не включал ее имя в свои статьи. Всех, кроме нее! Все-таки отвратительный тип. Но Ия не будет с ним ничего выяснять, скажет просто, что занята, и больше помочь ему не сможет, пускай уж сам выкручивается как умеет. Потому что в противном случае разговор коснулся бы поведения ее матери. А уж это – только между ними, собственную мать она ни с кем обсуждать не станет.

Ия тяжко вздохнула – вопрос с матерью остается открытым, придется все же как-то налаживать с ней отношения. Но пока нет ни сил, ни желания.

Библиотека Художественного фонда действительно находится довольно далеко, на Охте, а самое главное – до нее очень неудобно добираться. Эта библиотека занимает большой, чудом уцелевший деревянный дом, некогда принадлежавший богатому купцу и меценату Луке Холодову.

Холодов завещал этот дом Обществу поощрения художеств, от которого он позже перешел фонду. В кровавой мясорубке двадцатого века дом уцелел – поначалу там заседал какой-то революционный комитет, но недолго, потом дом отдали какой-то серьезной организации с непонятным названием. Заведовал организацией человек интеллигентный, так что его сотрудники дом не портили. А уж после отдали дом снова Художественному фонду.

За столом дежурного сидела старая знакомая Ии Лена Кудряшова – унылая запущенная особа неопределенного возраста. Ия сказала, что ей нужно, но Лена махнула рукой – ищи сама, ты все здесь знаешь, а мне начальник подсуропил срочную работу… буклет нужно подготовить к юбилею одного маститого художника…

Ия не стала спорить, пошла к книжным стеллажам.

На первом же стеллаже была прикреплена кнопками цветная афишка, извещавшая о том, что с завтрашнего дня в библиотеке начинается цикл лекций о средневековой поэзии. На афишке была напечатана фамилия лектора – она ничего не говорила Ие, а ниже – две строки:

Проплывут облакаВ синеве предрассветного неба…

Ия вздрогнула: те самые строки, которые Петя прочел на китайском колокольчике… на ее колокольчике.

Ия мысленно закончила четверостишие:

И луну укроет туман,Как вуаль красавицы лик.

Она обернулась к столу и окликнула Кудряшову:

– Лен, а что это за стихи?

– Ты о чем? – Лена оторвалась от своего буклета, взглянула непонимающе.

– Ну, вот здесь афишка… цикл лекций, и две строки напечатаны. Так что это за стихи? Или ты не знаешь?

– Почему не знаю? – Кудряшова явно обиделась. – Я сама эту афишку готовила!

– Ну, так что же это за стихи?

– АР – 732-44.

– Что? – переспросила Ия.

– Ну, ты что, как неродная! Каталожный номер книжки, из которой я взяла эти стихи – АР – 732-44. То есть секция А, стеллаж Р, дальше по цифрам. Если тебе нужно – сама ее ищи, мне некогда, я же тебе говорила, начальник работу подкинул!

Ия поблагодарила ее и пошла к стеллажам.

Почему ее заинтересовали эти строчки? Подумаешь, какое-то пейзажное стихотворение!

Однако какое-то шестое чувство, о котором Ия раньше и не подозревала, говорило ей, что это важно, что она должна найти книгу, из которой Лена взяла китайское стихотворение. Почему? Потому, что это связано с бронзовым колокольчиком, а все, что связано с этим колокольчиком, имеет для нее большое значение…

Дальше мысль зацикливалась, скручивалась кольцом, как змея, кусающая себя за хвост.

Как бы то ни было, лучше найти эту книгу и успокоиться. Тем более что время у нее есть – начальница не ждет ее на работе…

Ия нашла нужную секцию, стеллаж, прочитала цифры на полке.

Вот она, та книга, на которую указывает каталожный номер…

Ия вытащила с полки массивный том в глянцевой обложке… и растерянно уставилась на него.

Это было дорогое подарочное издание, на обложке которого крупными буквами значилось:

«Мемориальный дом-музей В. М. Маросейского».

Ия раскрыла обложку, прочла краткую аннотацию, из которой выяснила, что книга издана при материальной поддержке районной администрации к юбилею пламенного революционера Виктора Матвеевича Маросейского, который задолго до революции жил в небольшом частном доме на севере города, неподалеку от Удельного парка. Вскоре после революции Маросейский погиб от пули монархиста и причислен к сонму героев революции, а его дом был превращен в мемориальный музей.

Ни сам Маросейский, ни его дом не имели никакого отношения к китайской пейзажной лирике, и единственные стихи, которые цитировались в книге, были «Вы жертвою пали в борьбе роковой».

– Лена, ты ничего не перепутала? – крикнула Ия в просвет между стеллажами.

Ей никто не ответил, только интеллигентная старушка, которая что-то искала в соседнем шкафу, посмотрела весьма неодобрительно. Мол, разве можно повышать голос в храме знаний, каким, с точки зрения этой старушки, является библиотека?

Ия на всякий случай еще раз проверила инвентарный номер на обложке книги – все точно, это был тот самый номер, который назвала ей Кудряшова.

Проверила и другие книги на той же полке – ни одна из них не имела отношения к китайской поэзии, да и вообще к Востоку. Все книги в этом стеллаже были посвящены краеведению, небольшим музеям и историческим зданиям города.

Тогда, покосившись на строгую старушку, Ия взяла книгу под мышку и направилась к столику дежурного библиотекаря.

Кудряшовой на месте не было.

Вообще, подумала Ия, это непорядок – нельзя оставлять библиотеку без присмотра. В этой библиотеке есть редкие, даже уникальные издания, и если какое-то из них пропадет, у той же Кудряшовой будут большие неприятности.

Ия оглядела стол – на нем не было никакой записки, мол, буду через пять минут, или ушла на обед, или еще что-нибудь в таком роде.

В этом, конечно, нет ничего криминального: библиотекарь – живой человек и может ненадолго отлучиться. Наверняка Лена вернется через несколько минут. Однако у Ии появилось какое-то неприятное чувство.

В библиотеке царила напряженная, настороженная, гнетущая тишина – как будто все эти бесчисленные тома следили за ней, Ией, подкарауливали ее, ждали, когда она допустит какую-то ошибку…

Кроме самой Ии, здесь не было ни души – даже строгая старушка куда-то пропала. Ия кашлянула, чтобы хоть каким-то звуком нарушить эту напряженную тишину, – и вдруг у нее за спиной что-то громко скрипнуло.

Ия вздрогнула и выронила тяжелый том, который она держала в руках.

Обернувшись, она никого не увидела.

Должно быть, это скрипнул рассохшийся паркет…

«Разве можно быть такой трусихой!» – подумала она и наклонилась, чтобы подобрать с пола книгу.

Книга раскрылась на середине, на странице, где была помещена старинная, еще дореволюционная фотография. Дорогая качественная печать прекрасно передала все нюансы старинного снимка, его коричневато-желтый оттенок. На этом снимке была молодая женщина в шляпке с вуалью, наполовину закрывающей лицо, на фоне дачного дома с резными наличниками – должно быть, того самого дома-музея.

Подпись под фотографией подтверждала, что на ней – невеста Маросейского, снятая на фоне его дома. Снимок был сделан в сумерках, и в небе над домом виден был бледный диск луны, полускрытый туманом, как лицо женщины было полускрыто вуалью. Луна, укрытая туманом… женское лицо под вуалью…

В голове у Ии зазвучали строки:

И луну укроет туман,Как вуаль красавицы лик…

Снова эти стихи, она просто одержима ими! Эти строки видятся ей повсюду!

Но ведь на афише действительно напечатаны строчки из этого стихотворения. И где нашла его Кудряшова? Во всяком случае, не в этой книге!

Ия закрыла книгу, хотела вернуть ее на место, и тут заметила, что из-под переплета торчит уголок пожелтевшей бумажки. Она потянула за этот уголок, и на ладони у нее оказался бумажный прямоугольник – билет в дом-музей Маросейского. Надо же, туда даже билеты продают! Точнее, продавали – билет был старый, двадцатилетней давности. Впрочем, в нижней части билета было напечатано – бесплатно. Значит, и тогда никто не платил деньги за посещение этого музея.

Ия осмотрела билет, перевернула его…

На столе дежурного библиотекаря горела лампа под зеленым абажуром. Свет этой лампы сбоку падал на билет. И в этом боковом свете Ия увидела, что на обратной стороне билета что-то было написано. Точнее, писали не на билете, а на каком-то другом листке, а билет был подложен снизу, и надпись едва заметно отпечаталась на нем.

Прочитать эту надпись было невозможно.

Или все же возможно?

Ия у себя на работе часто имела дело со старыми, почти нечитаемыми рукописями и знала некоторые способы их прочтения. На столе у Кудряшовой она нашла обычный мягкий грифельный карандаш, разложила билет на ровной поверхности и заштриховала его обратной, незаточенной стороной карандаша. Листок покрылся слабыми графитными штрихами, сквозь которые теперь можно было прочесть невидимую прежде надпись.

И Ия почти не удивилась, когда прочитала на старом билете:

Проплывут облакаВ синеве предрассветного неба,И луну укроет туман,Как вуаль красавицы лик…

За спиной у нее снова раздался скрип – на этот раз это был отчетливый звук приближающихся шагов. Ия обернулась, думая увидеть Кудряшову, но это была не она, это была какая-то незнакомая женщина в очках с металлической оправой. Эта женщина смотрела на Ию строго и подозрительно.

– Вы что здесь делаете? – спросила эта женщина, взглянув на Ию поверх очков.

– Как что? – удивленно переспросила Ия. – Я здесь работаю…

– Это я здесь работаю! – строго возразила незнакомка. – Я дежурный библиотекарь, а вы?

– Я научный сотрудник музея-квартиры художника Тверского, – принялась оправдываться Ия. – Подбираю у вас материалы для научной работы…

– А у вас есть разрешение от нашего руководства?

– Да я у вас давным-давно работаю… да вы хоть у Лены спросите, она меня хорошо знает…

– У Лены? У какой Лены? – Женщина поправила очки.

– У Кудряшовой.

– Кудряшова у нас больше не работает.

– То есть – как не работает? – Ия опешила, ей показалось, что пол библиотеки качнулся у нее под ногами. – Да я с ней только что разговаривала! Вот буквально пять минут назад она сидела за этим столом! – Лена показала на стол, как будто призывая и сам стол, и лампу под зеленым абажуром в свидетели своих слов.

– Этого не может быть, – отрезала женщина, – Кудряшова уже неделя как уволилась и уехала во Владивосток.

– Во Владивосток? Почему во Владивосток?

– А вот уж этого я не знаю. Вы будете брать эту книгу? – Женщина показала на толстый альбом, который Ия все еще держала в руках.

– Нет, я из нее уже выписала все, что хотела.

С утра народу на рынке было маловато, и торговля у Илоны шла так себе. После обеда, однако, все оживилось. Пошли озабоченные женщины, старушки в поисках чего бы подешевле, прокатила тележку бабуля в платке, выкликая зычным голосом: пирожки, кому пирожки домашние!

Зина уже предупредила Илону, чтобы у этой бабки ничего не брала, пирожки у нее сомнительные, недаром все собаки бездомные, что тусовались возле рынка, куда-то постепенно подевались.

К прилавку подошла тетка совершенно фантастического размера. Она одна перекрыла доступ к половине прилавка. При этом лицо у нее было приятное, даже привлекательное, только какое-то растерянное, как бы раз и навсегда удивленное собственной неотразимостью, на щеках играл нежный румянец.

– Ох ты… – протянула толстуха горестно, – кофточки-то все какие хорошие, да только все на детей да на дистрофиков… нормальные-то размеры у тебя есть?

– У меня всякие размеры есть, – вступилась Илона за свой ассортимент, – вам лично какой нужен?

– Мне как бы по-нашему шестьдесят четвертый… – смущенно проговорила покупательница, и румянец на ее лице стал еще ярче.

– Шестьдесят четвертый? – Илона с сомнением оглядела женщину. Нет, тут не шестьдесят четвертый, тут бери больше… вслух она, правда, ничего не сказала, чтобы не расстраивать клиентку, и потянула с дальней полки мешок, в котором Зина держала вещи самых больших размеров. Икс-клюзив, как она выражалась.

Перебирая вещи в этом мешке, Илона каким-то отдельным зрением заметила, что позади толстухи возникла подозрительная особа в зеленом, кокетливо заломленном беретике, двинулась влево, вправо, прильнула к покупательнице…

– Сумку береги, ворона! – крикнула Илона толстухе, одновременно поворачиваясь.

Толстуха еще только удивленно хлопала глазами, а Илона уже коршуном метнулась к прилавку, перегнулась и схватила худую длинную руку, которая расстегивала чужую сумку.

– Ты чего, ты чего! – заверещала особа в беретике. – Ты чего меня за руки хватаешь?

– А ты чего по чужим сумкам шаришь? – Илона смотрела на воровку волком и тихо, яростно выкручивала ее кисть.

– Отпусти, зараза! – Воровка понизила голос, глаза у нее побелели от боли. – Отпусти, я со сломанной рукой работать не смогу!

– Вот напугала-то! Щас я тебя ментам сдам, вот тогда ты точно работать не сможешь!

– Да у меня менты все купленные!

– А это мы поглядим…

– Вот щас и поглядишь! Смотри, он идет! Петрович, поди-ка сюда, разговор есть…

На что Илона была опытна, но на мгновение поверила, отвлеклась – и воровка успела этим воспользоваться, вывернула руку и исчезла, мгновенно растворившись в толпе.

Толстуха перед прилавком еще и понять ничего не успела, хлопала глазами:

– Это чего это? Это воровка, что ли? Это она у меня украсть что-то хотела?

– Хотела, да не успела! Ты сумку-то держи крепко, не в филармонии! Обчистят – и никаких тебе кофточек.

– А кофточку-то нашла на мой шестьдесят четвертый? – сменила тему толстуха.

– Нашла, на-ка, примерь!

Больше доверяя своему глазомеру, чем словам стеснительной толстухи, Илона выдала ей необъятную кофту в горошек. По Зининой схеме, кофта эта соответствовала семьдесят второму размеру.

Толстуха увидела кофту, и глаза ее загорелись:

– Ой, красивая какая!

Она приложила кофту спереди, растерянно заморгала.

– Да ты не стесняйся, сними куртку да померяй.

– Неудобно…

– Неудобно на потолке спать – одеяло падает. Ты же не до конца разденешься, только куртку…

Толстуха решилась, стянула куртку, положила на прилавок, напялила новую кофту.

– Ой, прямо как на меня пошито! Это ведь точно шестьдесят четвертый?

– Он самый, – без зазрения совести ответила Илона.

– Вот ведь говорила я, что шестьдесят четвертый у меня, а они как ни дадут – все мне мало! Это, видно, у них все маломерки. Китайцы, они же все мелкие…

– Маломерки, маломерки! – кивала Илона, довольная.

Толстуха расплатилась и ушла, тоже до крайности довольная.

Илона оглядела прилавок.

Вроде ничего не пропало.

Перед прилавком стояли еще три покупательницы – приглядывались, что-то щупали, думали.

– Дороговато! – сказала одна из них, разглядывая тренировочный костюм.

– Дорого? – возмутилась Илона. – А ты видела, почем такие костюмы в магазине?

Тут к прилавку подошли еще два человека, и Илона сразу насторожилась.

Мужчины здесь вообще нетипичны, мужчины не покупают китайский женский трикотаж. А эти двое были и вовсе подозрительные. Илона таких повидала немало среди дружков своего покойного братца. Правда, эти были поопаснее. Один – невысокий, кряжистый, бритый наголо, с тяжелой квадратной челюстью, второй – долговязый, худой, с впалыми щеками, с темными кругами под сумасшедшими глазами – сидит на амфетамине, поняла Илона. Ей ли не знать таких глаз, среди Витькиных дружков такого нагляделась…

Насторожилась при виде этой парочки не только Илона – покупательниц словно ветром сдуло.

– Хорошо торговля идет? – осведомился бритый, опершись руками о прилавок.

– Тебе-то что? – огрызнулась Илона. – Мы кому надо платим, так что вам тут не светит.

– Мы знаем, где светит, а где греет! – прогнусавил долговязый наркоман, перегнувшись через прилавок и сверля Илону своими безумными глазами. – Нам твои деньги не нужны!

– А что же вам тогда нужно? – спросила Илона, чуть отступив. – Костюмчик не хочешь тренировочный?

– Иди ты со своим костюмчиком… далеко и надолго! – прошипел долговязый. – Нам колокольчик нужен!

– Чего? Какой еще колокольчик? – Илона сделала вид, что ничего не понимает. – Вон напротив Дашки сувениры всякие, у нее и колокольчики, наверное, есть.

– Ты нам зубы не заговаривай! – снова подключился бритый. – Ты слышала, что мой друган сказал? Гони колокольчик, и можешь дальше торговать своей китайской дрянью.

– Не знаю, о чем вы говорите, – отрезала Илона. – Надо чего – покупайте, а нет – так валите отсюда, а то вы мне всех покупателей разогнали.

– Мы тебе сейчас не только покупателей – мы тебе всю твою халабуду вверх тормашками перевернем и на тебя поставим! – Наркоман сверкнул темными глазами. – Говори, где колокольчик!

Он ухватил прилавок обеими руками и хотел уже дернуть на себя, перевернуть, сбросив весь товар на землю, но Илона вдруг почувствовала прилив сил и энергии. Она отступила на полшага, схватила палку с рогулькой на конце, которой доставала вещи с верхних вешалок, и ловким, сильным движением ткнула наркомана, так что железная рогулька прихватила его за шею, под самый подбородок. Наркоман булькнул, выпучил глаза, потянулся к ней, но Илона уткнула другой конец рогатины в прилавок, так что бандит не мог и шагу сделать вперед, только размахивал руками.

А Илона тем временем схватила из кучи на прилавке сиреневые трусы огромного размера и ловко напялила их на голову второму, бритоголовому. Тот ослеп, замахал руками…

Правда, в следующую секунду он сумел освободить голову, прозрел и озверел.

– Ты думаешь, мы с тобой шутить пришли? – прорычал он раненым медведем, и в руке у него появился нож-раскидушка. Размахивая этим ножом, он перескочил через прилавок, пнул ногой груду картонных коробок, они повалились, как горный обвал. В это время и долговязый сумел избавиться от рогульки и потянулся к Илоне.

Илона переводила взгляд с одного бандита на другого.

Дело было плохо, хоть она и чувствовала прилив сил, но с двумя опытными громилами ей точно не справиться.

Тут за спиной у долговязого бандита она увидела приближающегося хозяина. Старый китаец шел, прихрамывая и опираясь на палочку. Илона подумала, что помощи от него не будет. Однако китаец, увидев беспорядок, прибавил ходу и крикнул:

– Эй, кто тут безоблазничает?

– Отвяжись, старый козел! – не оборачиваясь, отозвался долговязый. – Убирайся к чертям собачьим, пока ноги не поотрывали!

– Это почему козел? – обиженно проговорил китаец. – Это почему сталый? Это почему убилайся к челтям? Я тут хозяин!

С этими словами он перехватил свою палочку и ткнул долговязого в бок. Тот охнул и согнулся, хватая ртом воздух, глаза вылезли на лоб.

– Ты, макака косоглазая, совсем охренел? – вскрикнул он, когда смог отдышаться. – Да я же тебя на куски порву!

Он развернулся и бросился на китайца. Тот, однако, чуть отступил в сторону, взмахнул своей палочкой, зацепив ногу долговязого загогулиной ручки, и легонько дернул. Бандит со всего размаху грохнулся лицом на землю. Китаец для верности добавил палкой по спине и возмущенно проговорил:

– Это кто же тут охленел?

В это время Илона, которая осталась один на один с бритоголовым бандитом, не теряла времени даром. Подхватив одну из картонных коробок с товаром, она швырнула ее в голову бандита. Коробка разорвалась, и на бритую голову посыпалось разноцветное белье огромных размеров. Бандит попятился, стряхивая с себя розовые и бежевые тряпки. Илона в это время успела подобрать палку с развилкой на конце, которую перед тем успешно использовала в борьбе с долговязым, и ткнула бандита в живот. Тот охнул, отскочил в сторону и налетел на старого китайца.

Китаец с неожиданной ловкостью крутанулся на месте, ударил бритоголового локтем в солнечное сплетение и затем, не теряя ни секунды, приложил своей палкой под колено. Бандит споткнулся, покачнулся и упал на своего напарника.

В проходе между лотками и контейнерами показались двое рослых парней – это были подручные хозяина рынка, отвечавшие за порядок и безопасность. Они бежали, но не слишком быстро, скорее просто изображая усердие.

Бандиты вскочили, оценили ситуацию и бросились наутек, хромая и поддерживая друг друга.

Охранники подбежали к лотку, оглядели разгром, убедились, что виновники инцидента скрылись в неизвестном направлении, и только тогда один из них недовольно спросил:

– Это что же тут творится?

– Что тволится, что тволится! – огрызнулся китаец. – Плохо за полядком следите, вот что тволится! Меня чуть не оглабили, девочку вон побили, а вы где были? Кулили?

– Ничего мы не курили! – отмахнулся охранник. – Нас всего двое, а рынок вон какой большой!

– Однако деньги белете тоже большие! – подпустил шпильку китаец. – Не очень-то вы толопились!

Охранники ушли, лениво отругиваясь. Илона подбирала разбросанный товар, как могла, наводила порядок.

– Чего им было надо? – осведомился китаец.

– А я знаю? – мрачно отозвалась Илона, поднимая очередную коробку. Ей совсем не хотелось рассказывать хозяину об истинной причине инцидента.

Хозяин посмотрел на нее очень проницательно, однако ничего не сказал.

В расстройстве Илона уронила коробку. Коробка разорвалась, из нее выпала яркая листовка – видимо, реклама китайских покрывал для постели. На листовке была изображена клонящаяся под ветром бамбуковая роща, на первом плане неестественно зеленела свежая трава, по которой змеились бирюзовые буквы:

Отзовется эхо в лесуЗеленом, как майские травы…

Черт, да это те же стихи, которые хозяин прочел на ее колокольчике! Илона вспомнила две следующие строки:

И святой отшельник найдетВолшебного ириса цвет.

Какое отношение эти стихи имеют к дешевым китайским покрывалам?

Илона машинально перевернула листовку.

С другой стороны не было никакого рисунка, только текст – простой казенный шрифт по белому фону:

«Недорогой качественный текстиль для интерьера и сервировки. Огромный выбор, низкие цены».

Ниже был напечатан адрес: Барсуковская улица, дом семь, строение четыре.

Хозяин протянул руку, взял у Илоны листовку, прочитал. Посмотрел на девушку с каким-то странным выражением, вернул ей листовку и проговорил:

– Отлаботаешь смену, съезди туда.

– Куда? – удивленно переспросила Илона.

– Туда, – повторил хозяин и показал желтым скрюченным пальцем адрес, отпечатанный на листовке.

– Чего это я должна после работы… – начала было Илона. – У меня что, своих дел нет…

Но тут она встретилась с твердым, внимательным взглядом китайца – и ей сразу расхотелось спорить.

– А где это – Барсуковская улица? – спросила Илона совсем другим тоном.

– Около Удельной…

Утром Инна привычно огорчилась, что снова придется ехать на метро. Но вчера звонил Павлик из автомастерской и сказал, что ремонт машины он закончит только завтра. Ладно, потерпим, а на метро получается еще и быстрее.

Инна прошла в дверь офисного здания и уже поднималась по ступенькам, когда из-за вертушки выскочил Кочетов и приветственно махнул рукой. Инна улыбнулась и хотела махнуть в ответ, но в последний момент что-то ее остановило. И хорошо, интуиция не подвела, потому что Кочетов вихрем пролетел мимо нее, даже не заметив. Инна на ходу удивленно повернула голову и увидела, что он… он обнимается с какой-то женщиной.

– Олька, как же я рад тебя видеть! – С этими словами он ткнулся этой женщине в щеку.

– И я, Глебушка, дорогой! – Она нежно погладила его по плечу.

Инна просто не верила своим глазам. Но вовремя опомнилась: сейчас они обернутся и увидят, что она стоит посреди вестибюля, как столб, и пялится на них, как пятиклассница. Она поспешно отвернулась и устремилась к вертушке. Развила крейсерскую скорость и успела уехать в лифте раньше их.

В их офисе царило необычайное оживление.

– Что у нас стряслось? – спросила Инна вездесущую Вику Иванову, которая попалась ей возле зеркала в туалете.

– А ты ничего не знаешь? Сегодня китайцы приезжают договор заключать.

– Какие еще китайцы? Ах да… – Инна вспомнила, что был у них такой проект, но она этим не занималась.

– Они по-русски говорят, конечно, и переводчик у них есть, – болтала Вика, оттесняя Инну от зеркала, – но шеф велел найти своего, и чтобы в деле разбирался, а не только по-китайски болтал. Вот, Глеб Сергеевич обещал свою знакомую привести.

– Знакомую? – машинально переспросила Инна, подкрашивая губы.

– Очень близкую…

Показалось Инне, что Вика вымолвила последние слова с нескрываемым ехидством? Во всяком случае, рука у нее дрогнула, и верхняя губа получилась кривовата.

– Черт! Вот когда торопишься, всегда так!

– А куда это ты торопишься? – Вика прищурила глаза. – Ты в этом проекте не участвуешь.

– На рабочее место, дел полно в отличие от тебя!

Уже в коридоре Инна пожалела о своих словах. Вику злить не следовало, теперь она будет следить за ней и распространять всякие небылицы.

Потом навалились текущие дела, и на время Инна выбросила из головы все, кроме работы.

Судя по отзывам сотрудников, предварительные переговоры с китайцами прошли успешно, шеф хвалил знакомую Кочетова – знающая женщина, толковая, настоящий профессионал и по-китайски чешет будь здоров. Инна видела ее мельком в коридоре – едва успела рассмотреть: высокая, стройная, скорее даже худощавая, одета дорого, но скромно, суховато даже. Лет чуть за сорок, и видно, что годы эти она скрыть не пытается.

Ну да, примерно, как и самому Кочетову, ничего странного, раз уже они старинные знакомые. Вот интересно, кто она ему?

Тут Инна себя строго одернула – какое ей, в сущности, до всего этого дело?

Глеб Сергеевич вертелся возле этой Ольги, как там ее, всюду ее сопровождал. Наконец китайцы уехали, шеф тоже отбыл по своим делам, и коллектив вздохнул с облегчением.

Инна нарочно пошла обедать позже, чтобы не столкнуться ни с кем из сотрудников, а по дороге осознала, что есть совсем не хочется, а лучше выпить кофе вон в том кафе на углу. И съесть пирожное. Вот захотелось ей подсластить свою горькую жизнь. А почему она горькая, она не стала признаваться даже себе.

И первыми, кого она увидела, войдя в кафе, были, естественно, Глеб Кочетов со своей знакомой. Инна хотела повернуться и уйти, но он уже увидел ее, так что уйти было бы невежливо.

– Инна Михайловна, присаживайтесь к нам! – воскликнул он преувеличенно радостным, как показалось Инне, тоном.

– Простите, – пробормотала Инна, – не хотела вам мешать.

– Что вы! – Кочетов вскочил с места и подставил Инне стул. – Я как раз хотел вас познакомить, да как-то мы не пересеклись в офисе… Это Ольга Павловна Лунева, моя старинная и очень хорошая подруга, а это Инна Михайловна, моя коллега.

– Это и так ясно, – улыбнулась Инна.

– И замечательный специалист!

Инна вспомнила, как еще совсем недавно Кочетов смотрел на нее недоверчиво, придирался по пустякам и вообще всячески портил ей жизнь. А теперь он, оказывается, ее ценит как специалиста! И почему ее это не радует, как должно было бы? Да потому что с некоторых пор она поняла, что работа – это не все в жизни, и успешная карьера не заменит…

– Как официально ты нас представил. – Ольга приветливо улыбнулась и протянула руку: – Зовите меня просто по имени. Очень приятно познакомиться.

– Конечно! – Инна поглядела ей в глаза и поняла, что Ольге и правда приятно. И ей самой стало легко. Она заказала кофе и два пирожных – пропадай талия, один раз живем!

Тут у Кочетова зазвонил телефон, он извинился и вышел, а потом вернулся с озабоченным лицом, сказал, что его срочно вызывает клиент, что-то там нужно обсудить, и откладывать это никак нельзя.

– Да мы уже и так прощаться собирались, – сказала Ольга, – всего тебе хорошего, Глебушка, звони, если что надо.

Кочетов наклонился, чтобы ее поцеловать, но отчего-то передумал, кивнул Инне и убежал.

Женщины пили кофе, присматриваясь друг к дружке. Инна поняла, что Ольга ей нравится. Очевидно, Ольга испытывала то же самое, потому что сказала, осторожно подбирая слова:

– Глеб… я его знаю тыщу лет, так вот он… он на самом деле не такой, каким кажется на первый взгляд.

– Я это заметила, – также осторожно сказала Инна, – вот когда он играл, это был совершенно другой человек.

– Он вам играл? – Ольга не сумела скрыть изумления.

– Ну, не то чтобы мне… это вышло совершенно случайно… – Инна смутилась.

– Что ж, это радует, – улыбнулась Ольга, – дело в том, что я уже много лет не видела его за роялем. С тех пор как…

– Как его бросила жена?

– Вы и это знаете…

– Как-то в коллективе все так считают, не помню уж, кто мне сказал… – смутилась Инна, – а что, все не так?

– Так-то оно так… Правда, она ушла от него к другому, но через месяц они оба попали в аварию, разбились на машине. Она – насмерть, он остался инвалидом. Глеб страшно переживал, сначала ее уход, а потом – смерть. Он винил себя…

– В чем же?

– Возможно, он в пылу ревности желал ей самого худшего, вот и сбылось. Впрочем, он не говорил об этом даже со мной.

– Надо же… – Инна вздохнула.

– Но раз уж Глеб снова вспомнил про рояль – стало быть, все потихоньку забывается, – улыбнулась Ольга, – я очень рада за него. Прошло уже шесть лет с той трагедии, пора бы ему заново налаживать свою жизнь…

И что-то такое было в ее голосе, что Инна предпочла не поднимать глаз, уткнувшись в свою чашку. Ольга – женщина проницательная, еще узнает про Инну что-нибудь такое, что она и сама про себя не хочет знать.

Ольга взглянула на часы, и улыбка сползла с ее лица.

– Боже мой, сколько времени! Я опаздываю!

– Мне тоже пора, – Инна махнула рукой официантке, чтобы принесла счет.

Они одновременно сунулись в сумки, чтобы накрасить губы. Инна повернулась неловко, и из сумки выкатился на стол сверток красного шелка.

– Что это? – Ольга подняла сверток.

Он сам собой развернулся, в руке у нее оказался бронзовый колокольчик.

– Какая интересная вещь… – Ольга задумчиво повертела его в руках, – простите мою настойчивость, но могу я поинтересоваться, как она к вам попала?

– Случайно, – честно ответила Инна, – такой китайский сувенир, сама не знаю, как он у меня оказался.

– Это не сувенир, не подделка, это очень старинная вещь, раннее Средневековье… – Ольга все вертела колокольчик, – я была в Китае, я знаю…

Инна протянула руку, чтобы забрать колокольчик, ей не хотелось, чтобы его касались чужие руки. Ольга была ей симпатична, но все же колокольчик – это ее, Иннина, вещь, только ее… Но Ольга вдруг произнесла нараспев стихи:

Отцветут небеса,Как цветок хризантемы осенней.Заалеет закат,Как далекий отсвет костра.

– Это написано на нем? – севшим голосом спросила Инна.

– Да, вот тут, на ободке колокольчика, я перевела как смогла. Красиво, верно?

– Верно… – Инна наконец забрала колокольчик, завернула его в красный шелк и поспешно простилась с Ольгой.

И только на улице она вспомнила, что так и не накрасила губы. Непорядок.

Лю Сюань выстроил для себя новый дом и начал обживаться на новом месте. Однако мятеж все не утихал, и шайки разбойников приближались к их городу. Особенно опасна была одна шайка, во главе которой стоял некто, называвший себя Царем Южных Гор. Он был безжалостен, и одно его имя приводило жителей провинции в трепет.

Однажды ночью Лю Сюань был разбужен одним из слуг.

Вбежав в хозяйскую спальню, слуга воскликнул:

– Спасайся, господин! Разбойники окружили твой дом! Еще несколько минут – и они будут здесь!

Лю Сюань покинул ложе, оделся, но не успел выйти из опочивальни, как дверь ее распахнулась, и вошел человек огромного роста с длинной черной бородой в сопровождении вооруженных слуг.

– Готовься к смерти, несчастный! – воскликнул разбойник и вытащил из ножен огромный меч.

Слуга бросился вперед, чтобы заслонить собой хозяина, но разбойник взмахнул мечом, и голова несчастного отлетела.

– Кто ты и что тебе нужно? – спросил Лю Сюань, трепеща.

– Я – Царь Южных Гор! – отвечал разбойник и поднял меч над головой. – Я пришел, чтобы показать всем свое величие и покарать тех, кто не желает признавать мою власть!

– Ты – самозванец! – раздался вдруг из угла нежный голос, и Лю Сюань увидел удивительно красивую девушку в синем шелковом платье. Лицо ее было сурово.

– Как ты смеешь называть себя Царем Южных Гор? Ты – всего лишь жалкий ярмарочный плясун! Царь Южных Гор – мой брат, и он жестоко покарает тебя, когда узнает, что ты присвоил его имя!

– Что ты говоришь, несчастная?! – воскликнул разбойник, свирепо вращая глазами. – Я – Царь Южных Гор, а если ты смеешь мне не верить – ты за это жестоко поплатишься!

Он взмахнул мечом и шагнул к незнакомке. Та, однако, ничуть не испугавшись, вынула из рукава своего платья маленькую лаковую коробочку, вытряхнула из нее щепотку серебристого порошка и дунула, так что этот порошок полетел на разбойника. Тот закашлялся и тут же упал мертвым. И все его слуги попадали замертво.

– Благодарю тебя, красавица! – проговорил Лю Сюань, когда увидел, что разбойники мертвы. – Кто ты? Дозволено ли будет узнать твое благородное имя? Человек ты или бессмертный дух?

– Помнишь ли, господин, как ты провел ночь в заброшенном доме? Тогда в этот дом пришли четыре сестры. Я – одна из них. Ты исполнил нашу просьбу, господин, и я пришла, чтобы защитить тебя от разбойников. Но сейчас мне пора уходить…

– Подари мне на прощание хоть один поцелуй! – взмолился Лю Сюань и схватил девушку за рукав. Но та со смехом вырвалась и убежала.

А Лю Сюань упал на пол и заснул.

Наутро он проснулся и подумал, что ночное происшествие ему приснилось, но тут он увидел возле двери мертвых разбойников, а в своей руке – кусок синего шелка, точно такого, как тот, из которого было сшито платье его ночной избавительницы.

После ухода Павла Ирина поймала себя на том, что улыбается. Просто так, от хорошего настроения. Да, давно у нее не было так легко на душе. А всего лишь пришел симпатичный веселый человек, поболтал, выпил чаю. Кажется, впервые за семь лет замужества с души у нее свалился мельничный жернов.

«Все будет хорошо, – сказала она себе, – настанет еще у нас с Димкой своя, хорошая новая жизнь. Не может быть, чтобы не настала. Во всяком случае, я сделаю все, чтобы забыть эти семь лет. Забыть как страшный сон».

Но буквально через полчаса она поняла, что забыть это будет трудновато. Потому что в дверях клиники возник не кто иной, как ее муж Вадим Глухарев собственной персоной.

Ирина подняла глаза и обмерла. Однако взяла себя в руки – что он может ей здесь сделать? Если начнет орать и ругаться, охранник живо его выставит. Правда, Леопольдыч такие вещи не приветствует, так что она может лишиться работы, но ведь она и так собиралась уехать домой, к Димке.

– Что тебе нужно? – вполголоса спросила она. – Зачем пришел? Зубы, что ли, заболели?

– Здравствуй, Ира… – пробубнил Вадим, отводя глаза, – я вот тут пришел поговорить…

Ирина подавила порыв тут же послать бывшего подальше. Он ведь не уйдет, устроит скандал, а ей это ни к чему. Вот для чего он приперся, что ему от нее нужно?

Хватило одного искоса брошенного взгляда, чтобы понять, что дела у ее бывшего не блестящи.

Откровенно говоря, выглядел Вадим ужасно – мятые брюки, волосы давно не стрижены, глаза с красными прожилками. Правда, выбрит чисто, но Ирина сразу поняла, что сделал он это только сегодня, чтобы произвести впечатление. И рубашку свежую надел, только неглаженую, воротник весь в заломах. Ясное дело, кто ему теперь рубашки гладить будет. Однако на то, чтобы ботинки почистить, его не хватило.

Ирина осторожно потянула носом воздух. Так и есть, пахнет мятной резинкой. По этим припухшим глазам в красных прожилках и так все ясно: Вадим здорово пьет. Никакая резинка запах застарелого перегара не заглушит.

Снова Ирина с трудом подавила порыв крикнуть ему, что разговаривать им не о чем и чтобы катился отсюда ко всем чертям.

– Неудачное ты выбрал время для разговоров, – глубоко вдохнув, сказала она, – я на работе нахожусь, лясы точить некогда. Мне работу потерять нельзя.

Глаза его сверкнули, он хотел было рявкнуть на нее грубо, как раньше, чтобы знала свое место, но опомнился и сжал зубы так, что заходили желваки. Ирина же с удивлением поняла, что нисколько его не боится. И не потому, что здесь, в клинике, ее защитят в случае чего, а потому что глядела теперь на бывшего мужа совершенно другими глазами. Жалкий, мерзкий тип. Разумеется, он может быть опасен, но теперь она сумеет за себя постоять.

Из своего закутка выглянул охранник и посмотрел на Вадима с подозрением. И то сказать, охранник у них хоть и Леопольдыча родственник, а все же дело свое знает, иного Леопольдыч бы не потерпел.

– Ира, все в порядке? – спросил охранник вроде бы спокойно. – Клиент в претензии?

– Нет, просто человек дверью ошибся, – сказала Ирина, – ему рядом нужно, в магазин сантехники.

– Ты когда работу заканчиваешь? – Вадим наконец понял, что пора ему уходить, иначе охранник займется своей непосредственной работой и выставит его за дверь.

– В девять с минутами, – одними губами ответила Ирина.

– Я подожду, – он развернулся и вышел.

Целый час до окончания работы Ирина гадала, чего же бывшему от нее нужно. Вспомнив, какими словами крыл он ее на суде, ее передернуло. И вот теперь пришел вроде бы с мирными намерениями, во всяком случае, хочет таким казаться.

Надевая пальто, она подавила желание попросить, чтобы Анна Степановна подвезла ее до дома. Анна жила от бабы Шуры через два квартала и не раз звала мать к себе. Но бабка была упряма, как сто ослов, к тому же ей было бы скучно одной в трехкомнатных хоромах, поэтому и держалась она за свою коммуналку.

Однако Ирина решила, что не следует прятаться от бывшего, нужно выяснить, что же ему нужно.

Вадим догадался все же не маячить у двери клиники, стоял чуть в сторонке.

– Так что же? – спросила Ирина, подходя. – В чем дело? Вроде бы суд еще не скоро.

– Я тут подумал… – он взял ее под руку и потянул в переулок, – нужно поговорить по-хорошему, все обсудить…

Ирина остановилась, заметив, что в переулке горит один-единственный фонарь на перекрестке, а дальше и вовсе темно.

– Куда ты меня ведешь?

Мелькнула мысль, что бывший хочет ее убить. Затолкать в машину и увезти куда-то в область, а там выбросить в овраг. Но нет, ему нужно, чтобы она мучилась и страдала, жила в нищете, билась как рыба об лед, растя сына, хотя нет, о сыне он и вовсе не думал.

– Имей в виду, – Ирина вырвала свою руку, – я сказала в клинике, кто ты и что ухожу с тобой.

– Да что такое? – Он возмутился. – Ты меня боишься, что ли? Я просто поговорить хотел! Если хочешь, пойдем вон в кафе.

Ирина подумала, что на людях безопаснее, и согласилась.

Кафе было так себе, средней паршивости. Но все же там было светло и относительно чисто.

– Кофе, – сказала Ирина подошедшей официантке, – не слишком крепкий.

Кофе ей не хотелось, к тому же и варят его в этом кафе, вероятно, плохо. После длинного рабочего дня Ирине ужасно хотелось есть. Даже Нинкин жирный борщ вспоминался сейчас с радостью. Наесться бы сейчас борща да завалиться спать. И спать крепко, и чтобы Димка во сне приснился.

Ага, как же. Вместо этого она торчит здесь и смотрит на этого урода, ее бывшего.

Кофе и правда пахнул отвратительно. Да и на вкус оказался ничуть не лучше. Вадим покосился на стойку, где рядами выставлены были разноцветные ликеры, но перехватил Иринин взгляд и ничего не сказал официантке.

– Излагай уж, – вздохнула Ирина, – только самую суть, а то я устала очень.

– Я не стану ничего делать в суде и буду выплачивать тебе алименты, какие скажешь! – выпалил он.

«С чего это вдруг ты стал такой добрый?» – хотела спросить Ирина, но прикусила язык. Буквально прикусила, почти до крови. Потому что очень удивилась. Боль привела ее в себя, и она поняла, что верить Вадиму ни в коем случае нельзя, что все это ложь и что задумал он, как обычно, какую-то подлость.

Но она решила быть хитрее и попытаться понять, чего же все-таки ему от нее надо. А пока притвориться полной дурой.

– Правда? – спросила она, и голос очень удачно дрогнул. – Вадичек, ты передумал? Ты не будешь требовать больше анализа ДНК? Ты будешь платить нам с Димочкой алименты? Знаешь, так трудно одной растить ребенка… Ведь мальчику столько всего нужно, и одежда, и остальное… он так быстро растет…

– Да-да! – раздраженно отмахнулся Вадим. – Я же сказал: заплачу сколько скажешь!

– Мне много не надо, – заторопилась Ирина, – хотя бы тысяч десять в месяц. Это мало, конечно, но в провинции жизнь дешевле. Мы как-нибудь перебьемся.

– Да я больше дам!

Тут Ирина уверилась, что дело плохо. Что он что-то задумал. Чтобы этот жлоб даже не торговался, соглашался на все? Хотя он же ничем не рискует, наобещает сейчас златые горы, а выполнять, ясное дело, ничего не собирается.

Вспомнилась ей тут одна встреча. Уже когда началась вся эта нервотрепка с разводом, она встретила Ритку, ту самую девицу лошадиной наружности, которая оказалась свидетельницей на их с Вадимом свадьбе. Была она тогда подругой рыжего его приятеля Лехи. За эти семь лет виделись они с Ириной нечасто, Ритка с Лехой разбежались, но поскольку жили в одном дворе, то отношения поддерживали. И она была в курсе всех Лехиных жизненных проблем.

В тот последний раз Ритка рассказала, что Вадим с Лехой разлаялись насмерть, Леха ушел, потому что бизнес ни к черту, а Вадим только пьет и орет на всех, вместо того, чтобы работать.

После очередного скандала Леха плюнул и ушел, а за ним и остальные. А Леха нашел себе хорошую работу и даже вернулся к ней, Ритке, потому что она всегда Вадима терпеть не могла за наглость и грубость.

Ирина тогда была в таком состоянии, что ничего не воспринимала, все прошло мимо нее. А теперь вот вспомнилось. И вот интересно, с каких денег бывший собирается платить ей алименты, если бизнес его, по Риткиному же выражению, накрылся медным тазом, и он весь в долгах по уши? За полную дуру ее считает, что ли?

Ирина поняла, что так оно и есть, бывший муж считает ее полной и законченной идиоткой и хочет ее обдурить. Причем не прилагая для этого никаких усилий, так в себе уверен. Точнее, в ней.

Она сделала самое глупое выражение лица и уставилась на Вадима через стол.

– Только ты должна, – он снова оглянулся на стойку с ликерами, – ты должна отдать мне одну вещь.

– Какую вещь? – В голосе Ирины против воли прозвучала настороженность.

– Такой бронзовый колокольчик. Я знаю, эта безделушка случайно оказалась у тебя, она тебе не нужна.

– Какой колокольчик? Да зачем он тебе? – невольно вырвалось у Ирины.

– Не твоего ума дело! – рявкнул Вадим, очевидно, его дипломатические способности на этом исчерпались и прорвалось привычное хамское нутро.

Ирина поймала взгляд официантки – все в порядке? Помощь не нужна? В ответ она едва заметно помотала головой – спасибо, мол, сама пока справляюсь.

За столом установилось тягостное молчание. Ирина делала вид, что пьет кофе, Вадим все косился на полку с ликерами.

– Так что? – Он не выдержал первым.

– Значит, если я отдам тебе колокольчик, ты обещаешь выплачивать мне десять тысяч в месяц до Димкиного совершеннолетия и не будешь всячески затягивать дело в суде?

– Наконец-то дошло! – буркнул он.

– Тогда вот что, – Ирина достала из сумки ручку, при этом колокольчик тихонько звякнул. Вместо того чтобы испугаться, что Вадим услышит и отберет колокольчик, она приободрилась, этот звон придал ей уверенности и сил. – Значит, десять тысяч в месяц, итого в год получается… двенадцать на десять… – она аккуратно писала цифры на салфетке, – сто двадцать тысяч. Димке сейчас шесть лет, стало быть, осталось двенадцать до восемнадцати. Умножаем сто двадцать тысяч на двенадцать и получается… – Ирина подняла глаза на бывшего, – получается один миллион четыреста сорок тысяч.

Он все еще молчал, только выпучил глаза и наливался постепенно багровым.

– Ладно, – отчеканила она, – времена теперь трудные, войду в твое положение и округляю сумму до миллиона. Значит, как только ты принесешь мне миллион, сразу же получишь колокольчик. Уж не знаю, за каким бесом он тебе нужен, но идиоткой меня больше не считай. Ученая уже, на слово никому не верю, особенно тебе.

– С-сука, – опомнился он, – да я ж тебя в землю закопаю, ногами затопчу… – он схватил ее за руку.

Ирина была начеку. Глядя в его белые от бешенства глаза, она ловко пнула его острым носком сапога в ногу, а потом еще и каблуком наступила.

Он выругался матом, но хватку ослабил. Ирина вырвала руку и вскочила, с грохотом опрокинув стул. Схватила пальто и сумку и бросилась вон из кафе.

– Стой! – Вадим бросился за ней.

– Куда?!! – Откуда ни возьмись возник на его пути здоровый мужик в несвежем фартуке, очевидно, официантка его предупредила, чтобы приглядывал. – А платить кто будет?

Пока они препирались, Ирина успела выскочить на улицу. К счастью, мимо проходила маршрутка, Ирина замахала руками, на ходу всовывая их в рукава пальто. Она плюхнулась на сиденье и перевела дух. Колокольчик в сумке торжествующе звякнул.

С утра Ирина поговорила с Димкой по телефону, хоть баба Шура и ворчала, что по межгороду звонить дорого и что Ирина съедет, а счет потом пришлют огромный и кто будет платить? Она, баба Шура, бедная пенсионерка, а иначе телефон отключат.

Димка ныл по телефону, что скучает, что тетка его не выпускает на улицу одного (правильно делает, ввернула Ирина), а сама ходит только в магазин, на детскую площадку не допросишься. И мультфильмы вчера не разрешила смотреть, потому что по другой программе шел ее любимый сериал. И игрушек здесь никаких нет, скучно…

Ирина слушала его с тяжелым сердцем. Бедный брошенный Димка, как ему там плохо без нее, тетка совершенно не умеет обращаться с детьми.

– Мам, ты когда приедешь? – спросил Димка.

– Приеду, милый, скоро. К твоему дню рождения приеду! – неожиданно сказала Ирина.

Димка обрадовался, Ирина, внимая грозному взгляду бабы Шуры, повесила трубку.

День рождения у сына через две недели.

Что ж, она приедет, слово надо держать. Уволится с работы, как собиралась, и поедет к сыну. Денег на дорогу хватит, и подарок ко дню рождения Димке купить…

Вспомнив про подарок, Ирина помрачнела. Димка бредил пиратами. Он требовал куртку с пиратами, ранец с пиратами, майки с пиратами. Даже на кроссовки прилепил наклейку с одноглазым пиратом. И на свой шестой день рождения он ждал пиратский остров, и пиратский корабль, и пиратскую башню из конструктора.

Захлебываясь словами, он говорил, как тщательно они с мамой будут все это собирать, а еще там в комплекте полагается шесть пиратов, один из них – Черная Борода, другой – Одноногий Джо, а если не хватит, можно докупить еще. И даже попугай там есть, и целый сундук с пиастрами.

Ирина проглядела каталог фирмы и только вздохнула – ужасно все дорого. Но Димка так ждет и ее, и подарка. У ребенка в последнее время и так мало радостей в жизни.

В дверь позвонили, и ввалилась Нинка, обвешанная огромными сумками. Она поругалась с торговкой на рынке, и теперь от нее несло жаром, как от доменной печи. Баба Шура тотчас собралась улизнуть в свою комнату, она знала, что в таком состоянии Нинке лучше не попадаться на пути. Нинка грохнула сумки на пол и вывалила на полочку под телефоном целую кипу бумажек.

– Опять в ящик почтовый всякой дряни напихали! – буркнула она. – Бумагу только переводят! Все на помойку нужно!

– Не тронь! – Баба Шура коршуном налетела на бумаги. – В прошлый раз квитанцию по квартплате выбросила!

– Да это сто лет назад было, так она теперь всю жизнь вспоминать будет!

Нинка была на взводе и жаждала выпустить пар. Ирина бочком протиснулась мимо соседок на кухню. Нинка в это время вырвала из рук бабы Шуры пачку бумажек, старуха подпрыгивала, пытаясь дотянуться. Ирина пошла было прочь, чтобы не вмешали ее в разгорающийся скандал, тут одна листовка спикировала прямо ей под ноги. Она наклонилась и прочитала:

Прозвучит нежный звон,Золотой, как осенняя роща.И буря жестокая стихнет,Послушная воле богов.

Что такое? Откуда здесь эти стихи? Ведь это их прочитал ей тот парень-китаист, они написаны иероглифами на ободке бронзового колокольчика. Ее колокольчика!

Ирина осмотрела листовку. На ней ничего больше не было написано, только рисунок – несколько непонятных деревьев с желтыми листьями тянутся к единственному лучу солнца.

– Дай сюда! – Нинка выхватила у нее из рук листовку и понесла к мусорному ведру.

Баба Шура торжествующе размахивала с боем выдранным купоном на скидку в хозяйственном магазине.

Нинка разобрала сумки и сказала, что хочет есть.

– Ирка, ты кофе хорошо варишь, так давай, а мой батон и колбаса, – предложила она.

На запах явилась баба Шура, подобревшая сытая Нинка и ей выдала бутерброд, после чего удалилась к себе передохнуть перед приготовлением обеда. Баба Шура же устремилась к мусорному ведру в поисках счета за телефон. Не нашла, зато снова попала под ноги Ирине та самая листовка со стихами. Только стихов на ней не было. Рисунок с золотой рощей был, а стихов – не было.

Вместо них написано было, что торговая фирма, поставляющая игрушки, предлагает множество товаров по оптовым ценам. И среди перечисленных был тот самый конструктор, который так хотел Димка. Но цены и правда были в два раза ниже магазинных. Даже ниже, чем в Интернете.

«Наверно, подделка китайская, – подумала Ирина, – но может Димка и таким утешится? Нужно туда съездить…»

Адрес был на обороте: Барсуковская улица, дом семь, строение шесть.

«Найду!» – подумала Ирина.

В середине рабочего дня Инна вспомнила, что Павлик, ее неизменный и незаменимый автомобильный мастер, обещал к сегодняшнему дню закончить ремонт машины. Вот было бы здорово получить из ремонта свою ласточку! Кончились бы все проблемы с транспортом, не пришлось бы вызывать такси, ездить в чужих, неаккуратных машинах, общаться с грубыми шоферами… И в метро по утрам давиться все же здорово надоело.

Правда, Павлик еще не звонил, а он – парень аккуратный, всегда сам сообщает, когда можно забрать машину. Инна, однако, решила не тянуть, сама набрала номер Павлика.

Трубка несколько секунд молчала, потом равнодушный механический голос проговорил:

– Набранный вами номер не обслуживается.

– То есть как – не обслуживается? – растерянно пролепетала Инна. – Что значит – не обслуживается?

Правда, она тут же поняла, что задавать подобные вопросы автомату бессмысленно и бесполезно. Все равно что спрашивать у дорожного знака, почему запрещен проезд по этой улице. Или почему на ней разрешено только одностороннее движение.

Тем более что из трубки уже доносились монотонные сигналы отбоя.

Инна на всякий случай еще раз набрала тот же номер – вдруг это был просто случайный сбой?

Однако тот же равнодушный голос произнес ту же самую загадочную фразу:

– Набранный вами номер не обслуживается.

Инне даже показалось, что на этот раз в голосе автомата прозвучало злорадство. Хотя с чего бы это? Автоматы, как известно, не испытывают эмоций.

Однако, что же это творится? Ладно бы телефон абонента находился вне зоны действия сети – это было бы понятно, Павлик мог находиться в каком-нибудь подвале, в металлическом ангаре, в лифте или другом помещении, экранированном от сигналов сети. Но номер не обслуживается – это совсем другое дело, это значит, что данный номер исключен из базы данных сотового оператора.

Такое бывает, если абонент очень долго не пользуется своим телефоном. Но Павлик своим мобильным пользуется очень часто, такая уж у него работа, клиентов много, даже сама Инна звонит ему чуть ли не каждую неделю.

Еще возможен случай, когда абонент сам просит заблокировать свою сим-карту… но зачем Павлик мог это сделать? Если он потерял свой телефон? Но тогда он непременно позвонил бы Инне и сообщил ей свой новый номер…

Инна не пришла ни к какому разумному ответу, как вдруг ее телефон зазвонил.

Она поспешно схватила трубку – вдруг это звонит Павлик?

Но из трубки донесся незнакомый, строгий и официальный голос:

– Гражданка Коршунова? Инна Сергеевна?

– Да, это я… – растерянно протянула Инна.

– Лейтенант Долгоносов! – представился ее собеседник с непонятной гордостью. Неясно было, чем он больше гордился – своим званием или фамилией.

– И в чем же дело?

– Вам принадлежит автомашина марки «Тойота», красного цвета, государственный номер «АХА – 278»?

– Мне… – подтвердила Инна, и настроение у нее резко испортилось. Если неизвестный лейтенант задает такие вопросы – это не предвещает ничего хорошего.

– Мне, – повторила Инна, – но насколько мне известно, моя машина в данный момент находится в автомастерской по адресу…

– А насколько мне известно, – перебил ее лейтенант, – ваша машина находится у нас…

– Где это – у вас? – спросила Инна, поскольку ее собеседник замолчал, но из трубки доносились только какие-то странные щелчки и скрипы. А потом зазвучал сигнал отбоя.

– Черт знает что! – проговорила Инна, с неприязнью глядя на телефон. – Что же там случилось?

На всякий случай она еще раз набрала телефон Павлика – может быть, он все же ответит и объяснит ситуацию?

Однако голос в трубке третий раз произнес ту же самую безрадостную фразу – абонент не обслуживается…

Инна подождала еще немного – может быть, таинственный лейтенант Долгоносов снова позвонит и скажет, что случилось недоразумение, ошибка, и он говорил о другой машине.

Лейтенант не звонил, и Инна сама набрала его номер, найдя в журнале звонков.

Сначала в трубке слышались длинные гудки, потом раздался щелчок, и загадочный женский голос проговорил:

– Вы позвонили в ОКМ ИТП. Ваш звонок очень важен для вас. Пожалуйста, оставайтесь на линии, вам ответит первый освободившийся оператор.

– Постойте, девушка! Мне нужен лейтенант Долгоносов… – выпалила Инна – и тут же сообразила, что это – тоже автомат, и спорить с ним бесполезно.

Из трубки понеслась тягучая восточная мелодия, затем снова послышался щелчок, и тот же интригующий голос произнес, интимно растягивая слова:

– В целях вашей безопасности телефонный разговор может быть записан.

– Да ради бога… – пробормотала Инна, – записывайте, только ответьте наконец…

Из трубки снова полилась восточная мелодия, потом все тот же женский голос продекламировал:

Отцветут небеса,Как цветок хризантемы осенней…

– Что?! – выпалила Инна в изумлении.

Этого не могло быть… это были первые строчки того стихотворения, которое выбито на китайском колокольчике… на ее колокольчике! Откуда их может знать эта девица… этот бездушный автомат… их знает только она, Инна!

Мысленно Инна закончила стихотворение —

Заалеет закат,Как отсвет далекий костра…

В трубке снова раздался щелчок – и зазвучал женский голос, на этот раз ничуть не интригующий, самый обычный, торопливо-деловой и суховатый:

– Слушаю вас.

– Девушка, – заторопилась Инна, – мне только что звонил лейтенант Долгоносов, он сказал, что у вас находится моя машина…

– Долгоносов? – переспросила ее собеседница. – Но лейтенант Долгоносов у нас больше не работает. Лейтенант Долгоносов уволился по собственному желанию.

– Как же так? Он мне буквально только что звонил…

– А теперь не работает. А какая у вас машина?

Инна торопливо сообщила собеседнице параметры своей машины. Та чем-то пошуршала, затем проговорила:

– Подождите, не вешайте трубку…

– Не собираюсь… – ответила Инна – хотя понимала, что ее ответ канул в пустоту.

Из трубки снова полилась восточная музыка, затем уже знакомый интригующий голос продекламировал:

Заалеет закат…

Закончить стихотворение голос не успел, в трубке опять щелкнуло, и второй голос – сухой и деловой – проговорил:

– Гражданка Коршунова? Да, все подтвердилось, ваша машина действительно у нас.

– А как она к вам попала? И в каком она состоянии?

– Я не отвечаю на такие вопросы по телефону. Вдруг вы – это совсем не вы?

– Я – это не я? – тупо повторила Инна, чувствуя, что начинает сходить с ума.

– Да, я же не видела ваши документы! Вы можете подъехать к нам и лично все выяснить. Тем более что мы вас так и так собирались вызвать для выяснения всех обстоятельств дела.

– Дела? Какого дела?

– Вы можете к нам подъехать! – настойчиво повторила ее собеседница.

– Но тогда хотя бы сообщите свой адрес!

– Как, вы не знаете нашего адреса? – В голосе женщины прозвучало явное неодобрение.

– Понятия не имею!

– Хорошо, запишите. Барсуковская улица, дом семь, строение двенадцать.

Инна хотела спросить, где находится эта Барсуковская улица, она никогда прежде не слышала такого названия, но из трубки уже доносились сигналы отбоя, а звонить еще раз по этому таинственному номеру Инна не хотела – выяснится, что и вторая ее собеседница тоже больше там не работает…

Да и черт с ней, эту улицу можно найти в Интернете.

Действительно, открыв в компьютере карту города, Инна моментально выяснила, что Барсуковская улица – крошечная улочка, расположенная на задах Удельного парка.

Ехать надо, подумала она, выключая компьютер. Надо выяснить, в чем там дело, и вызволить свою любимую машинку, пока ее не разобрали на запчасти.

Правда, на всякий случай Инна еще раз набрала телефон мастера и снова услышала тот же самый безрадостный ответ – набранный номер не обслуживается.

В какие же неприятности попал Павлик?

И ладно бы только сам попал – так он еще умудрился втянуть в эти неприятности ее, Инну. Точнее, ее машину. Но машина – это ее неотъемлемая часть.

В который раз за последние дни Инна остановила машину – довольно приличный «Опель», за рулем которого сидел бойкий мужичок лет пятидесяти.

– Куда едем, красавица? – проговорил водитель, оглядев Инну с явным мужским интересом.

– Барсуковскую улицу знаешь? – строго спросила Инна, чтобы сразу поставить его на место.

– Барсуковскую? – Водитель наморщил лоб. – Чтой-то не припоминаю… Зверинскую знаю, Енотаевскую знаю, Заячий переулок знаю… опять же Конюшенная есть, даже целых две – Малая и Большая… Суворовский проспект раньше назывался Слоновой улицей… а Барсуковской – нет, такой не знаю.

– А ты посмотри по навигатору. Или ты не знаешь, что это такое?

– Отчего же не знаю… вот он, навигатор… – Водитель отчего-то смутился, включил навигатор, но тот не нашел нужную улицу.

– Он у меня иногда глючит, – признался водитель.

– Это где-то возле Удельного парка, – подсказала Инна.

Подсказка не помогла. Удельный парк на карте навигатора присутствовал, но названия улиц вокруг него были написаны каким-то нечитаемым шрифтом.

– Что-то он у тебя не в настроении, – усмехнулась Инна. – Ладно, поехали, там, на месте, найдем.

Очень скоро они доехали до Удельного парка, проехали мимо него с одной стороны, с другой – и уперлись в тупик, точнее, в деревянный забор, в котором имелась калитка.

– Ну вот, где-то здесь должна быть Барсуковская улица, – неуверенно проговорил водитель. – Дальше ты уж как-нибудь сама…

– Ладно, разберусь! – Инна расплатилась, выбралась из машины и подошла к калитке.

Калитка не была заперта, Инна прошла в нее и оказалась на дорожке между двумя высокими заборами. Она пошла по этой дорожке, оглядываясь по сторонам.

Скоро дорожка кончилась, уткнувшись в тихую провинциальную улочку, по обе стороны которой стояли деревянные дома довоенной, а то и дореволюционной постройки. Некоторые из этих домов были полуразрушены, некоторые – вполне хорошо сохранились, вплоть до цветных стекол в переплетах верандных рам.

Инне показалось, что она перенеслась в другой город и даже в другое время, ничто здесь не напоминало о бурном двадцать первом веке. Казалось, Инна попала в прошлый век, во времена застоя. Возле одного из домов стоял проржавевший «Запорожец», так называемая «мыльница», давно вымерший продукт советского автопрома. Инна видела такой только на фотографии в автомобильном журнале. Единственной приметой нового времени была криво приколоченная к одному из заборов доска с надписью «Sale».

И на этом же доме имелась табличка с названием улицы и номером дома.

Улица действительно была Барсуковская, дом номер три.

Инна вспомнила, что ей нужен дом номер семь, да еще и строение двенадцать. Не похоже, чтобы на этой улице вообще было столько строений…

Инна пошла вперед, нашла дом номер пять, напротив шесть…

На этом Барсуковская улица кончалась, за шестым домом простирался пустырь.

– Где же этот чертов дом? – пробормотала Инна, оглядываясь по сторонам. Смущало не только отсутствие нужного ей дома – смущало еще то, что и те дома, которые имелись на этой улице, выглядели совершенно нежилыми. Не говоря уже о том, чтобы в каком-нибудь из них располагалось серьезное учреждение, с сотрудниками которого Инна разговаривала по телефону и от которого зависела судьба ее машины.

Хоть бы попался живой человек, подумала она, кто-нибудь из местных жителей…

Но, как назло, вокруг не было ни души.

И вообще на Барсуковской улице царила такая мертвая тишина, что Инна почувствовала себя неуютно. Вдруг стало зябко, так что она плотнее запахнула пальто и обмотала шею шарфом. Затем проверила, хорошо ли застегнута сумка и прижала ее локтем. Конечно, если налетит какой-нибудь мотоциклист и дернет сильно, сумку она не удержит. Но в этом захолустье и мотоциклов-то отродясь не видали, такое впечатление, что вообще на телегах ездят. Или на своих двоих передвигаются.

И тут как раз из-за угла показалась какая-то фигура.

Инна, забыв о своих страхах, радостно бросилась навстречу.

Это была бедновато одетая девица с рюкзачком за спиной. Впрочем, подойдя ближе, Инна поняла, что женщина с рюкзаком не так молода, как показалось со стороны, она примерно одного с Инной возраста. И еще… еще Инне показалось, что она где-то видела эту женщину. Вот только где и когда?..

– Извините, вы, наверное, местная? – осведомилась Инна, поравнявшись с незнакомкой.

Та неодобрительно сверкнула глазами:

– А что – похоже? Я что – так жутко выгляжу?

Тут Инна вспомнила эти разноцветные крашеные волосы. Ну да, несколько дней назад они с этой девицей ехали в одном вагоне метро, только тогда она выглядела еще хуже – грязная вся и потом пахло. Теперь хоть волосы вымыты.

– Нормально ты выглядишь, – поспешила заверить ее Инна, – я просто хотела спросить. Я тут один дом ищу…

– Я тоже ищу. Вообще это и есть Барсуковская улица?

– Она самая, – подтвердила Инна, – вон на том доме есть табличка.

– А где здесь седьмой дом?

– Вам… тебе тоже нужен седьмой дом? – Инна внимательно взглянула на собеседницу. – Я тоже его ищу. Только беда в том, что его нет.

– То есть как нет? – опешила та.

– А вот так. Можешь проверить. Последний дом по нечетной стороне – пятый, а дальше – пустырь.

– Что, правда?

– Ну, если не веришь – можешь сама проверить.

– Вот китаец! Все напутал! – огорчилась девица. – Видно, не тот адрес мне дал!

– Какой китаец? – спросила Инна, невольно насторожившись. – Вообще ты что ищешь?

– Да склад там должен быть, в этом седьмом доме. Склад китайского текстиля и прочей дешевки. Меня хозяин туда отправил, Юань Сюаневич… или Сюань Юаневич… а тебе-то что? – Девица с подозрением взглянула на Инну.

– Что-то здесь не то. Как-то странно. Я ведь тоже ищу дом номер семь, только там должен быть не склад, а какая-то непонятная организация. У них находится моя машина… и понятия не имею, как она там оказалась.

– Так, постой. У тебя какой точный адрес? У меня дом семь, строение четыре.

– А у меня дом тоже семь, но строение двенадцатое.

– Ну, вот видишь – разные адреса, так что ничего странного нет.

– Тебе кажется, ничего странного? – Инна обвела рукой улицу. – Здесь вообще нет седьмого дома, не говоря уже о разных строениях. Вот где ты видишь тут хотя бы одно строение? А их должно быть двенадцать. А тут на пустыре даже сарая никакого нет.

– Ну, может, какая-то путаница с адресами… может, эта Барсуковская улица продолжается где-то дальше…

– Может быть, – с сомнением проговорила Инна. – Только я, прежде чем сюда зайти, объехала вокруг на машине и больше никаких домов не видела.

– Ну вот я и говорю – мой хозяин все перепутал!

– Допустим, твой перепутал, а как с моей машиной?

Инна не договорила, она увидела еще одну приближающуюся женщину. Слегка сутулая, пальтишко потертое в клеточку, в старомодных очках, она в каком-то смысле подходила к этой улице. Может быть, она здешняя и объяснит им фокус с седьмым домом?

Инна только раскрыла рот, чтобы задать свой вопрос, как прохожая опередила ее:

– Извините, девушки, вы не знаете, это ведь Барсуковская улица? Я не ошиблась?

– Барсуковская, Барсуковская! – закивала Инна, в глубине души предчувствуя, каким будет следующий вопрос.

– А где дом номер семь, не знаете?

Инна переглянулась со своей прежней собеседницей.

– Круто! – проговорила та. – Ты уже третья!

– Что значит – третья?

– Мы обе тоже ищем седьмой дом. Только проблема в том, что его нет.

– То есть как нет? – Женщина взглянула поверх очков. – Что значит – нет?

– То и значит! Последний дом по этой улице – шестой. Седьмого номера нет в природе.

– Очень странно…

– А что конкретно вы ищете? – спросила Инна и пояснила: – Вот она ищет склад, я – организацию, близкую к ГАИ, а вы?

– Я ищу дом-музей Маросейского… был такой революционер…

«Кто бы сомневался!» – Инна окинула взглядом собеседницу, ее старомодную одежду, очки, плохо подстриженные волосы…

– И как этот дом выглядит? Или вы тоже не знаете?

– Почему не знаю? Как раз знаю… – Женщина потянулась к своей сумке, но вдруг оживилась: – Вон смотрите, девушка идет, может быть, она знает?

К ним действительно приближалась еще одна молодая женщина, привлекательная, но какая-то усталая, поблекшая.

– Скажите, вы не знаете… – начала она, но бойкая девица с рюкзачком не дала ей договорить:

– Ты не седьмой дом по Барсуковской улице ищешь?

– Седьмой… А откуда вы знаете? – удивленно переспросила та.

– Ну, это что-то запредельное! – воскликнула Инна. – Значит, вы тоже?

– Тоже – что? – Поблекшая женщина удивленно оглядывала остальных.

– Представляете, мы все, все четверо, ищем седьмой дом по этой несчастной улице! А этого дома вообще нет!

– То есть как нет?

– А вот так! Последний дом по этой улице – шестой, дальше – пустырь!

– Вы это серьезно?

– Еще как!

Удивленная женщина переваривала слова Инны, а Инна продолжала:

– И мало этого! Мы все четверо пришли сюда в одно и то же время! Это не может быть простым совпадением!

– Слушай, а ведь я тебя знаю, – сказала вдруг девица с разноцветными волосами, – мы с тобой несколько дней назад в метро ехали, ты еще была вся в слезах и соплях. Кошелек, что ли, украли?

– Да нет, это, наверно, после суда было, насчет алиментов…

– Постойте, – вмешалась в разговор особа в очках, – я ведь хотела показать вам, как выглядит этот дом-музей…

– Какой еще музей? – переспросила четвертая.

– А мы еще не объяснили, – ехидно проговорила Инна, – каждая из нас рассчитывала найти в седьмом доме что-то свое. Я – службу вроде ГАИ, она – склад, а эта ученая особа – дом-музей какого-то революционера. А вы что ищете?

Ответить четвертая женщина не успела.

Дама в очках расстегнула свой потертый портфельчик, вытащила из него мобильный телефон.

Вместе с телефоном из сумки выпал сверток в синем шелке. Женщина ахнула, шелк развернулся, и на землю выкатился бронзовый колокольчик. Послышался тихий, мелодичный звон.

– Вот оно что! – воскликнула Инна, взволнованно оглядев остальных. – У вас тоже они есть?

– Это ты о чем? – настороженно переспросила бойкая девица с рюкзачком.

– Не прикидывайся, что не понимаешь! – оборвала ее Инна и достала из своей сумки сверток красного шелка.

Четвертая женщина охнула и попятилась. Дама в очках кинулась подбирать свой колокольчик.

– Можете не отвечать, – проговорила Инна, оглядываясь, – все и так понятно.

– А мне ничего не понятно! – пролепетала дама в очках, пряча колокольчик в сумку. – И вообще я лучше пойду… у меня много дел…

– Никуда ты не пойдешь! – остановила ее Инна. – Мы должны разобраться в том, что происходит. Мы все каким-то непонятным образом связаны… у всех нас есть такие колокольчики – так ведь? Лично я не понимаю, откуда появился мой…

– А я вспомнила, где я тебя видела! – перебила ее девица с рюкзачком. – В метро… там еще мужик упал под поезд…

– Мужчина! – вскрикнула дама в очках и прижала руку ко рту. – Я его тоже видела!

– И я… – вполголоса добавила Инна.

– А я ничего не заметила… – вздохнула четвертая женщина.

– Ну вот, – Инна снова оглядела остальных, – что-то проясняется. Видимо, мы все оказались тогда в метро, в то самое время, когда тот человек упал под поезд. Или бросился. И у нас всех после этого появились эти колокольчики. Думаю, что эти события как-то связаны. Может быть, тот человек и подложил нам всем колокольчики…

– Точно, вертелся какой-то тип рядом… – вспомнила девица с крашеными патлами, – я в метро ворон никогда не считаю, всегда начеку…

– А на меня потом напал какой-то страшный человек с белыми глазами… – испуганно добавила дама в очках, – пытался отобрать колокольчик…

– Вот как? – Инна быстро взглянула на нее. – На меня он тоже напал…

Она посмотрела на остальных, увидела испуг на их лицах – и не стала ни о чем спрашивать.

– Итак, я считаю, что нам нужно объединить наши усилия, – проговорила она, – а для начала – хотя бы познакомиться. Я – Инна…

– Илона…

– Ия…

– Ирина…

– Вот и славно! Теперь хоть знаем, как друг друга называть!

– И что же нам теперь делать? – протянула Ия.

– Найти седьмой дом. Ведь все мы приехали сюда, чтобы найти этот дом, причем приехали в одно и то же время. Это не может быть случайным совпадением.

– Кто-то нас сюда послал, специально все рассчитал… – Ия вспомнила странный разговор в библиотеке. Ведь она точно помнит, что видела там Лену Кудряшову, а потом пришла какая-то тетка и сказала, что Лена уволилась неделю назад. И уехала во Владивосток. Ну, надо же такое придумать!

– Может, это ловушка? – напряглась Илона. – Мне с этим колокольчиком неприятностей уже хватило. Вот припремся мы в этот дом, а там…

– Но ведь вы сказали, что этого дома нет, – напомнила Ирина.

– Вроде бы нет, но вот она, – Инна кивнула на Ию, – она хотела нам что-то показать, как раз когда ты появилась.

– Ах да, у меня есть фотография того дома. – Ия включила мобильный телефон, показала на экране фотографию, которую сделала в библиотеке: сумерки, бледный диск луны, женщина в шляпке с вуалью, а позади, на заднем плане, – дачный деревянный дом с крутой двускатной крышей и резными наличниками…

Инна взяла у нее телефон, оглядела соседние дома, сравнивая их с домом на фотографии.

– Ни один из них не похож, – проговорила она с сожалением. – Впрочем, судя по наряду дамы, фотография сделана сто лет назад, с тех пор дом мог сгореть, разрушиться…

– Но он уцелел, в нем потом был дом-музей… – упрямо возразила Ия.

– Ну и где же он сейчас?

– Дай-ка посмотреть… – Илона протянула руку за телефоном. – Постойте-ка, видите, вот это дерево, там, сбоку? Оно похоже вот на то… такая же развилка… только сейчас дерево гораздо толще, ну, так сами говорите – сто лет прошло!

Инна и Ия потянулись к экрану, потом взглянули на то дерево, которое показывала им Илона. Это была толстая старая липа с раздвоенным стволом, которая росла сбоку одного из домов.

– Фотография была сделана вот оттуда, гораздо ближе к липе! – Инна подошла к старому дереву и оглянулась. – Смотрите, девочки, вот он, этот дом!

Действительно, с того места, куда она перешла, стал виден деревянный дом с резными наличниками, который прежде закрывали другие, более новые дома.

– Точно, это тот самый дом, что на фотографии! – подтвердила Илона.

– Дом-музей Маросейского, – Ия оставила за собой последнее слово.

– И что это вы так радуетесь? – осведомилась Ирина, которая молча следила за происходящим.

– Но мы же его нашли… – неуверенно проговорила Ия.

– Ну, ты-то нашла свой музей, а нам что с того?

– А я считаю, что нам нужно держаться вместе, – возразила Инна, – зайдем, узнаем, что сейчас в этом доме…

– Я согласна! – Илона шагнула вперед.

– Ну, тогда и я с вами… – Ирина присоединилась к остальным.

Девушки подошли к крыльцу.

Вблизи таинственный дом выглядел не так романтично, как на фотографии. Краска, которой он был когда-то выкрашен, выгорела, выцвела за долгие годы и приобрела тот тускло-серебристый цвет, который приобретают со временем все старые деревянные дома. Часть цветных стекол на веранде была выбита и заменена фанерой. Перила нарядного когда-то крылечка покосились, часть балясин отсутствовала, да и само крыльцо не внушало доверия – ступеньки его наверняка рассохлись и могли подломиться под весом человека.

Сбоку от крыльца висела тронутая ржавчиной доска, на которой с большим трудом можно было прочитать:

«В этом доме с такого-то по такой-то год жил пламенный революционер…»

Продолжение надписи не поддавалось прочтению, однако Ия приободрилась – похоже, что она нашла то, что искала.

Правда, чуть ниже мемориальной доски имелась еще одна табличка, на которой были напечатаны странные буквы «ОКМ ИТП». Кажется, Инне они о чем-то говорили.

Кроме того, под эту табличку был подсунут листок с корявой безграмотной надписью:

«Илитный тикстиль для дома и интирьера».

Девушки переглянулись.

– Вы как хотите, а я посмотрю, что там, внутри! – Илона, как самая решительная, поднялась по рассохшимся ступенькам крыльца и потянула на себя ручку двери. Ступеньки под ее ногами угрожающе скрипели, но выдержали.

Вслед за Илоной все поднялись на крыльцо и вошли в темную прихожую.

Последней вошла Ирина, и дверь за ней с грохотом захлопнулась.

– Ты зачем закрыла дверь? – раздался в темноте голос Илоны. – Темно же, как сами знаете где!

– Я ее не закрывала, – робко отозвалась Ирина, – она сама… сквозняком, наверное…

– Сама или не сама, но в темноте ни черта не видно!

Раздались неуверенные шаги, что-то загремело, Илона чертыхнулась – и вдруг высоко над головами девушек загорелся неяркий свет.

Прихожая, в которой они оказались, была неожиданно большой и неправдоподобно высокой, потолок ее скрывался в темноте, с него свисал на цепи тяжелый бронзовый светильник. По сторонам от входа стояли деревянные кадки с веерными пальмами, под одной из этих пальм притаилось чучело лисы.

– Как живая! – проговорила Илона и осторожно дотронулась до лисьей морды. Шерсть была пыльная и жесткая на ощупь, кое-где поедена молью. Вдруг крона пальмы над лисой закачалась, как будто с нее вспорхнула птица.

– Ну и куда теперь? – неуверенно спросила Ирина.

– Вперед, только вперед! – Илона пересекла прихожую и толкнула следующую дверь.

За этой дверью оказался глубокий провал, через который были переброшены узкие деревянные мостки. Внизу, под этими мостками, темнела огромная яма, на дне которой тускло блестела вода. Другим концом мостки упирались в следующую дверь.

– Не знаю, как вы, а я туда не хочу! – проговорила Ия. – Я лучше вернусь назад и подожду вас снаружи.

Словно в ответ на ее слова сзади, из прихожей, которую они только что миновали, донеслось негромкое угрожающее рычание. Свет в прихожей погас, из темноты сверкнули два зеленоватых огонька.

– Ой, что это? – испуганно вскрикнула Ирина.

– Не знаю и не хочу знать! – отозвалась Илона. – По-моему, лучше идти вперед и лучше не разделяться.

На этот раз Ия не стала возражать, и все четверо пошли по мосткам.

Мостки скрипели и раскачивались под ногами, однако выдержали вес четырех девушек. Когда они уже перешли на другую сторону, Ирина проговорила:

– Знаете, что меня удивляет? Снаружи этот дом казался совсем небольшим, а внутри он просто огромный!

– Тебя удивляет только это? – отозвалась Инна. – Я тебе завидую!

Тем временем Илона, которая шла впереди, перешла мостки и толкнула следующую дверь.

И у девушек появилось много новых причин для удивления.

Они оказались в большом саду или, точнее, в парке. Тут и там среди цветущих кустов разбегались мощенные камнем дорожки, впереди журчал ручеек, через который был перекинут изящно изогнутый мостик.

– Ну как, – Инна повернулась к Ирине, – у тебя появились новые причины для удивления?

Ирина промолчала.

Впереди, за ручейком, виднелась ажурная беседка. К ней-то и направилась Илона.

Беседка была круглая, с резными ажурными стенками. Она стояла на небольшом круглом возвышении, к ней вели четыре каменные ступени. Илона поднялась по этим ступеням, огляделась.

Со всех сторон беседку окружал парк.

Цветущие кусты, клумбы с хризантемами, мостики. В кустах пели ночные птицы.

– Девочки, я что – сплю, и мне все это снится? – мечтательно проговорила Ирина.

– А разве так бывает, чтобы четверым снился один и тот же сон?

– Почему четверым? Этот сон – только мой, и вы все мне тоже снитесь…

– А у меня на этот счет особое мнение…

Девушки стояли посреди беседки, любуясь парком.

– Что-то здесь не то… – настороженно проговорила Илона.

– Очень ценное замечание! – усмехнулась Инна. – По-моему, здесь все не то. По-моему, мы все накурились какой-то дряни, и нам все это мерещится…

И в эту же секунду пол беседки покачнулся, вздрогнул и наклонился, как крышка кастрюли.

Девушки закричали, хватаясь друг за друга, и покатились вниз, в темноту и неизвестность.

Впрочем, катились они недолго.

Меньше чем через минуту падение прекратилось, и они оказались в пустой круглой комнате с бетонным полом и такими же стенами.

– Где это мы? – испуганно проговорила Ия, подобрав и нацепив на нос свои очки.

– Хороший вопрос! – хмыкнула Илона.

В это время у них над головами раздался глухой скрежет.

Девушки подняли головы и увидели, что под потолком комнаты открылась незаметная прежде полукруглая дверь, и из этой двери на узкую галерею вышел сутулый человек с опущенным на лицо капюшоном, из-под которого тускло блестели белесые глаза.

– Браво, браво! – проговорил этот человек насмешливо. – Вы сами принесли мне колокольчики. Мне даже не пришлось прилагать больших усилий. Нужно было только вовремя забросить наживку. Для каждой – свою…

– Где мы? – спросила Ия, поправляя сползающие на нос очки. – Что это за место?

– Не все ли равно? – поморщился человек в капюшоне.

– Что с нами будет? – проговорила Ирина.

– Вот это – более правильный вопрос. Это – первый вопрос, который должен задавать разумный человек в критической ситуации. Сейчас вы отдадите мне колокольчики, и после этого я вас, возможно, отпущу на все четыре стороны…

– А если мы их не отдадим? – спросила Инна, прижимая к груди сумку с заветным колокольчиком.

– Ты, козел, не очень-то, – добавила Илона, – нас все-таки четверо, а ты один.

– Отдадите, отдадите! – отмахнулся белоглазый. – Это неизбежно, это только вопрос времени. Вопрос времени и принуждения. Сила на моей стороне, так что можете не сомневаться…

– А если все же не отдадим?

– Ну что ж… посмотрите, что тогда вас ждет! – Белоглазый нажал на какую-то неприметную кнопку, и в полу посреди комнаты открылся круглый люк. Снизу, из этого люка, доносились какие-то омерзительные звуки – писк, скрежет, хруст.

Инна заглянула в люк – и тут же отшатнулась, лицо ее стало белым как простыня.

– Что… что там? – дрожащим голосом спросила Ирина. – Впрочем, не отвечай… я не хочу знать…

Но вместо Инны ответила Илона, которая тоже заглянула в люк.

– Крысы, – проговорила она пересохшим ртом. – Там десятки, сотни крыс…

– И очень голодных крыс! – насмешливо добавил белоглазый. – Если вы будете упорствовать – я стану раздвигать этот люк, пока… пока вы все в него не упадете!

– Только не это! – простонала Ия.

– Все зависит от вас!

– Не знаю, как остальные, – заговорила Илона, – а я отдам свой колокольчик. В конце концов, зачем он мне? Я усвоила главный жизненный урок: против лома нет приема, нужно всегда быть на той стороне, на которой сила, а сила сейчас, безусловно, на твоей стороне. Так что я отдам свой колокольчик и помогу отобрать колокольчики у остальных, если они станут упираться.

– Как ты можешь! – возмущенно воскликнула Ирина.

– Предательница! – поддержала ее Ия. Инна промолчала.

– Очень даже могу! – процедила Илона. – Если речь идет о выживании – все средства хороши!

С этими словами она достала из свертка бронзовый колокольчик, протянула его вверх.

Белоглазый был слишком высоко, чтобы дотянуться до колокольчика. Он снова нажал спрятанную в стене кнопку. На этот раз из стены выдвинулась узкая железная лесенка, она спустилась почти до самого пола. Белоглазый спустился по ней до половины, протянул руку, чтобы взять у Илоны колокольчик…

Но в это мгновение Илона перебросила свой колокольчик Инне, которая стояла в двух шагах от нее. Белоглазый инстинктивно потянулся за колокольчиком, при этом он на мгновение утратил равновесие. Илона схватила его за руку и дернула вниз.

Мужчина сорвался с лестницы и с грохотом упал на пол. Впрочем, он тут же вскочил и бросился на Илону.

Ирина, мимо которой он бежал, выставила ногу. Она сама не понимала, как это ловко у нее получилось.

Белоглазый споткнулся, упал на колени, но тут же снова вскочил. Он крутанулся на месте, пытаясь понять, кто из девушек ближе всего.

За спиной у него оказалась Инна, сжимавшая в руке колокольчик Илоны. Не раздумывая ни секунды, она ударила белоглазого этим колокольчиком по голове.

По комнате поплыл гулкий печальный звон.

Белоглазый покачнулся, шагнул вперед, не видя перед собой ничего, вытянув руки.

На этот раз рядом с ним оказалась Ия.

Она пнула злодея под колено, тот покачнулся, сделал еще один шаг – и сорвался в открытый люк.

Снизу донесся мучительный, полный ужаса вопль, который почти сразу прервался, захлебнулся и замолк, сменившись победным визгом крыс и жутким хрустом разгрызаемой плоти.

– Какой ужас! – вскрикнула Ия, прижав руки к лицу.

– Он сам виноват! – отозвалась Илона. – И лучше он, чем мы! Или ты с этим не согласна?

– Согласна, согласна! – поспешно проговорила Ия.

– Колокольчик-то отдай! – Илона подошла к Инне, протянула руку.

– Ах, колокольчик… – та с явной неохотой отдала Илоне ее колокольчик. – Возьми, конечно, у меня свой есть.

Илона спрятала колокольчик и огляделась.

– Пора уходить, – проговорила она, – пока еще есть такая возможность. Не знаю, как вам, а мне это место не нравится!

– Еще бы! – подхватила Ирина и вслед за Илоной подошла к металлической лестнице.

Девушки поднялись по этой лестнице на галерею и нырнули в тот полукруглый проем, из которого всего несколько минут назад появился белоглазый злодей. Только Ия опасливо задержалась перед самым входом.

– Ты уверена… – начала было она, но Илона резко оборвала ее:

– Ни в чем я не уверена, но другого выхода отсюда нет. Или сюда, или к крысам! Ты что выбираешь?

– Сюда! – не задумываясь, ответила Ия.

Девушки быстро шли по узкому полутемному коридору.

Впереди виднелся свет, и это придавало им сил.

Вскоре коридор стал расширяться и одновременно пошел под уклон. Свет впереди стал гораздо ярче.

Еще несколько шагов – и коридор оборвался, девушки оказались в большом круглом зале. Под потолком этого зала сиял огромный светильник, точнее, огромная бронзовая люстра. Под этой люстрой, посреди зала, на невысоком круглом возвышении стояла огромная ваза из голубого фарфора. Стенки этой вазы были искусно расписаны, на них, среди цветущих деревьев и кустов, были изображены девушки в длинных шелковых платьях.

– Смотри-ка, – проговорила Ия, подойдя к вазе и разглядывая рисунок, – смотри, Илона, эта девушка похожа на тебя!

И в самом деле, стройная девушка в зеленом платье была чем-то похожа на Илону – резкими, решительными чертами лица, суровым взглядом, разлетом бровей. Поверх платья на ней была накинута короткая кольчуга, на голове – бронзовый шлем воина, в правой руке она сжимала кривой меч, в левой – бронзовый колокольчик.

– И правда, – подхватила Илона, – а эта похожа на Инну…

Действительно, вторая девушка на вазе, одетая в платье из красного шелка, напоминала Инну – властным лицом, гордой, царственной осанкой. На голове у нее, поверх сложной прически, красовался головной убор, украшенный драгоценными камнями – свидетельство ее высокого, возможно даже, царственного положения. В правой руке девушки был драгоценный жезл – еще одно доказательство высокого положения.

В левой же руке, как и у девушки-воина, у нее был бронзовый колокольчик.

– А эта похожа на тебя, Ия! – Инна показала на третью девушку, в темно-синем платье.

В левой руке у нее был свиток с какими-то письменами, в правой – все тот же колокольчик.

– Ну а четвертая – это точно Ирина! – усмехнувшись, проговорила Илона и показала на девушку в золотистом платье. Возле нее стояли трое детишек. Она прижимала их к себе с таким видом, что было ясно: дети эти – ее, и она ради них готова на все. Мальчик лет семи и девочки-двойняшки, очень похожие друг на друга и еще на кого-то очень знакомого, только не вспомнить сейчас, на кого же.

– Властительница, воительница, девушка-ученый и мать, – вполголоса произнесла Ия. – Четыре вечных сущности, четыре ипостаси женского божества…

– Да, не случайно мы все четверо оказались здесь! – подвела итог Инна, обходя вокруг вазы. – Посмотрите-ка, здесь тоже эти четыре девушки, только здесь…

Она не договорила.

Остальные присоединились к ней, обойдя вазу.

Действительно, на другой стороне вазы были изображены те же четыре девушки, только здесь они стояли рядом, подняв над головой руки с колокольчиками. Судя по позам, они одновременно звонили в эти колокольчики.

– Это не случайно… – снова заговорила Инна, но ей снова не удалось закончить фразу.

Ее перебил красивый, молодой, мелодичный голос:

– Рада видеть вас у меня в гостях!

Девушки обернулись – и увидели, что четыре плечистых молодых китайца внесли в круглый зал позолоченные носилки, на которых величественно восседала удивительно толстая китаянка в платье из переливчатого шелка.

Голос ее был молодым, но сама эта китаянка была, должно быть, стара, очень стара. Точнее, у нее вообще не было возраста, как нет возраста у зимы или у лета, как нет возраста у юго-западного ветра, как нет возраста у самого Времени.

– Разве мы у тебя в гостях? – проговорила Инна. – Мы пришли сюда не по своей воле!

– Вы пришли сюда по воле Неба, – перебила ее китаянка. – Небо выбрало вас временными хранительницами священных предметов, теперь ваше время истекло, и вы должны отдать эти предметы мне.

Инна не сводила глаз с лица китаянки – и, когда та произнесла последние слова, она заметила, как ее безмятежное лицо на мгновение переменилось, сквозь него проглянуло совсем другое лицо – хищное, жадное и злое. Это преображение длилось не дольше мгновения, лицо китаянки тут же разгладилось и стало таким же невозмутимым, как прежде.

– А что будет, если мы откажемся отдать тебе колокольчики? – спросила Инна, переглянувшись со своими спутницами.

– Не говори так, – китаянка едва заметно поморщилась. – Нельзя противиться воле Неба…

– Не путаешь ли ты, госпожа, волю Неба и свою собственную волю? – вступила в разговор Ия. – Сердце подсказывает мне, что я не должна отдавать тебе свой колокольчик.

– И мне, – поддержала ее Инна.

– И мне, – присоединилась к ним Илона.

– И мне, – повторила за ними Ирина.

– Что вам могут подсказывать ваши сердца?! – презрительно воскликнула китаянка. – Кто вы вообще такие? Вы случайно оказались в том месте, где решалась судьба колокольчиков! Вы – никто, вы – не более чем случайные прохожие…

– Есть ли в этой жизни что-нибудь случайное? – возразила ей Инна. – Судьба правит каждым нашим шагом, без ее воли не упадет ни один лист с дерева! И вдвойне справедливо это в отношении каждого человека. Ни один человек не случаен, ни один человек – не прохожий в этой жизни, каждый исполняет то, что повелела ему судьба!

Инна сама удивилась, до чего складно у нее получилось, как будто кто-то невидимый подсказывал ей эти слова.

Китаянка скривилась. На ее лице снова проступило прежнее выражение – злое и жадное.

– Вам же хуже! – процедила она. – Если вы не хотите добровольно отдать мне колокольчики – я заберу их силой!

Она махнула рукой, в которой был зажат шелковый платок, – и четыре китайца, которые принесли в зал ее носилки, бросились к девушкам, послушные безмолвному приказу.

– Возьмемся за руки! – воскликнула Инна.

Дважды повторять ей не пришлось, все четверо поняли ее с полуслова, встали в кружок вокруг вазы и взялись за руки.

Четверо китайцев подбежали к ним, их намерения не оставляли никаких сомнений, но когда их отделяло от девушек не больше метра, китайцы словно налетели на невидимую стену. Они отлетели назад, один из них не удержался на ногах и упал, но тут же снова вскочил. Все четверо снова бросились вперед – и снова отлетели, наткнувшись на невидимую преграду.

– Что вы возитесь! – раздраженно воскликнула китаянка. – Неужели вы не можете выполнить самый простой приказ?

– Прости, госпожа Сяо! – ответил за всех один из молодых китайцев. – Мы не можем подойти к ним, их оберегает какая-то сила!

С этими словами он снова бросился вперед – и снова отлетел, отброшенный невидимой преградой.

– Великие боги! – воскликнула госпожа Сяо. – Неужели я отступлю перед этими жалкими созданиями?

Она снова взмахнула своим платком.

Незримая стена вокруг четырех девушек стала видимой. Это была сетка из сверкающих, переливающихся лучей, поднимающаяся до самого потолка помещения.

Госпожа Сяо произнесла какое-то заклинание и еще раз взмахнула платком.

Тут же вокруг стены из мерцающих лучей возникла другая стена – из пламени. Сначала это было огненное кольцо, едва поднимающееся над полом, затем языки пламени начали расти, подниматься, как огненная трава, как непроходимый огненный кустарник, и вот уже пылающая стена поднялась к самому своду.

Огненная стена дрожала и колебалась, как занавеска под ветром, и при этом она медленно надвигалась на первую стену, на стену из переливающегося света.

Инна не сводила изумленного взгляда с пылающей стены. В какой-то момент ей показалось, что эта стена – живая. В огне то и дело проступали страшные маски демонов, звериные морды, человеческие лица, перекошенные ненавистью или страданием, разорванные беззвучным криком рты.

Инна поняла, что эта стена соткана не из простого огня – она – частица адского пламени, пламени, в котором обречены вечно страдать души грешников…

Огненная стена надвигалась, пылающее кольцо сжималась медленно, но неотвратимо. Еще несколько минут – и оно сметет, уничтожит стену из света…

– Подчинитесь мне! – прозвучал властный голос госпожи Сяо. – Отдайте колокольчики – и я отпущу вас! Вы вернетесь к своей собственной жизни!

Инна переглянулась со своими спутницами и прочитала в их взглядах страх перед неизбежным, но в то же время решимость. Они не отступят. Не сдадутся…

Но что делать?

Пламя надвигалось неотвратимо, как сама смерть.

И тут Инна встретила взгляд Ии.

В нем был не только страх, не только решимость идти до конца. В нем была надежда.

– Посмотри на вазу, – проговорила Ия вполголоса. – Мы должны сделать то же, что они…

– О чем ты говоришь? – удивленно переспросила Инна, но во взгляде Ии была такая уверенность, что она взглянула на огромную вазу, возле которой сгрудились четыре девушки.

На той стороне, которую она сейчас видела, четыре другие девушки – владычица, воительница, ученая и мать – стояли рядом, высоко подняв руки с бронзовыми колокольчиками. Наверняка они звонили в эти колокольчики.

Инна поняла, что хотела сказать ей Ия.

Она торопливо вытащила из сумки свой колокольчик, подняла его над головой. Ия уже сделала то же самое. Илона и Ирина поняли их и подняли свои колокольчики.

Инна хотела уже зазвонить, но вдруг Ия остановила ее взглядом и нараспев продекламировала:

Проплывут облакаВ синеве предрассветного неба,И луну укроет туман,Как вуаль красавицы лик…

Инна поняла ее и подхватила сильным, взволнованным голосом:

Отцветут небеса,Как цветок хризантемы осенней.Заалеет закат,Как далекий отсвет костра.

Прочтя последнюю строку этого четверостишия, Инна повернулась к Илоне – и та продолжила:

Отзовется эхо в лесуЗеленом, как майские травы,И святой отшельник найдетВолшебного ириса цвет.

И наконец, Ирина прочла свои строчки:

Прозвучит нежный звон,Золотой, как осенняя роща,И буря жестокая стихнет,Послушная воле богов.

Едва Ирина замолчала, все четыре девушки, словно по беззвучной команде, встряхнули свои колокольчики.

Каждый колокольчик зазвенел своим единственным, неповторимым голосом. Голоса эти слились в мощный, удивительный аккорд, этот аккорд зазвучал с небывалой силой, заполнил все помещение, проник в каждый его уголок.

В этом аккорде были надежда, радость, свет.

Инна огляделась и увидела, что огненная стена, только что с неотвратимостью смерти надвигавшаяся на них, отступила, живое пламя поблекло, выцвело и погасло. В то же время стена света, стена, сотканная из мерцающих лучей, засияла еще ярче и начала раздвигаться, занимая все большую часть огромного зала.

Четверо молодых китайцев куда-то исчезли. Только госпожа Сяо неподвижно сидела на своих золоченых носилках, словно все происходящее не касалось ее.

Вот стена света приблизилась к ней…

Невозмутимое лицо китаянки перекосилось, задергалось. Властный покой этого лица сменился тревогой, затем – неуверенностью, страхом, смятением.

Затем черты этого лица стали удивительным образом меняться. Они заострились, вытянулись, фарфоровая кожа покрылась рыжеватым пушком, затем – жесткой рыжей шерстью.

В то же время массивное тело китаянки подтянулось, она похудела, стала меньше и гибче, платье из переливчатого шелка стало ей безнадежно велико, и в следующую секунду из этого платья выскользнула большая рыжая лиса с черным хвостом.

Громко, обиженно тявкая, эта лиса спрыгнула с носилок и бросилась наутек, скрывшись в одном из коридоров, которые выходили в круглый зал.

– Ну и ну! – протянула Инна, проводив лисицу изумленным взглядом. – Вы все тоже это видели?

– По крайней мере, я видела! – проговорила Илона, встряхнув головой.

– Ну, уже легче. Значит, я еще не сошла с ума, у меня еще нет глюков. Коллективных галлюцинаций не бывает.

– Но тогда что же это было? – растерянно выдохнула Ирина. – Ведь этого не могло быть на самом деле?

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам! – процитировала Ия.

– Ты права, – раздался рядом незнакомый, чуть надтреснутый голос.

Девушки обернулись и увидели возле стены невысокого сухонького старичка, опирающегося на кривой посох.

– А это еще кто? – удивленно протянула Илона.

– И правда, кто вы такой? – спросила незнакомца Инна.

– На этот вопрос очень трудно ответить, – вздохнул старичок. – Я так долго живу на свете, что уже не помню, как меня называли в детстве или в молодости. Когда-то, очень давно, сотни лет назад, в Китае меня называли Старец с Горы.

– Сколько же вам лет?

– И на этот вопрос трудно ответить. Не только я – каждый человек гораздо старше, чем он сам думает. Ведь, помимо бренной оболочки, помимо того, что мы привыкли считать собой, у каждого из нас есть древняя, бессмертная душа, которая перемещается из тела в тело, из одного времени в другое… Тогда, в Китае, я знал четырех девушек, очень похожих на вас… им были доверены четыре колокольчика. Это были не простые колокольчики. Их выковал тысячи лет назад великий мастер, выковал так, чтобы в этих четырех колокольчиках сосредоточить гармонию мира. Когда эти колокольчики звенят одновременно – они издают аккорд, по которому можно сверять мировой порядок, как настройщики проверяют инструмент при помощи камертона.

Эти колокольчики много лет бережно хранили доверенные люди. Потом… потом случились разные трагические события, хранители на какое-то время потеряли колокольчики. Об этом узнали опасные создания, те, которых принято называть темными силами. На самом деле просто некие безответственные существа, которые стремятся заполучить в свои руки власть, с которой они не могут справиться. Колокольчики призваны поддерживать мировую гармонию, равновесие тьмы и света – а те силы хотели использовать их для того, чтобы эту гармонию нарушить.

К счастью, один из последних хранителей сумел снова собрать все колокольчики, но его преследовал очень опасный человек, служивший темным силам. И перед смертью хранитель сумел передать колокольчики вам, вам четверым… и, как я вижу, он не ошибся.

– Кстати, – старичок повернулся к Инне, – пожалуй, я могу ответить на ваш первый вопрос. Вы спросили, кто я такой. Так вот, наверное, правильнее всего сказать, что я настройщик. Я слежу за тем, чтобы не расстроилась гармония мира, чтобы он не зазвучал фальшиво. И для этого мне нужен инструмент. Мне нужны ваши колокольчики.

– Но как же… – Инна почувствовала горечь оттого, что ей придется расстаться с этим колокольчиком. Она уже привыкла считать его своим.

– Что ж, все кончается! – проговорил старичок. – Вы очень помогли мне, сохранив эти колокольчики. И то, что вы приобрели, пока колокольчики были у вас, – останется с вами навсегда. Помните: важно не иметь, а быть! Вы сами стали другими – приобрели твердость и решительность, приобрели цельность, внутреннюю гармонию. Самое главное – вы научились отличать то, что действительно важно, от временного и второстепенного. Это то, чего у вас уже никто не отнимет.

Он протянул руки, и девушки вложили в них каждая свой колокольчик.

Мятеж был усмирен, и с тех пор Лю Сюань жил благополучно. Во всем ему благоприятствовала удача – болезни и несчастья обходили его дом стороной, слуги его были преданны и трудолюбивы. Богатства его приумножались. Одно только не выходило у него – хотя Лю Сюань вошел уже в зрелый возраст, он никак не мог жениться, не мог ввести в свой дом достойную хозяйку.

Когда родичи и друзья, искренне желая помочь в этой беде, сватали ему какую-нибудь хорошую девушку, ничего из этого не выходило. Лю Сюань вспоминал четырех сестер, и в сравнении с их небесной красотой все другие девушки казались неуклюжими и уродливыми.

Однажды к дому Лю Сюаня подъехали несколько богатых повозок, сопровождаемых конными слугами. Один из слуг вошел в дом, почтительно поклонился хозяину и сказал, что его госпожа, знатная дама из далекой западной провинции, которая едет по важным делам в столицу, просит его гостеприимства.

Лю Сюань приветливо ответил, что рад предоставить свой скромный дом в полное распоряжение знатной гостьи. Он отвел ей лучшие покои и пригласил отобедать.

Незнакомка была стройна и грациозна, но лицо ее было закрыто плотной черной вуалью. За обедом она держалась приветливо, только очень часто смеялась, даже когда для этого не было никакой причины. Смех ее был резким и отрывистым, как лисий лай.

Лю Сюань был заинтригован. Ему казалось, что под черной вуалью незнакомки скрывается небесная красота.

Вечером Лю Сюань уединился в своей опочивальне.

Он уже хотел отойти ко сну, как вдруг услышал в углу комнаты странный шорох. Он подумал, что в опочивальню пробралась кошка или лиса, и встал, чтобы прогнать ее.

И вдруг увидел в своей комнате девушку удивительной красоты в зеленом шелковом платье. Красота этой девушки поразила Лю Сюаня, ослепила его, как ослепляет солнечный свет того, кто долго пробыл в темноте.

– Снизойди ко мне, красавица! – воскликнул он, приближаясь к ней. – Подари мне счастье своей любви, раздели со мной постель!

– Хотя вы и нравитесь мне, господин, – отвечала ему незнакомка, – я не могу предаться с вами любви: мне не положено делить постель с человеческими существами.

– Кто же ты, прекрасная незнакомка, – небесный дух или оборотень?

– Помните ли вы, господин, ночь, которую вы провели в разрушенном доме? Помните ли четырех сестер? Я – одна из них, и сегодня я пришла, чтобы спасти наш дар, четыре священных колокольчика, которые вы, господин, честно хранили все эти годы. Дело в том, господин, что эти колокольчики хранят гармонию мира, и если они попадут в недостойные руки – на мир обрушатся неисчислимые несчастья!

– От кого же нужно спасти эти колокольчики? Они спрятаны в надежном месте!

– Та особа, которая попросила о вашем гостеприимстве, на самом деле не знатная дама, она – злобный оборотень, которого подослали наши враги, чтобы завладеть колокольчиками. Сейчас она как раз пытается их украсть, так что нам, господин, нужно поспешить!

С этими словами девушка покинула опочивальню и направилась к амбару, в котором Лю Сюань прятал шкатулку с заветными колокольчиками.

Лю Сюань пошел вслед за ней.

Войдя в амбар, он увидел даму в черной вуали и двух ее дюжих слуг. Слуги копали землю в том месте, где была спрятана шкатулка.

– Так-то вы, госпожа, отплатили мне за мое гостеприимство! – воскликнул Лю Сюань в гневе. – За все доброе вы отплатили мне злом и вероломством!

– Уйди прочь, глупый человек! – отвечала ему дама. – Уйди прочь, если не хочешь погибнуть страшной смертью! – И она рассмеялась злым и отрывистым смехом.

Тут из-за угла выступила девушка в зеленом платье. На поясе у нее был подвешен меч, в руках она держала натянутый лук.

– Уйди, проклятый оборотень! – воскликнула девушка. – Уйди или будешь убита!

С этими словами она выпустила первую стрелу – и пронзила насквозь одного из слуг. Выпустила вторую стрелу – и второй слуга упал мертвым.

И едва слуги упали на землю, они тут же превратились в больших рыжих лисиц.

Девушка положила на тетиву третью стрелу, направила ее на даму в вуали, но та бросилась наутек.

Стрела полетела ей вслед и, пронзив край вуали, пригвоздила ее к земле. Дама упала на землю и тут же превратилась с рыжую лисицу с длинным черным хвостом. Она резко, неприятно залаяла и ускользнула прочь через дыру в стене.

Девушка в зеленом повернулась к Лю Сюаню и проговорила:

– Оборотень изгнан, господин, и опасности больше нет, так что я покидаю вас.

– Ну, так подари мне хоть один поцелуй на прощание! – воскликнул Лю Сюань и схватил девушку за рукав.

Но она вырвалась и исчезла во тьме, а Лю Сюань упал на пол амбара и заснул.

Наутро он проснулся в собственной постели.

Лю Сюань подумал, что ночное приключение приснилось ему, но тут он увидел в своей руке кусок зеленого шелка, точно такого, как тот, из которого было сшито платье ночной красавицы.

Тут в опочивальню Лю Сюаня вошел начальник его слуг и почтительно доложил, что вчерашняя гостья, знатная дама в вуали, ночью покинула дом вместе со всеми своими слугами.

– Не было ли еще каких происшествий? – спросил Лю Сюань.

– Ничего, что стоило бы твоего внимания, господин! Разве что в одном из амбаров найдены две дохлые лисы. Кто-то ночью застрелил их из лука.

Лю Сюань и дальше жил благополучно, пользуясь благосклонностью богов. Он так и не женился, и когда годы его подошли к закату, приблизил к себе одного из племянников, честного и благородного юношу, с тем чтобы оставить ему все свое богатство.

Когда смерть постучалась в его дверь, Лю Сюань призвал племянника к своему одру и рассказал о тайне, которую хранил всю жизнь, – о ночи в разрушенном доме, о четырех сестрах и о колокольчиках, которые эти сестры ему доверили. Племянник был поражен, но не усомнился в словах Лю Сюаня.

– Я оставляю тебе все свои богатства, – проговорил умирающий, – но оставляю и обязанность хранить эти колокольчики, хранить как зеницу ока. Когда ты поймешь, что и твоя смерть не за горами, что дни твои сочтены, – ты передашь эту тайну тому, кого посчитаешь достойным, дабы колокольчики хранились в нашей семье до тех пор, пока Небо не соизволит решить их судьбу!

– Слушаю и повинуюсь, дорогой дядюшка! – отвечал ему юноша.

– Вот и все, – вздохнула Ия, – опять мы станем такими, как прежде.

– Нет, он же сказал, что что-то в нас останется… – неуверенно сказала Ирина, – во всяком случае, я точно изменилась, не боюсь больше своего бывшего и ничего от него не хочу брать. Да он и не даст, если честно. Уеду к себе, по Димке соскучилась очень.

– А я, девочки, с работы уволюсь, надоел этот музей до чертиков. И буду писать книгу. Вот про это все, – Ия кивнула на дом за их спинами. – А по истории мне один человек поможет, он в этом периоде хорошо разбирается.

– Ну, – весело спросила Ирина, – у кого из вас, девушки, есть «один человек»? У меня-то Димка, мне больше никто не нужен. Инна, ты как?

– Насчет «одного человека»… – Инна смутилась, – и сама точно не знаю. Но зато я знаю, что мы будем делать сейчас. Мы, девочки, пойдем в ресторан. Потому что есть хочется страшно! Идем, я угощаю!

Инна заглянула в конференц-зал.

– Вот вы где… А я вас искала.

– Слушайте, Инна, где вы пропадали? – Кочетов собирал бумаги. – Шеф о вас на совещании спрашивал, прямо кипел весь, едва не лопнул. Я как мог прикрывал, сказал, что у вас дома потоп. Но он, кажется, не поверил.

– Потоп? – Инна рассмеялась. – Ты бы еще сказал, что на мою квартиру нашествие грызунов, и пришлось вызвать дератизаторов!

– Кого? – Кочетов шагнул к ней ближе. – Ты пьяная, что ли?

– И совсем не пьяная, – обиделась Инна, – ну, выпили с подружками чуть-чуть в ресторане, а что такого? Я же сейчас не на машине…

– В рабочее время? – Кочетов с размаху сел на вертящийся стул возле рояля. – Да что с тобой происходит?

– Да вот кстати, – Инна подошла ближе и открыла крышку рояля, – насчет того аккорда, – она попыталась нажать четыре ноты.

– Да не так! – Он положил свою ладонь на ее руку и нажал. – Смотри-ка, и правда аккорд!

Аккорд звучал непривычно, но мелодично. Инна покачнулась и (случайно!) оказалась в объятиях Кочетова. И ей ужасно понравилось там быть.

– Инна, – он прижал ее крепче, и тут, в самый неподходящий момент, открылась дверь конференц-зала, и на пороге появился их шеф Антон Иванович собственной персоной.

Инна и Кочетов застыли, не делая попыток пошевелиться. Что уж тут двигаться, и так все ясно.

«Картина называется «Не ждали», – усмехнулся про себя Глеб.

«Уволит теперь, – думала Инна, – шеф неоднократно предупреждал, чтобы на работе никаких шашней. Ну, уволит и черт с ним!»

Шеф смотрел исподлобья, постепенно краснея.

– Простите, – наконец выдавил из себя он, – я, кажется, дверью ошибся.

И ушел, плотно прикрыв за собой эту самую дверь. Инна и Кочетов посмотрели друг на друга и начали дико хохотать. Глеб опомнился первым, и чтобы Инна замолчала, ему пришлось ее поцеловать.

Еще издали Илона увидела, что Зина сегодня не в духе. Она молча двигала коробки с трикотажем и тюки с китайскими спортивными костюмами.

– Привет! – сказала Илона, подходя.

Зина разогнулась и посмотрела на нее строго:

– Привет! А ты чего пришла?

– Работать…

– Работать? – протянула Зина со странной интонацией. – Вона как! Да ведь хозяин тебя уволил!

– С чего это вдруг? – прищурилась Илона.

– Уж не знаю, он мне отчет не давал, – бросила Зина, – так что получи вот за три дня работы, и еще вот, сказал передать…

Илона взяла из ее рук сложенную вчетверо бумажку и развернула.

«Центр восточных единоборств», – было написано на ней от руки. И еще ниже: «Спросить Валерия». И номер телефона.

– Юань Сюаневич сказал, что эта работа не для тебя, а там ты очень подойдешь, – сказала Зина, – очень на месте будешь. А мне вот забота – новую продавщицу искать…

Ирина едва успела в клинику к сроку. Анна Степановна только головой покачала. Едва Ирина уселась за стойку, как дверь скрипнула.

– Бахилки наденьте там, у входа! – сказала Ирина, не поднимая головы, потому что искала в компьютере список пациентов на сегодняшний день.

– Вы по записи? – спросила она, когда шаги стихли у стойки.

И, не дождавшись ответа, подняла глаза на вошедшего. Перед ней стоял Саша Курочкин, тот самый ее одноклассник, с которым они дружили почти два года. Точнее, бегал-то он за Лариской, а она, Ира, таскалась за ними хвостиком, пока ей это не надоело.

Сашка тоже был ошарашен. Он молча пялился на Ирину, потом несмело улыбнулся.

– Это ты?

– Я, – честно ответила она, – а ты к нам по делу? То есть зубы лечить?

– Ага, – теперь он улыбался во весь рот, – зуб болел, теперь прошел, как тебя увидел.

Анна Степановна уже давно делала Ирине знаки из-за двери своего кабинета.

– Слушай, беда, Леопольдыч в аварию попал. Так, ничего страшного, машину и то несильно разбил, только пока там разберется. Врачи все заняты, некому пациента этого сунуть. Еще скандалить начнет…

– Да не будет он скандалить, – улыбнулась Ирина, – он мой старый друг, еще со школы.

– Вот и хорошо! – обрадовалась Анна. – Значит, напои старого друга чаем или кофе, а там и освободится кто-нибудь.

Ирина потянула Сашу в закуток, где они пили чай.

– Ирка, я так рад тебя видеть, – начал он, – только скажи – ты как живешь? Только честно!

– Если честно, то плохо, – ответила она, но улыбка ее говорила другое. – Вообще-то сейчас уже лучше.

– Я знаю, ты замужем…

– Уже нет! – ляпнула Ирина и тут же опомнилась: что она говорит? Получается, она вроде навязывается…

– Ох! Ну слава богу! – обрадовался Сашка. – А мне мать писала, что ты ребенка тетке привезла, что у тебя неприятности семейные…

«Еще какие», – подумала Ирина, но ничего не сказала Сашке – нечего постороннего человека впутывать.

– Уже все закончилось, – сказала она твердо, – я дорабатываю тут последнюю неделю и уезжаю домой, к Димке.

– Ира, – сказал он, глядя в сторону, – я тебя люблю.

– Что? – Она выронила чашку, которая не разбилась – Анна Степановна заказала где-то особенно прочную посуду. – Ты серьезно или только сейчас это выдумал?

– Ничего я не выдумывал, – засопел он, – я это очень давно понял. С тех пор, как ты нас с Лариской бросила.

– Я бросила? – Ирина села на стул, потому что ноги ее не держали.

– Ага, вот когда мы втроем всюду ходили, болтали, книжки, фильмы обсуждали, тогда было все хорошо. А как ты отказалась с нами ходить, так все так скучно стало. Лариска эта… с ней и говорить-то не о чем, только ее красоту неземную хвалить, а так она сразу шипеть начинала и гадости про всех выдумывать… В общем, затосковал я с ней ужасно, хорошо тут весна настала, нужно было на учебу приналечь. Ну, в институте были у меня девчонки, конечно… но все не то. А как понял я, что ты мне нужна, – так оказалось, что ты уже замужем и ребенка родила. В общем, дурак я был, что сразу ничего тебе не сказал уже тогда, под Новый год. Хотя я тогда и сам не знал… А теперь… это хорошо, что ты развелась…

– И ты думаешь, что я вот так сразу… – начала Ирина сердито.

– Мы вот как сделаем, – перебил он, – у меня как раз отпуск должен быть, так что поедем домой вместе, там все обсудим, с сыном своим меня познакомишь. Ирка, я больше тебя никуда не отпущу, и не надейся. И так семь лет впустую прошло!

Ирина слушала его вроде бы с недоверием, хотя перед глазами стояла картина с вазы: женщина в золотистом шелковом платье, а рядом с ней дети – мальчик и две девочки-двойняшки, ужасно похожие на кого-то очень знакомого. Теперь ясно на кого – на Сашку Курочкина.

В маршрутке Ия задумалась, так что не сразу услышала, как заливается в сумке мобильник.

– Ия! – Ее настиг взволнованный голос Пети. – Ты вообще где? Мы тебя с Рудиком второй день караулим, а тебя нет. Ты на работу не ходишь, что ли?

– Ой, Петька, как хорошо, что ты позвонил! Мне столько тебе рассказать нужно! Про колокольчик и вообще… – по удивленному взгляду женщины напротив Ия поняла, что говорит слишком громко.

– Так давай встретимся! – В Петином голосе тоже прибавилось радости.

– Конечно, только я сейчас домой еду. Откровенно говоря, с ног падаю, столько всего сегодня произошло! Так что идти куда-то просто не в состоянии. Слушай, а приезжай ко мне, а?

– Как это… – голос у Пети дрогнул, – может, не надо…

– Да не трусь ты! – рассердилась Ия. – Что ты все мнешься! Ну, мама у меня дома, так не укусит же она в самом деле? Приедешь и поговорим! Такое расскажу – ахнешь!

– Да не в маме дело, – уныло сказал Петя, – маму твою я помню, как-то заходил к тебе конспект отдать. Тут, понимаешь, Рудик…

– А что Рудик?

– А он тоскует очень по хозяину, я сказал, что дядю сегодня выпишут, а оказалось – еще два дня продержат. И Рудик очень обиделся, думает, что я нарочно его обманул. И назло мне скандалит. Один не хочет в квартире оставаться, так воет, что соседи жалуются. Я даже сегодня с работы отпросился, чтобы его одного дома не оставлять. Так что не могу я к тебе…

– А ты возьми его с собой! – неожиданно для себя предложила Ия. – Доедете на такси.

– Зачем такси? Я дядину машину возьму! – обрадовался Петя. – А мама не будет против? Все-таки Рудик такой огромный…

– Ничего, – твердо сказала Ия, подумав про себя, что полезно маму немного приструнить.

Мама не вышла ее встретить, как было два последних дня. Однако из ее комнаты слышался звук работающего телевизора, стало быть, мама дома. Ия сняла пальто и сапоги, затем умылась и причесалась в ванной. Критически оглядев себя в зеркале, она вздохнула. Откровенно говоря, порядочное чучело. Волосы давно отросли, да и стрижка эта ей не идет. Правда, сегодня глаза блестят, и румянец на щеках, но это оттого, что в ресторане выпили с девочками вина. Ия нашла в шкафчике старую мамину помаду и накрасила губы. Непривычно, но все-таки оживляет.

Было похоже, что Петя гнал машину, нарушая все правила, потому что не успела Ия выйти из ванной, как прозвенел домофон.

– Кто там еще? – Мама возникла в дверях своей комнаты.

– Это ко мне друзья пришли, ты не против?

В зеркале Ия видела, как блеснули у мамы глаза. Она ничего не сказала, только пожала плечами.

Ия открыла дверь и тут же отскочила в сторону, чтобы Рудик не набросился на нее с нежностями. А сама скосила глаза на маму. Да, все-таки мама у нее – железная женщина. Увидев, как в прихожую ворвалась эта махина, у которой голова была размером с небольшой чемодан, она и бровью не повела.

– Вы не бойтесь, – торопливо заговорил Петя, забыв поздороваться, – он смирный. Рудик, сидеть!

Рудик сел, своротив по дороге пуфик и разбросав обувь, стоявшую под вешалкой.

– Тащи его ко мне в комнату! – распорядилась Ия.

– Вот, – через некоторое время сказала она, откашлявшись, потому что от долгого рассказа пересохло в горле, – как тебе такая история?

– Ты не выдумываешь? – спросил Петя.

– Так и знала, что не поверишь! Ну, это и к лучшему, сама все опишу.

– И получится не научная книга, а исторический роман!

– И что? Может, это мое призвание? – рассмеялась Ия. – Слушай, а где Рудик?

В процессе разговора они как-то забыли про него, и огромный пес умудрился незаметно покинуть комнату.

– Ой, там же мама! – Петя с Ией бросились на кухню. И застали там такую картину.

Рудик сидел посреди кухни и умильно поглядывал на маму. Перед ней на столе стояла миска с котлетами, мама отламывала по кусочку и давала Рудику с руки. Он сглатывал мгновенно, не жуя.

– Мама, может, ему вредно? – спросила Ия. – Он же на специальном корме…

– От моих котлет еще никому плохо не было, – холодно ответила мама. И тут же в голосе ее появились нежные нотки: – Ешь, деточка, ешь, лапочка моя. – И она почесала Рудика за ухом.

Пес блаженно зажмурился.

– Вы идите, идите, – сказала мама, – мы здесь сами разберемся.

– Какая женщина! – восхищенно прошептал Петя на ухо Ие. – Непременно ее с дядей познакомлю!