Палева нет » HOME » Наталья Солнцева - Монета желаний

Наталья Солнцева - Монета желаний

Наталья Солнцева

Монета желаний


Все события вымышлены автором, совпадения случайны.


Так вы действительно думаете, что я опасаюсь за свою жизнь? Что мне ее жалеть? Разве я не получил от нее всех возможных и невозможных удовольствий?


Лорд Байрон

Глава 1

Некто скучал. Иногда, время от времени, наступали такие периоды, когда ему было нечего делать. Это случалось нечасто, но все-таки случалось. Периоды вынужденного безделья длились недолго. Сначала это было даже приятно – отдых, ничегонеделание, безответственность. Свобода… Куда хочу, туда лечу! Но затем…

Вот и сейчас привычная обстановка надоела. До боли знакомые стены, мебель, картины, книги… В книгах иногда пишут интересное, но читать о чем-то и испытывать что-то самому – разные вещи. Впрочем, в запутанных книжных историях можно кое-что почерпнуть для развлечения. Жаль только, фантазия у авторов уж очень бедная! Интриги какие-то робкие, несмелые. Герои нерешительные. Скука!

На улице осень. Ничего, красивая: золото, малахит и пурпур. Калина и рябина – все в ягодах. Клены горят посреди улиц, как огромные костры.

Потом придет зима. Город будет стоять весь в серебре, укрытый белыми снегами, скованный морозом. Розовое небо заклубится дымами.

За зимой придет весна, ее сменит лето…

Все бы ничего! Только ведь все это повторяется снова и снова! Опять осень с желтыми листьями, зима со снегом, весна с лужами, зеленое лето! Надоело!

Хорошо хоть город большой – Москва! Домов много. Есть и старые, даже очень. Раньше в них цари жили и бояре. Потом вельможи – ленивые, пузатые. По улицам гусары скакали, сверкая саблями! В дворянских особняках звучали мазурки и вальсы, летали над паркетами шелковые подолы, блистали обнаженные плечи женщин! Потом…

Эх, потом все куда-то делось! Жаль…

А теперь все постоянно спешат, бегут без толку, без смысла, суетятся! Зачем? Никакого полета мысли! Никаких порывов! Деньги, мелкие дрязги, стрельба в темных подворотнях, вульгарные разборки, кухонные скандалы… Тараканьи бега, а не жизнь!

Раньше люди все-таки были гораздо изобретательнее! И казнить, и миловать умели. А уж любить… Самое увлекательное всегда было с любовью связано неразрывно, как ночное небо с луной! Или солнце с ясным днем.

Вообще странно, как современным людям удается при их непритязательности и отсутствии стоящих желаний так усложнять и запутывать жизнь, делать ее невыносимой? Создается впечатление, что все действуют механически, неосознанно и по шаблону. И все равно не видят простоты решений!

Некто не переставал удивляться еще одному свойству людей: бесконечным попыткам находить повсюду тайны и раскрывать их. Увы! За одной тайной тут же, как чертик из коробочки, выскакивала другая – и так до бесконечности…

Некто еще некоторое время любовался тонкими и печальными красками осени, синим небом, прозрачностью воздуха. Это напоминало ему прошлое, когда распахивались двери храмов, люди надевали свои лучшие одежды и спешили к алтарю с обильными подношениями – несли вино, плоды и свежий мед. А в начале года вели на заклание откормленного белого быка… крутобокого красавца, у которого пар валил из ноздрей. Благословенные дни! Что же сейчас? Делать решительно нечего. Скука…

Кирилл Дубровин вошел в гулкий пустой подъезд.

Эхо от его шагов отдавалось под высоким потолком. Наверх вела пологая лестница с истертыми ступенями. Лифт в доме был старый. Кирилл посмотрел вверх, на прозрачную сетку шахты, и решил подняться на третий этаж пешком. Он был в хорошей физической форме, и пройтись лишний раз по лестнице доставит ему удовольствие.

На втором этаже приоткрылась недавно поставленная прочная дверь из хорошего дерева.

– Здравствуйте, – как можно любезнее поздоровался Кирилл.

Родители с детства внушили ему уважение к соседям. Ему были интересны люди, живущие в таком старом московском доме.

На его вежливое приветствие никто не ответил. Дверь поспешно захлопнулась, как будто кто-то там, в полумраке старинной квартиры, в паническом страхе поспешил оградить себя от непрошеного знакомства.

Кирилл пожал плечами, недоумевая. Он ходил сюда уже пару месяцев, заканчивая ремонт в недавно купленной квартире, и еще ни разу ему не удалось рассмотреть толком ни одного жильца. И даже не из-за лампочек, которые то ли постоянно перегорали, то ли служили добычей подростков, которым не хватало на бутылку. Просто по непонятной причине люди, проживающие в этом подъезде, шарахались от нового жильца.

Если, не дай бог, они спускались или поднимались по лестнице, то буквально пробегали мимо, стараясь не встретиться с Кириллом взглядом или быстро шмыгнуть в лифт. А то и вернуться обратно в квартиру и в спешке захлопнуть дверь, за которой тут же воцарялась мертвая тишина.

Однажды, когда он сильно порезал палец, а йода под рукой не оказалось, ни в одной из квартир, куда он звонил, ему так и не открыли. Люди на цыпочках подходили к «глазкам», напряженно дышали там, за дверями, и так же бесшумно отходили, растворялись в необъятных недрах квартир старой планировки.

Кириллу пришлось обмотать палец носовым платком и отправиться в ближайшую аптеку за перекисью, йодом и бинтами. Всю дорогу он раздумывал над непонятным поведением будущих соседей, так и не придя ни к какому выводу.

Он сделал приличный запас перевязочных и дезинфицирующих средств, так как его квартиру ремонтировали два быстрых и неразговорчивых мужика, нанятых отцом, и им тоже могла понадобиться аптечка. Кирилл спрашивал у мужиков насчет соседей, но они только пожимали плечами:

– Тут, наверное, одни старики остались, пенсионеры. Куда им ходить?

Получалось, что мужики тоже почти никого не видели. Это было странно. Дом, в котором не было ни одной пустой квартиры, словно вымер. То есть жильцы, без сомнения, были, но… прятались, что ли? От кого? Почему?

Дом располагался внутри двора, в центре Москвы, в Неопалимовском переулке. Его окружали высокие старые липы, клены и разросшиеся кусты сирени. Стояла ранняя, теплая и сухая осень. Ветер гонял по асфальту желтые и красные листья. На клумбах отцветали лиловые астры.

Кириллу безумно нравился этот тихий уголок старого города, само название переулка, говорившее о том, что во время бесчисленных опустошительных пожаров Москвы огонь обходил это место и оно оставалось невредимым.

– Хорошая примета! – сказал отец Кирилла, когда они ходили смотреть квартиру.

Николай Авдеевич Дубровин родился в Москве и прожил в ней всю жизнь. Он был профессором математики и до сих пор работал в университете, руководил научными исследованиями. Мама Кирилла ни одного дня не работала, обхаживая ненаглядного Коленьку, устраивая его быт и обеспечивая ему «творческий и интеллектуальный рост». Потом, когда появился еще более «ненаглядный» Кирюша, у нее прибавилось хлопот и пришлось нанять домработницу. Оплачивать ее труды оказалось уважаемому профессору не по карману.

Маргарита Георгиевна, посещавшая в детстве и юности хоровой кружок, считала себя несостоявшейся великой певицей. Когда у нее случались приступы легкой меланхолии, она надевала шелковое кимоно, привезенное ей в подарок мужем из Японии, ставила пластинку и слушала арию Чио-Чио-сан, куря при этом ментоловую сигарету, вставленную в длинный янтарный мундштук.

Сразу после школы она выскочила замуж за подающего надежды математика, потерявшего голову от ее свежей и наивной юности, и не прогадала. Супруг был значительно старше ее, называл ее Риточка, души в ней не чаял, выполняя все капризы юной жены. Он защитил сначала кандидатскую, потом докторскую и беспрепятственно продвигался по служебной лестнице. Нрава он был кроткого, весь погружен в свои формулы и уравнения, вредных привычек не имел и, кроме математики, любил старинные романсы и старинные монеты.

Романсы негромким низким голоском ему пела Риточка, кое-как аккомпанируя себе на небольшом черном рояле, который еще помнил, как уважаемый Николай Авдеевич ходил под ним пешком. А скромная, но тщательно подобранная нумизматическая коллекция тешила его душу скучными осенними вечерами. Запершись в своем кабинете и вооружившись лупой, профессор наслаждался разглядыванием своих сокровищ.

Когда Кирюша подрос, отец решил приобщить мальчика к нумизматике, ища в нем единомышленника и преемника в собирательстве. Он сажал ребенка на колени, раскрывал толстые глянцевые издания, иллюстрирующие историю монет, и, показывая пальцем то на одну, то на другую, пускался в длинные подробные объяснения.

– Знаешь, сынок, кто первый додумался чеканить золотые деньги? – задавал он вопрос, на который сам же и отвечал. – Одни утверждают, что это знаменитый Крез, лидийский царь, прославившийся несметным богатством. Другие… впрочем, неважно. Главное – благодаря честолюбию древних владык на свет появилась этакая красота! Художник должен был уместить на крохотном кружке простой и выразительный рисунок, изящную композицию, изумительную по тонкости исполнения. Формы для монет делали лучшие резчики, настоящие мастера, способные превратить золотую или серебряную денежку в прелестную миниатюру. Некоторые монеты – настоящие шедевры изобразительного искусства и немые свидетели прошлого. Они могут подтвердить или опровергнуть догадки историков и археологов. Вот, смотри… это афинские монеты с надменным профилем богини… вот римские денарии с близнецами Ромулом и Ремом и вскормившей их волчицей… вот монеты Сицилии пятого века до нашей эры. Они славятся тем, что на них можно увидеть колесницы на беговых состязаниях…

Кирюша зевал, тер кулачком глаза и капризничал.

– Ладно, иди! – сокрушался профессор. – Ты еще слишком мал!

Однако возраст не прибавил мальчику любви к монетам. И Николай Авдеевич продолжал заниматься ими в одиночестве.

Если бы не это его пристрастие, денег бы на все хватало: и на достойное содержание семьи, и на домработницу. Но коллекция требовала значительных вложений. Перед Николаем Авдеевичем встала проблема, которую так или иначе надо было решать.

И тут супругам несказанно повезло. Из далекой глухой орловской деревни приехала погостить к московской родне Серафима, двоюродная тетка Риточки. Да так и осталась на постоянное жительство. Она была незамужняя, бездетная, зато очень добрая, покладистая и работящая.

– Какая у вас, городских, работа? – искренне недоумевала она. – Вода прямо в доме, горячая и холодная, печку топить не надо, скотину обихаживать не надо, огород копать не надо, белье машина сама стирает! Это ж райская жизнь! Умирать не захочешь.

Серафима всю свою нерастраченную нежность и душевное тепло делила между супругами поровну, а маленького Кирюшу просто обожала. Он был ее любимцем, баловнем, которому она до восемнадцати лет приносила горячий шоколад в постель.

По прошествии некоторого времени Николай Авдеевич выхлопотал через университетский профком комнату в коммуналке для Серафимы, чтобы она не чувствовала себя «приживалкой». Серафима ничего такого и не чувствовала, ей это даже в голову не приходило. Получив комнату, она не обрадовалась, а, наоборот, расплакалась.

– Что с тобою, Симочка? – растерялся профессор.

– И-избавиться от меня хоти-и-те, надоела я вам, – рыдала Серафима, всхлипывая и вытирая лицо фартуком. – Сирота-а я неприка-а-янная…

Николай Авдеевич удрал в свой кабинет и закрылся там, а Маргарита Георгиевна с трудом успокоила тетку, выпив с ней на пару изрядное количество валерьянки и пустырника. Комнату решили сдавать, а жить Серафима будет у Дубровиных, как и раньше.

Жизнь шла своим чередом.

Кирюша вырос, закончил школу и университет. Папа через знакомых устроил его на работу в небольшую фирму, занимающуюся компьютерами. Маргарита Георгиевна превратилась в дородную даму, и все принимали ее за дочь Николая Авдеевича, который сильно постарел и потерял свою былую представительность.

В самый разгар жаркого московского лета тетка Серафима умерла. Комнату свою она завещала Кириллу. На семейном совете решили комнату продать, добавить остатки сбережений и приобрести Кириллу отдельную квартиру.

– Мальчику необходимы свобода и самостоятельность, – говорил профессор.

На самом деле Николаю Авдеевичу страшно надоели друзья сына, от которых не было никакого покоя. Развязные молодые люди, невоспитанные девицы то и дело собирались в их просторной квартире, пили, курили, включали громкую музыку, танцевали, хохотали во все горло и нахально разгуливали по всем комнатам.

У профессора от всего этого болела голова, он не мог сосредоточиться на своих теоремах и выкладках, раздражался, сердился, принимал валидол и с видом мученика жаловался жене на молодежь. Больше всего профессора беспокоила сохранность его коллекции. Вдруг ретивые мальчики и девочки узнают, какие ценности хранятся в доме? От них можно ожидать чего угодно!

– Пойми, Рита, – взывал он к сознательности супруги. – Год назад я обменял несколько превосходных греческих монет на золотого «Французского ангела». Это самый «счастливый» талисман в мире! Его история началась с Огюста Дюпре, которому король Луи XVI поручил заняться новой валютой. Были отчеканены легендарные двадцатифранковики с изображением ангела.

– Ну и что?

Николай Авдеевич перешел на шепот.

– Ходили слухи, что Дюпре использовал золото, созданное алхимиком Лестатом. Во время Французской революции эта уникальная монета спасла жизнь своему создателю. Дюпре приговорили к казни на гильотине… Когда он взошел на эшафот, в его кармане лежал «Ангел». Осужденный преклонил колени, произнес молитву, положил голову под смертоносное лезвие… и тут произошло чудо. В колокольню ближайшей церкви ударила молния: полыхнуло пламя, раздался оглушительный грохот… В толпе зевак на площади возникла паника, и казнь отменили. А спустя несколько месяцев Дюпре выпустили из тюрьмы. Слава о монете-талисмане разнеслась по всей Франции, по всему миру… Капитаны морских судов не пускались в плавание без «French Angels», пилоты во время Первой мировой войны не поднимались без них в небо. А во Вторую мировую войну «Счастливых Ангелов» выдавал летчикам-истребителям Люфтваффе сам Герман Геринг… в качестве награды…

Маргарита Георгиевна смотрела на мужа, как на умалишенного.

– И вот… теперь монета у меня! – похвалился тот.

– Значит, ни тебе, ни твоей коллекции ничего не грозит, – парировала она. – Не устраивай бурю в стакане воды, дорогой. Кирюша не может проводить время в подворотне! Пусть лучше ребята гуляют у нас на глазах. По крайней мере, они не наркоманы! Здесь я ничего плохого не допущу. А если мы не будем знать, где и с кем находится наш сын, то…

Она никогда не заканчивала эту тираду, закатывая глаза и воздевая руки к потолку. Николай Авдеевич был бессилен что-либо изменить и переживал молча. Это серьезно подтачивало его и без того не железное здоровье. Купить сыну квартиру стало его навязчивой идеей.

Денег, которые Маргарита Георгиевна получила за комнату Серафимы, не хватало. Пришлось продать дачу в Клязьме и старую машину. Добавив почти все, что у них было отложено, родители Кирилла еле набрали необходимую сумму.

Так Кирилл стал владельцем отдельной двухкомнатной квартиры в Неопалимовском переулке. Той самой, в которую он со дня на день собирался переезжать.

На мебель денег не осталось, поэтому Маргарита Георгиевна отдала Кириллу стол и диван, которые стояли в его комнате. В общем, все складывалось удачно. Кроме отношений с соседями.

Кирилл Дубровин вздохнул, останавливаясь у своей новенькой двери и доставая ключи. На лестничной клетке было тихо. Он открыл оба замка и вошел. Шаги гулко раздавались в пустой квартире. Пахло деревом, лаком, клеем и новыми обоями.

– Черт знает что! – возмутился Кирилл, ставя на плиту чайник. Необъяснимое поведение соседей ставило его в тупик.

Он напился чаю, принял горячий душ и прилег на диван. Ощущение полного одиночества и свободы было довольно-таки непривычным. Сегодня выходной, и Кирилл мог делать что хотел – бездельничать, валяться, мечтать о чем-нибудь или спать. Никому не было до него дела. Он вспомнил девушку из аптеки, где покупал перевязочные средства, и невольно улыбнулся. Девушка была красивая – высокая, гибкая, с длинными, очень светлыми волосами. Имя у нее оказалось необычное – Леонтина. Редкое имя. Кирилл, во всяком случае, такого еще не слышал.

Дубровину не составляло труда заводить знакомства с женщинами. Он имел развитое, сильное тело, приятное лицо, коротко стригся, одевался модно и подчеркнуто аккуратно. Невысокий рост его ничуть не портил, скорее наоборот. Серо-голубые глаза смотрели жестковато и несколько насмешливо. Женщинам все это нравилось. Особенно им импонировала его манера общения, безукоризненно вежливая, небрежно-светская и любезная. Кириллу было тридцать два года, и он еще не был женат.

Леонтина, которая работала фармацевтом в аптеке, произвела на него впечатление. Кажется, он ей тоже понравился. Погрузившись в приятные воспоминания и фантазии, Кирилл задремал.

Пронзительный звонок в дверь вывел его из забытья.

Что-то небывалое! За все время, как он купил квартиру, к нему звонили впервые. Правда, приходили рабочие, но это не в счет. Во-первых, у них были ключи, а во-вторых, в субботу – выходной. Родители уехали к друзьям за город. Антон, друг Кирилла, единственный, кто знал о его новой квартире, сегодня работает. Если бы он собирался прийти, то обязательно предварительно позвонил бы по телефону.

Кирилл подошел к двери с некоторой опаской, посмотрел в «глазок». На полутемной лестничной площадке стояла растрепанная женщина средних лет, она плакала. Он скорее почувствовал, чем увидел это ее состояние растерянности и горя.

– Извините, ради бога, – проговорила женщина, как только Кирилл открыл дверь.

Она была без верхней одежды и в тапочках. Неужели соседка? У Кирилла на лице было написано такое удивление, что женщина еще больше смутилась.

– Мне пришла телеграмма, – продолжала она, всхлипывая и сморкаясь в огромный мужской носовой платок. – Я из Мурманска.

Кирилл ничего не понимал. Она из Мурманска? И что?..

– Это город Москва! – мягко сообщил он странной посетительнице и улыбнулся.

– Я… я знаю… – женщина кивнула головой и громко высморкалась.

– Да вы заходите, – предложил Кирилл, пропуская женщину в прихожую.

– У вас ремонт, – она оглянулась, переминаясь с ноги на ногу. – Вы заняты, наверное…

– Я бы так не сказал, – снова улыбнулся Кирилл. – Чем могу быть полезен?

– Я из Мурманска, – повторила женщина. – Муж ушел в плавание, вернется только через месяц, а тут… телеграмма.

– Какая телеграмма? – не выдержал Кирилл. Он видел, что женщина расстроена и еле стоит на ногах. – Вы проходите в комнату. У меня стульев нет, не успел еще обзавестись. Присаживайтесь на диван!

Женщина уселась, продолжая шмыгать носом.

– Приходит почтальонка вчера утром. «Плохая телеграмма тебе, Галина!» – говорит. Я гляжу, из Москвы сообщают, что дядя мой, Алексей Петрович, умер. Он мне даже и не дядя. – Она вздохнула. – Так, дальний родственник. Я в родстве не очень-то разбираюсь… Он всю жизнь проплавал и за границей бывал. Семьей так и не обзавелся. Ни жены, ни детей! Никого, кроме меня… Так получается.

Кирилл вежливо слушал.

– Вы простите, молодой человек, – спохватилась женщина. – Я вам зря все это рассказываю. Но… Кроме меня, хоронить его некому, ну и наследство оформить надо. Квартиру-то он мне свою отписал! Царствие ему небесное! – Она торопливо и неумело перекрестилась. – Села я на самолет – и в Москву. Город чужой, все чужие. Еле по адресу дом нашла. Ни души у меня тут знакомой нет! Как все делать, оформлять, какие документы, справки нужны, не знаю. Пароходство, где он всю жизнь проработал, за тридевять земель находится, во Владивостоке. Квартиру он эту в Москве неожиданно как-то купил, сразу. И где деньги взял? Наверное, всю жизнь копил. Один жил. Какие расходы?

– Так вы…

– Я сегодня только прилетела, – не дослушала женщина. Она торопилась рассказать все о своих проблемах. – И что за люди здесь живут? Никто даже дверь открыть не желает! Спросить некого, куда идти, что делать? Соседи, называется! Прячутся, как мыши по норам. Или это здесь заведено так?

– Нет! – ответил Кирилл. – Я сам удивляюсь. Вам никто не открыл?

– Никто! – Женщина заплакала. – Меня зовут Галина Ивановна, – без всякого перехода добавила она. – А вас?

– Кирилл.

– Красивое имя.

Кирилл пожал плечами. Он привык к своему имени и считал его обыкновенным.

– Я звонила почти ко всем. А впустили меня только вы! Алексей Петрович жил на пятом этаже. Собственно… – она показала на потолок, – он и сейчас там. Лежит… Вы мне не поможете?

Кирилл подумал немного и кивнул головой.

– Пожалуй. У нас недавно Серафима умерла. Так что я знаю, куда надо идти, какие бумаги оформлять. Я вам все запишу. Сейчас… – Он достал ручку, вырвал листок из блокнота и записал все необходимое. – Вот. Остальное придется узнавать в ЖЭКе. Соседи тут действительно ведут себя… непонятно. Так что рассчитывать придется только на себя.

– Знаете… – Галина Ивановна смутилась. – Вы не подниметесь со мной наверх? Боюсь я одна с покойником. А?

– Ладно.

Кириллу не хотелось никуда идти, но он не мог бросить на произвол судьбы женщину. К тому же внезапно ему пришла в голову мысль, что он сможет побывать хотя бы в одной из квартир этого загадочного подъезда, увидеть воочию, причем близко, ее хозяина. Пусть мертвого. Все равно интересно.

– А кто вам телеграмму прислал? – спросил он, пока они ехали в лифте на пятый этаж.

Галина Ивановна шмыгнула носом и развела руками.

– Не знаю. Подписано – социальная служба. Дядя ведь был одиноким. Может, из собеса кто или… Понятия не имею! – заключила она.

– А как вы в квартиру попали? Ключи где взяли?

– Под ковриком. Я к двери подошла, толкнула – заперто. Удивилась очень. Знаете, когда покойник в доме, дверь всегда открыта. Во всяком случае, я так думала. А тут… Ну, постояла я, никто не открывает. Позвонила в соседние квартиры. Тоже ничего. Что делать? У меня ноги от усталости подкашиваются, сил нет! Сколько я по Москве набегалась без привычки! Стою и плачу. И тут мысль мне пришла: посмотреть под ковриком. Люди часто так делают… Ключ, на мое счастье, там и лежал.

Галина Ивановна открыла дверь и пропустила вперед Кирилла.

В квартире стоял стойкий запах сандалового дерева и хорошего дорогого табака. В небольшой прихожей было темно.

– Идите сюда, – отчего-то шепотом позвала его Галина Ивановна.

Кирилл поймал себя на том, что старается ступать бесшумно, как вор. Страха он не испытывал – только жгучий интерес. Было немного не по себе. Как будто за ними наблюдал кто-то невидимый.

В комнате горел свет. Кирилла поразила обстановка. Жилище одинокого пенсионера оказалось довольно необычным.

Сама по себе комната была огромная, стены обиты гобеленами, на которых преобладали морские мотивы. Тихие воды, укромные заливы, корабли, дрейфующие у зеленых берегов, бледные небеса с курчавыми облаками, как на пейзажах великих голландцев. Окно занавешено атласными шторами цвета морской волны.

Мебели мало – сделанный на заказ деревянный неполированный стеллаж во всю стену, мягкий уголок, низкий столик, книжные полки. Стеллаж сплошь уставлен диковинками со всех концов света – морскими раковинами, высушенными крабами, лангустами, экзотическими плодами, посудой, статуэтками, оружием, коробочками и ларчиками, бутылками, африканскими масками… Чего тут только не было!

На низком столике разложены принадлежности для курения – всевозможные трубки, мундштуки, портсигары, коробки с разными видами табака, дорогие зажигалки и прочее.

– Видите? – прошептала Галина Ивановна, присаживаясь на краешек шикарного дивана. – Эти вещи он привозил из рейсов? Как вы думаете?

Кирилл покачал головой. Он еще не все рассмотрел. Над диваном висели две картины. Одна – морское сражение парусных судов; другая – шторм в океане. Что-то похожее на Айвазовского.

– А где…

Галина Ивановна поняла, о чем хотел спросить Кирилл, и показала рукой на ширму, отгораживающую один угол комнаты. Ширма была тоже гобеленовой, поэтому не бросалась в глаза.

Хозяин квартиры лежал на велюровой кушетке, одетый в новый костюм, со сложенными на груди руками. Длинные седые волосы аккуратно причесаны. На правой руке – татуировка: якорь. Лицо почти такое же белое, как и волосы.

– Это ваш дядя? – шепотом спросил Кирилл у Галины Ивановны.

– Наверное. Я его при жизни ни разу не видела!

– Вы его документы нашли?

– Ага! Паспорт и все остальное… В шкафу с книгами, прямо на средней полке. И деньги там. Немного, но на похороны хватит.

Кирилл посмотрел на фотографию в паспорте. Покойник и вправду оказался Алексеем Петровичем, во всяком случае похож. Те же резкие черты лица, тяжелый подбородок, длинные волосы. Сомневаться не приходилось.

– Это он! – подтвердил Кирилл.

– А вы что же… думали…

– Странно все это. Вы не находите?

– Нет, – удивилась Галина Ивановна. – Дядя был один на всем свете. Жил один, и умер один. Это как раз понятно.

Кирилл так не считал, но решил не спорить. Какое его дело?

– Давайте распределим обязанности, – предложил он. – Вы идите, оформляйте все бумаги, а я позвоню кое-куда, договорюсь о помощи. Вдвоем нам не справиться.

– Позвоните отсюда, вот телефон. Вы не могли бы побыть здесь, пока я приду? Нельзя покойника оставлять одного.

Кирилл все еще думал, соглашаться ему или нет, как Галина Ивановна мгновенно собралась и ушла. Похоже, выбора у него не было. Он задвинул ширму, чтобы не видеть мертвого, и принялся рассматривать заморские вещицы, собранные бывшим моряком.

Нельзя сказать, что Кирилл Дубровин боялся, но ему было неуютно. Легкое беспокойство, тревога непонятного происхождения заставляли его напрягаться. Он старался не смотреть в сторону ширмы, что ему почти удавалось.

Книг у Алексея Петровича было немного, и все – про море и морские приключения. Кирилла это не увлекало. Лучше посмотреть на трубки и сигары.

Ароматы бесподобные! Сразу пришли на ум таверны далекой Ямайки, шум заокеанских портов, свежие ветры странствий. Моряк был с понятием, вещи любил отменные! Несколько перламутровых раковин-пепельниц были просто великолепны. Кирилл поднес одну из них к уху, прислушался. Где-то отдаленно зашумел прибой, набегая на песчаную отмель, там пахло водорослями и тропическими цветами. В тени пальмы притаилась прохладная свежесть…

В какой-то момент Кириллу показалось, что одежда ему мешает. Стеснение во всем теле заставило его нервно оглянуться. Да что это с ним? Неужели он боится? Черт, как неприятно! Напрасно он согласился остаться.

– Кирюша, тебе пора научиться говорить: «Нет!», – вспомнил он слова мамы. Она, как всегда, была права.

Кирилл положил раковину на место и пошел звонить. Ему удалось договориться обо всем, что он наметил. Когда вернулась Галина Ивановна, порядок действий уже выстроился в уме Кирилла со всеми подробностями.

Глава 2

Виктория выбрала себе помаду гранатового оттенка. Оригинально и неброско. Она всегда выбирала самое лучшее из возможного. На себя ни усилий, ни средств жалеть не стоило. Выходя из магазина, она подумала, что еще успеет забежать на работу.

Рабочий день закончился, и помещение фирмы, где Виктория работала бухгалтером, опустело. Она оказалась в офисе почти одна, если не считать двух охранников.

«Выпить, что ли?» – подумала женщина.

У нее испортилось настроение. Сегодня был сумасшедший день: много клиентов, уйма работы – даже на обед не удалось сходить. Пришлось звонить Клавдии, отказываться от встречи. Они должны были поговорить о делах. Клавдия была подругой Вики со студенческих лет, помогала ей делать курсовые, сдавать экзамены. Если бы не Клава…

Виктория не очень хорошо училась. Бухучет она ненавидела всей душой, никогда его не понимала и не слишком-то стремилась к этому. После института она устроилась на работу без труда благодаря любовнику. Вернее, одному из любовников. Их у Вики всегда было несколько. Но вот работать приходилось самой, а это получалось плохо. Не хватало знаний. И Вика решила позвонить Клавдии. Так возобновилась старая дружба.

Виктория включила кофеварку, налила себе немного коньяка, выпила и задумалась. Ее беспокоили многие проблемы, касающиеся работы, особенно вексель, связанный с поставками шведских партнеров. Клавка наверняка что-нибудь придумает. Она уже столько раз выручала Вику! Выручит и на этот раз. Хорошо, что подруга не болтлива и никому не рассказывает, сколько ей приходится выполнять работы вместо Виктории. Конечно, за ее услуги приходится платить, но совсем недорого. В сущности, это гроши, если учесть, сколько раз она спасала Викину репутацию.

На другом конце Москвы, на проспекте Вернадского, спускалась в подземный переход та самая Клавдия, о которой размышляла эффектная и преуспевающая сотрудница фирмы «Инвест-сервис» Виктория Мураткина.

Клавдия тоже была расстроена и едва не подвернула ногу, споткнувшись на скользкой лестнице. К вечеру погода испортилась, моросил противный мелкий дождик, похолодало. Пора надевать плащ. От этой мысли Клавдии стало еще хуже. Плащ был старый, давно вышедший из моды. Но денег на хорошую одежду не хватало.

Хозяин частного предприятия, на котором она работала уже десять лет, был необыкновенно, патологически скуп. Он экономил на всем и, возможно, благодаря этому смог кое-как наладить свой собственный бизнес. Арнольд Вячеславович Климов был директором старой закалки, дело свое продвигал мучительно и с огромными трудностями. Неплохую прибыль оно стало приносить ему только в последние два года. Но директор упорно не желал повышать зарплату сотрудникам, половина из которых давно разбежались.

У Клавдии было много работы, а денег едва хватало на еду и квартплату. Но уходить она не собиралась. Куда ей идти? Она неудачница. Замуж так и не вышла, хотя ей уже тридцать четыре года. Страшно подумать, на что ушла ее жизнь!

Приехав домой, она медленно разделась и села на истертый пуфик в прихожей. Вся мебель осталась от мамы, которая недавно вышла замуж и переехала жить к новому мужу, а квартиру оставила дочери. Отца своего Клавдия не знала. Они с мамой были не расписаны, а когда выяснилось, что скоро появится ребенок, папаша поспешно сбежал, не оставив адреса. Так что Клавино невезение началось еще тогда, в материнской утробе. И длится по сию пору.

Ей не везло во всем и всегда! И сегодняшний день – не исключение. Она опять промочила ноги. Ботинки старые, много раз чиненные, а новые купить не на что. Женщина устало вздохнула. Ей хотелось плакать, как всегда при виде жалких изношенных вещей, которые ей приходится носить. Господи! Ну почему ее жизнь складывается именно так?

Красавицей она никогда не была, но в молодости на нее иногда обращали внимание. У нее даже были женихи. Они ухаживали за Клавдией, а женились почему-то на других. Чем-то она отталкивала мужчин. Может быть, именем? Надо же было так умудриться назвать девочку – Клава! Мама в ответ только пожимала плечами. Чем плохое имя? Да всем! Всем!

Клавдия надела тапочки и отправилась на кухню. Поставила чайник. Тоска не проходила. Впереди маячило невыносимое, тягучее одиночество.

Она давно перестала за собой следить: краситься, делать прическу. Волосы собирала сзади в хвост и закалывала, носила одну и ту же юбку, меняя два свитера – черный и серый. Исключительно тогда, когда надо было один из них стирать. Лицо ее было лишено красок, тусклое, с невыразительными глазами и бесцветными ресницами. Полноватая, неизящная фигура, понурый вид. Хоть вовсе не подходи к зеркалу!

Интерес к жизни угас так давно, что она уже забыла, когда это произошло. Каждый день был похож на предыдущий как две капли воды. Такой же скучный, унылый и безнадежный. Работа, магазин, троллейбус, дом… Все. Подруги обзавелись семьями и постепенно перестали приглашать в гости, звонить. С днем рождения ее поздравляла только мама, уже несколько лет. В этот день Клава покупала торт, какое-нибудь вино и пила в комнате чай, глядя на экран телевизора и глотая слезы.

От грустных мыслей ее отвлек телефон. Звонила Вика, давняя подружка, единственная, с которой можно было поболтать, излить душу.

– Клавка, привет! У меня к тебе просьба. Догадываешься, какая?

Она догадывалась. Вика снова предложит сделать за нее часть работы. Платит она за это очень мало, чисто символически. Но ведь неудобно брать с подруги деньги! Клава всегда чувствовала себя неловко, когда приходилось это делать. Стыдно признаться, но она обрадовалась подвернувшейся работе: по крайней мере сможет купить себе новые ботинки. Посидит пару вечеров и все сделает. Все равно ей нечем больше заниматься.

– Конечно! – ответила она. – Я все сделаю, Вика. Тебе, как всегда, срочно?

– Вот именно! – засмеялась Вика. – Сегодня не получилось пообедать вместе. Давай хоть поужинаем! У тебя можно?

– Могла бы и не спрашивать. Я, как всегда, одна-одинешенька.

– Тогда жди. Я с работы звоню. Сейчас забегу в Елисеевский – и к тебе. Вина взять?

– Ага. Красного! И сигарет.

Клавдия вообще-то не курила. Так, баловалась иногда. Когда уж очень тоскливо было. Вот как сейчас! Хорошо, что приедет Вика, привезет чего-нибудь вкусненького…

Вика тоже не замужем, но только потому, что сама не хочет. Мужчины от нее без ума. Она красивая, яркая, стильно одевается. И денег полно. Как это ей удается? Любовников у нее всегда несколько. Она говорит, что так и должно быть. Один, гинеколог, – для пользы. Другой, бизнесмен, – для благосостояния. Ну а третий – для души. И ни один из них о других и не подозревает! Клава бы обязательно запуталась, проговорилась бы и попала впросак. Вика не такая. Она умная и расчетливая. Настоящая деловая женщина! Даже имя у нее соответственное – Виктория, победа! А тут – Клава! О каком везении может идти речь?

Клава вздохнула и пошла открывать дверь «ослепительной Виктории» – так она называла подругу.

«Как ей удается так шикарно выглядеть?» – думала Клавдия, протирая стаканы.

– Вика! – не выдержала она. – Какая ты элегантная!

Подруга сидела на старом раскладном диване, словно сказочная Шемаханская царица в хижине бедного крестьянина. Ярко-красная мини-юбка и черная прозрачная блуза из бутика, ухоженные блестящие волосы, бриллиантовые серьги в ушах. Густо накрашенные глаза смотрели снисходительно и жалостливо. Бедная Клавка, какая же она все-таки серая мышка! Хорошо еще, умом бог не обидел – в смысле работы, а то совсем пропала бы. Убогая она какая-то!

– Клавдия, я тебе бумаги оставлю. До послезавтра сделаешь? – спросила Вика.

– Постараюсь. Что там?

– Я все записала, найдешь в папке.

– Хорошо.

Они закурили. Ароматный дымок поплыл к потолку.

– Как твой Арнольд поживает? – поинтересовалась Вика. – Противный мужик! Занудный до ужаса. Как ты с ним столько лет выдержала?

– А что делать? Кто меня на работу возьмет? Сейчас или по знакомству, или по внешним данным принимают. У меня ни того, ни другого, сама знаешь. Вот и приходится терпеть Арнольда. Он странный какой-то стал в последнее время!

– Странный?

– Ага. Пригласил меня в прошлую пятницу после работы в ресторан. Представляешь?

Виктория недоверчиво хмыкнула:

– Арнольд?

– Я своим ушам не поверила! Испугалась до смерти. Мне и пойти-то не в чем! Отказаться тоже нельзя. Стыда натерпелась! Как на меня там официанты смотрели, не передать… Зачем это ему понадобилось? Как ты думаешь?

– Ну, мало ли, может, он на тебя глаз положил.

– Да ты что! У него жена, дети.

Виктория засмеялась.

– Клавка, ты и правда блаженная! Сколько тебе лет? Такое впечатление, что ты из глухой деревни в Москву приехала, причем неделю назад, не раньше!

– Я здесь родилась, – обиделась Клава. – А у Арнольда просто крыша поехала. Вот он и… взбесился! Мы сидели, сидели, ели, пили, танцевали. Он как-то странно смотрел, пыхтел подозрительно. А в конце будто с цепи сорвался! Наорал на меня.

– Это от жадности. Ему ведь пришлось заплатить!

Подруги засмеялись. Арнольд Вячеславович был не в меру прижимист, и приглашение в ресторан с его стороны выглядело действительно из ряда вон выходящим событием.

– Он в тебя влюбился, – предположила Виктория. – Иначе ни за что бы не удостоил такой чести!

– А мне другое кажется, – возразила Клава. – Он меня уволить хочет.

У Вики брови поползли вверх. Дурак он в таком случае. Кто ж ему еще за такие гроши будет столько работы делать? Причем весьма квалифицированно. Клавка – бухгалтер от бога, как говорится. Лучшего и желать трудно. Ай да Арнольд!

– С чего ты взяла? – спросила она.

– Не знаю. Чувствую, и все! – ответила Клава.

Вике стало жаль подругу. Клавдия – добрая и бесхитростная. Почему ей так не везет? Несчастная она какая-то.

– Слушай, Клава, ты бы себе мужика нашла, что ли? Замуж тебе надо. Немедленно! Ты ж к жизни не приспособленная! Пропадешь одна. А тот твой, Анатолий или как там его, куда делся?

– Женился давно. На ульях.

– Что? – не поняла Вика.

– Ну, он себе все хозяйку искал хорошую, из зажиточной семьи. У его жены отец фермер, пчел разводит. Я точно не знаю… А со мной он так только, время проводил.

– Вот сволочь! – возмутилась Вика. – Сколько он тебе голову дурил! Жрал тут, спал, носки стирал! А сам… Вот козел!

У Клавы глаза наполнились слезами. Анатолий поступил с ней жестоко. Он действительно ходил к ней обедать и ужинать, частенько ночевал, смотрел влюбленными глазами, возил за город. А в один прекрасный день пропал. То есть просто перестал приходить и даже звонить. Как в воду канул.

Клава долго недоумевала, что могло с ним произойти, придумывала всякие оправдания. Она никак не могла взять в толк, почему нужно было вести себя именно так. Почему он не сказал ей, что женится? И вообще, зачем он к ней ходил столько времени? Ухаживал? Поведение мужчин иногда бывает просто необъяснимым! Лучше совсем с ними не связываться. Так будет спокойнее. Меньше хлопот и переживаний.

– Знаешь что, Клавдия, я тебе газет принесу, целую пачку! – заявила Вика. – Там полно брачных объявлений. На любой вкус. Выбирай только!

– Ой, не хочу я уже ничего, – вздохнула Клава. – Поздно. Поезд ушел.

– Не говори ерунды! Жить надо, а не книжки читать! Сколько ты их перечитала, а толку что?

У Клавдии было одно увлечение: она читала романы о любви. Это заменяло ей то, чего у нее в действительности не было. Она переживала чужие страсти и чужое счастье. Потому что уже не надеялась на свое собственное. Она мало походила на героинь, о которых писали в книжках. Ни заманчивой внешности, ни авантюрных наклонностей у нее не было и в помине. Она могла только мечтать. И в этих своих мечтах она переживала все то, чего была лишена в жизни. Погружаясь в другой, загадочный и волнующий мир приключений и любовной интриги, она забывала о том, что у нее никогда ничего подобного не было и не будет, что она неудачница, невзрачная и неинтересная, несостоявшаяся как женщина, как возлюбленная…

– Давай выпьем! – Вика налила еще вина. – За тебя. Я все-таки принесу газеты. Чем черт не шутит?

– Ладно, неси. – Клавдия решила не спорить.

Вика поболтала еще немного и стала собираться домой. Она тоже жила одна. Но это была только видимость. Мужчины сменяли один другого, как почетный караул. И прежде чем прийти, обязательно звонили. Вика строго придерживалась этого правила, иначе невозможно было бы регулировать такого рода взаимоотношения. Обязательно возник бы скандал. А это уже ни к чему. Совсем ни к чему!

Поэтому Вика торопилась. К определенному часу она должна быть дома. Клава знала об этом и не стала задерживать подругу. На улице стемнело. Вика вызвала такси, она не любила в позднее время разгуливать одна по городу.

Клавдия снова осталась одна. Вдобавок у нее еще и зуб разболелся на ночь глядя. Она поискала в шкафчике анальгин, приняла полтаблетки и попыталась уснуть. Пришлось долго ворочаться с боку на бок. Зуб ныл, дергал и не давал покоя почти до самого утра.

Утром Клава приняла анальгин и посчитала, сколько денег осталось до получки. Если она пойдет сегодня к стоматологу, то потратит почти все. Бледная, расстроенная, невыспавшаяся, в старом плаще, она шла в толпе прохожих, как привидение. «Летучий голландец» – так она в шутку называла себя, имея в виду, что этот мир давно стал для нее чужим.

На работе ее ждал еще один сюрприз. Она уволена! У нее есть неделя на то, чтобы передать дела новой сотруднице. Потом она может убираться на все четыре стороны. Вот так! Ни благодарности, ни снисхождения… За все, что она сделала для предприятия и для его директора, предложили убираться вон! Это все, чего она заслуживает.

Клавдия приводила в порядок бумаги, компьютерные файлы, разбирала содержимое сейфа. Она должна все оставить в идеальном виде. Зуб болел все сильнее, отдавая в висок, в ухо. Анальгин больше не помогал. Клавдия села за свой рабочий стол, уронила голову на руки и заплакала.

– Извините…

В ее рабочий кабинет осторожно проскользнула высокая размалеванная девица в мини-юбке, со взбитыми рыжими волосами. И это – бухгалтер Арнольда Вячеславовича? Клавдии казалось, что она спит и видит сон. Сейчас она проснется, и все окажется по-другому. Девица исчезнет, а Клавдия снова сможет работать там, где она привыкла, где все было ей знакомо как свои пять пальцев.

– Это будет мой кабинет! – заявила девица. – Арнольд Вячеславович сказал, чтобы вы меня всему научили!

– Да, да, конечно. – Клавдия прижала руку к щеке. Зубная боль становилась по-настоящему невыносимой. – Я вам все покажу, расскажу. Как вас зовут?

– Нелли! – Девица смешно переступала длинными ногами на огромных каблучищах.

«Что он нашел в этой девице? – подумала Клава. – Наверное, то, чего нет и не может быть во мне. Есть разные породы женщин. Те, которых любят, которым все удается, и другие, мимо которых проходит все самое лучшее, протекает между пальцами как вода. Не удержать!»

Она вытерла слезы и приступила к своим последним обязанностям. К концу дня Нелли должна быть в курсе всего, что входит в ее компетенцию. Еще на неделю Клавдия здесь не останется. Ни за что! Денег ей за это все равно не заплатят. Так лучше она выполнит работу для Вики. Тем более что срок поджимает.

Она вышла из здания фирмы, когда уже совсем стемнело. Город переливался разноцветными огнями. Высоко над ним стояло бездонное черное небо, полное звезд.

Клавдия вздохнула и посмотрела на часы. Государственная поликлиника уже закрыта, придется идти в платную. Закрутившись с делами, бумагами, компьютером, Нелли и прочим, она забыла про зубную боль, которая возобновилась с новой силой, как только Клавдия чуть-чуть расслабилась. Ночью будет еще хуже. Не стоит тянуть.

Подошел троллейбус. Стоматологическая поликлиника – через три остановки. Клавдия молча смотрела в окно, на сияющие витрины магазинов, неоновую рекламу, бледный свет фонарей. Прохожие с призрачными лицами спешили по своим делам. Тускло мерцала подсвеченная огнями золотеющая листва деревьев. Клавдии нравился ночной город, немного печальный, романтический и таинственный, словно сказочный мираж.

Врач принял ее, несмотря на позднее время, привел зуб в порядок. Он нехотя разговаривал, по привычке отвлекая внимание клиентки от неприятной процедуры. Впрочем, не такой уж и неприятной. После той боли, которую Клавдии приходилось терпеть на протяжении дня, это была просто легкая щекотка.

Выйдя из поликлиники, она решила пройтись немного пешком. В темноте ее старый плащ не так бросается в глаза. Она вспомнила, с каким презрением гардеробщица бросила ей одежду, и покраснела от стыда. Слишком часто ей было за себя стыдно: за свой вид, прическу, поношенную обувь, за то, что она не могла модно и красиво одеться. Раньше она думала об этом долгими ночами, плакала в подушку, а теперь… вроде уже и не надо. Во всяком случае, она не так остро реагировала на отсутствие самого необходимого. По сути дела, Клавдия ничего не могла себе позволить, побаловать себя вкусной едой, милыми безделушками, приятными развлечениями.

Это было ей недоступно с детства. Мама растила ее на скромную зарплату учительницы младших классов, дедушек и бабушек не было. Конфеты были долгожданной редкостью, только на день рождения и Новый год. Учеба в институте вспоминалась как тяжелый кошмарный сон. Клава даже собиралась бросить занятия, потому что у нее не было сапог, чтобы ходить зимой на лекции. Она всегда торопилась незаметно прошмыгнуть в гардероб и быстренько одеться, чтобы никто не видел ее старого пальто. По этой же причине она избегала студенческих вечеринок, походов в театр, загородных прогулок. Не говоря уже о свиданиях. Пара старомодных платьев, смертельно надоевших, юбка, брюки и свитер – вот и все ее наряды.

С тех пор как мама вышла замуж и переехала, Клавдия стала жить на свою зарплату. Почти ничего существенно не изменилось. Разве что появилось чуть-чуть больше свободы. Она могла себе позволить поваляться у телевизора в выходные, засиживаться допоздна за работой или читать всю ночь напролет. Никто не спрашивал ее, как дела, не надоедал бесполезными разговорами и поучениями. Из подруг осталась одна Вика, да и та, пожалуй, поддерживала отношения скорее из деловых соображений, чем из дружеских. Она работала в серьезной фирме, а в бухучете разбиралась отвратительно. Как ей удавалось столько времени скрывать это от своего начальства, Клавдия не могла себе представить.

Она с удовольствием делала за Вику уйму работы; во-первых, потому, что ей это нравилось, во-вторых, потому, что Вика платила за работу деньги. Суммы, конечно, мизерные, но Клаве вечно не хватало то на одно, то на другое, поэтому каждый рубль был кстати.

Мысли о деньгах, как всегда, довели ее до слез. Она вспомнила, что сегодня ее уволили с работы, а денег почти не осталось. Все жалкие сбережения пришлось отдать стоматологу. Теперь вся надежда на Вику. Хоть на хлеб будет.

Клавдия давно подошла к остановке и успела замерзнуть, ожидая троллейбус. От нечего делать она стала читать объявления, которыми были оклеены стенки остановки. Множество предложений торговать косметикой и пищевыми добавками ее не интересовали. Приглашались распространители газет и печатной продукции, продавцы продовольственных товаров на оптовых рынках. Кто-то предлагал немалую сумму тому, кто найдет «кудрявую беленькую собачку с черными ушками».

В троллейбусе было тепло и пусто. Клавдия задремала и чуть не проехала свой дом. Поднимаясь по лестнице, она встретила соседку с собакой.

«В крайнем случае украду Джимми, – подумала Клава. – Соседи ее обожают, обязательно будут искать и, скорее всего, не поскупятся на вознаграждение… Господи! О чем я думаю? До чего я дошла?!» Она захлопнула дверь своей квартиры и устало прислонилась к стене.

Сегодняшний день лишил ее последних жизненных сил. Итак, ей уже тридцать четыре года, она некрасивая, толстая, одинокая, глубоко несчастная, а теперь еще и безработная женщина. Никому не интересная, никому не нужная на всем белом свете. Бестолковая, невезучая, замкнутая, озлобленная на всех и вся, мечтающая украсть соседскую собаку, чтобы потом вернуть ее за деньги! Есть ли более низкая степень падения? Или она уже достигла самого дна?

Да нет, это еще не самое плохое, если вспомнить грязных бездомных попрошаек, которых полно развелось в подземных переходах и метро.

Клавдия посмотрела на телефон. Звонить никому не хотелось. Даже маме. Что она ей скажет? Что Арнольд уволил ее, наконец? Заменил более молодой, накрашенной и длинноногой девицей? Что у нее нет денег заплатить за квартиру? Что у нее промокают ботинки, а плащ совсем вышел из моды? Что у нее нет зимнего пальто и придется ходить в осенней куртке и двух свитерах? Что она строит планы по похищению Джимми?

Это было уже слишком!

Клавдия отправилась на кухню и поставила чайник. Врач сказал, что есть нельзя в течение двух часов. Пока она заварит чай, поджарит пару блинчиков, как раз пройдет остаток времени.

Когда Клавдия обнаружила, что мука и сахар кончились, она наконец заплакала. Что происходит с ее жизнью? Все детство она мечтала наесться апельсинов и жареной курицы. Просто сесть и съесть целую курицу, без хлеба, без ничего. А потом апельсины – сколько хочешь, два, три, пять. У нее никогда ничего не было вдоволь!

Они с мамой мечтали, что, когда Клава выучится и будет работать, все в их жизни переменится. Что именно должно перемениться, они не обсуждали. Все! А что получается?

Она никак не могла отвести взгляд, когда другие женщины покупали колбасу, бананы, мандарины – не по одному килограмму – и тащили домой неподъемные сумки с едой. Хоть не ходи в магазины совсем! Клаве приходилось покупать фрукты по одной штучке, теряясь под презрительными и раздраженными взглядами продавщиц: ходят тут всякие нищие, отвлекают от работы! Из-за этого она многие продукты совсем не покупала. Стыдно было.

Как это другим людям удается красиво одеваться, проводить отпуск на море, ни в чем себе не отказывать? На эти вопросы ответов у Клавы не было. Она, казалось, еще с рождения знала, что ей придется на всем экономить, носить что попало, питаться дешевыми продуктами, а отдыхать дома у телевизора или на крайний случай съездить в Сокольники или в зоопарк.

Мама ей говорила, что главное – это хорошо учиться. Что тогда все дороги будут перед Клавой открыты и она сможет жить так, как захочет. Клава и старалась, училась. Когда подружки звали ее на каток, в парк или просто на прогулку, она оставалась дома и зубрила, зубрила правила, стихотворения и параграфы. Она училась на одни пятерки и жила ожиданием вознаграждения за этот титанический труд.

То же повторилось и в институте. Она была отличницей, а самую лучшую работу получили бездарные и ленивые студенты, вернее, выпускники. Многие девчонки вообще не стали работать, а повыскакивали замуж за «новых русских» и теперь разъезжали по Москве на шикарных машинах, в дорогих шубах и бриллиантах, отдыхали за границей, нанимали гувернанток для своих детей.

Другие, как, например, Виктория, тоже неплохо устроились. И денег достаточно, и мужским вниманием не обижены, и работают спустя рукава. А Клава выполняла бесчисленное количество обязанностей, прекрасно освоила компьютер, досконально разбиралась во всем, что касалось финансов, учета, налогов, ценных бумаг. И что? Разве Арнольд ценил ее? Он сваливал на нее все, что только можно, а платил сущие гроши. А теперь дошло до того, что он ее уволил!

Клава иногда подумывала о том, чтобы поменять работу, найти другое место. Но никто не предлагал ей ничего лучшего. Куда бы она ни приходила, на нее смотрели равнодушно и немного брезгливо, выслушивали, кивали головами и… отказывали. Такая уж она невезучая! Ее счастье, видно, слишком далеко запрятано, за семью замками. И дороги к нему она не знает…

Глава 3

Кирилл окончательно расстроился, когда нанятые им рабочие стали забрасывать землей могилу. Алексея Петровича он не знал, никаких чувств к нему питать не мог, а вот поди ж ты… Неисповедимы движения души человеческой!

Галина Ивановна тихонько всхлипывала рядом, хотя тоже видела покойного впервые и знать ничего о нем не знала, пока он не преставился.

День выдался мягкий, солнечный и – прекрасный. Под ногами шелестела разноцветная листва, голубое небо отражалось и блестело в лужах, оставшихся после ночного дождя. Листья звенели на тонкой осине, притулившейся к кладбищенской ограде. Слышно было, как врезаются в мокрую землю лопаты, как осыпается влажная земля.

Когда все было кончено, Кирилл вытащил из спортивной сумки три бутылки водки. Две отдал мужикам, которые помогли им с Галиной Ивановной похоронить дядю, чтобы помянули за упокой души. Третью открыл сам, налил себе и женщине. Они выпили.

– Поехали домой? – предложил Кирилл. Он с утра в суете и хлопотах не успел позавтракать, и теперь водка ударила в голову. Да и настроение было мрачное.

Галина Ивановна вздохнула и кивнула головой.

Она всю ночь готовила угощение на поминки – жарила курицу, делала голубцы, жаркое, пекла пироги. Тесто для блинчиков оставила в холодильнике. Блины должны быть горячими. Сейчас они с Кириллом придут, сядут за стол, чтобы все было как положено.

Так, вдвоем, они и поминали покойного. Галина Ивановна сильно опьянела, подперла голову рукой и загрустила. Никто из соседей не пришел, ни одна живая душа.

– Что же это такое, а? – спросила она Кирилла. – Почему никто не пришел?

– Странные люди…

– И когда гроб на улице выставили на прощание, ни один человек не вышел. Мало того, они даже занавески на окнах задернули, чтобы в щелку кто не выглянул! Ну и народ… Дикари какие-то.

– Я здесь недавно квартиру купил, ремонт делал, так что соседей не знаю. Но за все это время почти никого и не видел. Перепуганные они все какие-то! От людей шарахаются. Такое впечатление, что без особой нужды носа из квартир не высовывают.

– Ага, – подтвердила Галина Ивановна. – Я когда мусор выносила, с бабкой разговорилась. Она видела, как гроб привезли, спрашивала, кто умер. Ну, я ей сказала… Она как услышала, даже в лице изменилась. Нехороший, говорит, человек был – и перекрестилась. О покойном плохо не отзываются, но… Все соседи его боялись.

– Как это? – удивился Кирилл. – Почему?

– Зловредный дед был дядя-то мой! Прости, господи! Царствие ему небесное. – Женщина наклонилась, прошептала на ухо Кириллу: – И не в своем уме! Сам с собой разговаривал, кричал даже. Он ведь один жил в квартире, никто к нему не ходил. На кого он там мог кричать?

– Ну, мало ли… Старый человек, одинокий, больной. Может, у него склероз развился.

– В том-то и дело, что он здоровый был всегда как бык! Врач из поликлиники мне сказал, когда справку выписывал, что дед его за все время один только раз вызывал, за день до смерти. Сердце прихватило. Врач ему таблетки всякие прописал, уколы, а он только рассмеялся. Я, говорит, путешествовать люблю налегке. Лишний груз мне не надобен. Поэтому уколов мне никаких не делай. А потом денег ему дал и адрес мой, чтоб врач мне телеграмму послал.

– Чудной дед был, – согласился Кирилл. – Наша Серафима тоже от лекарств отказалась. Дайте, говорит, умереть спокойно! Заснула – и не проснулась. – Он помолчал. – А почему соседи его боялись? Он что, жалобы писал или надоедал им?

– Нет – тут другое! Он… сердитый очень был, нетерпимый. Если что не по нему, чуть ли не в драку кидался. Или говорил такое, что у людей глаза на лоб лезли.

Кирилл с сомнением покачал головой. Это не повод для страха. Сейчас многие старики ведут себя так же: старую жизнь не вернешь, а новая им не по вкусу. Остается только злиться на весь свет. Лучшие годы ушли безвозвратно, унесли с собою мечту о всеобщем рае. А сколько на это было потрачено сил, здоровья, юного, страстного порыва, светлых надежд? И что теперь? Одинокая, необеспеченная старость, изношенный организм, крушение идеалов… Правда, об Алексее Петровиче такого не скажешь. Деньги, судя по всему, у него водились, и на здоровье он не жаловался. Значит, просто скверный характер! Что ж, и такое бывает, сколько угодно.

– Не думаю, что желчный характер вашего дяди приводил соседей в такой трепет, – возразил он. – Должно быть что-то посущественней!

– Так я об этом и говорю! Женщина на первом этаже – торгашка; она по утрам с шофером, который за ней приезжал, слишком громко разговаривала. Даже кричала. Ну и ругалась, конечно. Вообще вела себя грубо и вызывающе: собаку свою огромную выводила без намордника, напивалась и прочее. Дядя ей сделал замечание, а она… вы можете себе представить! Обзывалась и вопила так, что весь дом переполошился. А через неделю ее собака сдохла. Потом киоск, в котором она рыбой и мясом торговала, сгорел. Муж ушел, ну, и…

Кирилл засмеялся:

– Уж не хотите ли вы сказать, уважаемая Галина Ивановна, что это все подстроил ваш дядя? По-моему, вы преувеличиваете.

– Преувеличиваю? – У Галины Ивановны сделались круглые от возмущения глаза. – Соседка, которая жила с ним на одной площадке, в угловой квартире, раз посмела его спросить, на кого это он кричит по ночам, спать не дает. Обещала в ЖЭК пожаловаться. И что вы думаете? На следующий день у нее сердечный приступ случился, прямо во дворе. Она на работу шла да так и упала. Пока «Скорая», то да се, а она уже богу душу отдала. Вот как! Мальчик с третьего этажа, который дяде нагрубил, упал с дерева и ногу сломал. Три месяца пролежал в гипсе! И так постоянно. Люди сначала сомневались, не верили, что такое возможно, а потом… Налейте мне еще водки!

Кирилл налил водки ей и себе, задумался. В порчу и сглаз он не верил. Столько сейчас всяких колдунов развелось, экстрасенсов, целителей и им подобных, что народ просто дурел! В любом совпадении, в любой неудаче привыкли винить «темные силы» или карму, как учат индусы. А на самом деле – это просто жизнь, в которой бывает такое, что нарочно не придумаешь: и хорошее, и плохое, и самое ужасное.

– О мертвых плохо не говорят. – Кирилл выпил и налил еще. Он здорово опьянел. – Дядя ваш был интересной личностью… Вон как свою жизнь сумел обставить! Но на колдуна он не похож. Вы нашли что-нибудь в квартире?

– Что именно?

– Ну, травки всякие засушенные, талисманы, карты, магический шар…

– Н-нет, ничего такого… – У Галины Ивановны уже слегка заплетался язык. – Карты есть, несколько колод. И книга, как раскладывать пасьянсы. Старик скучал один, вот и развлекался как мог. Какой из него колдун? Он всю жизнь проплавал механиком на судне, был секретарем судовой партячейки, у него грамот целая куча в комоде и благодарностей от пароходства… медаль даже есть, «Ветеран труда».

Кирилл подтвердил, что с такой биографией колдуном быть невозможно. Да и вся окружающая старика обстановка была лишена чего-то магического, необыкновенного. Она была непривычной, немного странной – да. Но и только.

– Спасибо вам, Кирилл! – сказала ему напоследок Галина Ивановна. Она заранее взяла билет на самолет и должна была уже ехать в аэропорт. – Не знаю, что бы я без вас делала! Вы хороший человек. Возьмите себе что-нибудь на память об этих проведенных вместе днях! Что-нибудь ценное. Я хочу отблагодарить вас за помощь.

Кирилл выбрал несколько трубок, дорогую табакерку, на которой была изображена императрица Елизавета Петровна, старую монету в бархатном футляре – для отца, отличный испанский нож и африканскую маску, очень старую, из потемневшего дерева.

Все остальное Галина Ивановна решила продать через год, после того как выйдут все сроки, в которые могли объявиться еще какие-нибудь наследники или претенденты на имущество покойного Алексея Петровича.

Клавдия выходила из булочной, когда увидела на другой стороне улицы Вику.

Стояли чудесные, тихие и прозрачные дни сентября. Шорох падающих листьев в сквере наводил на элегические раздумья, навевал легкую и приятную печаль. Из кондитерской доносился запах кофе и ванили. Клавдии страшно захотелось хорошего крепкого кофе с пирожными. Увы! Она едва наскребла на полбуханки черного и батон. Этого должно было хватить на три дня. Обращаться за помощью к матери ей не позволяла гордость.

Одна надежда на то, что Вика заплатит за сделанную работу. Клава вчера почти все выполнила. Деятельность фирмы «Инвест-сервис», в которой Вика работала бухгалтером, она знала как свои пять пальцев. Почти все эти годы Вика обращалась к ней за помощью по самым разным вопросам. Так что ничего нового или непонятного для Клавы в этом не было. Но вчера, разбирая бумаги, она нашла среди них вексель. От проставленной в нем суммы у Клавдии волосы встали дыбом. Такая крупная сделка осуществлялась фирмой «Инвест-сервис» впервые!

Как Вика могла, отдавая ей папку с бумагами, ни словом не обмолвиться о векселе?! И, главное, зачем она вложила вексель в папку? Документ серьезный, а дело, по-видимому, еще серьезнее. И вот бухгалтер фирмы без всяких объяснений, ничего толком не сказав, передает вексель постороннему человеку! Это неслыханно! Правда, Клавдия не совсем посторонняя, но все равно…

Боже! Что люди себе думают?! Как они относятся к своим профессиональным обязанностям?! Виктория всегда было легкомысленной, но это уж переходит всякие границы разумного! Пришла, выпила, покурила, поболтала о том о сем… хи-хи, ха-ха… и ни слова о векселе! Это же черт знает что такое!

Клавдия не спала всю ночь. Мысли о векселе на время отодвинули на второй план увольнение с работы и прочие неприятности, которые валились на Клаву одна за другой. Она решила, что сегодня непременно позвонит Вике и обо всем подробно расспросит. Не по телефону, конечно. Такая масштабная сделка наверняка является коммерческой тайной фирмы. Лучше всего будет поговорить об этом у Вики дома.

И вот – удача! На ловца и зверь бежит. Виктория Мураткина, собственной персоной, в коротеньком норковом жакете и ярком беретике, идет Клаве навстречу.

– Вика! – Клавдия испугалась, что подруга возьмет такси и тогда ее не удастся выловить до вечера. – Вика!

Она побежала через дорогу, не обращая внимания на машины.

– Вика, привет! Как хорошо, что я тебя встретила! Ты мне так нужна! – воскликнула она.

– Я в магазин приезжала, прикупить кое-что из тряпок… – Вика улыбнулась, но улыбка вышла неуверенная. – У тебя что-то срочное?

– Ты торопишься?

– Да нет… Просто неважно себя чувствую. Тошнит, и голова кружится.

Вика действительно выглядела не самым лучшим образом. Бледная, подавленная. На нее это не похоже.

– Так, может, ты… – Клавдия подумала о беременности. С Викиными похождениями такое было вполне вероятно. Здоровье у подруги было хорошее, и, кроме редкого насморка, ее ничего не беспокоило.

– Может.

Вика поняла, на что намекает Клавдия, и болезненно поморщилась. У нее и в самом деле была задержка месячных, уже больше двух недель.

– Так ты не рада? – удивилась Клавдия.

– Вот дуреха! – возмутилась Вика. – Чему радоваться-то? Ну, ладно, это мои проблемы. Слушай, давай присядем, что-то мне совсем дурно…

Она достала из сумочки носовой платок и вытерла вспотевший лоб. Над верхней губой тоже выступила испарина.

– Давай я тебя домой провожу! – испугалась Клавдия.

– Ой, Клавка, как же мне тошно! Такая черная тоска навалилась… а отчего, не знаю. Как глыбой меня какой-то придавило – ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Глаза Вики наполнились слезами. Это было так удивительно, так неправдоподобно, что Клава сама себе не верила.

Она остановила такси и назвала Викин адрес. В машине подруге стало немного лучше, она повеселела и оживилась.

Но едва они переступили порог шикарной квартиры, как Вику вырвало. Она еле успела добежать до туалета.

– О господи, что это со мной? – простонала она.

– Ты кисленького чего-нибудь съешь, – посоветовала Клавдия. Она немного завидовала Вике, даже в такую минуту.

На низком журнальном столике стояла ваза с фруктами, коробка хороших конфет, блюдо с подсохшими бутербродами с красной икрой и с нарезанным лимоном.

– Присаживайся! – Вика налила из открытой бутылки сухого белого вина себе и Клавдии. – Знакомые заходили, вино принесли, а сами пить не стали, – она положила себе в бокал две дольки лимона, отпила и поморщилась. Есть не хотелось. Было противно даже смотреть на еду. – Ты ешь, не обращай на меня внимания!

– Спасибо, только я сначала тебя спрошу кое о чем, ладно?

Вика кивнула головой. Она с трудом сделала еще пару глотков вина.

– Давай. По работе что?

– Ага. – Клавдия с трудом отвела взгляд от бутербродов. – Я в папке между бумагами нашла вексель. Ты не по ошибке его туда положила?

– Не-а… не по ошибке. Так было задумано.

– Но…

– Понимаю. – Вика не дала ей договорить. – Я все объясню. Видишь ли, тебе я могу довериться. Ты столько лет вела мои дела, и все шло без сучка без задоринки! Кроме тебя, я никому не могу сказать о сделке. У фирмы есть долги. Ты знаешь это не хуже меня. А этот вексель связан с поставкой шведского оборудования.

– Что за оборудование?

– Линия по разливу пива в мелкую тару. Сумма, конечно, баснословная. И налоги хочется заплатить по минимуму. И еще есть разные моменты. – Виктория снова отпила вина, подавляя приступ тошноты.

– Вексель на предъявителя.

– Знаю. – Вика глубоко вдохнула и закрыла глаза. – Черт, как плохо! – Непонятно было, речь идет о векселе или о ее состоянии. – Ты понимаешь, в чем суть дела?

– Думаю, да.

– Наша фирма рассчитывается этим векселем за поставку шведской линии. Ты видела сумму?

Клавдия кивнула. Это и привело ее в ужас.

– Гарантом выступает «Омега-банк». Вексель должен попасть только к нему и никуда больше. Я не знаю, как оформляется индоссамент[1], чтобы не было осечки. Да и, откровенно говоря, просто боюсь! Масштаб сделки, величина платежа и условия, в которых все это производится, приводят меня в оцепенение. Насколько я понимаю, руководство фирмы пустилось в это предприятие неспроста. Речь идет об избежании банкротства любым путем. – Вика перевела дух. Такая длинная тирада ее утомила. – Вексель с тобой?

– Нет. Он у меня дома. Я просто вышла в булочную, а тут тебя встретила.

Клавдии не понравилось то, что подруга ничего не рассказала ей о векселе, но теперь она пришла в еще большее замешательство. Ее худшие опасения полностью оправдывались. Сделка была рискованной и не совсем легальной. Попасть в неприятности могли все – банк, шведские партнеры и в первую очередь «Инвест-сервис».

– Так что, ты сделаешь?

Первой мгновенной реакцией Клавдии было отказаться. Потом она неоднократно жалела, что не сделала так, как подсказывала ей интуиция. Но…

– Я тебе заплачу за это отдельно, – сказала Вика, увидев, что подруга колеблется. Вексель непременно нужно было оформить до завтра.

Клавдия вспомнила о нескольких рублях, оставшихся у нее в кошельке, и… согласилась. А что ей было делать?

– Ты молодец! – повеселела Вика. – Не знаю, на что бы пришлось решаться, если бы не ты. Давай выпьем за это!

Вика сделала большой глоток вина и откинулась на спинку дивана. Ее лицо сильно побледнело.

Клавдии хотелось есть, но было неловко взять бутерброд. Пить вино на голодный желудок она не рискнула. Она посмотрела на открытую коробку конфет, потом на подругу. Вика сидела с закрытыми глазами, бледная до синевы. Можно взять конфету, пока Вика не видит. Господи, до чего она дошла! Сгорая от стыда, Клава взяла из коробки две конфеты и поспешно засунула в рот.

– Ой, как меня тошнит… прямо сердце останавливается… – сдавленно простонала Вика и встала. Пошатываясь, она направилась в туалет.

Клавдии было жаль Вику, но, с другой стороны, она сможет в ее отсутствие спокойно съесть пару бутербродов. Подруге было так худо, что вряд ли она в ближайшие несколько часов заметит, что там осталось на тарелке.

Клава всегда стеснялась, когда ее угощали. У нее был комплекс: ей казалось, что ее хотят унизить, подчеркнуть ее бедность, то, что она многого не может себе позволить, что ей предлагают остатки «с барского стола». «Подачки» – вот как она это называла наедине с собой.

Она все же взяла бутерброд и жевала его, давясь слезами, чувствуя себя чуть ли не нищенкой на благотворительном обеде. Откуда-то раздался приглушенный шум… Клавдия прислушалась. Может, Вика уронила что-то? Надо бы пойти посмотреть.

Поспешно дожевывая, она вышла в коридор. Дверь в ванную оказалась открыта. На пороге лежала Вика, на боку, неловко подвернув ногу. Ее полуоткрытые глаза закатились, из уголка рта вытекала слюна.

Клава осторожно подошла, наклонилась. Вика не дышала. Ее лицо посерело, черты лица неприятно заострились.

Клавдия присела на корточки, пристально рассматривая лежащее тело. Она была словно в трансе, не понимая, явь это или сон. По спине побежали мурашки, переходящие в сильный озноб.

«Что это стучит? – подумала Клавдия, глядя на себя как бы со стороны, не сразу сообразив, что это стучат ее собственные зубы. Ее сильно трясло. – Вика мертва?! Не может быть! Бога ради, что происходит?»

Мелькнула мысль вызвать «Скорую помощь», но…

Она порылась в сумке, достала зеркальце и поднесла его к губам Вики. Поверхность осталась девственно чистой. Клавдия лихорадочно вспоминала, чему их учили на курсах медсестер, которые она закончила сразу после школы. На шее должна быть сонная артерия! Преодолевая отвращение и страх, она нашла артерию. Ничего… Тело было еще теплое, немного влажное на ощупь. Клавдию затошнило.

Внезапно в голову пришла сумасшедшая мысль: Вику отравили?! Она, конечно, чувствовала себя неважно, пока они добирались до дома, но после выпитого вина ее состояние резко ухудшилось. Кто-то принес эту бутылку с вином, но сам пить не стал. Что, если вино отравлено?! Клавдии стало дурно. Впервые она порадовалась, что была голодна и не рискнула выпить, боялась, что голова закружится. В конце концов, самые ужасные жизненные обстоятельства могут оказаться кстати! Ее спасла случайность…

Но теперь… как она объяснит, что здесь произошло? Никого, кроме нее, с Викой не было! Как она докажет, что вино принес кто-то другой? Кто ей поверит? Денег на адвокатов и прочее у нее нет.

Клавдии стало так страшно, что волосы на голове зашевелились. Что же делать? Что же ей теперь делать?! О господи! Встав сегодня утром и подведя итоги своей жизни, она думала, что ничего более ужасного с ней уже произойти не может… Увы! Ее несчастья не кончились, они продолжаются, приобретая все более изощренные и жуткие формы.

Она бросилась к своей сумке, на ходу опомнившись и перейдя на крадущийся шаг. Соседи потом могут сказать, что слышали, как в квартире кто-то ходил… Ее все сильнее охватывала паника. Суетливо роясь в сумке, она нашла носовой платок, стала вытирать дверные ручки, вешалку… К чему еще она могла притрагиваться?

Клава вернулась к столу, вытерла стакан. Аппетит пропал. Казалось, съеденные второпях бутерброды встали поперек горла. Она обессиленно села, тут же вскочила… Ее могут застать здесь – на месте преступления. Нужно немедленно уходить, но так, чтобы никто ее не увидел. Она на цыпочках, стараясь не смотреть, обошла тело Вики.

Носовой платок! Как она могла забыть?!

Клавдия вернулась к столу, схватила платок, засунула в карман брюк. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Она поспешно оделась, подкралась к дверям и посмотрела в «глазок» на лестничную клетку. Никого не было. Путь открыт.

Зеркальце! Черт, она оставила зеркальце возле трупа!

Ругая себя последними словами, Клавдия подошла к телу Вики, подняла с пола зеркальце и положила в сумку. Ну вот, кажется, все!

Завернув руку в тот же носовой платок, она открыла замок и выскользнула из квартиры. Дверь захлопнулась с мягким стуком, который показался Клаве оглушительнее выстрела. В мгновение ока она слетела с лестницы. Никто не встретился ей по дороге, никто не обратил на нее внимания, когда она вышла из подъезда и чуть ли не бегом кинулась в проходной двор. Слава богу, кажется, все обошлось благополучно!

Она прошла мимо остановки троллейбуса, чтобы ее не могли тут случайно заметить. Хотя кто ее мог заметить? У нее и в своем-то районе почти не было знакомых, а здесь и подавно. Но у страха глаза велики.

Задыхаясь от быстрой ходьбы, Клава спустилась в метро, чуть ли не впервые в жизни радуясь сутолоке и неразберихе, толпе спешащих людей, которым не было до нее никакого дела. Уже стоя в полном вагоне, стиснутая со всех сторон пассажирами метро, женщина вздохнула свободнее. Давка ее тоже не раздражала.

«Как, оказывается, восприятие мира меняется в связи со сложившимися обстоятельствами!» – подумала она.

То, что постоянно бесило и возмущало ее, сегодня казалось благом. Даже ее невзрачный и непривлекательный вид был кстати. Ей хотелось стать еще незаметнее, раствориться в толпе, исчезнуть. И если появиться вновь, то в каком-нибудь ином качестве, в ином месте и времени.

Уже добравшись до дома и сидя на кухне за чаем, Клавдия не могла отделаться от пропитавшего ее насквозь страха. Вдруг в квартире Вики найдут ее отпечатки пальцев? Вдруг кто-нибудь видел, как они вместе входили? Вдруг…

Этих «вдруг» было такое количество, что у Клавы разболелась голова.

Если она не ошибается и Вику действительно убили, то… Что? Да что угодно! Например, вдруг ее убили из-за каких-то финансовых операций, о которых она могла рассказать кому-то? Кому, если не Клаве? Клава была в курсе всех операций фирмы «Инвест-сервис». А вдруг причиной всему – тот вексель?

Клаву затошнило от ужаса, когда она вспомнила, что куча Викиных бумаг, в том числе и злосчастный вексель, остались у нее. Что теперь со всем этим делать? Бумаги могут и наверняка будут искать, не говоря уже о векселе! Боже, во что она влипла! Как теперь выпутаться из этого кошмара?

Вряд ли Вика кому-нибудь говорила о том, что большую часть работы за нее делает подружка. Она была гордая и заботилась о своей профессиональной репутации. Значит, о Клаве никто не знает. Это хорошо. А вдруг кто-нибудь все-таки знает? И ее будут искать, чтобы убить, как Вику?

Главное, Клавдия никак не могла решить, что же делать с бумагами. Подбросить? Отослать по почте? Все казалось ей одинаково опасным. В голову приходили мысли, навеянные просмотренными детективами и книгами на ту же тему.

Клавдии захотелось спрятаться далеко-далеко, чтобы ее никто не смог найти. Она долго стояла под горячим душем, но покрытое нервными мурашками тело так и не согрелось. Забравшись под одеяло с головой, она с трудом уняла мелкую дрожь. Бесконечные «если» и «вдруг» не позволили ей уснуть до самого утра.

В промежутках между приступами страха Клава вспоминала тело Вики, которое осталось лежать там, в пустой квартире, на полу. Нужно сообщить кому-нибудь о том, что случилось. Может, позвонить в милицию? Нет, это она не заставит себя сделать. Тогда что?

Странно, но за все годы дружбы с Викой та ни словом не обмолвилась о своей семье. Есть ли у нее родители? Вообще – родственники? У Вики были любовники – это единственное, что Клава знала. Но кто они и как их отыскать, ей было неизвестно.

Впрочем, кто-то же из них должен обнаружить, что Вика… Да и фирма будет ее разыскивать. Особенно учитывая пропажу векселя.

Клава перевернулась на другой бок. Ее знобило. Оказывается, кроме Вики, у нее нет ни одной подруги. Теперь она сможет звонить только маме. И поболтать будет не с кем. Совсем. «О, боги! Как печальны ваши небеса!» Эта строчка из стихотворения, которое она написала в юности, все чаще приходила ей на ум.

Из глаз Клавдии выкатились две слезинки, прозрачные и соленые.

Глава 4

Некто все еще скучал. Правда, перемена места немного развлекла его, но ненадолго. Она была слишком незначительной, чтобы вызвать у него интерес. Одно изменилось, а другое осталось почти таким же. Скука…

Дни шли за днями, похожие один на другой. Только одна осень еще светилась прозрачными скверами, золотыми от солнца и последней листвы. Скоро придет октябрь с серыми, пропитанными дождевой влагой тучами, пронзительными северными ветрами и обильными косыми ливнями.

Почему люди так ленивы, глупы, бездеятельны? Почему они ничего не хотят? Почему они так много спят? Так много занимаются бессмысленными мелочами? Так много грустят? Так много ругаются? Почему?..

О, Жизнь, жемчужина в глубинном мраке непрозрачных вод, Тебя имея, отчего мы так ничтожны?..

Кафе «Охотник» открывалось после шести часов вечера и работало всю ночь.

Помещение было отделано в духе старинной рыцарской залы – каменные стены, местами обшитые мореным дубом, высокий сводчатый потолок, с которого свисали грубо выкованные светильники, большой закопченный открытый очаг, на котором прямо в углу зала жарили на вертеле оленину; деревянные столы и стулья. Интерьер украшали чучела животных и птиц, голова лося с большущими рогами, старинное охотничье оружие, капканы и силки, которыми пользовались в Средние века, и прочие диковинки.

На одной из стен висел гобелен «Шервудский лес», а рядом – «лук Робин Гуда». Лук был совсем как настоящий и заслуженно привлекал внимание посетителей.

Завсегдатаи приходили около десяти, как раз когда начиналась развлекательная программа: исполнялись старинные охотничьи песни и баллады, читались уморительные рассказы о необыкновенных приключениях и потрясающих трофеях, проводились разные смешные викторины и конкурсы. В качестве приза можно было получить живого фазана, куропатку или огромную щуку, бьющую хвостом.

Меню тоже было необычное. Наряду с традиционным подбором блюд подавали перепелиные яйца, жаренную на углях дичь, рыбу, отличную уху из стерляди.

Кирилл пришел в кафе с Леонтиной. Рискнул-таки пригласить ее и не пожалел. Антон Муромцев уже ждал за столиком. Ему тоже нравилась Леонтина. У нее красивые волосы и фигура модели. Говорить с ней особенно не о чем, но это не имеет значения, когда у женщины такие ноги.

Антон злился. Как это Кириллу удается? У него с женщинами всегда все получается. Вот и Леонтина согласилась пойти с ним. А ведь он ниже ее на полголовы. И ничего!

«Черт, не буду портить себе настроение!» – решил Антон, стараясь изобразить на лице улыбку.

Они заказали коньяк, заливной язык, фаршированную рыбку, салат из креветок и горячие отбивные. На десерт – торт, кофе и мороженое со свежими фруктами.

– Ну что, ты подумал? – спросил Кирилл, когда они уже порядком опьянели.

Антон отрицательно покачал головой.

– Как ты себе это представляешь? У нас нет стартового капитала, вообще ничего!

– Я все обдумал. В последнее время я только об этом и думал.

– Что-то я раньше не замечал у тебя такого рвения к самостоятельности. И шевелить мозгами ты не любил. Как ты говорил мне все время? Пускай кони думают, у них большие головы! Ты неплохо сумел мне это внушить, – сказал Антон.

– Все меняется, – ответил Кирилл.

– Ма-а-альчики, – недовольно произнесла Леонтина. Она разговаривала несколько нараспев и «в нос», считая это признаком аристократизма. – Мне ску-у-учно. Я танцева-а-ать хочу!

Антон вскочил, радуясь возможности прервать неприятный разговор, а заодно и потанцевать с красивой девушкой. Они с Леонтиной отлично смотрелись, оба высокие, стройные, эффектные.

Кирилл закурил, погрузившись в размышления. Переехав в новую квартиру, он словно попал в новый мир. Думать он действительно не любил, тем удивительнее были появившиеся у него навязчивые мысли, которые не давали ему покоя.

Все началось внезапно. Задержавшись на фирме, он зашел к программистам, не слишком-то надеясь застать кого-нибудь. Вопреки ожиданиям ребята оказались на месте. Они праздновали день рождения Марата, самого молодого сотрудника. Все были уже под хмельком, и Марат рассказал, какую прибыль получил директор в результате последней сделки. У Кирилла мелькнула – действительно только мелькнула! – досада, что они тут пашут за гроши, а кто-то гребет немерено. Такие мысли у него долго не задерживались. Он терпеть не мог копаться в себе, был всегда всем доволен, весьма инертен, отличался легкомыслием и веселой беззаботностью.

Его страшно удивило, что, придя домой, он все еще досадует на то, что работает на директора, а не на себя. Всю ночь он крутился с боку на бок, пытаясь избавиться от этих мыслей. Уснуть удалось только к утру.

Бреясь в ванной, Кирилл поймал себя на том, что опять думает о том же. Теперь, когда он живет самостоятельно, в новой квартире, ему следует и работать самостоятельно: создать собственную фирму и зарабатывать деньги не дяде, а себе. С этой мыслью он ел, добирался на работу, исполнял свои привычные обязанности, возвращался домой, смотрел телевизор, принимал душ, разговаривал по телефону, спал, наконец. Это превратилось в кошмар, преследующий его днем и ночью. Он видел себя то в шикарном кабинете, хозяином которого является он, то в дорогом магазине, то в банке, снимающем со счета крупную сумму, то… Словом, видения сменяли одно другое с неожиданными настойчивостью и разнообразием.

Кирилл пытался отвлечься, но не тут-то было! Алкоголь немного помогал, но только в первые минуты. Потом те же мысли вспыхивали в голове с новой, удвоенной силой. Однажды он привел к себе домой молоденькую сотрудницу из соседнего отдела – и едва не потерпел фиаско в постели. Это не на шутку его испугало. И он решил, что отделаться от подобных мыслей можно только одним путем – воплотить их в жизнь. Он стал жертвой собственных идей. Ему просто не оставили выбора!

Как только он принял это непростое решение, в уме тут же созрел план, как все придуманное должно осуществиться. Кирилл так четко представлял себе все, как будто это уже произошло. Он ясно видел малейшие детали, тончайшие нюансы событий, которые должны были превратить его намерения в действительность. Никаких сомнений, что все произойдет именно так, как он планирует, у него ни разу не возникло. Сомнения одолевали Антона, его друга и коллегу, которого он видел своим компаньоном по бизнесу. Ну ничего, Антона он уговорит.

– Антоша, – доверительно прошептал Кирилл на ухо другу, который вернулся к столику без Леонтины. Девушка захотела привести себя в порядок и отлучилась. – Женщины любят дорогие подарки, хорошие рестораны, состоятельных мужчин. А? Что ты думаешь по этому поводу?

В кафе стоял сигаретный дым, пахло кофе, жареным мясом, женскими духами. Приглушенно играла музыка, сияли огни. Антон обдумывал слова друга, вспоминая гибкое, умопомрачительное тело Леонтины, разгоряченное танцем, ее томные полузакрытые глаза. Пожалуй, стоит рискнуть! Ради женщины. Из-за себя он не стал бы; его вполне устраивала зарплата, отсутствие ответственности, необходимости самому отвечать за все – и за успехи, и за просчеты. Но Леонтина… Антон представил, как дарит ей бриллиантовые серьги в бархатном футляре, как они ярко, сказочно блестят в свете люстр, как радостно сияют ее серые глаза, и… согласился.

– Ладно, рассказывай, что ты там придумал! – сказал он.

– Первое, что нам нужно сделать, – отделиться и зарегистрировать собственную, абсолютно независимую фирму. Я уже и название ей придумал.

– Какое?

– «Антик» – АНТон И Кирилл. Твое имя доминирует!

– Звучит неплохо! – Антону польстило, что название новой фирмы будет начинаться именно с его имени, а не с инициалов Кирилла. Он был подозрителен и тщеславен.

– Итак. Мы регистрируем фирму, и…

– Постой, у нас ведь нет денег, я имею в виду, стартового капитала! Как же мы сможем проводить свои операции? Откуда мы возьмем средства?

– Как насчет банковского кредита? – прищурился Кирилл.

Антон пришел в ужас. У Кирилла крыша поехала?! Брать кредит в банке – все равно что резать себе горло. Проценты такие, что выплатить их нет ни единого шанса.

– Ты с ума сошел? Без залога банк кредит не даст, а что нам закладывать? Фирмы у нас еще нет. Помещение придется снимать, значит, оно в любом случае будет не нашим. Другая недвижимость? Кроме квартиры, у тебя еще что-то есть?

– О кредите я договорюсь, через отца или еще как-нибудь. Я уверен, что смогу. А насчет процентов не беспокойся. Мы вернем кредит в течение месяца! И прибыль снова пустим в оборот.

– За счет чего ты собираешься так быстро вернуть кредит? – спросил Антон.

– Договоримся с корейской фирмой о поставке компьютерного оборудования и комплектующих, а с оптовыми покупателями заключим соглашение заранее.

– Почему оптовики должны пойти к нам, а не воспользоваться старыми связями?

– А мы предложим им товар по более низкой цене! Чуть-чуть дешевле. Но если учесть общую сумму, то это получится для них весьма привлекательно. Сейчас рынок чем интересуется? Предложим микропроцессоры повышенной производительности, новейшие модификации сидиромов…

– Ты думаешь, это так просто? И банк, и оптовики, и корейцы… Попробуй с ними договориться! Ты никого не знаешь, тебя никто не знает! Рынок не знает такой фирмы – «Антик». С нами никто не захочет иметь дела. Ты представляешь себе, какой это риск? – спросил Антон.

– Без риска никогда ничего стоящего в жизни не получишь! – отрезал Кирилл.

Некто был доволен. Наконец-то мужик заговорил на своем языке! А то… смотреть противно: ни рыба ни мясо. На что драгоценные силы расходовал? На девок, водку и пустую болтовню! Тьфу! Стоит ли ради подобного вступать в игру? Разве ж это приз? Это все равно что прийти красиво одетым на детский утренник, прочитать стишок под елочкой и получить от воспитательницы конфетку. Ну, может, еще по головке погладят… И это – мужские игры? Что за времена настали?..

Антон выпучил глаза. Слова Кирилла поразили его до глубины души. Уж кто-кто, а Дубровин лишнего шага не сделал бы, если б в воздухе запахло риском! Он Кирилла знает не первый год. Тот даже на троллейбус не побежит, если есть хоть малейший риск не успеть. И тут вдруг…

– Мы даже не своими деньгами рисковать будем, а кредитом. Ты это хоть понимаешь? – спросил Антон.

Кирилл насмешливо посмотрел на друга, налил еще коньяка ему и себе:

– Я тебя не о том спрашиваю.

– А о чем? – не понял Муромцев.

– Согласен ты или мне другого партнера искать? – нахмурился Кирилл.

В зал вошла Леонтина. Антон увидел ее узкое капризное личико, чувственно покачивающиеся бедра, и… Черт, Дубровину в последнее время везет! Если Кирилл сможет наладить бизнес и пойдут доходы, то Леонтина в сторону Антона с его зарплатой и не посмотрит. Она любит все самое лучшее, а на те деньги, которые им платит их директор, особо не пошикуешь. Если бы не Леонтина, с ее волнистыми светлыми волосами…

– Согласен! – решительно ответил Антон. Без особой радости. Скорее с сознанием возникшей необходимости.

– Тогда выпьем за это?

Кирилл помог девушке сесть и налил ей тоже.

– За что пьем, ма-а-альчики? – она жеманно поднесла к губам бокал и повела глазами.

– Это пока страшная тайна! – отшутился Кирилл.

Они зарегистрировали свою фирму «Антик» без особых трудностей. Пока Кирилл ходил по инстанциям, Антон подыскивал подходящее помещение для офиса. Они решили оформить аренду с последующим выкупом. На удивление, все шло как по маслу.

Офис удалось снять в неплохом районе, весьма приличный и за небольшую плату.

Антон нашел это помещение, но не смог договориться с хозяином. Владельца офиса звали Наиль, он приобрел его совсем недавно и собирался открыть косметический салон. На все уговоры Антона он отвечал решительным отказом.

Кириллу помещение понравилось, и они решили не отступать.

– Как ты собираешься выкурить оттуда Наиля? Южане так просто не сдаются. У них круговая порука. – Антону ситуация не нравилась. Откровенно говоря, он трусил.

– Не знаю. Но офис должен быть нашим.

– И как? Каким образом?

Антон злился. Напор Кирилла ставил его в тупик. Черт его возьми, этого Дубровина! Распоряжается, как барин: «Офис должен быть нашим!» Интересно, как он себе это представляет? Сказать легче всего! Ты попробуй сделай!

В очередной раз явившись на переговоры к Наилю, Муромцев несказанно удивился. На двери висела табличка – «Сдается в аренду». Он не поверил своим глазам.

Заплаканная девушка открыла ему дверь. В помещении стоял запах краски: Наиль еще не закончил ремонт.

– Где хозяин? – поинтересовался Антон.

– Он в больнице.

– Заболел, что ли?

Антон почувствовал неладное, но виду не подал.

– Как вам сказать… – Девушка шмыгала носом и вздыхала. – К нам недавно налоговая нагрянула, штрафы там какие-то начислили огромные, но Наиль заплатил. А вчера… – она испуганно заморгала глазами, глядя на дверь, – пришли дружки его бывшие! Они какой-то долг требовали. Я в другой комнате была, мало что слышала, но… В общем, Наиль у них деньги одалживал. Договаривались, что он их через год отдаст. А они раньше времени потребовали. Он говорит – у меня сейчас нету! Отдам, как обещал. Ну, они ругаться стали на своем языке… громко так, зло. Вроде как у них самих неприятности, кто-то «наехал» на них, деньги нужны. Кричали, кричали, а потом драться начали. Я в шкаф спряталась и сидела тихо, как мышка. Только молилась, чтобы они Наиля не убили. У меня в Москве никого нет, кроме него! Я должна была тут, в салоне, работать уборщицей. Он мне и жить здесь разрешал, спать на раскладушке. Что мне теперь делать?

Девушка сильно побледнела. Антон испугался, что она сейчас упадет в обморок.

– Вы не волнуйтесь так! Может, воды?

Она отрицательно покачала головой.

– Так Наиль жив?

Она кивнула и снова заплакала:

– Жив. Только он теперь из больницы не скоро выйдет! Они к нему домой поехали, потом в банк. Все деньги отобрали, а его самого избили до полусмерти. Сильное сотрясение мозга, ребра поломаны, одна рука, легкие отбиты… И он все равно остался им еще должен. Теперь он и квартиру продает, и офисы…

Антон тут же позвонил Дубровину. Он был в ужасе. Как Кирилл мог такое себе позволить? Вроде бы раньше никаких связей в непростом мире бизнеса у него не было.

– Это твоя работа? – возмутился Антон.

– Ты о чем? – удивился Дубровин.

– О Наиле! Так действуют только бандиты!

– Что случилось? – Кирилл вроде бы ничего не понимал. – Говори толком!

Антон в двух словах все рассказал.

– Так ты что, полагаешь, это я? – поразился Кирилл. – Клянусь тебе, что не имею понятия об этом! Я не знаю Наиля и его дел, а тем более его друзей или кредиторов! Как ты мог такое подумать? Мы что, первый год знакомы?

Антон не знал, что и думать. Кирилл Дубровин был его школьным другом, потом они вместе поступили в университет, работали бок о бок. Действительно, подозревать его в подобном было неразумно. Неужели совпадение?

Так или иначе, происшествие с Наилем позволило фирме «Антик» арендовать помещение с последующим выкупом. Девушке разрешили остаться. Во-первых, уборщица все равно нужна, а во-вторых, она соглашалась работать за мизерную плату, с учетом того, что будет ночью спать в офисе на раскладушке, как и при Наиле.

Кирилл договаривался с банком о кредите. Без отца он этот вопрос, конечно, решить бы не смог. Профессор попросил своего аспиранта, тот своего брата, и фирма «Антик» получила кредит. Все равно, учитывая все обстоятельства, это было неслыханно. Антон до последнего не верил, что они получат деньги, и обдумывал всевозможные варианты: что можно продать, у кого можно одолжить…

Невероятно, но ничего этого не понадобилось. Однажды вечером в офис, в котором пока что ничего не было, кроме нескольких столов, телефона и компьютера, принесенного Антоном из дома, ввалился усталый и довольный Кирилл, плюхнулся на стул и сообщил, что банк дает кредит.

– Теперь можно приглашать корейцев! – заявил Дубровин, в очередной раз сразив Антона наповал своим нахальством и утопическими надеждами.

– Давай я за водкой сбегаю! – предложил Антон. – Или нет, пошлем Зию.

Зией звали девушку-уборщицу, которая составляла весь их штат. Она принесла бутылку водки, колбасу, банку соленых огурцов и черный хлеб.

Выпив, Антон осмелел. Он не верил, что корейцы согласятся иметь с ними дело. Что это за фирма – «Антик»? Кто о ней слышал? За границей так не работают.

– Послушай, неужели ты всерьез думаешь, что представители корейской фирмы приедут сюда? – Он повел рукой вокруг себя. – Как только они увидят нашу мебель, сразу разбегутся! Кто ты такой? Что ты им скажешь? Здравствуйте, я Кирилл Дубровин, русский утопист, желаю приобрести партию вашего ультрасовременного оборудования! Так?

– Примерно так. А что?

– Ты действительно не понимаешь? – рассердился Антон.

– Что я должен понимать? Что я Никто и имя мое Никак? Ты это имеешь в виду?

– Вот именно.

– Это ты, брат, очень сильно ошибаешься! Я, Кирилл Дубровин, русский мужик, могу все, что угодно! Когда-то заграница трепетала перед русскими вельможами, перед роскошью русских императоров, перед тяжелой поступью русских полков. История развивается по спирали. Чего ради я должен чувствовать себя вторым сортом среди кого бы то ни было?! В любом случае только ты сам решаешь, что ты – никто. И тогда ты действительно становишься ничем. Другого пути уничтожить себя не существует!

Кирилл говорил и сам удивлялся: он это или не он? Откуда у него такие слова-то взялись? Такие мысли? Раньше при слове «корейцы» у него подгибались коленки. Что с ним происходит?

– По-моему, у тебя развилась мания величия! – заключил Антон, с беспокойством глядя на друга. – Или этот… как его… «имперский синдром». Может, тебе к врачу сходить? Психотерапевту? А? Все-таки дело с деньгами имеем. Желательно находиться в своем уме!

– Ты что, намекаешь…

– Ни на что я не намекаю. Я прямо говорю! Открытым текстом! Что тебе не мешало бы провериться.

– Некогда, – улыбнулся Кирилл. – Надо звонить корейцам, заключать договор, а не бегать по врачам.

Антон только развел руками. Водка не помогла ему расслабиться. Наверное, мало выпили. Посылать Зию второй раз было неудобно.

Самое интересное, что на следующее утро Дубровин позвонил, убедил, договорился и теперь не сомневался, что корейцы приедут.

– Ты пойми, – убеждал он Антона. – Им главное – продать товар! Какая разница кому! Если им платят, они продают. Они делают бизнес.

– Ладно, – сдался наконец Муромцев. – Допустим, они нам поставили оборудование. А потом что? Куда мы его денем? У нас нет инфраструктуры, связей, проверенных партнеров. Проценты растут, а товар лежит.

– Почему так мрачно? Найдем оптовиков. В конце концов, ты знаешь, кто этим занимался на той фирме, где мы с тобой работали. Есть еще фирма Арнольда Вячеславовича.

И Кирилл Дубровин в очередной раз удивил Антона, договорившись заранее с тремя крупными оптовыми покупателями. Арнольд Вячеславович тоже не отказался. Его привлекла более низкая цена. Достаточно денег у него в наличии не было, но он обещал что-нибудь придумать. Уж очень заманчивое предложение сделал ему Дубровин.

Антон не спал две ночи перед приездом корейцев. Он не выдержал и втайне от Кирилла навел справки. Оптовиков никто не бил, они все оказались живы и здоровы. Арнольд Вячеславович тоже был невредим, прекрасно себя чувствовал и даже нанял новую молодую бухгалтершу вместо той «мымры», которая у него работала.

Что продолжало беспокоить Антона, он и сам не знал. Уж очень все гладко шло. Может быть, именно это внушало тревогу? Или изменившееся до неузнаваемости поведение Кирилла, старого безалаберного дружка, маменькиного сыночка? Ведь и работал Дубровин спустя рукава, как будто в карты играл, без лишнего напряга. Свободно и красиво! Не сопел, не пыхтел, не потел, не выбивался из сил… Просто и изящно делал дело, как бы между прочим. Блефовал да рисковал – но без надрыва, спокойно и с достоинством.

Если бы еще полгода назад кто-то сказал Антону, что у Дубровина имеются такие качества, он бы ни за что не поверил. Он не узнавал Кирилла, и это его пугало.

Как бы там ни было, дела шли, и это было главное.

Сенсации следовали одна за другой. Причем почти без участия Кирилла Дубровина. Насколько бы это ни казалось невероятным, приехали представители корейской фирмы. Вели они себя невозмутимо, так, что по их лицам понять что-то было практически невозможно. Кирилл опоздал. Антон чуть с ума не сошел, не зная, что делать, что говорить, куда себя деть. Он сгорал от стыда, думая, что теперь-то уж точно договор заключить не удастся.

Корейцы ждали, переговариваясь о чем-то между собой, поглядывали на часы. Наконец, когда Антон уже был близок к истерике, явился Кирилл – вальяжный, довольный собой и всем миром, начал чуть ли не обниматься с приехавшими, чем привел их в ужас. Даже их восточная невозмутимость дала слабину.

Через пару часов все было улажено. Корейцы остались довольны и пообещали, что самолет с оборудованием и комплектующими прилетит в ближайшее время: они очень пунктуальны в делах, очень надежны, они понимают, что значит время для бизнеса: это – деньги!

Оптовые покупатели тоже не подвели. Они сразу перечислили деньги на счет «Антика», как и обещали. Арнольд Вячеславович взял самую маленькую партию, денег у него не хватило, и он предложил покрыть недостающую сумму, рассчитавшись почти новой иномаркой, которая была у него на балансе.

Кирилл согласился, и все детали быстро уладили, к обоюдному удовольствию.

Антон был перевозбужден, глотал снотворное, потому что напрочь лишился сна и аппетита, похудел, побледнел – словом, приобрел вид загнанной лошади. Он метался то туда, то сюда, договаривался, подписывал, оформлял, выяснял, убеждал, просил, не замечая смены дня и ночи. Чего нельзя было сказать о Дубровине. Тот действовал как бы с ленцой, позволял себе подольше поспать, опоздать на деловую встречу, прийти чуть выпившим. Он расточал комплименты, улыбался секретаршам, очаровывал, дарил подарки и всегда получал то, что хотел.

В самые короткие сроки Кирилл и Антон получили свою прибыль, прилично обставили офис и вернули банку кредит. Это было невероятно, но это произошло.

На радостях они преподнесли Зие духи «Кристиан Диор» и устроили ночную пьянку втроем. Девушка могла продолжать жить в офисе и работать, но теперь за нормальную зарплату.

– Жадность делает людей бедными! – заявил Кирилл. – А я в таком качестве больше существовать не желаю!

Маргарита Георгиевна, в кимоно и с сигаретой, полулежа слушала арию мадам Баттерфляй, когда вошел Кирилл с огромной охапкой роз. Он высыпал их у ног матери и счастливо засмеялся.

– А где отец?

– Он, как всегда, рассматривает свою коллекцию! – Маргарита Георгиевна состроила недовольную гримаску. – Ах, Кирюша, какую я книжку видела в «Букинисте» про Саломею Крушельницкую! Ты себе представить не можешь!

Саломея Крушельницкая была кумиром Маргариты Георгиевны, ее идеалом и предметом истового поклонения. Она говорила Кириллу об этой книге каждый раз, когда он приходил. Книга была старая и довольно дорогая.

– Надеюсь, я тебе угодил!

Кирилл подал матери красиво упакованный предмет. Она немедленно развязала атласную ленточку и ахнула от восторга, увидев вожделенную книгу.

– Кирюша! Ты самый обаятельный мужчина из всех, кого я знала! – Она подняла глаза к потолку. – Я не могла воспитать другого сына! Коленька, посмотри, что подарил мне сын! О, Саломея, как ты прекрасна! Коленька, дай твою лупу, я посмотрю год издания…

Глава 5

Второй день шел затяжной осенний дождь. За окном все было серым, мокрым и холодным.

Настроение Клавдии ничем не отличалось от «настроения» погоды. Деньги у нее кончились, продукты тоже. Осталась пачка макарон, немного риса и соль. Может, пойти на обед к маме? Отчим целый день на работе, так что… Нет! Мама начнет расспрашивать, выпытывать. Она всегда чувствует, какое у Клавы настроение, ее не обманешь притворными улыбками. А что говорить?

Клавдия представила себе, какие станут у мамы глаза, когда она ей скажет:

– Ты знаешь, ничего особенного! Просто я пошла к Вике – спросить у нее, как оформлять надпись на векселе. Мы пили вино, вернее, Вика выпила вина и – отравилась. Насмерть. Да, представь себе, испустила дух буквально у меня на глазах! Ну и мне ничего не оставалось, как постараться «замести следы»: то есть уничтожить отпечатки пальцев. Ты спрашиваешь, чьих? Моих, конечно! Чьих же еще? Кроме меня, там в этот момент никого больше не было. А потом я убежала. Причем постаралась сделать это как можно незаметнее. Не знаю, удалось ли мне это в полной мере. Опыта-то нету! Впрочем, не стоит особенно расстраиваться. Если так пойдет и дальше, то опыт появится, и богатый. Ты что, сомневаешься? Не стоит. Уж тебе-то должно быть известно, какую ты воспитала дочь: красивую, умную, а главное, везучую. Счастье так и прет! Просто не знаю уже, куда от него деваться. Хочу вот с другими людьми немного поделиться. Несправедливо же, что так много и все – мне одной! Так быть просто не должно. – Тут она лихо улыбнется и продолжит: – Ну, чем еще похвастаться? Теперь меня могут разыскивать, как подозреваемую в убийстве. Как это – кого? Вики, конечно! Какая ты, мама, непонятливая. Но это не все. Меня могут еще в придачу разыскивать как воровку. Как это – что я украла? Бумаги фирмы «Инвест-сервис», на которой Вика работала бухгалтером. Очень важные бумаги!

И это еще не все. Из-за чего, как ты думаешь, я могла убить Вику? Во-первых, из-за ревности. Могли мы с Викой не поделить любовника? Могли! Ты что, сомневаешься? Считаешь, что такого быть не может? Зря! На меня достаточно только посмотреть, и сразу все ясно – роковая женщина, мужики падают направо и налево! И сами в штабеля укладываются. Вот. Но это не единственный мотив для убийства. Далеко не единственный! Бумаги, как ты помнишь, и самое главное – вексель. Вексель на предъявителя.

Но и это еще не все. Зачем я все это сделала? Известно зачем – из корыстных побуждений. Потому что деньги у меня закончились, а с работы меня уволили. Как это за что? За неземную красоту и редкое обаяние! Вот за что нынче хороших специалистов увольняют. Чтобы сотрудники мужского пола не передрались между собой. Этого даже древние люди боялись. Троянская война ведь тоже из-за женщины началась. Из-за прекрасной Елены! Если учесть, что той Елене до меня далеко, то сама понимаешь, что у Арнольда Вячеславовича даже и выбора-то особого не было. Жестокая необходимость вынудила!

Помимо всего прочего, у меня порвались последние ботинки, а на улице осень. О том, что впереди зима, а у меня нет зимнего пальто, я уже не говорю. Я надеялась, что Вика будет мне регулярно платить хотя бы какие-то копейки за работу, но теперь и это невозможно. Потому что Вика…

– Стоп! – сказала сама себе Клавдия. – А может, ничего этого и не было? Может, мне просто сон страшный приснился? Но тогда бы Вика уже давно сама позвонила. Вексель! Это не шуточное дело. Его будут разыскивать. А может, кто-нибудь вызвал-таки «Скорую», врачи ее привели в чувство и она просто лежит в больнице? Может, она еще жива была? В конце концов, я не медик, могла ошибиться. Вдруг Вика живая была, а я ее бросила одну, без помощи?

Клава заплакала. Это положение, такое запутанное, страшное и безвыходное, приводило ее в ужас. «Что делать?» – спрашивала она себя и не находила ответа. Может, позвонить в «Инвест-сервис»? Должны же там хоть что-то знать? Своим телефоном пользоваться нельзя. Мало ли…

Клава схватила сумку, начала ее перетряхивать в надежде, что где-нибудь завалялась карточка для телефона-автомата. Ну вот, она действительно везучая! Одна карточка, к счастью, нашлась. Значит, надо звонить. Она поспешно оделась и побежала к метро. Спустившись вниз, подошла к таксофону, долго оглядывалась. Вдруг кто-нибудь подслушает? Дрожащими руками набрала номер…

– «Инвест-сервис», – произнес глуховатый женский голос.

– Мне Викторию Мураткину… – Клавдия помолчала.

На том конце тоже молчали.

– Она на месте? – не выдержала Клава.

– А кто ее спрашивает?

Клавдия в панике бросила трубку. Все! Единственную карточку она израсходовала, так ничего и не выяснив. Только теперь она почувствовала, что промочила ноги. Нужно идти домой. Не хватало еще заболеть! Из лекарств у нее остался только аспирин.

Придя домой, она сняла ботинки, вымыла их и поставила сушиться на батарею. Может, чаю попить? Хорошо, что у нее на нервной почве аппетит пропал. По крайней мере, есть ей пока не хочется. Клавдия вновь подумала о маме. Мама знает о ее отношениях с Викой. Не все, конечно, но… Хотя – кто будет спрашивать маму об этом? А вдруг? Опять эти «вдруг»! Так можно сойти с ума! Все предусмотреть невозможно. Самые тщательно продуманные преступления и то раскрывают. По крайней мере в кино именно так происходит.

«Но я ведь не преступница!» – подумала Клава. «Кто тебе поверит?» – ответила она сама себе.

Клавдия хотела избавиться от бумаг и векселя и в то же время боялась это сделать. Сказывалось выработанное годами уважение к документам. Рука не поднималась. Ну, и страх, конечно. Как бы хуже не было! Все равно, даже если и хранить бумаги, то только не в квартире. А где? Ничего толкового в голову не приходило. Дачи у них с мамой не было, сарая или гаража – тоже.

Выпутаться из всей этой истории возможно, если узнать, кто на самом деле убил Вику. И почему? Только тогда Клавдия сможет спать спокойно. Но как это сделать? Детективы Клавдия не любила, не то что в жизни превращаться в Шерлока Холмса. Она любила романы о любви! Там героини часто попадали в очень тяжелые и запутанные ситуации, которые казались им безвыходными, как сейчас кажется Клаве. И ничего! В самый напряженный и отчаянный момент проблема неожиданно и чудесно разрешалась. Появлялся неотразимый и смелый красавец-мужчина и одним махом разрубал все запутанные жизнью узлы.

Но Клаве на это надеяться не приходилось. Она была реалисткой. Ее шансы привлечь нормального мужчину равнялись нулю. Это мог бы быть только или горький пьяница, которого, потеряв терпение, выгнала очередная жена, или уставший от неприкаянной жизни, грязи и голодовки бомж. Ни то, ни другое Клаву не устраивало.

Она вздохнула, плотно задернула шторы и полезла на антресоли за бумагами. Что она рассчитывала в них найти? Тайну смерти Вики? Или что-то еще? Стараясь не торопиться и быть предельно внимательной, она просматривала листок за листком и откладывала в сторону. Ничего не вызывало подозрений, ничего не обнаруживалось такого, из-за чего можно убить человека. Даже явных ошибок или случайных оплошностей не было. Не было и никаких нарушений. Вексель – это дело особое. Она сделала индоссамент, как говорила Вика, чтобы вексель попал только и исключительно в «Омега-банк». Потому что привыкла доводить все до конца, при любых обстоятельствах.

Итак, очередной просмотр бумаг ничего не дал. Ничего! Клавдия задумалась. Если бы здесь был знаменитый сыщик с Бейкер-стрит, он бы только глянул – и сказал: «Это элементарно, Ватсон!» Увы! Клавдия не успела освоить дедуктивный метод лондонской знаменитости и теперь зашла в тупик. Решительно ничего странного или необычного в бумагах не было. Шерлок Холмс не пренебрегал ни одной мелочью, какой бы незначительной она ни казалась. Клавдия решила, что учиться нужно у самых выдающихся, и поступила так же. Осмотрела самым тщательным образом еще и папку.

К сожалению, с тем же успехом. Папка была самой обычной, из тонкого белого картона, с завязками. Никаких потайных карманчиков, двойного дна – ничего подобного. Сзади, правда, простым карандашом нацарапаны несколько цифр, видно, что впопыхах. Что это за цифры и кто их написал, тем более зачем, узнать не представлялось возможным. Кто угодно мог это сделать, необязательно Вика. И означать они могли что угодно. Номером счета они быть не могли – слишком коротко. Номером телефона – тоже сомнительно.

Цифры могли не иметь к делу никакого отношения, и, скорее всего, так оно и было. Но Клавдия привыкла к аккуратности – она переписала их в свой блокнот на всякий случай. Чтобы были под рукой. Вдруг она зайдет на телефонную станцию, спросит – может ли это быть номером телефона? Или еще чем-нибудь…

Она вздохнула, встала на стул и засунула папку с бумагами и векселем подальше, накрыв ее сверху книгами по бухучету, журналами, старыми вещами, которые носить уже было нельзя, а выбросить жалко.

Весь вечер Клавдия продолжала думать о том, как ей жить дальше. Ничего не придумала. У метро она оборвала несколько объявлений, положив их в карман плаща. Делать все равно нечего. Она достала кусочки бумаги с номерами телефонов и принялась методично звонить. Из пяти номеров ответили только по одному. На вопрос Клавдии, какую работу предлагают, сообщили, что она может стать распространителем печатной продукции. То есть продавать газеты. Клава узнала, куда надо приходить, и сказала, что подумает до завтра. Хотя думать было не о чем. Она просто завтра встанет и пойдет по названному адресу.

Ей не спалось. За окном уныло шумел дождь, капли стучали по подоконнику. Клава встала и закрыла форточку. Стало тише. Она долго читала, погрузившись в события чужой, незнакомой ей жизни, где красивые женщины и отважные мужчины любили и ненавидели, путешествовали, расставались, переживали потери, обретали долгожданное счастье. Почему она, Клавдия, не заслуживает ничего подобного? Она выключила свет и принялась размышлять. Постепенно ее сморил сон. Громкий стук в дверь заставил ее испуганно вскочить. Она села, настороженно прислушиваясь. Может, показалось?

Стук повторился, еще более настойчивый. Клава задохнулась от ужаса. Первой мыслью было позвонить в милицию. Допустим… Но что она скажет? Что ей в дверь стучат? Это просто смешно! Нужно хотя бы узнать, кто это.

Она встала, чтобы зажечь свет. Света не было. Черт! Пришлось идти на кухню за свечкой. Клавдия еле нашла свечу, зажгла ее дрожащей рукой. На цыпочках подошла к двери.

– Кто там?

– Откройте!

За дверями, похоже, стояли мужчина и женщина. По крайней мере, судя по голосам, это было так.

– Кто вы? – спросила Клава.

– Я врач, – ответил женский голос. – Кто-то из вашего подъезда вызвал «Скорую помощь».

– Я не вызывала! Вы что, не знаете адреса, по которому приехали?

– Конечно, знаем. Но здесь темно. Света нет. Мы не можем найти нужную квартиру.

– У вас что, нет фонарика?

– Нет. И спичек тоже. Вы не могли бы дать нам коробок спичек?

Клавдия прислонилась к стене. От страха у нее подгибались коленки. А что, если ее обманывают, специально, чтобы она открыла, и тогда… ее убьют, как Вику? Но Вику никто не убивал, она сама выпила отравленного вина. Клавдия колебалась.

– Какая квартира вам нужна?

– Сто сорок вторая.

– Ладно.

Клавдия знала, что в этой квартире живет одинокая женщина, очень больная. К ней действительно часто приезжала «Скорая». Пожалуй, нужно открыть. Вдруг человеку плохо и из-за Клавы еще кто-то умрет? Ее и так мучила совесть из-за Вики, она же бросила подругу там, в квартире, одну. Правда, она была мертвая… Но кто знает?

Клава открыла, протянула женщине в белом халате коробок со спичками. Господи, это действительно врач! Вот до чего доводит страх. Так можно собственной тени испугаться.

Она заперлась на все замки, потушила свечу и улеглась в постель. Заснуть больше не удалось. Клава ворочалась с боку на бок, считала от одного до ста и наоборот, представляла себе спокойную воду, по которой она куда-то плывет, – ничего не помогало. Ей становилось то жарко, то холодно, и она еле дождалась утра.

Утром ее встретили все тот же дождь за окном, все то же низкое серое небо.

Ботинки успели высохнуть, и она начала собираться. С сегодняшнего дня она станет продавать прессу. Никто не подумает, что бумаги и вексель находятся у какого-то продавца газет!

Клавдия включила горячую воду и встала под душ. В ванной висело большое зеркало, которое ей оставила мама. В нем можно было рассмотреть всю себя. Клавдия ненавидела это зеркало, глядя на свою полубесформенную фигуру, на складки жира, далеко не плоский живот, полные бедра. Лучше не смотреть на это! Она поспешно вытерлась, оделась, сделала «хвост», взяла зонтик и с окончательно испорченным настроением отправилась к метро.

Дождь падал косыми струями, и город выглядел размытым за его пеленой. Деревья уже обнажились, под ногами было полно мокрой листвы. Пахло мокрым асфальтом, сыростью и еще чем-то неуловимо осенним. Безнадежностью, что ли, тщетностью стремлений…

Итак, она стала продавцом газет. По названному адресу ее приняли, выслушали, объяснили, в чем состоят ее обязанности и сколько она сможет заработать. Посоветовали воспользоваться опытом многих распространителей, то есть продавать газеты в электричках и поездах метрополитена, чтобы дело шло быстрее. Если она продаст все, что взяла, – прекрасно. Если нет, остаток нужно принести и сдать обратно.

Оказалось, что деньги можно будет получать сразу же, в конце рабочего дня. Или в конце месяца. Как ей больше подходит.

Ждать целый месяц Клавдия не могла, поэтому первый вариант был как нельзя кстати. Она решила, что приступит к работе с завтрашнего утра.

Ходить по электричкам и метро было очень утомительно. Сумка с газетами оттягивала плечо и уже через пару часов становилась такой тяжелой, словно ее наполнили булыжниками. Ноги постоянно промокали, и Клавдия ходила с насморком, охрипшая, сильно кашляла. Через неделю она пришла к выводу, что лучше будет зарабатывать меньше, но она найдет себе место где-нибудь в подземном переходе, чтобы было не так мокро и холодно.

Свежие газеты разбирали неплохо, хотя Клавдия не умела громко зазывать покупателей, как другие. Честно говоря, ей было неловко, что она, интеллигентная женщина, с высшим образованием, хороший специалист, вынуждена стоять в подземке и продавать газеты. Слава богу, что у нее очень мало знакомых, а то пришлось бы постоянно сгорать от стыда.

Она выбрала район подальше от дома и от бывшей работы. С одной стороны, все складывалось не так уж и плохо, если учесть обстоятельства. Зарабатывала Клава немного, но на еду хватало, и, откладывая ежедневно небольшую сумму, она надеялась, что в итоге сможет купить себе новые ботинки.

Целый день мимо нее проходили тысячи людей: женщины, мужчины, дети, старики, москвичи и приезжие, русские, кавказцы, азиаты, негры, иностранцы – бесконечная череда лиц, тел, глаз, голосов. Она убедилась, что таких, как она, не так уж мало. Но достаточно много и вполне обеспеченных людей, прилично одетых, уверенных в себе, веселых. Изредка по непонятной причине в подземку спускались так называемые «новые русские», в шикарных длинных пальто нараспашку и в развевающихся шарфах, благоухающие французскими одеколонами. Они на ходу разговаривали по телефонам, перебрасываясь между собой одним им понятными фразами, курили дорогие сигареты и никогда не брали у Клавдии сдачу. Они принимали ее за нищую, считая ниже своего достоинства посмотреть в ее сторону еще раз.

Рядом с Клавдией облюбовали себе местечко попрошайки, которых она невольно сторонилась и потом мучилась угрызениями совести. Почему-то этот сорт людей был ей неприятен. Она не могла пересилить себя, испытывая к ним непреодолимое отвращение и брезгливое презрение. Это было самое дно жизни, которое наводило на нее ужас. Она боялась самой себе признаться в том, что боится подобной участи, тем самым как бы предполагая возможность для себя такого будущего.

Клавдия очень уставала. Она вставала утром, пила чай и ехала за газетами. Потом целый день проводила на ногах, голодная, в удушливом пространстве подземки, среди бесконечного потока людей, звона мелочи, крика попрошаек, ругани и разборок других продавцов, в шуме и гаме, мелькании рук, мятых рублей. В переходе продавали все, что угодно, – сигареты, цветы, пирожки, очки, носки, косметику, зонтики, сумки, сушеные грибы и много чего еще. Бомжи собирали бутылки, устраивая между собой драки; под ногами путались маленькие чумазые цыганята, дергали за одежду, заглядывали в глаза и назойливо скулили.

Возвращаясь домой по ночному городу, Клавдия уже не имела сил даже обходить лужи, поэтому каждый день ноги были мокрые, кашель все усиливался, а настроение падало. Дома она ужинала тем, что успевала купить по дороге, и замертво сваливалась в постель. Как ни странно, сон длился только часов до трех, а потом она просыпалась и больше уснуть не могла.

Лежа без сна, с открытыми глазами, слушая шум ветра за окном, она начинала думать, что с ней будет дальше. Будущее рисовалось таким кошмарным, что Клава накрывала голову подушкой, стараясь спрятаться от него, а заодно – и от своих мыслей о нем. Она ни с кем не общалась и была даже рада этому. Ей хотелось стать маленькой и незаметной, перестать испытывать эту боль несбывшихся надежд и разочарований, вспоминать все то, чего жизнь почему-то ее лишила и что у нее теперь никогда уже не могло сбыться.

В такие ночи она чувствовала себя глубоко несчастной, несправедливо и незаслуженно униженной. Кем и за что? Она устала задавать себе эти вопросы. Стоя с газетами в подземном переходе, она думала: как хорошо, что у нее нет друзей, которые могли бы увидеть ее в таком ужасном, уничижительном состоянии. Хорошо, что у нее нет мужчины, который сразу же разлюбил бы ее, узнав, до чего она дошла. Мужа тоже, к счастью, нет. Почему к счастью? Да потому, что если бы он у нее был, то уже давно бы бросил такую незадачливую супругу. А так – нет его, и переживать не о чем! Как поется в песне из популярного кинофильма: «Если у вас нету тети, то вам ее не потерять!»

Клавдии нравился фильм «Ирония судьбы», она могла смотреть его бессчетное количество раз, и это ей не надоедало. Она мечтала, что когда-нибудь и в ее жизни произойдет невероятное приключение, сказочная история любви. В последние годы эти мечты приобрели характер несбыточных. Но все равно мечты есть мечты! В них нет границ, и возможности открываются одна за другой, как двери заколдованного дворца. И за каждой – что-то упоительно прекрасное, неизведанное, уготованное таинственными силами только для нее, и ни для кого больше.

Годы шли, а в ее жизни ничего существенно не менялось. Постепенно Клавдия пришла к выводу, что в книжках пишут о том, чего никогда не происходит в реальности. И фильмы снимают об этом же – о несуществующем. Где-то есть красота, отвага, преданность и любовь… Это как мифическая страна Эльдорадо. Многие о ней слышали, но никто в ней не бывал. Многие отправлялись на ее поиски, но возвращались ни с чем. Она снилась людям, лишала их покоя, бередила душу – но никогда, никогда не доплывали до нее корабли, не долетали самолеты, не доезжали поезда. Страна-мираж, страна-греза, страна-призрак… Призрак счастья.

Есть люди, которым почему-то везет. Есть и такие, которым ничего не дается в руки. Клава относила себя ко второй категории. Во всяком случае, жизнь с завидным упорством убеждала ее в этом.

Клавдия жила «на автомате» – продавала газеты, ела, спала, вновь продавала газеты. От постоянной ходьбы с тяжелой сумкой, стояния в переходе, нервного напряжения, в котором она находилась, недоедания и плохого сна она похудела. Но даже это не радовало. В ее сердце поселился страх. Хотя никто ее не разыскивал, никто не интересовался ею. Телефон молчал. Маме она звонила сама, говорила, что много работы, очень устает, прийти не может: некогда.

Клава старалась поменьше бывать дома. Она работала даже по выходным, возвращалась поздно, оглядываясь по сторонам и трясясь от страха. Однажды за ней увязался подозрительный прохожий. Он вышел из троллейбуса на той же остановке и шел за Клавой по пятам, не отставая. Она почти бежала, когда увидела, что прохожий заходит в ее подъезд. Сердце едва не выскочило из груди, захотелось кричать, звать на помощь. Сдержал стыд: она не могла себе позволить завопить на всю лестницу. К счастью, она успела добежать до своей квартиры, лихорадочно роясь в сумке в поисках ключей. Уже открывая дверь, Клава заметила, что мужчина позвонил в соседнюю дверь. Это оказался сосед, которого от страха она приняла за злоумышленника.

Придя в себя, она начала истерически смеяться. Она смеялась и смеялась, пока смех не перешел в плач. Слезы катились по ее щекам, обильные, как осенний ливень. Постепенно и слезы иссякли, перейдя в безнадежную, тяжелую тоску. Ей некому было пожаловаться, не на кого было надеяться, не от кого было ждать помощи. Она могла рассчитывать только на саму себя.

Утром она встала с опухшими от ночных слез глазами, оделась и поехала работать. Обычный день, обычный осенний дождь, обычная толпа, текущая мимо нее… Недалеко от Клавдии остановились двое хорошо одетых мужчин, обсуждая что-то для них важное. Один несколько раз взглянул в сторону Клавы. Ее это насторожило. Лицо мужчины показалось смутно знакомым. Хотя здесь мелькало столько лиц, что… Нет, где-то она таки его видела! Память у нее не только на цифры, но и на лица была прекрасная.

Может, это кто-то из клиентов Арнольда? Или знакомый Вики? Некоторых из них Клавдия видела, но специально не присматривалась. А вдруг это следят за ней? Те, кто убили Вику?! Или милиция?

Она вспомнила соседа, от которого бежала как сумасшедшая, и ей стало неловко. С тех пор он подозрительно на нее посматривал. Наверное, решил, что она свихнулась. А врачи «Скорой помощи», которых она приняла за убийц и бандитов? Так и в самом деле можно сойти с ума! У нее слишком богатое воображение, и нервы совсем никуда не годятся.

Мужчины подошли, и у Клавы душа ушла в пятки. Они были прекрасно одеты, причесаны, ухоженны, в безукоризненных рубашках и галстуках, в дорогих кожаных туфлях. Тот, что пониже, скользнул по ней равнодушным взглядом. Он ее просто не видел. Щелкнув позолоченной зажигалкой, он неторопливо закурил и лениво произнес:

– Антон, быстрей. Девушка ждет.

«Счастливая девушка! – подумала Клава. – Наверное, красавица. Модно одетая, длинноногая. Не то что я! На меня такой мужчина и не взглянет!»

Мужчина ей понравился. Не Антон, а тот, другой, который курил. Невысокий, крепкий, с приятным лицом и манерами барина.

– Вы что, спите? – Антон протягивал ей деньги. – Нам парочку газет.

Они всего-навсего купили у нее газеты! А она уже черт знает что подумала!

Мужчины пошли к входу в метро, переговариваясь, небрежно размахивая руками – свободные, красивые, уверенные в себе люди. Жители другого мира. Не того, в котором существовала Клава.

Она долго смотрела им вслед, не слыша обращенных к ней просьб, не видя протянутых денег. Уходила ее мечта, которой не суждено было сбыться. Что-то отделяло ее от этих людей – стена, которую не преодолеть, пропасть, которую не перейти. Хотя на самом деле ничего такого не было. Это была возведенная ею самой преграда между ними и собой, но Клава об этом не знала. Она ничего еще не знала. Она даже не могла слышать, как тот, кого называли Антоном, говорил своему другу:

– Ты ее узнал?

– Кого?

– Ну, тетку, которая газеты продает?

– Какую тетку? – не понял Кирилл.

– Да газеты же она продает! Я тебе на нее показывал!

– Послушай, с какой стати? Откуда я могу ее знать? Я ее даже не рассмотрел как следует! Растрепа какая-то…

– Это Арнольдова «мымра»! – сказал Антон.

– Ты или говори толком, или…

Антон потерял терпение.

– Да не кипятись ты, я дело говорю! Эта «мымра» работала бухгалтером у Арнольда. Вид у нее, конечно, жуткий, но баба она умная. Кремень-баба. Пока она у Арнольда работала, дела шли как надо, комар носа не подточит.

– А почему же она газеты продает? – спросил Кирилл.

– Так он, дурак, ее уволил! – фыркнул Антон.

– За что?

– Не за что, а почему! Потому что ему приспичило вместо нее иметь под боком молодую, горячую телку. А то, что новая девица в бухучете ничего не смыслит, он не подумал. У него о другом мысли. Седина в голову – бес в ребро!

– Взял бы себе секретаршу! Зачем хорошего бухгалтера увольнять? – спросил Кирилл.

– Это долгая история. Арнольд – патологический скупердяй! Плачет над каждой копейкой. Может, так и надо, но до известных пределов. Секретарши у него никогда не было – он на зарплате экономит, платит людям гроши. А тут – и бухгалтерша, и любовница в одном лице. Экономия соблюдена, и потребности удовлетворены! Основной инстинкт!

– Ну?

– Что – «ну»?

– Зачем ты мне говоришь все это? Не просто же так?

– Конечно, не просто… Эта его новая мадам Нелли, которая «вроде как бухгалтер», ничего в делах не смыслит! Так что Арнольда теперь можно брать голыми руками! Ты понял? – победно заявил Антон.

Глава 6

Некто просто диву давался, до чего люди неповоротливы, до чего они тускло мыслят! Никакой изюминки, искорки, из которой может костер разгореться или вселенский пожар… это уж кто во что горазд. Сколько сил не использовано, сколько возможностей упущено, сколько не востребовано способностей! Как не скорбеть о таком падении нравов?! Где былая жажда острых ощущений?..

Ферапонт Ильич был стар. Он поседел, сгорбился и высох, но только внешне. Внутренне он по-прежнему был юным, как почти семьдесят лет назад. Внутреннее ощущение горения никогда не покидало его. Он не мог понять лениво зевающих мужиков, не знающих, куда себя деть, или слоняющихся по деревне подростков, изнывающих от безделья.

– От безделья все зло на земле! – любил повторять Ферапонт Ильич.

Сам он с детства слыл непоседой, ни минуты не мог провести спокойно – все заботился о чем-то, волновался, спорил, что-то доказывал, беспокоился и бегал по инстанциям. В сельсовете его уже знали. При появлении Ферапонта Ильича должностные лица дружно закатывали глаза и воздевали руки к небу. Отделаться от старика было не так-то просто. Это была задача для титанов.

Ферапонт Ильич приехал в Москву не прохлаждаться. Он уже третий год пытался донести хоть до кого-нибудь, какая ценность, какой Клондайк находится в подмосковной деревне Бобровка. Но никто не желал его слушать. В Минздрав его не пустили: то есть в здание он, конечно, вошел, но и только. Ответственное лицо принять Ферапонта Ильича отказалось. Отказались с ним беседовать и в нескольких редакциях столичных газет, и в приемной известного депутата, и в прочих не менее известных местах.

Старик и не думал сдаваться. Он просто немного утомился. Было холодно. В Москве осень дула пронизывающим ветром и моросила дождем так же, как в деревне. Ферапонт Ильич замерз и проголодался. Необходимо было восстановить силы для очередной атаки. Сколько ему предстояло таких атак, он не знал. Значит, торопиться не следует. Москва велика, и народу в ней хватает. Найдется же хоть один, способный выслушать, вникнуть в проблему и решить ее?!

– Где тут перекусить можно? – спросил он пожилую женщину, прогуливающуюся под зонтом.

Пенсионерка указала вперед, махнув рукой:

– Вон там, через пару домов, «Пельменная», весьма приличная. Там и покушать можно, и обогреться.

Ферапонт Ильич торопился. Он промок, а зонта у него не было. Очень хотелось есть, да и от водки он бы не отказался. Водка с перцем – первейшее лекарство от простуды.

Старик был в кирзовых сапогах. Он не привык ходить по асфальту: слишком гладко, да еще лужи. То ли не рассчитал, то ли нога подвернулась… Ферапонт Ильич в жизни не падал. Даже зимой, на льду. А тут… Он увидел себя посреди лужи, попытался встать – и не смог. Голова закружилась.

– Что с вами?

На него смотрела молодая смуглая девушка. В руках она несла пакет с продуктами и зонтик. Девушка присела на корточки, пытаясь определить, пьян старик или ему действительно нехорошо.

– Я… – Ферапонт Ильич оглянулся, не в состоянии сообразить, что случилось. – Кажется, я упал.

Он попробовал встать и со стоном опустился обратно в лужу.

– Давайте, я вам помогу!

– Да нет, милая девушка, ничего не получится. Я ногу вывихнул. А может, даже сломал.

– Подождите секундочку, я сейчас!

Девушка впорхнула в какую-то дверь и исчезла. Через минуту она появилась с молодым человеком.

– Вот! – она показала на Ферапонта Ильича.

– Попробуйте встать, – сказал мужчина, помогая старику подняться. Девушка придерживала дверь, над которой Ферапонт Ильич успел прочитать надпись: «Антик», прежде чем у него от боли потемнело в глазах.

Приехавшая «Скорая» ничего серьезного не обнаружила. Старику обработали ушиб, сделали обезболивающий укол и рекомендовали полный покой хотя бы в течение дня.

Ферапонт Ильич попросил водки и еды. Антон послал Зию в «Пельменную», а запас спиртного у них в офисе всегда имелся, и вполне приличный.

Старик выпил, закусил и… начал рассказывать про свой Клондайк. Он просто не мог говорить ни о чем другом. В деревне Бобровка имелся природный родник с минеральной водой, которая обладала поистине необычными, чудесными свойствами. Ферапонт Ильич сам пил эту воду и в свои годы не имел понятия, где находится сердце, а где – желудок или печень. Многие приезжали за водой из самых разных мест. Вода излечивала многие болезни, успокаивала нервы, заживляла раны.

– У меня бычок заболел! – убеждал Антона Ферапонт Ильич. – Ветеринар сказал, что ничего уже не поможет, очень слабенький бычок. А я ему водичку стал давать из источника. Жалко было скотину! Он пил, пил и так потихоньку выздоровел.

Кирилл Дубровин, как всегда, опоздал. Он спал чуть ли не до полудня и только потом являлся в офис. Познакомившись со стариком, Кирилл долго с ним беседовал, расспрашивал обо всех подробностях, потом вызвал по телефону машину и заявил, что едет в Бобровку.

– Отвезу дедушку, а заодно погляжу, что там за «живая вода» такая.

Антон только рукой махнул. Отговаривать Кирилла, если он что-то решил, было делом пустым и неблагодарным. Пусть съездит, проветрится, может, мозги на место встанут. Поведение Кирилла все сильнее раздражало его. Полюбуйтесь, какой мы барин! Спали до обеда, пришли, со старичком побеседовали, этак небрежно ручками махнули, и теперь в деревню Бобровка едем! Прямо «князь Серебряный»! Куда только делся тот Кирюха, безалаберный и веселый парень, который слушал Антона раскрыв рот и со всем соглашался?! Который без Антона шагу ступить не смел? Особенно в делах.

А теперь что? Картина совершенно другая. Слушать советы Кирилл не хочет, он в них, видите ли, не нуждается! Везде и всюду опаздывает! К делам относится несерьезно. Безалаберность его усилилась чуть ли не вдвое, а ответственность ровно на столько же убавилась. Самое обидное, что Кирилл Дубровин, невзирая на все это, добивался, чего хотел, все у него получалось, все шло без сучка без задоринки! Этого Антон приятелю уже простить не мог. Сам он носился с утра до ночи, взмыленный, делал сотни дел, выполнял бесчисленные поручения, подписывал бумаги, вел переговоры, «пахал», как сумасшедший, а толку было немного. Возникали трудности, заторы, что-то тормозилось, что-то не ладилось… Являлся Кирилл, и – все узлы развязывались как бы сами собой. Все вставало на свои места, все разрешалось наилучшим образом.

Даже в отношениях с Леонтиной все обстояло точно так же! Антон звонил ей, когда возникала такая возможность, провожал до дома, дарил цветы, развлекал умными разговорами. Потом вдруг являлся Кирилл, который и думать забыл о девушке, приглашал ее куда-нибудь, и она летела, не чуя под собой ног от счастья! А об Антоне забывала.

Нет, она, в общем-то, неплохо относилась к Муромцеву, но от Кирилла она просто «шалела». Так, во всяком случае, говорила его мама, Маргарита Георгиевна. Ей Леонтина не нравилась. Зия тоже смотрела на Кирилла горящими глазами. А на Антона – совсем по-другому. Он не мог этого объяснить: он это чувствовал.

Итак, Кирилл съездил в Бобровку, посмотрел родник, попробовал воду, поговорил с жителями деревни и принял решение: начать производство минеральной воды «Антик». С местным главой администрации он все уладил. Оставалось только получить «добро» Минздрава, наладить производство и продажу. Дубровин был уверен, что это ему вполне по силам.

Ферапонт Ильич был в восторге. Наконец-то его мечта осуществится: Бобровский минеральный источник станет приносить людям пользу! Старик был счастлив, как бывают счастливы люди, заботящиеся не о себе, а о «всем человечестве». Он просто светился, сиял, как начищенный медный самовар, который остался ему в наследство от деда.

– Гляди! – говорил он Кириллу. – Красота какая! Знаешь, сколько лет самовару?

– Откуда мне знать? – смеялся Дубровин.

– Поболе ста пятидесяти будет! – гордо заявлял Ферапонт Ильич, наливая в огромные расписные чашки крепкий чай с душицей и мятой. – Кипяток в нем особый. Ты ешь мед! – угощал он Кирилла. – Это наш, деревенский, свежего сбора. И с собой возьми! У меня много.

Мед в самом деле был великолепный – янтарно-прозрачный, тягучий и пахнущий луговыми травами. Кирилл не мог наесться и напиться, до того замечательно вкусное все было у Ферапонта Ильича – и чай, и мед, и выпеченный в русской печке настоящий деревенский хлеб.

Старик расцеловал его на прощанье, как родного сына, и долго махал вслед красивой ярко-красной машине, подпрыгивающей на разбитой дороге.

Самое интересное, что Дубровину все удалось: он получил необходимые документы, арендовал помещение, закупил оборудование, и линия по производству минеральной воды «Антик» начала приносить деньги.

Вода оказалась действительно лечебная, ее охотно покупали, а доходы Кирилла и Антона росли. Приятели процветали, не прилагая к тому особых усилий. Особенно Кирилл, который совершенно обленился, быстро привык к деньгам, приятному времяпрепровождению и вольному образу жизни.

Они катались по Москве, дурачились, покупали пиво и мороженое, много смеялись, курили, сорили деньгами. Теперь можно было себе позволить лучшие концертные залы, дорогие рестораны, загородные пикники, шикарную одежду и многое, многое, многое…

Леонтина была без ума от Кирилла, Антон был влюблен в Леонтину, злился и ревновал, а Кирилл… оставался загадкой. Никто не мог понять, что у него на уме.

Он не стал менять квартиру в Неопалимовском переулке на более престижную. Жилье его вполне устраивало. Кирилл приобрел новую мебель, отдавая предпочтение удобству и уюту, а не моде; вернул родителям долг; заказал Серафиме памятник из белого мрамора – и на этом успокоился. Ему нравилось делать деньги, играя, а не корчась от напряжения. Самые невероятные операции, которые он задумывал, проходили благополучно, стремительно увеличивая оборотный капитал.

Прибыли «Антика» росли как на дрожжах. Антон хватался то за голову, то за сердце, носился как угорелый, выполняя распоряжения Дубровина, кричал на секретаршу, пил то водку, то валерьянку, к вечеру уставал как собака, сваливался на диван в офисе, не имея сил ехать домой, и… с утра все повторялось по тому же кругу.

Кирилл же, казалось, был полностью удовлетворен жизнью. Он никуда не торопился, избегал суеты и шума, излучал спокойствие, безмятежность и невероятную беспечность, ни о чем не волновался и ни о чем не думал. Он мог всю ночь провести в каком-нибудь баре или в бильярдной, а наутро явиться в офис «Антика» небритым и сонным и невнятно высказать «потрясающую идею», которая пришла ему в голову «прямо сейчас, в такси».

У Антона только челюсть отвисала на полчаса, когда суть идеи доходила до его неповоротливого сознания. Он бросался исполнять ее, и – о, чудо! – придуманная Кириллом комбинация осуществлялась, увеличивая доходы фирмы.

Антон и Кирилл начали подумывать о расширении бизнеса. Скупать долги более мелких или нерентабельных фирм показалось им неплохой мыслью.

– О, черт, черт! – ругался один из охранников «Инвест-сервиса», перекидывая с места на место женское белье, книги, полотенца, посуду. – Сколько можно искать?! Ну, нет тут ничего! Нету-у!

– Не ори! Без тебя тошно, – лениво огрызался второй, в который уже раз простукивая пол. – Маркоша голову снимет, если не найдем! Он ни за что не успокоится.

Маркошей охранники называли Михаила Марковича Гридина, директора и владельца фирмы «Инвест-сервис», на которой Виктория Мураткина, ныне покойная, работала бухгалтером. И квартира, которую они обыскивали в сто первый раз, была Викиной. Вернувшись в офис, злые и недовольные, они отправились в кабинет Гридина – докладывать.

– Ищите! – не поднимая головы, ответил директор.

– Что искать-то? – жуя жвачку, спросил высокий парень по имени Паша.

Михаил Маркович оказался в таком отчаянном, дурацком положении, что его раздражало буквально все: цветы на окне, стул, на котором он сидел, компьютер на столе – все! А тут еще этот долговязый Паша разговаривает с жвачкой во рту. Господин Гридин подобного терпеть не мог. Особенно сейчас. Он взорвался.

– Вон! – закричал Михаил Маркович, который обычно и голоса-то не повышал, играя роль респектабельного, преуспевающего, делового человека. Но теперь ему было не до церемоний.

Парень остолбенел, выпучив глаза и не понимая, что к чему.

– Что ты застыл, как болван китайский? – уже спокойнее произнес Гридин. – Убирайся!

– Ладно. – Парень пожал плечами, развернулся и направился к двери.

– Постой! – передумал Гридин. – Иди сюда. Смотри! – Он показал Паше несколько бумаг. – Вот это искать надо.

– Это?

– Ну, не это, не это! – разозлился Михаил Маркович. – Похожее! Понял?

– Не-а. – Парень передвинул жвачку из одного угла рта в другой.

Гридин едва сдержался, чтобы не двинуть ему по шее. Послал же бог дебила! Однако других Гридин не собирался посвящать в суть дела. Эти тупицы, Паша и его дружок Арсен, как раз подходят. Они если и захотят, то ничего никому рассказать не смогут. По причине беспросветной глупости и крайне ограниченного лексикона.

– Бумаги надо искать не эти, а такие же, как эти! Теперь понятно?!

Парень неопределенно покачал головой.

– Повтори, что я сказал! – теряя терпение, крикнул Гридин.

– Такие же бумаги искать, – обиженно повторил Паша. – Что я, дурак, что ли?

– Вот то-то! И Арсену своему объясни как следует, чтобы он тоже понял. Я вас двоих вместе уже не вынесу!

Так начались поиски в квартире Вики, продолжающиеся по сей день. Гридин никак не мог смириться с тем, что бумаги фирмы и вексель исчезли. В офисе их не было: кабинет бухгалтера несколько раз переворачивали вверх дном, и все безрезультатно. Значит, они в квартире. Если только убийца не унес их с собой.

Вскрытие тела позволило установить, что смерть Вики наступила в результате отравления каким-то редким ядовитым веществом.

Господин Гридин никак не мог связать одно с другим. Если бумаги украдены, зачем убивать бухгалтершу? Даже если в этом и был резон, то способ какой-то дикий. Яд, отравление… Средневековье, а не начало третьего тысячелетия! Кому такое в голову взбрело?

Впрочем, Михаила Марковича волновала не столько смерть сотрудницы, сколько пропажа бумаг. Особенно – векселя.

Вчера в его кабинете состоялся неприятный разговор. Представитель шведской фирмы, которая поставила Гридину линию по разливу пива, требовал уладить возникшую ситуацию. И требования его были справедливы. Менеджер шведов был в бешенстве.

– Вы получили товар? – спрашивал он директора «Инвест-сервиса».

Михаил Маркович кивал головой. Ему стыдно было поднять глаза. Он иногда действовал круто, необдуманно, часто рисковал, но партнеров не подводил никогда.

– Тогда я не понимаю, – продолжал менеджер. – Где же расчет? Вы обещали вексель. Так в чем дело?

Гридин сам дорого бы дал за то, чтобы узнать, в чем дело! Это было вопросом чести. На карту была поставлена его деловая репутация. Случилось невероятное: Вика мертва, некоторые бумаги фирмы и вексель исчезли. И он не имел ни малейшего понятия, где их искать! Квартира и офис были обысканы по нескольку раз. А что дальше?

Родственников у Мураткиной в Москве не оказалось. Она была родом из Самары, и там же проживали ее родители, которые последний раз видели дочь два года назад. Они никакого отношения к пропаже бумаг иметь не могли.

Подруг у Вики почти не было. Несколько сотрудниц на работе, с которыми она сплетничала и бегала по магазинам, ничего не добавили к тому, что Гридин и так знал. Любовники? Но кто они? Их еще надо было разыскать!

Милиция тоже ничего оригинальнее не придумала, как убийство из ревности. Они приходили на фирму, расспрашивали сотрудников, но никто ничего не сказал. Люди и не могли ничего объяснить, если бы даже захотели. Просто потому, что ничего не знали. О векселе на фирме было известно только директору и бухгалтеру. Выходит, не только…

Михаил Маркович не знал, что и думать.

Виктория Мураткина оказалась необычайно скрытной дамочкой. Она заметала следы и скрывала связи, как хорошо обученный агент. Даже номера телефонов в ее записной книжке были записаны не так, как это делают обычные люди. Ни имен, ни фамилий – одни цифры и буквы. Попробуй догадайся!

Впрочем, особого выбора у Гридина не было. Вексель нужно было отыскать во что бы то ни стало! И он искал. Он понял, что придется вести свое собственное расследование. Любовники – вот единственная ниточка, которая могла хоть что-то прояснить.

Михаил Маркович Гридин, солидный предприниматель, заработал свои деньги рискованными, но честными способами. Он старался не нарушать законы, не подставлять партнеров, быть аккуратным и обязательным в расчетах. Гридин позволял себе многое, но в определенных рамках. Он иногда терял не только прибыль, но и вложенные деньги, залезал в долги, но это ни разу не ставило его в катастрофическое положение. История с векселем могла погубить его. Линия, поставленная шведами, должна была резко увеличить его доходы. Он собирался как следует разбогатеть на этом, и вот…

Черт! Женщины, конечно, преподносили ему сюрпризы время от времени, но чтобы такие!

После нелегких поисков удалось найти одного знакомого Вики Мураткиной, красивой и умной женщины, которой уже не было в живых. Им оказался врач-гинеколог одной из платных московских клиник. Вряд ли он мог иметь хоть какое-то отношение к векселю, но тщательная проверка не помешает. К тому же он наверняка что-то знает о Вике, о ее знакомых. Нужно выяснить – что.

В лесу стоял густой запах сырой хвои и сосновой смолы. С низко нависшего неба моросил мелкий дождь. Арсен мерз в кожаной куртке, дрожал от осеннего ветра. Он не был южанином, но холод переносил плохо. Арсеном его называли сокращенно от Арсения.

– Ты все расскажешь, козел! – орал он на смертельно перепуганного доктора. – Иначе пожалеешь, что на свет родился!

Паша стоял чуть поодаль, курил и не вмешивался.

Арсен достал из кармана охотничий нож. Лезвие тускло блеснуло в сумраке леса. Доктор затрясся от страха, стремительно бледнея.

– Не убивайте меня, – жалобно заскулил он, глядя на нож. – Что вам нужно?

– Это, козел, не нам нужно! Это тебе нужно! – поигрывая ножом, Арсен подошел к гинекологу вплотную. – Вику Мураткину знал?

– П-почему знал? – пробормотал доктор, заикаясь. – Я и сейчас ее знаю!

– Нет, Паша, ты видел еще в своей жизни такого ублюдка? – завопил Арсен. – Он ее знает! Ты ее убил, козел! Признавайся!

– У-убил? – Глаза доктора от ужаса полезли на лоб. – Но зачем? Ч-что вы такое г-говорите?!

– Где бумаги?

– К-какие бумаги? – В голосе доктора появились визгливые нотки. Его охватывала неудержимая паника. – Я никого не убивал! Я ничего не знаю! О-о-отпустите меня!

Он заплакал.

Арсен потерял терпение. Если они не узнают у этого… – он не мог подобрать подходящее определение для доктора – то, что велено, Маркоша с них головы поснимает.

Гинеколог ничего существенного так и не сказал. Они его даже бить не стали, побоялись, что он умрет от страха. Такого указания не было – лишать доктора жизни, поэтому парни ограничились запугиванием и мелкими уколами ножом. Доктор клялся и божился, что никаких других мужчин Вики он не знает, в глаза их не видел.

– Но они все-таки были? – настаивал Паша.

– Думаю, да, безусловно, были. Иногда… – врач помолчал, подбирая слова, – приходилось ликвидировать последствия, которые недвусмысленно говорят об определенных отношениях с другими мужчинами.

– С какими это другими? – насторожился Арсен.

– Ну, с другими, не со мной. Потому что из-за меня этого никак случиться не могло. Мы слишком редко встречались с Викторией и всегда были предельно осторожны.

– Так ты с ней спал?

– Ну, – смутился гинеколог, – в некотором роде. Она мне очень нравилась. В постели особенно. Поэтому я… терпел, никогда не говорил ей, что догадываюсь…

– О чем это ты догадывался?

– О том, что у нее есть другой мужчина или мужчины…

– А кто эти мужчины?

– Я не знаю, ни разу не видел! Клянусь!

– Черт! Вот козлина! Столько времени на него потратили!

Паша и Арсен сразу поняли, что доктор никого не убивал и бумаг не крал. Он был просто не способен на это – из-за трусости. Да и смысла никакого в этом не было. Бизнесом он не занимался, в бумагах ровным счетом ничего не «волок», зачем они ему могли понадобиться? Вика ему нравилась. Стал бы он бабу убивать просто так!

– Может, из ревности? – предположил Паша. – Отелло в белом халате! – Он громко захохотал над собственной шуткой.

– Допустим. А бумаги где? – спросил Арсен.

Паша почесал толстый загривок. Где бумаги, непонятно!

Они отвезли доктора обратно в клинику, как следует припугнув его насчет болтовни, и вернулись на фирму.

– Ну, что дальше? – поинтересовался Гридин довольно спокойно. Хотя на самом деле ему хотелось стукнуть хорошенько охранников друг о дружку глупыми лбами.

– Он Вику не убивал, бумаг не брал, ничего не знает. Правда, шеф! Он бы не смог. Самый обычный козел. Но говорит, мужики у нее еще были, другие.

Михаил Маркович поморщился. Ему не нравились вульгарные выражения.

– Кто? Выяснили?

– Он не знает.

– Идиоты!

С какими тупицами приходится иметь дело! Разве так найдешь что-нибудь? Но никого больше привлекать нельзя. Банк не должен узнать о пропаже векселя ни в коем случае!

Гридин не пил, у него была больная печень. Но сегодня он заперся у себя в кабинете и напился до безобразия.

В открытую форточку ветер вносил запах мокрых листьев, ночные звуки и капли дождя. Михаил Маркович положил голову на стол и уснул, впервые за последние годы не поехав ночевать домой. Он даже не предупредил жену, что останется в офисе.

Арсен и Паша играли в соседней комнате в карты, приглушенно переговариваясь. Они никак не могли успокоиться, что вернулись ни с чем. Что Маркоша заставит их делать завтра? Такие мысли не радовали.

– Принести водки? – предложил Арсен. – Сердце ноет.

– Нет. Шеф как с цепи сорвался. Если заметит, нам несдобровать!

– Согласен. Давай спать, что ли? Утро вечера мудренее.

Арсен не предполагал, насколько он окажется прав. Утром произошло неожиданное событие. В восемь с минутами зазвонил телефон…

Глава 7

Клавдия почувствовала дурноту: кружилась голова, темнело в глазах. Шум и мелькание людей в подземном переходе вызывали тошноту. Газет у нее еще оставалось много, а стоять не было сил.

– Ты выйди наверх-то! – посоветовала бабка, торгующая рядом сушеными грибами и пучками калины. – Гляди, как побледнела, касатка. Не ровен час, свалишься!

Клавдия кивнула, преодолевая слабость и дрожь в ногах. Может, и правда выйти? Здесь оставаться было невмоготу. Она несколько раз глубоко вдохнула, но это не помогло.

– Пойду наверху постою, – сказала она сердобольной бабуле.

Бабка приезжала аж из Александрова продавать травки, сушеные грибы и ягоды.

– На пенсию-то не проживешь, – говорила она, сокрушенно вздыхая и вытирая слезящиеся глаза. – Сноха у меня шибко больная, еле ходит. А сын умер в прошлом году. Вот мы и векуем вдвоем-то. Тяжело!..

Клавдия жалела бабку. Выходит, еще кому-то нелегко в жизни приходится! В то же время бабкина история наводила ее на грустные мысли. У бабки хоть сын был, невестка вот осталась – все же живая душа рядом. Это совсем не то, что одной куковать. А у Клавдии и того нету! Как она будет жить, когда придет немощная старость, болезни, глухая предсмертная тоска? Кому расскажет о своей непутевой, неудавшейся жизни, в которой и вспомнить-то нечего?

Наверху было прохладно. Свежий воздух приятно овевал лицо. Ночами уже подмораживало. Листья на деревьях поседели от инея. С лотков пахло пирогами, горячим хлебом. Шумел транспорт, переговаривались грузчики, толстая продавщица что-то лениво жевала, поглядывая по сторонам.

Клавдия пристроилась со своими газетами у табачного киоска. Может, купить себе горячую сосиску в тесте? Мысль о еде вызвала судорогу в желудке. Пожалуй, не стоит.

Люди выходили из троллейбусов, автобусов, покупали сигареты, подходили к Клаве, спрашивали «Московский комсомолец». На красной иномарке подъехали двое, опустили стекло в машине. Тот, что сидел рядом с водителем, крикнул:

– Эй, тетка, «Комсомолец» свежий?

– Ага.

– Дай пару штук! – Он протянул через окно деньги. – Сдачи не надо!

Клавдия отошла от края тротуара с мыслью, что где-то она уже видела этих мужчин. Эта мысль не давала ей покоя. Ну конечно, они уже подходили к ней в подземке! Странно. Один ей особенно понравился, тот, что сидел за рулем автомобиля: спокойный, улыбающийся, с приятными чертами лица. Мужчина в ее вкусе. Боже! Что только приходит ей в голову?!

Клавдия посмотрела на старые сапоги, которые одолжила у мамы в прошлую пятницу, так как ее ботинки окончательно порвались и приходилось стоять с мокрыми ногами. Сапоги были страшные – старомодные, ношеные, потертые, забрызганные грязью. Клава хотела купить себе что-то приличное, но заработанные деньги пришлось отдать за квартиру и телефон. Теперь снова надо было копить. Она расстроенно вздохнула: вообще о своем виде думать не хотелось. Да и бесполезно. Только настроение портится.

Она так разволновалась, что забыла о плохом самочувствии. Или это свежий осенний воздух подействовал?

«Кто это такие? – продолжала она ломать голову. – Вдруг они следят за мной? Догадались, что я была в тот день у Вики? Хотя – зачем за мной следить? Я всегда стою в одном и том же месте, продаю газеты. Они могут выяснить, где я живу, и тогда…»

Клавдия с трудом распродала остатки газет и поехала домой, то и дело оглядываясь и шарахаясь из стороны в сторону. Вроде бы никто за ней не шел, не ехал. Она немного успокоилась, но ненадолго. Тревога то затихала, то разгоралась с новой силой. Мысли метались, путаясь и приводя ее в отчаяние. А что, если бы эти люди узнали, где она живет, ворвались бы в ее квартиру и обнаружили бумаги и вексель? Как она смогла бы доказать, что не похищала их и не убивала Вику? Тогда ей ничего уже не поможет. Что делать? Надо каким-то образом избавиться от бумаг или спрятать их как следует!

Михаил Маркович Гридин, хозяин «Инвест-сервиса» – мужчина основательный, серьезный и дотошный в делах, заботящийся о своей репутации. Он это ни за что так не оставит! Бумаги бумагами, но вексель он будет искать в небесах и под землей, пока не найдет. Клава неплохо его знала, не в лицо, конечно, а по деловым операциям, по его сотрудничеству с Арнольдом, по тому, как он вел бизнес. Бухгалтерию его фирмы она изучила досконально. Он не успокоится, пока все не выяснит. Ведь линия уже получена! Значит, он должен был рассчитаться с партнерами векселем. А векселя нет! Банк об этом еще не знает. Чтобы избежать скандала, Гридин будет скрывать пропажу до последнего. Он не может не понимать, что залогом в банке служит его фирма и что в случае…

Клава зажмурилась, представив себе положение Гридина и то, что он сейчас чувствует. Какой кошмар! С одной стороны, шведы, с другой – «Омега-банк», с третьей – конкуренты, с четвертой – некто неизвестный, завладевший векселем… Милиции Гридин о бумагах не скажет ни слова. Его самого могут заподозрить, что он, прикрывая свои махинации, уничтожил документы и убил бухгалтершу, чтобы не проболталась. О господи! Вот так узелок завязался!

В приемной знаменитого московского целителя толпились люди.

Маг, которого звали Чингиз, в миру был известен как Чингирев Зиновий Артемьевич, бывший врач-ортопед, доктор наук, увлекшийся в свое время нетрадиционными методиками исцеления. Занявшись изучением своего генеалогического древа, доктор обнаружил, что его бабка по материнской линии была известная колдунья и гадалка, составляла гороскопы, умела заговаривать раны, снимать порчу и сглаз. Сведения эти попали к нему не вдруг, а в результате полученного наследства.

Бабку звали Фатима, она была осетинкой по национальности, а замуж вышла за грузина и уехала с ним житьв Грузию. У них родилась единственная дочь, Тамара Елоева, которая взяла фамилию матери и переехала с мужем в Москву. Чингиз как раз и был сыном Тамары Елоевой и Артема Чингирева, красавца-офицера, погибшего уже после войны при невыясненных обстоятельствах.

Нежданно-негаданно в московскую квартиру доктора пришло извещение от дальних родственников Фатимы Елоевой, что он является наследником какого-то старого дома в горах. Чингиз, которого тогда еще величали Зиновием Артемьевичем, не поленился, поехал поглядеть, что за наследство ему досталось, и не пожалел.

Дом оказался старинный, добротный – настоящий музей, а не дом. Кроме того, доктор наслушался всяких чудес про свою бабку Фатиму, так что его воображение было переполнено впечатлениями без меры. Жилище загадочной Фатимы оказалось к тому же набито старинными вещами, многие из которых были настоящими произведениями искусства и стоили немалых денег.

Но самое главное – Зиновий Артемьевич облазил дом вдоль и поперек, от подвала до чердака и нашел старые записи и дневники Фатимы Елоевой, женщины потрясающе красивой, одаренной и весьма незаурядной. История ее жизни поразила столичного внука, который прожил в доме месяц, словно во сне, не отрываясь от дневников, записок и прочих бумаг своей бабушки.

В Москву Зиновий Артемьевич вернулся абсолютно переменившимся, неузнаваемо другим человеком. Доктор Чингирев умер, и вместо него родился маг Чингиз, который мгновенно завоевал бешеную популярность, вошел в моду у столичных толстосумов и знаменитостей, а особенно у их жен.

Он переоборудовал свою просторную квартиру, приспособив ее для приема посетителей. Украсил интерьер вещами, привезенными из бабкиного дома в горах, – старыми портретами и фотографиями, сосудами странной формы, древним оружием, коврами ручной работы, медной и серебряной утварью дивной красоты, повесил бронзовые светильники, стены побелил, кое-где обшил их красным деревом, а окна и двери задрапировал черным бархатом. Получилось жилище мага, наводящее трепет еще до того, как посетитель сподобится созерцать этого самого мага. Цены за «консультации», как Чингиз скромно называл свои услуги, он установил астрономические. Как и следовало ожидать, клиентов от этого не только не убавилось – их стало намного больше. Так что Чингиз был вынужден вести запись желающих «получить консультацию» на много месяцев вперед.

Чингиз отдыхал за ширмой на оттоманке и курил. Он любил известность, сигары высшего сорта и одиночество. Жена от него ушла, когда он еще работал рядовым хирургом-ортопедом в обыкновенной московской поликлинике. С тех пор доктор предпочитал не связывать себя семейными узами. Ему нравились молоденькие девушки несколько истеричного склада характера, которые обожали его и которых не составляло труда склонить к интимной связи. Излишне напрягаться Чингиз не любил и при малейшем сопротивлении или отказе сразу же отступал. Зачем настаивать, когда столько неиспользованных возможностей валяются буквально под ногами?

Все шло просто великолепно, пока в его приемной не начал появляться этот странный посетитель. Это был мужчина, одетый во все темное, с длинными волосами и в темных очках. Возможно даже, что это не волосы, а парик.

«Что за дурацкий маскарад? – недоумевал Чингиз. – И главное, зачем? Влиятельное лицо, желающее остаться неизвестным? Или агент спецслужб, интересующийся деятельностью мага? Второе менее вероятно. Эти ребята норовят выглядеть естественно и к такому дешевому маскараду прибегать бы не стали. Да и что им высматривать тут, у меня? Хуже, если это ревнивый муж, одержимый идеей, что его жена изменяет ему с коллегами по работе, с врачами, водителями троллейбусов и всеми остальными в придачу. Такой может и скандал учинить, и драку, и вообще – все, что угодно!»

Чингиз почувствовал, что у него начинает болеть голова, и бросил недокуренную сигару в пепельницу. Все-таки популярность и признание, как и все в жизни, имеют оборотную сторону!

Посетитель был действительно странный. Чингиз заметил его в своей приемной неделю назад. Он сидел, разговаривал с другими, размышлял о чем-то, затем вставал и уходил. «Консультации» Чингиза ему были явно не нужны. Что же в таком случае он тут делал?

Знаменитый маг гордился тем, что умел читать мысли. Правда, получалось это далеко не всегда. Мысли странного посетителя оставались для Чингиза загадкой.

Вчера он заметил, как мужчина в парике беседует с постоянной его клиенткой мадам Трушиной, бывшей балериной, весьма обеспеченной вдовой. Экстравагантная старуха оживленно кивала головой, слушая нашептывания своего собеседника. Когда Трушина, держась очень прямо, вошла в комнату, Чингиз спросил:

– Вы так увлеченно беседовали с молодым человеком! Кто сей счастливчик?

Вдова покраснела от удовольствия. Она любила комплименты, а еще больше любила внимание мужчин, особенно молодых.

– Что вы?! – жеманно, с притворным смущением, произнесла Трушина. – Я его первый раз вижу! Очень, очень милый молодой человек, такой любезный!

Чингиз мысленно приказал вдове сообщить ему, что именно говорил ей молодой человек. Она легко поддавалась внушению, и этот раз не был исключением.

– Ну… он рассказывал мне о влиянии луны… Что же еще? Ах да! Он сказал, что в Москве есть Величайший из Посвященных, который не открывает себя. И что его Сила – безграничная, мрачная бездна, в которой растворяется все… Да-да! «Безграничная, мрачная бездна…» – так он и сказал. Очень, очень волнующе…

Вдова еще несколько раз повторила то же самое. Видимо, неизвестный посетитель произвел на нее сильное впечатление.

– И это все? – спросил Чингиз, стараясь сохранять хладнокровие. Это требовало усилий. Еще бы! Какой-то наглый негодяй переманивает у него клиентов! В его собственной приемной! Никакой профессиональной этики!

– Все! – царственно кивнула головой мадам Трушина. – Впрочем, постойте… Кажется… – она замолчала, вспоминая.

– Что?

– Кажется, он предлагал мне телефон и тайный адрес Величайшего! Но я… отказалась. Вы ведь знаете, – доверительно взглянув на Чингиза, сказала она, – я ваша преданная поклонница. Я не изменяю своим привязанностям!

Это была неправда. Вдова, падкая на все необычное и таинственное, тщательно припрятала телефон и адрес, которые вручил ей «милый молодой человек». Чингизу об этом знать не следовало. Он такой ревнивый! Такой щепетильный во взаимоотношениях, что, пожалуй, может обидеться.

Мадам Трушина не хотела осложнений. Ей нравился Чингиз, но почему бы не познакомиться с кем-нибудь еще?..

После разговора со старухой у Чингиза окончательно испортилось настроение. То, что происходило у него в приемной, очень ему не понравилось. Неплохо бы нанять крепких мальчиков, чтобы они проучили как следует назойливого посетителя. Но… это может подорвать доверие к его возможностям. Почему, спросят его, вы не используете свои магические способности? Почему не изгоните непрошеного гостя при помощи заклинаний?

К счастью, странный посетитель появился в приемной Чингиза еще пару раз и исчез. Наверное, он предлагал услуги «Величайшего» и другим клиентам знаменитого мага, но они либо не клюнули на приманку, либо не осмелились в этом признаться.

Чингиз несказанно удивился бы, узнав, что подобное повторилось в приемных почти всех самых популярных московских целителей и экстрасенсов. Менее известные коллеги удостоились одного-двух посещений мужчины с накладной бородой и вкрадчивыми манерами.

Но внуку Фатимы Елоевой было далеко до его красавицы-бабушки, поэтому он ни о чем таком не догадывался. Он закрылся у себя в потайном помещении, оборудованном в бывшей кладовке, достал карты Таро и попытался разобраться с их помощью, что происходит. У него впервые, с тех пор как он занялся предсказаниями, ничего не вышло. Абсолютно ничего! Карты сложились таким невероятным образом, что Чингиз задержал дыхание, вытер вспотевший лоб и решил до поры до времени оставить это дело в покое…

Некто торжествовал! Он обожал карты Таро, магические знаки судьбы, пришедшие из немыслимых глубин прошлого… Их непросто истолковать, а еще сложнее сделать это правильно. Некто приходил в восторг, наблюдая, как люди решают свои проблемы при помощи этих древних символов. Ему уже почти понравилось, как развиваются события. Пожалуй, пока что вмешательство не требуется…

Антон позвонил Леонтине. У него перехватило дыхание, когда она ответила, немного в нос:

– Алло-о… Антоша, ты? Я еще сплю… Почему так ра-а-но?

– У тебя свободен сегодняшний вечер?

Она не сразу отозвалась. Антон понял, что девушка придумывает, как бы так ответить, чтобы и Антона не обидеть, и в то же время не дать заранее согласия провести с ним вечер. Она будет целый день ждать звонка Кирилла и если не дождется, то даст согласие провести время с Антоном.

– Я даже не зна-а-ю… Еще мозги не включились. С утра я плохо соображаю. Позвони мне попозже!

– Когда? – Антон скрипнул зубами, подавляя приступ бешенства.

– Ну… после обеда. Или не-е-ет… лучше часиков в семь. Ладно, Антоша?

Антон распрощался со всей любезностью, на которую оказался способен в такую минуту. Он подошел к бару, налил себе полстакана коньяка, залпом выпил. Черт! Он опаздывает в офис!

Осеннее московское утро скупо позолотило купола, вокруг которых кружились голуби. Бледное небо медленно светлело. С деревьев с тихим звоном облетала разноцветная листва. Дома в туманной дымке казались величественными, как огромные, неслышно плывущие над землей корабли… Такси мчалось к офису «Антика», минуя центральные улицы, чтобы не попасть в пробку. В приоткрытое окно врывался упругий, пахнущий мокрой листвой и бензином воздух.

Антон все еще не мог успокоиться. И что Леонтина нашла в Кирилле? Что они все в нем находят?! Он только с виду «обаятельный и привлекательный», хорошо воспитанный молодой человек. А на самом деле… Грубый, циничный, беспардонный, начисто лишенный идеалов эгоист. Самовлюбленный и беспринципный. Наглый! Именно эта ни на чем не основанная, как считал Антон, наглость и возмущала больше всего. Что дает Дубровину право вести себя подобным образом? Тоже еще, «хозяин жизни» выискался! Давно ли он бегал за Антоном, спрашивал, как то или это сделать?

Муромцев не задумывался, был ли Кирилл таким, как он о нем думал. Он просто ревновал к нему Леонтину и был готов приписать другу все мыслимые и немыслимые грехи. В нем говорил влюбленный мужчина, которому наплевать на здравый смысл, когда речь идет о счастливом сопернике.

В офисе «Антика» все сверкало чистотой, стоял запах хорошей кожи, дерева и кофе. Зия поливала раскидистый папоротник, когда вошел Антон.

– Привет! Кофе будешь? – спросила она.

– Буду.

Зия, как восточная женщина, превосходно умела варить кофе. Она налила густую темную жидкость в маленькие чашечки.

– Кирилл приехал? – спросил Антон.

– Нет. Он вчера гулял до полуночи, спит еще. Тебе звонил какой-то Арнольд Вячеславович Климов, просил приехать.

«Черт! С утра не везет! – подумал Антон, вспоминая свой звонок к Леонтине. – Арнольд, наверное, пронюхал, что мы хотим выкупить его долги, вот и встрепенулся, родимый».

– Ты позвони ему, – сказала Зия. – Он очень просил.

– Времени нет. Придет Кирилл, пусть решает, как быть.

Антон сел за компьютер, не обращая внимания на телефонные звонки. Если это Климов, пусть поволнуется, созреет как следует, тогда будет посговорчивее.

– Как у вас пахнет замечательно! – не здороваясь, восхитился Кирилл Дубровин. Он был слегка навеселе, немного помятый после бессонной ночи, но все равно шикарный и неотразимый. – Зиечка, налей мне кофейку, солнышко!

Антон не мог смотреть, как Зия, сияя глазами и чарующе улыбаясь, бросилась к кофеварке, чтобы угодить Дубровину. Его затошнило, к горлу подступил болезненный тугой комок. Бабы просто с ума сходят от этого идиота! А ему на них наплевать! Он любит только самого себя и свои деньги! Неужели они этого не видят? Или любовь действительно слепа?

Муромцев знал, что Кирилл не особенно разборчив в связях. У него была какая-то постоянная любовница, женщина, с которой он встречался. Но они, кажется, рассорились. Женщина оказалась самолюбивая, с чувством собственного достоинства, не то что эти свистушки! Антон видел, какие Кирилл покупал ей подарки, как придирчиво их выбирал, как тщательно одевался, собираясь на свидание, как безукоризненно вежливо говорил с ней по телефону. Они скрывали свою связь. Ни разу Дубровин не назвал ее по имени, ни когда был пьян, ни в редкие минуты откровенности – никогда. Что послужило причиной разрыва, Антон не знал, а Кирилл не рассказывал.

Впрочем, кажется, он уже утешился и не вспоминал о прошлой любви. Развлекался в свое удовольствие, жил широко, ни в чем себе не отказывая, гулял по кабакам ночи напролет, одевался в лучших магазинах. Словом, ошалел парень от свалившегося на него богатства. Муромцев вел себя куда скромнее. Ему хотелось жениться на Леонтине, приходить по вечерам в уютную квартирку, где его ждала бы жена, горячий ужин, телевизор – налаженный, комфортный быт, постоянство, солидная, обеспеченная, степенная жизнь.

Кирилл выпил кофе и принялся названивать по телефону. Антон невольно напрягся, прислушиваясь. Он ожидал – позвонит Кирилл Леонтине или не позвонит.

Дубровин решал деловые вопросы, договаривался с кем-то о встречах, заказывал на вечер ужин с доставкой на дом. Наконец он позвонил Леонтине. И очень небрежно, как бы между прочим, пригласил ее к себе в гости.

– Ты ведь еще не видела, как я все переделал? Устроим «посвящение в новую жизнь»! Знаешь, что это такое?

Леонтина, видимо, не знала. Потому что Кирилл принялся объяснять ей, как это замечательно будет выглядеть.

– А закончится все символическим жертвоприношением! Каким? Очень просто – все старые вещи торжественно вынесем на помойку!

Антона аж передернуло от такого хамства. Предлагать девушке прогулку на помойку по поводу «выноса старого хлама»! И она, конечно же, согласилась! Этому Дубровину все сходит с рук!

До конца рабочего дня Антон Муромцев, совладелец и компаньон фирмы «Антик», старался отделаться от мучительных подозрений: а что будут делать Кирилл и Леонтина после того, как вынесут из квартиры весь старый мусор? Чем закончится эта вечеринка вдвоем?..

Длинноногая Нелли рыдала. Ее высоко взбитая рыжая прическа растрепалась, а по щекам текли черные разводы от туши. Арнольд накричал на нее! Отчитал при всех сотрудниках, как провинившуюся школьницу! Чуть не ударил. По всему видно, очень хотел, но сдержался. Он тряс у нее перед носом бумагами и вопил, как умалишенный.

«Подумаешь, перепутала кое-что! – задыхаясь от обиды, думала Нелли. – В этих бумагах сам черт ногу сломит! Ну, не так оформила! Что же, из-за такой ерунды орать на женщину? Называть ее бестолковой курицей, безмозглой дурой?»

Нелли пила уже второй стакан воды, но ничуть не успокоилась, только в туалет захотела. Как прикажете выйти из бухгалтерии в таком виде? Придется терпеть. За что ей такое наказание?.. Она посмотрела на себя в зеркальце и ужаснулась. Господи! До чего она довела себя, работая на износ, без выходных и праздников? Разве Арнольд оценил это? Разве мужчины в состоянии быть благодарными? А он еще пытался за ней ухаживать! Пригласил ее за город, на дачу, угощал вином. Вино было вкусное. Она совсем опьянела, так, что не заметила, как очутилась в постели. Сопящий Арнольд придавил ее своим тяжелым волосатым телом. Он долго возился, стаскивая с нее брюки и колготки, бормотал себе под нос: «Мой цыпленочек, рыбка моя…» Тьфу! Все кончилось бесславно – полной неудачей подвыпившего Арнольда. У него ничего не получилось! Несмотря на титанические усилия! Боже, как это было отвратительно…

От этих воспоминаний Нелли еще сильнее расплакалась.

С тех пор как Арнольд Вячеславович Климов, директор и владелец частного предприятия «Спектр», нанял на работу длинноногую Нелли, его дела пошли наперекосяк. Новая бухгалтерша умудрилась так все запутать, что у него голова шла кругом.

Сначала он был доволен, любовался ее ножками, пухлыми накрашенными губками и строил планы совместного времяпрепровождения. Наконец-то у него тоже появится «девочка», как у этих молодых выскочек, которые позволяют себе все, что угодно! Он сможет пригласить ее на дачу, в ресторан или на загородную прогулку. А потом… Какие у нее гладкие и теплые ножки там, под юбкой… От этих сладких мыслей у него так начинало биться сердце, что приходилось класть под язык таблетку валидола.

Арнольд Вячеславович ходил на работу в приподнятом настроении. Он велел жене купить ему пару новых рубашек и галстуков, подстригся и сделал себе укладку. Целую неделю он придумывал, как ему заманить Нелли на дачу. Предлог, конечно, был смешной, но она то ли не поняла, то ли сделала вид, что поверила, и… Арнольд Вячеславович так и не смог осуществить свои сокровенные мечты! Все получилось, как он хотел и представлял себе в волнующих эротических фантазиях, кроме главного. Проклятие! Он готов был взвыть от разочарования и злости! Но это не только не помогало делу, а, наоборот, мешало. У него так ничего и не вышло. Нелли была пьяна, и он молил бога, чтобы она ничего не заметила. Может быть, в следующий раз…

Занятый своими любовными переживаниями, он забросил дела, ослабил контроль, и это добром не кончилось.

Девчонка имела длинные ноги и пустую голову, как это часто бывает. На Арнольда нашло затмение, он потерял здравый смысл, запустил бизнес из-за какой-то смазливой мордашки! До него дошли слухи, что кто-то собирается поглотить его фирму; с таким трудом налаженное дело могло пойти прахом. Это все они, новые, молодые и борзые, для которых нет ничего святого, кроме прибыли! Такие на все способны.

Климов с головой ушел в дела, пытаясь поправить положение. Он готов был удушить тупую девку своими руками. Если бы это могло помочь!

Сегодня ему пришлось три раза гонять машину в банк, потому что мадам Нелли три раза подряд неправильно оформляла платежки. У Арнольда Вячеславовича лопнуло терпение. Он ворвался в бухгалтерию, с огромным трудом сдерживая желание вышвырнуть мадам Нелли вон, при этом дав ей основательного пинка под зад. И только внезапное воспоминание о его неудаче в постели помешало ему это сделать. Он посмотрел в ее коровьи, наполнившиеся слезами глаза и… смягчился.

Глава 8

В офисе «Инвест-сервиса» надрывался телефон.

Господин Гридин снял трубку и, что называется, взбесился. Кто смеет так с ним разговаривать? Он уже хотел было бросить трубку, чтобы прекратить поток самых изощренных, неслыханных ругательств в свой адрес, когда неизвестный произнес слова, заставившие Михаила Марковича насторожиться. Теперь он уже ни за что не согласился бы прервать разговор.

– Ты, козел! – возмущался неизвестный мужчина. – Зачем бухгалтершу подставил? Подонок! Потому что она баба, да? Ее бояться нечего! Ну, что она могла тебе сделать? Но я тебе не баба! Я с тобой расправлюсь так, что ты проклянешь тот день, когда задумал худое! Сволочь!

– Вы кто? – осторожно поинтересовался Гридин.

– Я кто? Я твой ночной кошмар! Понял, козел? Со мной тебе будет совсем не так легко и просто, как с беззащитной женщиной!

– Давайте встретимся и поговорим, как мужчины, – спокойно предложил Михаил Маркович. – На ваших условиях.

На том конце провода воцарилось долгое молчание. Неизвестный защитник обиженных женщин явно не ожидал подобной реакции. Он был готов к взрыву негодования или страха, к потоку ругани или чему-то похожему. Но предложение Гридина застало его врасплох.

– Ну, давай, если не шутишь! – наконец ответил он.

– Я и раньше не был любителем розыгрышей, – сказал Михаил Маркович, боясь поверить в удачу. – А сейчас мне и вовсе не до шуток.

Неизвестный назначил встречу в небольшом загородном ресторанчике.

– Приходи один, без охраны! – велел он Гридину.

И тот согласился. Звонивший знал Вику, он мог пролить свет хоть на что-нибудь в этом запутанном деле с пропажей векселя. Михаил Маркович не мог позволить себе упустить такую возможность. Он решил, что риска почти нет. А выгода может быть немалая. Во всяком случае, звонивший интересовался Викой и даже собирался за нее мстить. Это что-нибудь да значит!

Маленький дорожный ресторан «Постоялый двор» стоял между редких могучих сосен, шумящих на ветру. Ранние сумерки опустились на синий лес, на бесконечную ленту шоссе. Высоко в небе переливались первые зеленые звезды.

На стоянке стояла только одна легковая машина горчичного цвета. Где-то Гридин уже видел такую. Он припарковал рядом свой «Форд», вышел, на ходу закурил. Похоже, его уже ждут! Что ж, тем лучше.

В уютном зале с низким потолком и деревянной мебелью было пусто. Два официанта лениво разговаривали у огромного аквариума с разноцветными рыбками.

«При чем тут аквариум?» – подумал Гридин. Он любил безукоризненный интерьер, и рыбки показались ему здесь неуместными.

За столиком в углу, отгороженным от общего зала зелеными карликовыми деревьями в кадках, сидел красивый смуглый мужчина. Он привстал и кивнул Гридину.

«Где же я его видел?» – думал Михаил Маркович, присаживаясь за столик к незнакомцу.

– Это я тебе звонил! – бесцеремонно заявил смуглый мужчина. В нем чувствовалась примесь кавказской крови. – Поговорим?

– За этим я и пришел!

Да это же Георгий! Михаил Маркович наконец вспомнил, с кем имеет дело, и вздохнул с облегчением. По крайней мере он теперь знает, как себя вести. Перед ним сидит директор подмосковного спиртзавода «Опал» – молодой, энергичный и преуспевающий бизнесмен, а не бандит или сумасшедший. Они с Георгием сумеют найти общий язык!

Георгий сделал заказ, официант принес коньяк, закуски. В зале распространился аромат горящих вишневых поленьев, жарящегося на вертеле мяса.

– Любезнейший! Сигарет принеси… – попросил Георгий, смяв пустую пачку и нервно бросив ее на столик рядом с пепельницей, полной окурков. Ожидая Гридина, он много курил, волнуясь перед разговором.

– Перейдем на «ты»? – предложил Михаил Маркович, который не любил фамильярности, но в данном случае старался придать ситуации некое, хотя бы чисто условное, приличие.

Собственно, Георгий и так обращался к нему на «ты», причем весьма грубо. Такое поведение должно было иметь под собой почву, и Гридин догадывался, в чем дело. Георгий – любовник Вики. Еще один. О докторе, который тоже имел связь с Викой, он точно не знал. Иначе не потерпел бы подобного. Горячая кровь, крутой характер, склонность к безрассудным поступкам, о которых Вика не могла не знать, встречаясь с Георгием, заставляли ее тщательно скрывать от него некоторые стороны своей жизни.

Георгий распечатал принесенную официантом пачку сигарет, закурил, откинувшись на высокую спинку стула, смотрел изучающе на Гридина. Его черные глаза вспыхивали недобрым огнем.

– Зачем Вику подставил? – снова задал он тот же вопрос, что и по телефону. – Следы заметаешь, да? Женщину убил, да? Теперь со мной дело иметь будешь!

– А я тебя искал, – спокойно произнес Михаил Маркович. – Думал, это ты Вику…

– Я?! – У Георгия глаза полезли на лоб от возмущения. – Мужика мог бы завалить, не отрицаю, если бы он меня достал. Но бабу… За кого ты принимаешь Георгия? А? За бандита, дешевку? Зачем мне Вику убивать? Я ее люблю… любил… – Его голос прервался. – Когда узнал, чуть с ума не сошел! Что ты ее заставлял делать? А? – Он повысил голос, привстав со своего места и угрожающе наклоняясь.

Гридину показалось, что Георгий сейчас схватит его за грудки и начнет трясти, такое бешенство сверкало в его глазах.

– Ну-ну… спокойнее. Люди смотрят, – он оглянулся, показывая взглядом на официантов. – Не горячись, Георгий. Выпьем, обсудим все, как мужчины.

Георгий со свистом втянул в себя воздух, сел обратно на стул.

Гридин подумал, что ему действительно незачем было убивать Вику. Разве что из ревности… Но в таком случае он не стал бы звонить Гридину, приходить на встречу – он бы сидел тихо, как мышка, и молился, чтобы его связь с Викой не обнаружилась. Вексель ему был не нужен. Георгий был весьма обеспеченным человеком, успешным в бизнесе, он имел хорошие связи, дела вел с размахом, особо не рисковал, потому что в этом не было необходимости. «Опал» приносил бешеные прибыли, которые вкладывались в не менее прибыльные проекты, и Гридин не слышал, чтобы Георгий влез в долги или нуждался в деньгах. И уж убивать женщину из-за векселя он бы не стал. Это действительно было на него не похоже. Даже если предположить невероятное и это все же он, зачем тогда ему звонить Гридину, тем самым раскрывая себя, свою связь с бухгалтершей? Никакой логики.

Георгий – умный, богатый, рассудительный мужик. Он бы так глупо себя не вел. Только под влиянием чувств директор «Опала» мог проявить излишнюю горячность. Что и наблюдал Гридин. Похоже, Георгий по-настоящему огорчен смертью Вики, раз кинулся разыскивать убийцу. Решил сам наказать злодея. Что ж, это как раз понятно!

– Вику кто-то отравил, – сказал Гридин. – Я сам хочу выяснить, кто! Это для меня очень важно.

Михаил Маркович решил раскрыть карты. Он понял, что может быть откровенным с Георгием. Возможно, директор «Опала» даже окажет ему посильную помощь. Они оба заинтересованы в том, чтобы найти убийцу.

– Видишь ли, – продолжал он. – Пропали бумаги фирмы, в том числе – очень серьезные финансовые документы. – Гридин не стал уточнять какие. – Мы их не нашли. Ни в офисе, ни у Вики дома. Их просто нет. Они исчезли! Испарились! Для фирмы это может иметь катастрофические последствия.

– Вика никогда не брала документы домой. Во всяком случае, я не видел!

«Ты, брат, многого не видел», – подумал Михаил Маркович, но вслух об этом говорить не стал. Вика оказалась очень скрытной девицей: этакий ларчик с двойным дном.

– Если она их и брала, то кто-то этим воспользовался, – рассуждал Гридин. – А если не брала… Почему ее убили? Есть еще один вариант. Документы пропали из ее кабинета, она обнаружила это, очень испугалась, пришла в отчаяние и покончила с собой. Но, если честно, я в это не очень-то верю. А ты?

– Этого не может быть, – с тоской произнес Георгий. – Она бы не стала убивать себя. Она могла обратиться ко мне, я бы все уладил. Я бы помог ей! Она знала, что я в ней души не чаял… – Глаза Георгия, черные, блестящие, наполнились слезами. – Я ее любил.

Гридин молчал. Он мог сейчас услышать что-то важное, что наведет его на след убийцы. А мог не узнать ничего существенного. Это уж как повезет.

– Мне незачем было ее убивать, – сказал Михаил Маркович. – Это все равно что сделать себе харакири! Я попал в почти безвыходное положение из-за смерти Вики. Поверь, Георгий, – для меня не было никакого смысла в ее гибели! Я хочу найти убийцу не меньше, чем ты.

– Вика была беременна, – неожиданно сказал Георгий. – У нее мог быть ребенок, мой ребенок! Она позвонила мне за день до того, до… В общем, я был счастлив! У меня нет детей. – Он тяжело вздохнул. – Я так обрадовался… Я сказал ей, чтобы ни о чем не волновалась, что я все обеспечу и ей, и ребенку! Что я беру на себя ответственность за все! Она не смогла бы убить себя… зная, что наш ребенок… Господи! – Георгий налил себе коньяка, выпил, налил еще. – Я до сих пор не могу поверить…

Михаил Маркович Гридин окончательно убедился, что был прав. Георгий не имеет никакого отношения к смерти Вики. И о векселе он, конечно же, ничего не знает. Может быть, удастся сделать его своим союзником, и то хорошо. Это Гридин и предложил: вместе поучаствовать в поисках неизвестного, убившего Вику и похитившего бумаги. Его интересовали бумаги, Георгия – женщина. Он жаждал мести, и это было Гридину на руку. Возможности у Георгия были немалые, и он будет «рыть землю», чтобы найти негодяя.

– По рукам, Миша! – панибратски заявил Георгий, изрядно опьяневший. Он столько выпил, что давно должен был отключиться, но этого не произошло. – Я буду держать тебя в курсе. Но если ты найдешь его первым – пальцем не трогай! Клянешься?

Гридин кивнул головой. Георгия это не удовлетворило. Он хотел гарантий.

– Нет, ты скажи, клянешься?

Михаил Маркович поморщился. Клятвы – это не в его вкусе, мальчишество какое-то.

– Клянусь, клянусь! – согласился он. С Георгием шутки плохи. Лучше играть по его правилам.

– Я этого шакала своими руками на куски рвать буду, – мечтательно произнес Георгий. – Ну, до встречи!

Он сам расплатился и, пошатываясь, направился к выходу.

«Как он поедет? – подумал Михаил Маркович. – Уже темно, а он здорово пьян».

Тут же более насущные проблемы вытеснили у него из головы беспокойство о Георгии. Самого главного он так и не узнал. Где вексель?

«А может быть, корыстный расчет тут и вовсе ни при чем? – размышлял Гридин. – Вику могли убить по другой причине. Какой? Извечные ревность, страх и алчность – убийственные человеческие пороки. Они убивают. И из-за них убивают.

Кто мог бояться Вики? Это просто смешно. Ничего особенного она знать не могла – не агент же иностранной разведки, в конце концов! А вдруг – агент?»

Директор «Инвест-сервиса» подумал, что у него может развиться болезненная фантазия. Психоз по поводу пропажи векселя. Из-за чего бы ни убили Вику – вексель-то пропал! Его нигде нет! Значит, придется его искать. Кто-то же его взял? Кто? И, главное, зачем?

Антон равнодушно скользил взглядом по витринам, уставленным товарами нескольких фирм – производителей бытовой техники. Ему наскучили разные презентации, банкеты, рекламные шоу и прочее. Если бы не Леонтина, он бы и вовсе не пошел. Но тогда Леонтина останется здесь, в ресторане, наедине с Кириллом, выпьет лишнего, как это с ней бывает, а потом Кирилл повезет ее домой… К себе?

От этой мысли Антон сразу вспотел. Ему захотелось схватить какую-нибудь кофеварку или утюг и грохнуть об пол, изо всех сил, чтобы на мелкие осколки… Черт! Он посмотрел на Дубровина: тот сидел как ни в чем не бывало, курил, неприлично развалившись на стуле. И никто не делал ему замечания, хотя в этом ресторане курить не положено. Леонтина слушала, что говорил Кирилл, изредка наклоняясь к нему. Музыка была слишком громкой, вероятно, поэтому ей приходилось так делать. Антон чувствовал, как кровь ударяет ему в голову, когда он видел это. Белокурая головка Леонтины рядом с коротко стриженной упрямой головой Кирилла…

Антон стиснул зубы: лучше не смотреть. Почему Леонтина так охотно проводит время с Кириллом, а его избегает? Чем он хуже? Не так внимателен? Но Дубровин не любит девушку, он вообще никого не любит. Он обращается с людьми так, как будто они – вещи. Сначала использует, а потом выбрасывает, как ненужный хлам.

– Господин Муромцев!

Антон оглянулся. Арнольд Вячеславович махал ему рукой, приглашая за свой столик. С ним рядом сидела длинноногая Нелли. Ее рыжие волосы, высоко взбитые, сияли в свете люстр, яркая помада резко выделялась на покрытом тональным кремом лице.

«Какая она вульгарная!» – подумал Антон, выдавливая приветливую улыбку.

– Рад вас видеть, господин Климов, – сказал он, подходя и подавая Арнольду руку. – Вас тоже интересуют пылесосы и стиральные машины?

– Вовсе нет, – улыбнулся в ответ Арнольд Вячеславович. – Просто мы… решили поужинать вместе.

Климов таким образом хотел извиниться перед Нелли. Он уже пожалел, что накричал на нее. То, что она запутала всю бухгалтерию «Спектра», не казалось теперь такой ужасающей катастрофой. В конце концов, не вся жизнь заключается в работе, нужно и удовольствие от нее получать, как другие делают. Тот же Муромцев, кстати. И его партнер по бизнесу Кирилл Дубровин. Они не сушат себе мозги над бумагами, а пришли в ресторан с девочкой, одной на двоих. Интересно, как они ее между собой делят? Или у них групповые развлечения?

Честно говоря, господин Климов пришел в ресторан в хорошем расположении духа и пребывал в нем, пока менеджеры наперебой прославляли холодильники и тостеры своих фирм. Потом он немного привык к обстановке и начал рассматривать, кто в чем и кто с кем. Вот это, последнее, и испортило ему настроение. Крутые ребята пришли с потрясающими девочками, по сравнению с которыми его Нелли выглядела обыкновенной вульгарной простушкой. «Новые русские» снова обошли Климова! Видно, как ни старайся…

Арнольда Вячеславовича особенно поразила шикарная блондинка, сидящая за столиком с ребятами из «Антика», Кириллом и Антоном. Господин Климов понял, что ему никогда не угнаться за «молодыми и борзыми», лучше и не пробовать. Усилий требуется много, а результат – плачевный.

– Присаживайтесь, – пригласил он Антона за свой столик. – Сейчас, кажется, будет лотерея. Вы везучий?

Антон пожал плечами. До сих пор он думал, что да. Но…

– К сожалению, не могу похвастаться таким достоинством! – принужденно улыбнулся Муромцев. – А вы?

Климов не успел ответить, как на устроенное посередине зала возвышение вышла тощая длинная дама в сверкающем, как рождественская елка, платье, открывающем острые ключицы, плечи и торчащие лопатки. Дама мило всем улыбалась и показывала поднос с разложенными на нем веером разноцветными кусочками бумаги, которые она называла «счастливыми билетами». Билеты, разумеется, были счастливые, но далеко не все. Дама предлагала присутствующим проверить свое везение прямо сейчас, не вставая из-за столиков.

Некто не переставал удивляться, что за странные существа – люди – его окружают. Стоит им чего-то захотеть, как они принимаются выдумывать тысячи причин, по которым у них ничего не получится! А их навязчивое желание решать чужие проблемы? Вместо того чтобы позаботиться о своих собственных делах, люди настойчиво учат друг друга, как следует поступить в том или ином случае.

Вообще, люди ведут себя так, словно их и вовсе нет, а есть одни только «обстоятельства». Поэтому они сидят и ждут подходящих обстоятельств. И их появление считается везением, удачей и этим, как его… успехом! Дичь!

Тощая дама спустилась со своего пьедестала и начала шествие между столиками, предлагая гостям попытать счастья. Желающие могли взять один билетик и, если повезет, выиграть кофемолку, миксер или кухонный комбайн. Впрочем, не только. Перечень выигрышей занял добрых десять минут.

Арнольд Вячеславович решил не проверять лишний раз свое везение, чтобы не быть разочарованным. Антон, чуть поколебавшись, взял с подноса двойной красненький билетик, на котором внутри золотыми буквами сияла надпись – «без выигрыша». Он сплюнул от досады, скомкал бумажку и бросил под ноги даме, похожей на мумию русалки. От русалки в ней было блестящее чешуей платье, а от мумии – все остальное.

За столиками смеялись, комкали «пустые» билетики, предлагали девушкам испытать судьбу, громко возмущались, подшучивали друг над другом, открывали шампанское…

– Тебе что больше по душе – холодильник или стиральная машина? – поинтересовался Кирилл у Леонтины, когда «мумия русалки» подошла к их столику.

Девушка захихикала, опустив кукольные глазки с густо накрашенными ресницами. «Мумия», в свою очередь, захлопала глазами. В отличие от Леонтины, ресницы которой были хоть и накрашенные, но свои, ресницы тощей дамы были приклеенные, ненастоящие, как и она сама.

– Выбирайте билетик, – проскрипела «мумия», глядя на прекрасную блондинку.

– Бери вот этот! – улыбнулся Кирилл, указывая Леонтине на крайний билетик зеленого цвета.

Девушка, продолжая хихикать, взяла указанный билетик и завизжала от восторга. Золотые буковки сообщали о том, что Леонтина выиграла двухкамерный холодильник фирмы «Х». Кирилл захлопал в ладоши, а «мумия» принялась поздравлять счастливицу.

– Постойте, куда вы? – спросил Дубровин, видя, что «русалка» собралась шествовать далее. – Я тоже хочу выиграть! Позвольте…

Он посмотрел на поднос и взял еще один билетик, на этот раз оранжевый.

Публика взревела от восторга, услышав, что кавалер везучей блондинки оказался ей под стать и тоже выиграл… стиральную машину.

– Антон! – позвал Кирилл друга. – Иди сюда!

– Молодой человек уже играл! – заявила тощая дама. – По правилам больше не положено.

– Понял, – согласился Кирилл. И посмотрел на Нелли. – Тогда девушка! Девушка! – позвал он, удерживая под локоть «мумию», чтобы она не вздумала уйти.

Смущенно улыбаясь, Нелли подошла к даме с подносом и взяла указанный Кириллом билетик. Золотые буквы сообщили, что девушка выиграла гриль. Шквал аплодисментов заставил ее покраснеть и едва не броситься вон из зала.

Вокруг столика Кирилла стали собираться любопытные. Арнольд едва протолкался, чтобы поздравить свою бухгалтершу.

– Господин Климов! – обрадовался Кирилл, как будто увидел старого друга. – Вашей жене хочется иметь фирменную кофеварку или чайник? Прошу! – он указал на один из билетиков. – Сегодня день чудес!

Когда тощая дама объявила, что господин Климов тоже выиграл, со всех сторон к столику Кирилла начали подходить люди – желающие развлечься, просто любопытные, девушки, мужчины, официанты и даже менеджеры, рекламирующие свою продукцию. «Мумия» растерялась. Вокруг все смеялись, что-то выкрикивали, задавали вопросы, шутили, создавали толчею и не предусмотренный программой хаос.

Дубровин веселился от души. Леонтина, польщенная всеобщим вниманием, сияла. Арнольд Вячеславович лишний раз убедился в том, что фортуна на стороне молодых. Она более чем наглядно продемонстрировала это в лице владельца «Антика».

Нелли немного утешилась и почти простила Арнольда. Хорошо, что она согласилась пойти с ним сегодня в ресторан. Вот, гриль выиграла. Вроде бы мелочь, а приятно!

Антон смотрел на Леонтину, купающуюся в лучах славы, и закипал от злости. Он злился на себя за то, что ничего не придумал, ничем не смог развлечь любимую девушку. Конечно, на Кирилла все обращают внимание, он и здесь сумел вызвать к себе интерес! Дешевая популярность! Как раз в духе Дубровина: угадал пару выигрышных билетов. Пусть это ерунда, случайное совпадение, но людям только этого и надо. Они уже готовы молиться на Дубровина, как на бога. Из-за чего?! Из-за каких-то тостеров и миксеров! Как они сами не понимают, что выглядят убогими, эти зеваки, толпящиеся вокруг «калифа на час»?!

«Неужели я завидую?» – спросил себя Антон. И не смог ответить на этот вопрос. Нежная шея Леонтины сводила его с ума. Ему хотелось целовать ее, ласкать ее тело, а она… не сводила глаз с Кирилла. Проклятие! Какой билет нужно вытащить, чтобы выиграть Леонтину?! У «мумии» на подносе таких нет! И есть ли они где-нибудь?

– Джекпот! – вдруг выкрикнул Антон, совершенно не ожидая от себя такого поступка. – Он знает, как выиграть джекпот!

На него не смотрели, но то, что он сказал, услышали. Началось что-то невообразимое. Толпа со всех концов зала ринулась к столику Кирилла. Никто не понимал – зачем, никто не отдавал себе отчета – что он делает? На людей нашло безумие, опасное и неудержимое, как стихия… Джекпот овладел умами присутствующих целиком и полностью, не оставив места для иных мыслей и стремлений. Ни для чего больше!

Администратор в панике вызывал милицию, официанты пытались восстановить порядок, но все было бесполезно…

Уже в такси, выведенные милиционерами через черный ход, Кирилл, Антон и Леонтина смогли вздохнуть с облегчением.

– Ну и развлечение ты устроил! – возмущался Муромцев. – Шеф, курить можно?

– Валяйте! – разрешил таксист.

Кирилл и Антон закурили. Девушка притихла, испуганно поблескивала глазами. Она не успела опомниться и только теперь начинала осознавать, что произошло.

– Я сам не ожидал! – оправдывался Кирилл. – Честно! Просто пошутить захотелось!

– Пошутил? – спросил Антон.

– Так ведь разве я знал, что народ такой чумной? Не нищие же собрались! Все при деньгах, и немалых. Что это с ними?

– Массовый психоз. Видел новую бухгалтершу Арнольда? – спросил Антон, успокаиваясь.

– Так это и есть Нелли?

– Ну!

– Неопалимовский переулок! – объявил водитель. – Кто выходит?

Пассажиры – пьяные и очень возбужденные. Придется позаботиться, чтобы они благополучно добрались до дому.

– Ладно, пока, ребята! Я пошел! – заявил Дубровин, протягивая таксисту деньги. Про Леонтину он даже не вспомнил.

– Я тебя провожу, – сказал Антон, словно извиняясь за друга. – Он пьян!

По дороге он пытался объяснить девушке, что с Кириллом происходит что-то странное. Он ведет себя не так, как все люди. Чего стоит сегодняшнее представление в ресторане, которое он устроил?

– Что, по-твоему, можно сказать об этом? У него «крыша» поехала! – заявил Антон.

– Ты что, намекаешь…

– Неплохо было бы ему посоветоваться со специалистом. Посоветуй Кириллу обратиться к психотерапевту. Ему это не помешает.

– Почему ты сам не посоветуешь? – спросила девушка.

– Меня он не станет слушать! – возразил Антон.

Глава 9

Клавдии снилась туманная Шотландия, романтическая королева Мария Стюарт, тоскующая в полутемных галереях мрачного замка. Она глядела в узкую щель окна на дорогу, по которой должен был прискакать всадник. Со склона были видны на лугу дикие пляски под звуки волынки, ветер приносил запах сырого тумана и цветов вереска…

Сладкие любовные сцены сменяли одна другую. В горящем очаге трещали поленья, пламя свечи колебалось под сводчатым потолком, багровые блики пробегали по драгоценному пологу высокой кровати, расшитому королевскими лилиями. Стоны любви замирали в тишине толстых каменных стен…

По пустым холодным залам гуляли сквозняки. С портретов в тяжелых рамах надменно взирали усопшие монархи в пурпуре и золоте, печально улыбались женщины, завернутые в королевские мантии. В их блестящих глазах застыл вопрос…

Отчего жизнь одних людей наполнена страстями и огнем чувственных наслаждений, тяжелым любовным жаром, нетерпеливым томлением сердца, дрожью, трепетом, неутолимой жаждой ласк, тогда как жизнь других – сплошные сумрачные грезы, так и не воплотившиеся в реальность? Отчего то, что одним дано в избытке, других обходит стороной?

Клавдия любила рассматривать людей на старинных портретах, читать в их глазах историю разочарований и несбывшихся надежд. Ей нравились такие женщины, как Мария Стюарт, бравшие у жизни все, что та могла предложить им: неистовость и безоглядный порыв, когда сегодня на карту поставлено все, а там… «пусть зависть осуждает нас»!

Мария Шотландская писала стихи, ей было чем их наполнить. Что могла бы написать Клава? Она пыталась, особенно в юности. Хотелось излить в строчках то, чего у нее нет и никогда не будет в жизни, – нежную женственность, тончайшие оттенки чувственности, неудовлетворенной и оттого еще более загадочной и островолнующей…

С этими мыслями Клавдия окончательно проснулась. Лучше не углубляться в них слишком сильно. Она обречена переживать свою собственную трагедию – невосполнимую жажду любви, необыкновенной, полной боли и восторга, отречения от всего и полного принятия интимности как высшего таинства… Разве она когда-нибудь сможет получить все это? Одно дело – мечтать, представлять что-то в распаленном снами воображении, а другое – увидеть себя в зеркале, вспомнить, кто она и что собой представляет. Отрезвление приходит мгновенно. Лучше совсем забыть свои желания!

Ни с того ни с сего она вдруг вспомнила мужчин, покупавших у нее газеты. Она еще тогда подумала, что они следят за ней, и испугалась. Какая глупость! Кому она нужна? Перезревшая, угрюмая старая дева. О, господи!

Клавдия почувствовала, как глаза наполняются предательской влагой. Не хватало еще расплакаться с самого утра!

Она все еще думала о том мужчине, который сидел за рулем красного автомобиля, о его приятной улыбке, чувственных, красиво очерченных губах, когда звонок телефона заставил ее встать и босиком пройти в прихожую.

– Клавдия Петровна? – спросил хорошо поставленный мужской голос.

– Да… – у нее пересохло в горле от страха.

Все любовные размышления улетучились, как дым на ветру. Можно ли быть такой дурой? Ее жизнь висит на волоске, а она думает о том, как ее будут целовать чьи-то губы… Неудивительно, что она дошла до самого края!

– Меня зовут Михаил Маркович Гридин. Я директор фирмы, где работала Виктория Мураткина. Вы должны были ее знать.

– Да? – Клава понимала, что говорит ерунду. Но ничего другого придумать не могла. Она ожидала чего-то подобного, но все равно звонок застал ее врасплох.

– Именно так, – подтвердил Гридин. – У нее в рабочей записной книжке ваш телефон.

– Но я… – Клава нервно сглотнула, – не знаю никакой…

– Этого не может быть, – уверенно перебил ее вранье Гридин. – Вспоминайте, как ваш телефон мог попасть к Вике.

– А… – Клавдия лихорадочно пыталась придумать мало-мальски правдоподобное объяснение. – Я подумаю… Может быть… Как ее фамилия?

– Мураткина. Виктория Мураткина! – повторил Гридин.

Клавдия сотни раз прокручивала в голове варианты подобного разговора, если он все-таки произойдет, и все равно растерялась. Подготовленные варианты никак не приходили на ум, мысли разлетелись, как вспугнутая охотником стая уток.

– Это… – от волнения она никак не могла вдохнуть воздух. – Мы… учились вместе. Но с тех пор…

– Где учились – в школе?

– Н-нет… В институте, на бухгалтерском.

Клавдия давно решила, что отрицать очевидные факты она не будет. Это выглядит глупо и подозрительно. В конце концов, у Вики может быть альбом со студенческими фотографиями. Там наверняка есть и Клава. Хоть она из-за своих комплексов почти никуда с группой не ездила и не ходила, все же их иногда фотографировали – сами девчонки или ребята, которых у них в группе было семеро.

– Вы давно виделись с Викой? – спросил Гридин.

– Очень давно… А почему вы… интересуетесь? – Клава немного успокоилась.

– Есть причины. Так как давно вы виделись?

– Ну… – Клавдия сделала вид, что с трудом вспоминает, когда это могло бы быть. – Несколько лет назад, кажется… На встрече выпускников. А почему вас это интересует?

– Видите ли… Вика умерла.

– Какой ужас! Она что, болела?

– Несчастный случай.

Гридин не собирался рассказывать всем подряд, что произошло с его бухгалтершей. Он просто звонил по телефонам, которые обнаружил в записной книжке Вики. По-видимому, у нее таких книжек было несколько. Одну она хранила в рабочем кабинете, в столе.

– А что… – Клава прокашлялась, – что случилось?

– Вы где-то работаете? – Гридин не ответил на вопрос, а задал новый.

– Да… то есть не работаю, а подрабатываю…

– Где?

– К сожалению, с бухгалтерией не сложилось, вот и… приходится газеты продавать. В электричках.

Клавдия соврала. От страха. Вдруг Гридин вздумает проверить? Хотя – зачем это ему? Студенческих знакомых у Вики – вся группа. Не станет же он подозревать всех?

Михаил Маркович попрощался и зачеркнул в своем списке еще один номер. Продавцы газет его не интересовали. Какой у них может быть мотив? Не стоит терять время понапрасну!

У Клавдии отнялись ноги, когда в трубке раздались гудки. Она опустилась на пуфик и судорожно вздохнула. Заплакать, что ли? Глаза, как назло, оставались сухими. Вот оно! То, чего она столько дней ждала и боялась, произошло! Вика все-таки мертва, несмотря на теплившуюся у Клавдии придуманную ею самой надежду, что все это – сон или недоразумение. Гридин ищет документы, это ясно. По-другому и быть не могло! Милиция тоже ищет убийцу. О документах директор «Инвест-сервиса» ничего никому не скажет. Будет рыть землю сам. Иначе не избежать скандала: шведы, банк! – жуть что начнет твориться!

Клавдия стиснула руки. Что же делать? Почему все-таки Гридин позвонил именно ей? А может, не стоит поднимать панику? Может, он не только ей звонил, а всем, чьи номера нашел в Викиной книжке? Вполне возможно. Кто она, Клава, такая? Безработная, одинокая, нищая… Вот! Потому-то она вексель и украла, а несчастную Вику жизни лишила! Нищета еще не на то людей толкает!

«Выпей чаю и попробуй успокоиться! – приказала она сама себе и на дрожащих ногах отправилась на кухню ставить чайник. – Должен же быть какой-то выход? Звонок по телефону еще ничего не значит».

Вдруг Клава вскочила и начала метаться по кухне из угла в угол. Бумаги-то у нее! И вексель проклятый – тоже! Что, если «они» вздумают прийти сюда и обыскать квартиру? Тогда она уже не сможет оправдаться! Кто поверит, что бумаги и вексель ей дала сама Вика? Никто! И правильно! Она бы сама не поверила! В Викиной квартире полно ее отпечатков. Боже! Ее спросят, почему она не вернула бумаги Гридину, раз Вика погибла не по ее вине? Как все это объяснять? Кто ее вообще станет слушать?

Выход может быть только один – избавиться от бумаг. Но как? Сжечь?

Клавдия не раз думала об этом, но никак не могла решиться. Ее профессиональная этика не допускала подобного. Самую большую опасность представлял вексель. Что, если уничтожить его, оставив кусочек, по которому его можно опознать? Это было бы неопровержимым доказательством, что он не может быть предъявлен в банк. Тогда Гридин сможет оформить новый, и все уладится. Если бы не смерть Вики… Убийство делало невозможным такой исход дела. Убийство делало невозможным возврат бумаг.

Клава ничего не понимала в милицейском розыске. Как он осуществляется? Чего ей следует опасаться? А чего не следует? Она просто боялась. И не только милиции или Гридина. Тот, кто убил Вику, может добраться и до нее. Никто не знает, зачем он это сделал. Версия с векселем отпадает. Но об этом знает только Клава.

И уничтожить бумаги, и продолжать хранить их в квартире казалось ей одинаково опасным. Спрятать у мамы? Невозможно. Если уж будут искать, то… Что, если положить их в камеру хранения ручной клади? Кажется, так поступают в кино разные шпионы и прочие крутые герои? Или такие же трусишки, как она?

А что, это мысль! Первая здравая мысль, пришедшая ей в голову по этому поводу! Пожалуй, она так и поступит.

– Девушка, посмотрите, у вас есть такое лекарство?

Низенькая старушка протягивала Леонтине в окошечко рецепт. Ее рука мелко тряслась, на старческой коже ярко выделялись пигментные пятна.

Леонтина ненавидела старость. Она ее боялась. Как боялась многих вещей в жизни – болезни, например, или бедности. А еще – остаться без мужа. Не абы какого, разумеется, а без обеспеченного и благополучного, желательно – без вредных привычек. Но это уж как получится. Главное, чтобы у нее была приличная квартира, возможность посещать парикмахерские, бассейны и сауны, тренажерный зал, чтобы иногда можно было поужинать в хорошем ресторане, пойти на престижную премьеру, одеваться в дорогих магазинах, ездить по Москве на собственном автомобиле – словом, жить в свое удовольствие.

Сейчас Леонтина, как никогда, была близка к заветной цели. Претендентов в мужья было даже два: Антон и Кирилл. Молодые, красивые, успешные. Оба ей нравились. Особенно Кирилл. Вроде бы все шло как надо, но… Какая-то неуверенность лишала ее покоя, заставляла думать, размышлять, анализировать, чего Леонтина терпеть не могла. Впервые она не была хозяйкой положения в отношениях с мужчинами. Речь шла не об Антоне. Тут как раз все ясно. Антон Муромцев был у нее в руках «со всеми потрохами», как любила говорить ее мама. Все зависело только от нее, стоило ей намекнуть Антону… А вот на это она никак не решалась. Что-то останавливало.

Вряд ли Леонтина понимала, почему она медлит. Антон отвечал всем ее требованиям: любил ее, обожал, боготворил и готов был носить на руках. А она… избегала его общества, придумывала то один предлог, то другой, лишь бы провести время не с ним, а с Кириллом.

В то время как Дубровин особого рвения и пылкости чувств не проявлял. Это было видно невооруженным глазом. Воистину, «что нам дано, то не влечет». Почему? Извечная загадка души человеческой! Антону чего-то не хватало – безоглядности, что ли, широты натуры, способности на нечто необыкновенное, захватывающее и безумное. Безумство – вот на что не хватало Муромцева.

Трезвый расчет, надежность, порядок, предсказуемость каждого дня, неторопливый и пресный ход жизни Антон вполне мог обеспечить. И Леонтина думала, что именно это ей и нужно. Оказывается, не всегда как следует знаешь сам себя! Это открытие удивило девушку, заставило ее колебаться и медлить с важным решением, откладывать «устройство жизни», которое она считала своей главной целью.

Дубровин волновал ее. Когда он прикасался к ее руке, помогая подняться по ступенькам или выйти из машины, по всему ее телу пробегал жгучий ток, ни разу не испытанный ни с каким другим мужчиной. В том числе и с Антоном.

Антону она даже позволила несколько раз поцеловать себя, проверяя, что она при этом будет чувствовать. Результат сильно разочаровал Леонтину. Противно ей не было, но и особого трепета, сладости и желания она не ощутила. Обыкновенный поцелуй, только и всего. Раньше, до встречи с Кириллом, это показалось бы ей вполне нормальным, но теперь ее взгляды на интимность сильно изменились. Оказывается, не весь мед одинаков на вкус! Далеко не весь! Есть тончайший нюанс, в котором и заключается главный приз в любовной игре: джекпот, как кричали эти глупые люди в ресторане, едва не перевернувшие их столик. И что могло вызвать у них такой ажиотаж? Шутка Антона?! Как опасна бывает толпа…

Мысли Леонтины изменили направление. Ей захотелось узнать, какое будущее ее ждет. Гадание, привороты, колдовство и прочая дребедень всегда казались ей выдумками, не заслуживающими внимания. Но теперь она ощущала неуверенность в завтрашнем дне. Кирилл Дубровин оказывал ей знаки внимания как мужчина, но… очень уж небрежно. Как бы между прочим, походя, «в свободное от работы время». Она понимала, что занимает совсем не то место в его жизни, которое ей требовалось, что его интерес к ней продиктован скорее инстинктом и привычкой к определенным развлечениям, нежели глубокими чувствами. А в том, что чувства такие есть, могут существовать сейчас, невзирая на суету жизни, полной забот, проблем и чрезвычайных обстоятельств, Леонтина убедилась на себе. И чувства эти оказались настолько привлекательными, дарящими неожиданно острые, приятные переживания, что это заставило девушку посмотреть на жизнь и себя в ней несколько другими глазами.

Пожалуй, стоит воспользоваться услугами знаменитого Чингиза, о котором ей вчера рассказала подруга. У той были сложные отношения с мужем, скандалы, изнурительные разборки, и ей посоветовали решить проблему модным способом – при помощи «тайных сил». Это оказалось не только полезно, но еще и здорово интересно. Правда, попасть на «консультацию» к Чингизу было не так-то просто, но подруга обещала посодействовать.

Сегодня утром она позвонила, радостно сообщив, что все улажено и «великий Чингиз» ждет Леонтину ровно в девятнадцать сорок пять, что нужно иметь при себе приличную сумму «зеленых» и ни в коем случае не опаздывать.

Леонтина все последнее время находилась в таком напряжении, что не выдержала и сбегала неделю назад к гадалке, старой маминой знакомой, чтобы обрести хоть какую-то определенность. Увы! Пророчица ничем не смогла ее обрадовать. Более того, она на протяжении всего сеанса подозрительно косилась на Леонтину своими жгуче-черными глазами, вздыхала и качала головой. Ее огромные серьги червонного золота покачивались, отражая свет свечи, а унизанные кольцами толстые пальцы чуть дрожали.

– Ты, девонька, никак выбор сделать не можешь, – сказала наконец она, опустив глаза и глядя на разложенные карты. – И правильно. Дело неладное. Мужчины твои оба не годятся.

– Как это? – удивилась Леонтина.

– Не судьба, – вздохнула гадалка. – Один ни при каких обстоятельствах твоим быть не может. Даже если он на тебе сейчас женится. Потом еще хуже будет. Ты к нему привыкнешь, прирастешь сердцем – а он уйдет.

– Почему?

На глазах Леонтины показались слезы. Хотя пророчица не называла имен, девушка была уверена, что речь идет о Кирилле.

– Ты не плачь – это не поможет. Ни красота, ни молодость на судьбу не влияют. В этой игре другие правила.

– Какие?

– Долго рассказывать, да и не за этим ты ко мне пришла! – сказала гадалка.

– Не за этим, – согласилась Леонтина.

– Ну, вот я и говорю: из двух мужчин ни один тебе не подходит. Тот, что тебя любит, холодный и пустой, как ледяная равнина. Замерзнешь ты с ним, застынешь и угаснешь…

– А другой?

– О другом забудь думать. Он принадлежит не тебе. Никогда он твоим не был и не будет. Так, привлечь временно ты его можешь, но и только. Это не принесет тебе радости.

Возвращаясь от гадалки, Леонтина всю дорогу проплакала. Чтобы она проливала слезы из-за мужчин – дело небывалое! Она злилась на себя, а слезы текли и текли.

– Что с тобой? – спросила мама, открывая дверь.

Леонтина с детства была спокойной и всем довольной. Она редко расстраивалась, и причина для слез должна была быть нешуточная. Девушка прошла к себе в комнату и закрылась там. Из-за двери не доносилось ни звука.

Мама налила в стакан воды и постучалась в комнату дочери.

– Не хочешь поговорить?

Они просидели до утра, оплакивая несбывшиеся надежды. Мама Люба вспоминала свою молодость, подающего надежды хирурга, который ухаживал за ней на втором курсе мединститута. Они провели ночь в тесной комнатке студенческого общежития, а наутро он уехал на Дальний Восток, обещал писать. Они долго целовались на обледеневшем перроне вокзала. С разверзшихся небес валил густой мокрый снег, таял на лице, губах… стекал с ресниц. Или то были слезы?..

К Новому году от молодого преуспевающего доктора пришла открытка, в которой он желал здоровья, всех благ, перечислял красоты дивного края. Послание заканчивалось припиской: «Будь счастлива!» Неудержимые слезы хлынули из глаз Любы при виде этой многозначительной строчки. Она вспомнила приснившийся ей недавно сон, в котором доктор доверительно сообщал ей, что собирается жениться. Самые обычные строчки в открытке сказали ей все. Это был разрыв, крушение чувств… Юная весна в сердце сменилась зимней стужей. Этого льда так никто и не смог потом растопить.

Окончив институт, Люба устроилась в престижную московскую клинику, вышла замуж за аспиранта, родила дочь и успокоилась. У нее была квартира в Москве, дача в Хотькове, приличная работа, интеллигентный и непьющий муж с ученой степенью. Но до сих пор при виде снега, падающего с небес, ей хотелось плакать и в сердце рождалась сладкая дрожь… Она всю жизнь ощущала себя обделенной, обкраденной. Что-то светлое, восторженное и печальное навсегда осталось на том заснеженном перроне, ни разу больше ею не испытанное… что-то нежное, как первый цветок, неповторимый и хрупкий…

– Вот что, доченька, – сказала мама Люба под утро, когда скупой рассвет осветил их бледные, заплаканные лица, – за любовь надо бороться! Она всего в жизни стоит, можешь мне поверить. Мало ли что тебе сказала гадалка?! Пойди к другой! Найди самую лучшую! Если судьба не такая, как тебе хочется, нужно ее изменить.

– Господи, мама, неужели ты во все это веришь? В карты, казенных королей и заговоры?

Любовь Андреевна пожала плечами. Она готова была поверить во что угодно, лишь бы вернуть то забытое ощущение внутренней дрожи, соленой влаги на губах, летящего снега, стука колес уходящего поезда… Она жила все эти долгие годы с тайной надеждой, что ее дочь, ее красавица Леонтина, получит в избытке то, чего судьба лишила ее мать.

– Ты не должна сдаваться, – сказала она. – Если для этого необходимы услуги шамана, вампира, колдуна, пиковой дамы или самого Калиостро, то пойди и воспользуйся ими!

И Леонтина позвонила Маринке, которая устраивала свои сердечные дела при помощи «великого Чингиза». Маринка с готовностью откликнулась. Она пообещала сделать подруге «протеже» к знаменитому магу.

Белоснежные стены и черный матовый потолок поразили Леонтину. Мебель тоже была вся черная. На стенах висело старинное оружие – сабли, кинжалы, мечи. Комната освещалась напольным светильником – низкой серебряной чашей, в которой горел огонь. Никаких других источников света Леонтина не увидела. Одна стена была полностью задрапирована черным бархатом. В комнате стоял запах горящего ароматического масла и чего-то еще, неуловимо-пряного, острого…

Чингиз появился из-за бархатной портьеры, скрывавшей дверь. Он был одет в дорогой светло-серый костюм, рубашку чуть светлее тоном и темно-синий галстук. Булавка и запонки его засверкали в отблесках пламени.

«Неужели такие крупные бриллианты?» – подумала Леонтина, отвечая на вполне светское приветствие московской знаменитости.

– Не стоит спрашивать, чем могу служить? – усмехнулся Чингиз. – Так я рискую безнадежно испортить себе репутацию. Предполагается, что я должен сам знать, зачем ко мне пожаловала столь прелестная дама! Не так ли?

– Почти так! – развеселилась Леонтина.

Страшное напряжение, сковавшее ее в этой черно-белой комнате, рассеялось, сменившись приятной расслабленностью и спокойствием.

– Прошу!

Чингиз присел на низкий черный диван напротив девушки.

Перед ее приходом он почувствовал сильное беспокойство. Это означало, по мнению бабушки Фатимы Елоевой, дневники которой он тщательно изучал и время от времени перечитывал, что кто-то собирается направить на него сильное намерение, цель которого неизвестна. Тайное намерение – основной источник опасности в этом мире. Этот вывод Чингиз сделал уже сам, без помощи бабушки.

Однако что может ему сделать эта смазливая безвольная блондиночка с пустыми глазками, сидящая очень прямо, сложив руки на красивых коленках? Странно, что она вообще пришла сюда. Неужели при таких внешних данных ей нужна помощь мага для привлечения мужчин? То, что она явилась именно за этим, не вызывало у Чингиза сомнений. Такие вещи он давно научился определять безошибочно.

Женщин, подобных Леонтине, он называл «фантиками». Красивая обертка, скрывающая негодное содержание. И чем хуже содержание, тем качественнее должна быть обертка. Яркая, блестящая, она ослепляет мужчину, превращает его в глупого мальчишку, готового, ради того чтобы съесть конфетку, на совершенно дикие вещи. Потом, много позже, он таки распробует отвратительный вкус содержимого. Выплюнуть или проглотить? Это все, из чего ему придется выбирать. Обычно ему приходится делать этот выбор, когда лучшие годы, вдохновение и самые чистые порывы ушли в никуда, оставив после себя пустыню, полную обид и горьких сожалений.

Чингиз считал, что это неспроста. Без привлекательной обертки на подобных женщин совершенно не будет спроса, ибо никто сам себе не враг. Что же им тогда делать?

Другие представительницы прекрасного пола, для которых их внешность решающей роли не играет, всегда найдут себе достойного мужчину, как бы ни складывались обстоятельства. Единственное, что может им помешать, – это их собственное убеждение, что они никому не нужны, а если кто-то ими заинтересуется, то они должны быть всю жизнь за это благодарны. Бо́льшую нелепость трудно придумать!

И, наконец, самой редкой и чудесной породой женщин – заповедной, по мнению Чингиза, – были такие, в которых внешнее и внутреннее пребывало в определенном равновесии. Встретить такую женщину – огромная удача, а заслужить ее любовь – счастье, доступное немногим. Чингизу, например, не повезло. Поэтому он довольствовался «одноразовыми» встречами, как он это называл, понимая, что жизнь утекает, и утекает безрадостно, уныло и безнадежно скучно.

Однако прелестный «фантик» с длинными платиновыми волосами и губками бантиком, вероятно, пришел с целью привлечь стоящего мужика, которого желательно наградить узами брака. А мужик, по-видимому, не проявляет ожидаемой инициативы. Следовательно, от Чингиза потребуется, чтобы эта инициатива у желанного объекта появилась. Ну что же, это вовсе не так трудно, как кажется!

«Только что ты потом будешь делать, девонька? – подумал про себя знаменитый колдун. – Если на его пути встретится та, единственная, ради которой он пришел в этот мир, ты ничем его не удержишь! Ни слезами, ни угрозами, ни даже смертью. Такие сжигают мосты, рубят веревки, ломают железо и… уходят. Туда, где их ждут. С этим ничего не поделаешь. Это судьба. Мало кто на самом деле понимает, о чем идет речь. Все это верно только для настоящих людей – мужчина или женщина, роли не играет. Только тот, кто способен на мысли, чувства и поступки, обладает настоящей ценностью. Их стоит искать. И, если повезет, благословлять свою звезду».

Размышляя, Чингиз делал то, что ему было положено по рангу. Он хотел помочь глупой девочке. Не рассказывать же ей, как устроены отношения в этом мире? Бесполезно! Все равно не поймет. Пусть получит свой приз, хоть минуту да подержит его в руках. Некоторые и этого не могут.

Однако происходило нечто странное. Магические действия не приводили к результату. Все, что ни предпринимал Чингиз, словно по мановению чьей-то могущественной руки, рассыпалось, запутывалось, не складывалось. Карты отказывались проявлять будущее или смеялись над Чингизом, образовывая такие петли и узлы, что он не мог их истолковать.

Великий Чингиз бледнел, краснел, покрывался потом. Наконец он испугался. Девчонка этого, разумеется, не заметила. Она вообще ничего не поняла из того, что он делал. И это хорошо. А то как бы он объяснил ей, что происходит?

Если отбросить шутки в сторону, то Чингиз мог бы сказать следующее:

– Некто более сильный уже все придумал, предусмотрел все детали. Все уже существует. Порядок вещей определен, и ты, девонька, не входишь в планы Великого Неизвестного. Так что лучше не суйся! Отойди в сторону. В игре участвует «мистер Икс», пожелавший остаться за кулисами. Он не допустит изменений. Все будет так, как задумано. Занавес открыт, роли распределены, реплики заучены – импровизации никто не позволит. Занимайте места в зрительном зале, ребята, и тушите свет. Это все, что вам осталось!

Леонтина не понимала, что делает Чингиз. С того момента, как маг принялся за работу, она чувствовала странное оцепенение, сон – и не сон, какую-то фантастическую игру воображения. Путешествие в царство иллюзий… Она шла по анфиладе комнат, двери которых раскрывались сами собой, и при этом раздавался приглушенный смех. Кто-то смеялся над ней, а она все шла и шла, пока не оказалась в той самой комнате, откуда началось ее странное путешествие. Ей показалось, что где-то здесь прячется Кирилл… но его нигде не было.

– Эй… – робко произнесла она, и гулкое эхо насмешливо повторило ее возглас много, много раз. – Ты где?

Эхо дразнило ее, повторяя: «Ты где?.. Ты где?.. Ты где?..»

Она пустилась по второму кругу, и двери снова гостеприимно распахивались перед ней, и снова кто-то невидимый ехидно посмеивался.

– Кто ты? – спросила она и тут же обнаружила, что последняя дверь осталась закрытой.

Это была массивная дверь из желтого металла, с ручкой в виде кольца, продетого в львиную пасть. Леонтина потянула ручку на себя, и тяжелые створки подались… между ними хлынул такой яркий свет, что она на секунду зажмурилась. За дверью находилось странное существо, похожее на человека, но с двумя лицами…

Ее глаза застилали слезы, и она никак не могла рассмотреть двуликого. Голова закружилась, ноги подогнулись, и Леонтина перестала ощущать себя…

Ее вывел из забытья вопрос колдуна:

– А кто этот мужчина? Кто он?

«О ком меня спрашивают? – не сразу поняла она. – Что-то о Кирилле? Но ведь я ничего не знаю о нем. Ничего не знаю…»

– Двуликий Янус… – против воли вымолвили ее губы.

Чингиз едва заметно дрогнул, побледнел. «Не может быть, – подумал он, изо всех сил удерживая на лице высокомерную улыбку. – Двуликий Янус! Ничего себе…»

Глава 10

Непрерывный поток людей утомлял Клавдию. Подземный переход в час пик не самое удачное место для раздумий, но другого не было. Сначала все люди казались ей очень разными – и по одежде, и по поведению, и по возрасту. Но потом, уже привыкнув к этой бесконечной подземной суете, обжившись и присмотревшись к ней, Клава заметила, что у всех идущих мимо нее людей удивительно похожие лица. То есть черты их, конечно, были разными – курносые и прямые носы, носы с горбинкой; губы тонкие, губы красивые; подбородки двойные, худые, острые; щеки румяные и бледные; лица юные, лица, умудренные жизнью, лица, покрытые глубокими морщинами, совсем старые – на любой вкус. Но во всех них была одна неистребимая примета – они потеряли внутренний свет, которым питается жадный интерес к жизни, ожидание от нее необычных, колдовских даров, приятного волнения, дыхания весны, свежести и остроты чувств. Как будто идущие мимо люди уже все перепробовали, во всем разочаровались и ни о чем уже не мечтают…

«А я сама? – спрашивала себя Клавдия. – Разве я – не такая же?»

С одной стороны, это так и было, но с другой… она все-таки считала себя неисправимой и наивной «романтической» женщиной. Да, она плохо и безвкусно одета, да, у нее нет денег на самое необходимое, да, она опустилась, не следит за собой, даже губы красит бесцветной и самой дешевой помадой, а волосы собирает сзади в «хвост». Все это так. Но в самом отдаленном уголке ее сердца живет страстное желание несбыточного и прекрасного. А вдруг?.. Она все еще не была свободна от этого. Ее внутренний свет все еще теплился, несмотря ни на что. Она все еще ждала…

Должна же быть в этом шумящем вокруг нее, гудящем, шуршащем и гремящем мире, полном звуков, запахов, цветов и звезд, и ее, Клавы, доля счастья?! Раз ее пригласили на этот неслыханный пир, где-то есть и ее порция угощения. Обязательно. Иного просто быть не может! Где-то есть «изюминка», уготованная ей судьбой. И она хочет получить ее во что бы то ни стало… Зачем еще она пришла сюда, как не за тем, чтобы получить свой приз, джекпот?

Иначе что здесь делать, на этом свете? Что здесь делают все эти люди с потухшими глазами? Зачем плывут по небу белые облака и расцветает сирень? Зачем легкий ветерок приносит запах моря и магнолий? Зачем шьют белые платья из шелка и зачем звонят колокола? Есть тысячи, миллионы «зачем», на которые никогда не будет ответа, если перестать принимать жизнь как чудный, драгоценный подарок, как праздник, как весеннюю песню сердца…

Поэтические раздумья Клавдии то и дело прерывали покупатели газет, которые протягивали ей деньги, получали сдачу и торопились дальше, теряясь в текучей пестрой толпе, маленькие капельки великого океана, частичкой которого является и она, Клавдия Еремина, обыкновенная, не очень молодая москвичка, незамужняя, бездетная, «распространитель печатной продукции» с высшим образованием.

Клавдия еще с утра заметила двух мужчин, которые украдкой поглядывали на нее, стараясь делать это незаметно. Потом они исчезли, и она успокоилась. Но вот они появились снова, расположились чуть наискосок и напротив, делая вид, что заняты важным разговором. Клаву с новой силой охватил страх, ставший уже почти привычным. Все ее романтические грезы улетучились, уступив место паническому желанию броситься бежать сломя голову. Только вот куда? Раз они явились в подземку, то наверняка знают, кто она и чем занимается, а значит, и где живет.

«Я все еще не избавилась от бумаг!» – с ужасом думала Клавдия, молясь богу, чтобы на этот раз ей удалось благополучно добраться домой. Тогда она сегодня же примет решение, что делать с компрометирующими ее документами, и избавится от них раз и навсегда. Только бы пронесло! Только бы эти двое не вздумали ворваться в ее квартиру! Они следят за ней! Точно! Кто-то о чем-то догадывается! Так ей и надо! Давно пора было предпринять что-то радикальное для своего спасения! А она спит и видит сны! Тьфу! Дура! Права была мама, называя Клавдию «глупой овцой» или «росомахой», в зависимости от настроения. Маминого, разумеется. Ну, что теперь делать?

Мысли лихорадочно метались в ее опутанном страхом уме, мешая сосредоточиться и выбрать приемлемый вариант для спасения собственной шкурки.

«Значит, меня все-таки ждет что-то замечательное, раз я так боюсь за себя!» – подумала она, пытаясь утешиться этой мыслью.

На этот раз опасения Клавдии не были плодом ее воображения.

Гридин, не удовлетворившись телефонным разговором, поручил Паше и Арсену выяснить, чем занимается давняя подруга Вики. Данное поручение они и выполняли. Выяснив, где проживает Еремина, и удостоверившись, что она действительно торгует газетами в переходе, охранники Гридина решили немного понаблюдать за ней. Раз эта тетка интересует шефа, лучше сразу собрать о ней побольше сведений, чтобы потом не пришлось возвращаться и доделывать начатое.

Тетка оказалась безобидная, по всему видать, кое-как перебивающаяся на копейки, перепуганная и бестолковая. Так они и сообщили директору «Инвест-сервиса». Гридин милостиво разрешил охранникам покинуть пост наблюдения. Клавдию Еремину придется вычеркнуть из списка подозреваемых. Но еще раз он все-таки с ней поговорит, на всякий случай.

Вечером в квартире Клавдии снова раздался телефонный звонок. Замирая от ужаса, она услышала голос Михаила Марковича.

– Я хочу еще раз поговорить с вами, – сказал Гридин.

Уже положив трубку, Клавдия принялась ругать себя за необъяснимое легкомыслие. Как она могла подумать, что директор «Инвест-сервиса» так просто успокоится? Конечно же, он использует все шансы, все испробует, прежде чем опустит руки и признает свое поражение. Эти двое, что следили за ней сегодня, – наверняка его люди.

Что же делать? Единственное, что она может предпринять, – избавиться от проклятых бумаг. Кое-какие меры она уже приняла, теперь следует завершить начатое. Клавдия достала деньги, пересчитала. Должно хватить.

Она посмотрела на часы. Пожалуй, пора. После одиннадцати соседи уже спят. Собачек так поздно тоже никто не выводит. Клава выключила на кухне свет и долго смотрела вниз, во двор. Ветер гнул деревья, кусты сирени у подъезда. В свете фонаря была видна поломанная железная карусель, облетевшая листва шелестела в пустоте двора. Порывы ветра крепчали, собирался дождь, в приоткрытое окно тянуло сыростью.

Клавдия стояла у окна полностью одетая, в плаще и туфлях. Она еще минуту подумала, решительно натянула на голову капюшон и вышла из квартиры. Бумаги были при ней, спрятанные под плащом и кофтой. Клава постояла в подъезде, выглядывая во двор и дрожа от страха. Запахло прибитой дождем пылью. По железному козырьку забарабанили капли. К углу дома подъехало заранее вызванное такси. Она скользнула в машину и велела водителю ехать на Казанский вокзал.

– Вы чего-то боитесь? – спросил водитель.

У пассажирки стучали зубы, она то и дело оглядывалась.

– Вы не могли бы ехать немного быстрее? – попросила женщина, пряча лицо.

Водитель кивнул, прибавил скорость. Ночное шоссе было полно машин, огней и шума дождя. Клавдия ничего подозрительного не заметила. Видимо, Гридин не подозревает конкретно ее, а просто проверяет все возможные варианты. В таком случае он будет ждать завтрашнего визита, чтобы расспросить ее обо всем, что его интересует. Клавдия обещала, что придет. Она в самом деле собиралась так сделать. Отказ показался бы Гридину странным, вызвал бы опасные мысли и предположения, которых лучше было избежать.

Женщина вышла у Казанского вокзала, огляделась, спустилась в подземные камеры хранения ручной клади. Прошлась по рядам, наблюдая, не идет ли кто за ней. Оставшись совершенно одна, торопливо расстегнула плащ, вытащила из-под кофты папку с бумагами, дрожащими руками открыла дверцу. Глубоко вздохнув, она опустила голову, положила папку далеко в темную глубину, набрала цифровой код.

Волнение мешало ей сосредоточиться, она ни в чем не была уверена. Мысли перескакивали с одного на другое, ни на чем не задерживаясь. Какая-то неясная догадка мелькнула и исчезла. Клава не успела уловить ее. Но беспокойство, вызванное неожиданно мелькнувшей мыслью, не давало ей уснуть почти до самого утра.

Забывшись некрепким, поверхностным сном, она все пыталась подсознательно уловить упущенную догадку.

Клавдии показалось, что звонок будильника раздался сразу после того, как она закрыла глаза. С трудом поднявшись, она умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало, ужаснулась и… вспомнила, что не давало ей покоя всю ночь. Цифры! Код, который она набрала, чтобы закрыть ячейку камеры хранения, был очень похож на таинственные числа, написанные карандашом на папке Вики, в которой она принесла Клаве бумаги «Инвест-сервиса». А что, если…

Она думала над этим целый день. Даже разговор с Гридиным не смог отвлечь ее. Клавдия оделась, как на работу – в старый плащ, прорезиненные сапоги и мамину косынку. В офисе «Инвест-сервиса» с ее сапог натекла на паркет грязная лужа. Секретарша Гридина несколько раз неодобрительно поглядывала на «обшарпанную тетку», как она назвала про себя странную посетительницу.

Михаил Маркович сам вышел в приемную.

– Вы Клавдия Еремина? – спросил он.

Женщина кивнула головой.

Гридин вспомнил Вику, шикарную, модную, стильную даму, и лишний раз убедился, что у его бухгалтерши мало что могло быть общего с этой Ереминой. Студенческое знакомство, не более.

– Когда вы виделись с Викой?

– Не помню… Кажется, на вечере встречи выпускников. Я уже говорила. А что вас интересует? Я на работу опаздываю.

– Только на вечере?

– Ну, может быть, в городе как-нибудь, случайно. В транспорте… Она могла газету у меня купить. Какое это имеет значение? – спросила Клавдия.

– Никакого.

Гридин достал сигарету из лежащей на столе пачки. Он был воспитанным мужчиной, но спрашивать позволения у этой растрепанной, жуткой на вид тетки счел излишним. Директор «Инвест-сервиса» курил, предаваясь своим невеселым мыслям, забыв о посетительнице.

В кабинет без стука вошел щегольски разодетый молодой человек, высокий, гибкий, с огромными карими глазами чуть навыкате.

– Чего тебе, Жорж? – спросил Михаил Маркович.

Молодой человек улыбался и в упор смотрел на Гридина. Улыбка у него была неприятная.

– Мы с Ксюшей едем по магазинам…

– А… – Михаил Маркович полез в ящик стола, вытащил пачку денег, бросил на стол. – Бери. Покупайте все, что нужно.

Жорж грациозно, как кот, чуть повиливая бедрами, плотно обтянутыми кожаными штанами, подошел к столу, двумя пальцами взял деньги.

– Мерси, папа.

– «Мерси!», – передразнил его Гридин, скривившись, когда Жорж вышел за дверь. Он с нескрываемым презрением поглядел вслед молодому человеку, доставая из пачки очередную сигарету.

– Мне нужно на работу, за газетами, – напомнила о себе Клавдия.

– Ах да! – спохватился Гридин. – Вас подвезут.

– Нет-нет, не надо, спасибо! Я пойду…

«Она чуть не заплакала от смущения, – подумал Гридин, когда за Ереминой закрылась дверь. – Такой и в голову не пришло бы убивать Вику, а тем более взять вексель. Вряд ли она вообще понимает, что это такое».

Он успокоился по поводу Ереминой. Если искать вексель, то не у нее. И на убийство она не способна. Она вообще ни на что не способна. Разве что паркет испоганить…

Гридин неодобрительно посмотрел на грязные следы на полу кабинета и позвонил секретарше.

– Кликни Трофимовну, пусть уберет у меня!

Шел затяжной осенний дождь со снегом. Под ногами хлюпала грязная каша. С потолка подземного перехода капала ржавая вода.

Покупателей отчего-то было мало. То ли погода, то ли еще что мешало, но торговля шла вяло. Клавдии было скучно. Разговор с Гридиным принес ей чувство облегчения. Михаил Маркович смотрел на нее с таким откровенно читаемым презрением в глазах, что сомневаться не приходилось: он оставит ее в покое. С этой стороны опасаться больше нечего.

Клавдия поставила раскладной стульчик, которым почти не пользовалась, уселась и от нечего делать стала просматривать газеты. На глаза попалась страничка с объявлениями.

«Мужчина средних лет ищет женщину для совместного ведения хозяйства…»

«Одинокий хозяйственный мужчина ищет женщину для совместной жизни, желающую переехать в сельскую местность…»

«Мужчина средних лет, без вредных привычек, желает познакомиться…»

«Что, если уехать в сельскую местность? – подумала Клава. – Скрыться? Затеряться, сменить фамилию?» Кто будет ее искать в подмосковном поселке или курской деревне? Да и мужчина ей нужен, в конце концов! Сколько она будет одна мыкаться?

Клавдия вспомнила, что почти то же самое советовала ей Вика. Глаза наполнились слезами. Не стоило ей идти тогда к Вике в гости, не стоило брать у нее бумаги, не стоило…

– Какой смысл жалеть о том, что уже так или иначе произошло? Только настроение портится, а толку никакого! – прошептала она себе под нос.

Машинально продолжая читать объявления, Клавдия наткнулась на нечто весьма интересное. Во всяком случае, сообщение оказалось необычное, непохожее на остальные.

«Если душная атмосфера хронического невезения и неудач окружает вас, не рассчитывайте, что она рассеется сама собой. Этого никогда не произойдет, если вы не примете мер к своему спасению. Ваша судьба в ваших руках. Сегодня, как и всегда, она ждет от вас решительного шага. Не упустите свой шанс. Жизнь не будет предлагать вам руку помощи дважды. Божественный талисман светлого царства Белых Духов спасет вас! Приобретите его – и вы сделаете единственно правильный выбор в вашей жизни.

Не теряйте время, раздумывая, как вам поступить. Оно работает против вас. Сделайте шаг по пути своего спасения. Вы получите все, что снилось вам в самых невероятных снах! Решайтесь же! Ключ от счастья – в ваших руках!»

Клавдия несколько раз перечитывала поразившее ее объявление. В принципе ничего особенного – такие же или подобные объявления встречались время от времени в газетах, попадались ей на глаза. Но сегодня почему-то избитые слова, многозначительные обещания не казались глупыми. Почему она такая недоверчивая? Может быть, именно поэтому ей и не везет? Она никогда не может ни на что решиться! Ну что случится, если заказать «талисман Белых Духов»? Никто и не узнает, что она такая дура. Даже мама. Потому что она маме об этом не скажет. Зачем? Услышать в очередной раз нелестные отзывы в свой адрес?

В объявлении сказано, как можно заказать талисман. Необходимо прислать письмо со своим адресом на абонентный ящик № 13 и затем получить бандероль с талисманом, оплатив на почте его стоимость. Сумма немалая. Но разве можно купить счастье по дешевке? Клава в это никогда не поверила бы. Поэтому указанная стоимость произвела на нее благоприятное впечатление. За такие деньги абы что подсовывать небезопасно!

Придя домой, Клавдия Еремина неотступно думала о талисмане. Он приковал к себе ее внимание, словно действительно был заколдован. Он заставил ее размышлять. Что она видела в жизни? Что принес ей ее хваленый скепсис? Ее неверие ни во что хорошее?

Ни денег, ни любви, ни друзей у нее не было, а возраст уже немалый. Молодость прошла, пролетела, словно в угаре. Мечты о «прекрасном принце», которого пророчила ей мама, при условии, что Клава будет благоразумной, таяли, как снежинки в жарких лучах солнца. Время шло, унося свежесть юности в безвозвратные дали. Обещанное за благоразумие и хорошую учебу счастье никак не наступало. Зато появились первые морщинки и первые седые волоски, которые Клаве приходилось выдергивать, потому что денег на хорошую краску не было. Если так пойдет и дальше, придется либо бриться налысо, либо ходить седой. Вечерами одолевала невыносимая тоска. Избавиться от нее становилось все труднее, уже и книги не помогали. Отчаяние подкатывало, как сход ледника, грозя похоронить ее под собой. Дела шли все хуже и хуже. О последних событиях и вовсе говорить не стоит. Это нужно иметь особое везение, чтобы вляпаться в такое!

Почему не рискнуть, хотя бы раз в жизни? Не зря же люди пишут?! Они же что-то имеют в виду! Что-то же они предлагают! Нельзя ничему не верить. Во что превратилась ее жизнь благодаря вечным сомнениям и цинизму? Что в ней хорошего? Может, стоить изменить образ мыслей?

Клава никогда не верила в чудо. Она верила только в себя и надеялась только на себя. Правильнее даже будет сказать, что она не верила в себя и не надеялась на себя. Такие взгляды на жизнь и соответствующее им поведение совершенно себя не оправдали. Они, можно сказать, целиком и полностью себя скомпрометировали. Пора попробовать нечто другое – и посмотреть, что получится.

Почти решившись заказать талисман, Клавдия стала думать, где ей взять столько денег. Что можно продать? У кого можно одолжить? Как побольше заработать? Сумма, по ее скромным возможностям, была огромная. Но экономить на последней надежде она не станет. Хватит! Настало время «собирать камни», как писал Екклезиаст…

– Что там с долгами «Спектра»? – лениво поинтересовался Кирилл.

Они с Антоном пришли сегодня пораньше, решили привести в порядок дела, обсудить кое-какие проблемы.

– Арнольду пока удается выкручиваться, – с сожалением признал Муромцев. – Но никуда он от нас не денется. Ты еще не передумал?

Кирилл давно говорил, что неплохо было бы выкупить долги «Спектра», и, судя по всему, не собирался отступать от задуманного.

Зия принесла им горячий кофе и бутерброды с сыром. Антон нервничал, обжегся кофе и еще больше разозлился. Кирилл же откровенно наслаждался жизнью. Вчера вечером он звонил Леонтине, хотел встретиться. Но она неожиданно заартачилась, что-то там выдумала невразумительное и отказалась. Надо же! Ну и пусть. Дубровин и не подумал расстраиваться. Нет так нет. Стоит ли переживать из-за женских капризов? Не хочет сегодня, завтра сама будет звонить и напрашиваться. Но Кириллу не нужны лишние сложности. Это так утомительно! И ради чего? Ради «дежурного» секса? Этим он сыт по горло! И Леонтина, «шикарная блондинка», оказалась самой обыкновенной, красивой, холодноватой и бесчувственной женщиной. Обыкновенной до зевоты, до непреодолимой скуки. Он чуть было не потерпел фиаско, настолько все было неинтересно. Этого только не хватало! Ему удалось закончить половой акт, но повторения не хотелось. Пожалуй, так мужики и становятся импотентами.

Что Антон в ней такое нашел? Шикарная блондинка! Дубровину стало смешно. Муромцев, кажется, ревнует его к Леонтине. Если бы он только знал! Боже, да она в постели никакая! Как мягкая резиновая кукла, безжизненная до тошноты.

В офисе повисло напряжение, которое не могли разрядить ни хороший кофе, ни дорогие сигареты, ни соблазнительные и откровенные улыбочки Зии. Ей нравились оба: и Дубровин, и Муромцев. Таких женщин Кирилл тем более терпеть не мог. Всеядные, как саранча. Он скривился. Антон истолковал это по-своему, надулся и перестал говорить.

– Как людям удается все усложнять? И не лень им тратить на подобное время и мысли? – в очередной раз недоумевал Некто.

Если настойчивость была действительно необходима, то ее людям не хватало. Когда же речь шла о том, чтобы не портить себе кровь и настроение, им не было равных в упорстве и настойчивости! Неиссякаемый источник неприятностей для себя и других!

А какой у них богатый выбор удовольствий! Вот кофе, например: чудный, редкостный аромат, изысканный, как тропическая орхидея. Или чувственность… Как это, должно быть, волнует! Некто улавливал эти невидимые мощные токи между людьми и приходил в восторг только от одних наблюдений. Вот чего ему не хватало – ощущений! Наслаждений чувственностью, нежной и дикой, как степной цветок. Вдыхать ароматы! Гладить, воспринимать шелковистость кожи, тепло нагретого солнцем песка, мягкость бархата, прохладу ветра и морской волны… Какая роскошь!

– Люди не умеют ценить то, чем обладают, – решил Некто. – Зато они без конца плачут и страдают о том, чего у них нет. Абсурд!..

Зазвонил телефон. Кирилл взял трубку, он никак не мог понять, о чем речь.

– Вы ошиблись номером!

– Да нет же! Не кладите трубку, выслушайте меня, – стенал неизвестный противным плаксивым голосом. – Это ваш номер?

Неизвестный назвал номер «Антика».

– Да, – вынужден был подтвердить Дубровин. – А с кем я говорю?

Неизвестный представился «небесным мстителем» и требовал оказать ему необходимую помощь.

– У меня миссия! – верещал он в трубку. – Вы обязаны мне помочь! Труба зовет, и щиты подняты! Священный меч занесен!..

– Я не понимаю… Какой меч? Какие щиты? Вы не туда попали!

Кирилл бросил трубку, засмеялся.

– Что такое? О чем ты говорил? – обеспокоенно спросил Антон. – Кто звонил?

– Какой-то сумасшедший!

– Что он хотел?

– Ну… – Дубровин подбирал слова, чтобы яснее выразиться. – Говорил, что у него «миссия» и мы должны ему помочь. Про меч еще какой-то говорил, что он занесен…

– Что?

Антон подозрительно посмотрел на друга. У него нездоровый вид. Сказываются бессонные ночи, напряженная работа последней недели.

Кирилл пожал плечами. Его сбил с толку этот глупый звонок.

– Кто-то ошибся, – повторил он. – Спутал нашу фирму с чем-то другим. Бывает.

Антон вынужден был согласиться.

В этот день им звонили еще несколько раз. Представитель «мирового космического сообщества» с требованием оказать необходимую поддержку; пара женщин, умоляющих избавить их от «венца безбрачия», и напоследок – какой-то сибирский отшельник, предупреждающий о скором собрании «потусторонних сил», которое никак нельзя допустить.

Это переполнило чашу терпения сотрудников «Антика». Кирилл был в бешенстве, он позвонил на телефонную станцию и потребовал навести порядок. Зия испуганно шарахалась от каждого звонка. Несколько клиентов не смогли им дозвониться. Во всяком случае, они не позвонили, и это объяснялось занятой телефонной линией.

Придя домой, Дубровин никак не мог успокоиться. Звонок телефона заставил его подскочить. Он был вне себя. Неизвестная женщина умоляла вернуть неверного мужа, сулила крупную сумму денег. Кирилл положил трубку и задумался. Что происходит?

Телефон звонил еще несколько раз, но он не подходил – лежал на диване и курил, размышляя. Наконец его терпение лопнуло. Он вскочил, схватил трубку и заорал:

– Какого черта? Вы знаете, который час? Неужели…

– Кирилл, это я, Леонтина. Ты не рад меня слышать?

– Прости… – растерялся Кирилл. – Тут мне звонят какие-то странные люди! Вот я и…

– Может, ты просто не хочешь со мной разговаривать? – В ее голосе звенела обида. – Тогда так и скажи.

– Да нет же… Мне действительно звонят какие-то чокнутые. Завтра выясню, что происходит, наконец! – Он сплюнул от досады. – Творится черт знает что! Сегодня целый день в офисе невозможно было работать из-за этих дурацких звонков.

Леонтина обиделась. Кирилл забыл, что они собирались завтра пойти в ресторан на очередную презентацию. Она порвала приглашения и выбросила обрывки. Хотелось плакать от собственного бессилия, грызущей душу досады. Дубровин не мог говорить с ней ни о чем, кроме беспокоящих его звонков. Она понимает, это неприятно. Но не до такой же степени, чтобы забыть обещание, данное женщине?

Значит, она для него не женщина. Придется признать это, как бы горько ей ни было. Она для него всего-навсего приятельница, с которой можно иногда провести время, когда ум и сердце не занимает что-то несравненно более важное. Как, например, сейчас. Какие-то мелкие неприятности с телефоном – и Дубровин забыл о Леонтине.

На Москву опустились осенние сумерки. Ветер неистовствовал, срывая с мокрых ветвей последнюю листву. В стекла окон били косые струи дождя. В углу комнаты горел желтый торшер, бросая на стены и потолок бедные полосы света.

Девушка вытерла слезы и набрала номер Чингиза. Низкий глуховатый голос мага наводил на нее тоску.

– Ваши заклинания не действуют, – сказала она.

– Вы сделали все, что я велел?

– Да.

– Так, как положено?

– Да. Но… ничего существенно не изменилось.

Чингиз ожидал такого результата. Именно поэтому он не взял у Леонтины денег за свои услуги. И теперь особо не волновался. Жгучий интерес – вот, пожалуй, как можно было охарактеризовать его состояние. Чингиза интересовал мужчина, которого хотела привлечь к себе красивая блондинка. Такого стройной фигурой и длинными ногами долго не удержишь. А больше у бедной девочки в наличии ничего не было. Тут Чингиз был бессилен. Не то чтобы он не умел поворачивать судьбы в нужное русло, а… «клиент» оказался не совсем обычным. Ворожба, заклинания, заговоры и прочие ухищрения знаменитого мага отскакивали от «клиента», как горох от стенки. Единственным результатом всех усилий Чингиза оказывалось отсутствие какого-либо результата. Он негодовал, потому что страдала его репутация. Но ничего поделать не мог.

Полная неуязвимость неизвестного мужчины, который смотрел на него прямым взглядом с фотографии, принесенной отчаявшейся девушкой, ставила Чингиза в тупик. Однако должно же быть сему феномену хоть какое-то объяснение?! Двуликий Янус? Но как? Каким образом? Выходит, девчонка не бредила?..

Глава 11

– Мама, ты не могла бы мне одолжить немного денег? Через месяц я верну.

Мама согласилась. Она не дала дочери столько, сколько та просила, но кое-какие деньги были у нее припрятаны на «черный день».

У Клавдии никак не получалось собрать необходимую сумму. Единственное тоненькое золотое колечко, подаренное ей на совершеннолетие, она так ни разу и не надела. Теперь оно было ей мало, не налезало ни на один палец, кроме мизинца. Еще она достала с пыльной антресоли картонную коробку, в которой хранились дедушкины медали, какие-то старые удостоверения, похвальные грамоты с профилем Ильича, пожелтевшие газетные вырезки. Среди всего этого старого хлама Клава отыскала завернутые в носовой платок старинные золотые серьги с кораллом, обломок золотого кольца и зубную коронку – все ее сокровища. Приложив к ним колечко и часы, подаренные ей отчимом на день рождения, она отнесла все это в ломбард.

Не хватало самой малости. Клава выгребла все «заначки», все карманы, кошелек – до последней копейки. Она не оставила себе даже на хлеб. Прибавив деньги, одолженные мамой, вздохнула с облегчением. Кажется, теперь все в порядке.

– Что я делаю? – спрашивала она себя, считая и складывая деньги.

Объявление могли дать какие-нибудь жулики, рассчитывающие на таких дураков, как Клавдия Еремина, свихнувшихся от отчаяния и неспособности справиться с собственной жизнью. Только человек, оказавшийся в критическом положении, мог вообще обратить внимание на подобное сообщение в газете, а тем более – решиться заказать «амулет» или «талисман» каких-то там мифических духов. Да еще за такие деньги! Может, для кого-то сумма и невелика, но для Клавдии она составляла все, что у нее имелось ценного, плюс одолженное у мамы. Она никогда в жизни ни у кого не брала денег в долг – обходилась тем, что зарабатывала. «По одежке протягивала ножки», как с детства внушила ей мама. Она вела себя слишком благоразумно, слишком правильно. И что это дало ей? Нищету, из которой не вылезти, полную безысходность и одиночество. Где же обещанный подарок судьбы за хорошее поведение?

У нее есть еще шанс что-то изменить, подойти к жизни с другого конца. И она этот шанс хочет использовать! Так всегда поступали героини ее любимых книг. Не все они получали то, к чему стремились. Чаще наоборот. Но все равно – это было движение, действие, а не застой. Когда стоишь на месте, к тебе приходит смерть.

Любое действие несет в себе риск, но многие думают, что если они спрячутся, закроют глаза и откажутся от всего на свете, просто ничего не будут предпринимать, то смогут как-то существовать, избежать горя, потерь или неудач. Клава и сама так думала. Буквально до последних дней. И что же? Она вела почти что праведный, едва ли не святой образ жизни – жила на гроши, много, честно работала и не роптала, «порочащих связей» не имела, довольствовалась малым и ничего не желала, никого не обижала, не обирала, помогала ближним, как могла. Той же Вике. А что преподнесла ей судьба? Ее могут заподозрить в убийстве и воровстве, охотятся за ней, с работы выгнали, деньги закончились, на сердце пусто, как в выжженной степи. У нее даже друзей нет. В данной ситуации это неплохо, но вообще…

Картина получилась настолько безрадостная, что Клавдия пришла к неожиданному выводу: терять ей особенно нечего, кроме с трудом собранных денег. Но денег у нее никогда не было, так что к подобным вещам она как раз привыкла. Будет торговать газетами, отдаст. Ей не впервой.

Она достала из сумки конверт, тщательно написала короткий адрес, вложила внутрь листок, где просила выслать ей наложенным платежом «талисман», мысленно попросила себе удачи, заклеила конверт и отправилась на работу. Сегодня за ней никто не следил, и вообще день оказался хорошим – покупателей было много, газеты мгновенно раскупили, и Клава еще съездила за второй партией, которая тоже до вечера разошлась.

По дороге домой она купила колбасы, печенья, двести граммов сливочного масла, которого не ела со дня смерти Вики, и устроила себе настоящий пир.

С телефонной станции позвонили в офис «Антика», сообщили, что все телефоны проверены, все в порядке, никто к ним не подключался, связь работает удовлетворительно, так что никаких претензий к работникам связи быть не может.

Кирилл Дубровин был мрачен. Зия варила кофе, рассказывая, что уже с восьми часов утра начались странные звонки. Звонившие требовали «главного», которого «в миру» зовут Кирилл, излагая настолько дикие просьбы, что у девушки волосы вставали дыбом.

– Одна истеричка визжала, что если «главный» ее не выслушает и не примет меры по снятию с нее «смертельной порчи», то она явится сама и будет ночевать у его порога, пока он не решит ее проблему, – сообщила Зия, зябко поводя плечами.

– Они что, и адрес мой знают? – в ужасе спросил Кирилл. Аппетит у него окончательно пропал.

– Может, в милицию заявить? – предложил Антон.

Ему тоже все это не нравилось. Что подумают клиенты? Как можно работать в таких условиях?

До обеда телефон не умолкал. На звонки приходилось отвечать, так как не было заранее известно, кто звонит – по работе или все эти полоумные люди, ни с того ни с сего решившие, что «Антик» – резиденция дьявола или кого-то близкого по рангу. Звонившие все больше напоминали одержимых, и Кирилл с ужасом представлял себе, что будет, если они вздумают сюда явиться.

– Что ты расскажешь в милиции? – спрашивал он Антона. – Что нам кто-то звонит и болтает чушь несусветную? Ну и что? Это же не один какой-то маньяк, а все время – разные люди! Каким образом, по-твоему, милиционеры их всех отговорят пользоваться телефонами? Или обращаться сюда со всякими дикими просьбами? Ты не задумываешься, что нас спросят, почему они все вдруг решили нам звонить?

– А ты сам что думаешь по этому поводу? – спросил Антон.

Кирилл Дубровин растерялся. Он не знал, что ответить. Действительно, почему звонят именно ему, откуда узнали его телефон? В чем дело, вообще?

– Может, кто-то подшутить решил? Дал объявление в газете, указал мой телефон…

– Зачем?

– Развлекаются так. Мало ли дураков? – Кирилл пожал плечами.

– Что же делать? – нахмурился Антон.

Кирилл развел руками. Он не знал, что можно было бы предпринять. С ним такого раньше не случалось. Первый раз!

– Знаешь что? – предложил Антон. – Давай не будем обращать на все это внимания. Позвонят, позвонят да и перестанут. Надоест же им в конце концов?! Как думаешь?

Кирилл согласился, тем более что другого достойного выхода из создавшейся ситуации он не видел. Выглядело все это глупо, но здорово действовало на нервы. В самом деле, про объявление, если его действительно кто-то дал, постепенно забудут, поток звонков иссякнет, и все само собой прекратится.

Гридин нервничал. Дни шли, а он никак не мог напасть на след векселя. Милицейское расследование тоже завязло. Оно и так двигалось ни шатко ни валко, а со временем тихо и мирно заглохло.

Собственные меры, предпринимаемые директором «Инвест-сервиса» совместно с Георгием, пока тоже ничего не дали. Мотив ревности отпал. У гинеколога было алиби на весь день, когда умерла Вика: он вел прием в поликлинике и не мог отлучиться ни на минуту. Георгий был подавлен смертью любовницы и неродившегося ребенка, рвал и метал в поисках убийцы. Его горячая кавказская кровь взывала о мести, жестокой и неминуемой.

– Я его найду! – твердил директор «Опала». – Я этого гада из-под земли достану!

Партнеры по бизнесу и сотрудники завода шарахались в разные стороны при виде Георгия, нетрезвого, небритого, с больными, горящими ненавистью глазами. Его люди методично обходили все бары, рестораны, кафе и гостиницы, выясняя, не бывала ли там Вика, а если бывала, то с кем.

Георгий регулярно звонил Гридину, выполняя соглашение, но пока ничего существенного сообщить не мог.

– У нее еще кто-то был, – сказал Георгий мрачно в последнем разговоре с Михаилом Марковичем. – Пока не знаю, кто. Эх, Вика, Вика! Чего ей не хватало? А, Миша? Чего этим бабам вечно не хватает?..

Директор «Опала» светскими манерами не отличался и к Гридину обращался как к своему задушевному приятелю, жаловался на судьбу. Одним словом, «плакался в жилетку». С Гридиным он мог себе это позволить. Тот был не болтлив, тем более их связывало общее дело. А облегчить душу даже такому крутому мужику, как Георгий, было иногда ох как необходимо.

Михаил Маркович не знал, «чего бабам не хватает». Он сам задавался этим вопросом. Его дочь Ксюха, его «рыжик», его любимица, преподнесла папе такой сюрприз, что он до сих пор не до конца оправился от шока. Едва выпорхнув из школьных стен, она собралась замуж «по большой и настоящей любви».

Будущий зять, вертлявый, сладкоголосый и нелепо разодетый, произвел на Гридина отталкивающее впечатление. Его в самое сердце поразило то, что Ксюша с обожанием взирала на это подобие мужчины, «Жоржика», как они вместе с мамочкой умильно называли великовозрастного разгильдяя Жоржа Экстера, то ли визажиста, то ли парикмахера, то ли черт знает кого!

Жоржик помахивал длинными, как у женщины, ресницами, которые, кажется, красил, как красил и волосы, укладывая их в модную, стоящую торчком прическу. Гридин едва сдерживался, чтобы не съездить Жоржику по томной физиономии, с которой не сходила слащавая ухмылочка. Вдобавок ко всему этот хлыщ взялся называть его «папой»!

Михаил Маркович задавал себе тот же вопрос, что и Георгий. Чего этим бабам не хватает? Чего не было у Ксюхи? Она всегда получала все самое лучшее – игрушки, лакомства, наряды, развлечения, учителей – все! У нее вся жизнь впереди, а она… О господи! И Вера, его Вера, придирчивая и строгая светская дама, без ума от этого идиота Жоржика! Она не только не отговаривает их с Гридиным единственную и горячо любимую дочь от такого опрометчивого шага, как ранний брак, но и сама вздыхает и поет дифирамбы «прелестному мальчику». У Жоржика удивительный, тонкий вкус, чудные манеры, он так увлечен искусством, он столько знает о моде, что и как надо носить, он такой… такой… Слов, чтобы описать все достоинства господина Экстера, ни у матери, ни у дочери не хватало. Бесконечный восторг и обожание, неоспоримый авторитет – вот что сумел вызвать в обеих женщинах этот ничтожный альфонс.

Неисповедимы пути твои, господи! Когда Гридин сделал робкую попытку открыть Вере и Ксении глаза на их кумира, то услышал в ответ много нелестных слов в свой адрес.

– Ты, Миша, груб! – заявила его жена Вера, глядя на него, как на слабоумного и лишенного элементарных понятий человека. – Ты провинциал! Ты отстал от жизни, ничего не видишь вокруг себя, кроме своего бизнеса! Ты стал черствым и эгоистичным, не уделяешь нам с Ксюшей никакого внимания! Вот скажи, пожалуйста, когда ты последний раз ходил с нами в театр? А? Молчишь? То-то же! Ты видел последнюю пьесу Виктюка?

Михаил Маркович последней пьесы Виктюка, конечно же, не видел. Как, впрочем, и всех остальных его пьес. Он был посрамлен, обвинен во всех смертных грехах и выдворен спать в кабинет на неудобный кожаный диван. Вера демонстративно стала избегать разговоров о предстоящей свадьбе дочери. Ксюша перестала чмокать его в щечку перед уходом на работу и вообще дулась, стараясь лишний раз не попадаться отцу на глаза.

После такого Гридин решил быть осторожнее в высказываниях и открыто не осуждал ни Жоржика, ни его манеры, ни его взгляды. Он наблюдал. И то, что он видел, его не радовало. Молодой человек не любил Ксюшу, он просто-напросто устраивался под крылышко «состоятельного папика». Именно так, он, вероятно, рассуждал в кругу своих друзей. Михаил Маркович примерно представлял, какое у Жоржа должно было быть окружение, и приходил в ужас. Но свои эмоции он держал при себе.

Высказывание Георгия, крик души, разбередило сердечную рану Михаила Марковича. Что этим чертовым бабам, в самом деле, надо? «Праздник им подавай!» – вспомнил он упрек супруги. А деньги, которые он зарабатывает, не зная ни сна ни отдыха, – не в счет? Они на эти деньги покупают себе все, что хочется, сладко едят, спят до обеда, одеваются у известных модельеров, ездят на курорты, посещают выставки и театры, смотрят пьесы этого чертова Виктюка! Но ведь именно он, Гридин, обеспечивает их, удовлетворяет все их запросы. Теперь он еще должен будет, всеми презираемый, содержать и вертлявого Жоржика! Проклятие! Что ж за жизнь такая?

Особенно обидным ему показалось, что Вера назвала его провинциалом. Да, это действительно так. Он родился и вырос на Кубани, в небольшом поселке Краснодарского края, и приехал в столицу искать счастья. Здесь, в Москве, он начал свой бизнес с небольшого кооператива, расширил дело, шел на риск, не раз разорялся и снова поднимался вверх. Встретив Веру, женился, прописался в ее небольшой квартирке, став полноправным москвичом. Но все эти годы он трудился не покладая рук и давно отработал и прописку, и проживание в квартире Веры.

Гридин был по-настоящему счастлив, когда приобрел для семьи новое жилье, автомобиль, красивую мебель и прочие атрибуты обеспеченной жизни. Он ни разу не упрекнул жену за чрезмерные траты, стараясь побольше заработать и покрыть расходы. Наверное, он уделял ей и Ксюше недостаточно внимания, но это только потому, что работал дни и ночи. «А потому ли?» – спросил он себя и вынужден был призадуматься.

Выходило так, что Вера права и ему неинтересно ходить по музеям или сидеть в душном зале и с умным видом пялиться на сцену, когда на уме совершенно другое. Да, возможно, он расслабился, перестал оказывать жене особые знаки внимания, выражать свою любовь не только деньгами, а еще чем-то другим, чего она ждала от него. Что ж, он готов признать ошибки и измениться.

Гридин любил свою жену. Ситуация с Жоржем открыла ему глаза на его собственные чувства и отношения в семье. Любовь к Вере не только не угасла с годами, но она усилилась и стала другой, более нежной, страстной. Из нее ушли юношеские застенчивость, неуклюжесть и угловатость, безрассудные порывы, но осталась чувственная привязанность, неутоленное желание, стремление быть рядом, прикасаться, смотреть в глаза…

Вера закончила институт, но ни одного дня не работала. Гридину и в голову не приходило быть этим недовольным. Его устраивало, что она всегда была дома, интересовалась его делами, воспитывала Ксюху, которую не пришлось отдавать в садик, пекла пироги, принимала его друзей и партнеров по бизнесу, накрывала хороший стол к праздникам. А было ли ей это интересно?

Как все запуталось с появлением Жоржа! Жена и дочь словно с цепи сорвались. Что они нашли в этом женоподобном альфонсе? Глупую болтовню? Дурацкие наряды? И этот напыщенный попугай – его будущий зять?!

Гридин заскрипел зубами, осознавая, что ему не удастся воспрепятствовать браку своей дочери и господина Экстера, черт бы его побрал! Лучше заняться делами, чем тратить время на пустые сожаления. Смерть Вики и пропажа векселя поставили его фирму на грань банкротства, а он думает о Жоржике! Жизнь сама расставит все по своим местам.

Клавдия ждала. Уже прошло четыре дня с тех пор, как она послала заказ, а долгожданной посылки все не было. Она договорилась на почте, что сама придет за извещением. Почтовый ящик в подъезде слишком ненадежен – то подростки сожгут содержимое, то дети вытащат. Второй вечер подряд она звонила и спрашивала насчет посылки, но ничего не было.

Клавдия не знала, каких размеров этот талисман, но предполагала, что он не может быть большим. Какой-нибудь брелок на цепочке, кольцо, крестик, раковина или камень? Как он выглядит? Какой силой обладает? А вдруг все это обман и ничего она не получит?

«Зато деньги не придется тратить!» – успокаивала себя Клавдия. Но на самом деле ей хотелось получить талисман. Раз она уже решилась на это, то пусть так и будет!

Она то верила, что ей придет долгожданная посылка, то не верила, переходила от отчаяния к надежде и от надежды к отчаянию. То упрекала себя в глупости, ругала за излишнюю доверчивость, то сердилась на себя за сомнения и скепсис.

Прошло еще два дня. Клавдия перестала звонить и просто заходила на почту после работы, чтобы услышать:

– Вам ничего нет.

В один из дней, возвращаясь домой и раздумывая, зайти на почту или не стоит, она все-таки зашла.

– Вам бандероль, – равнодушно сказала женщина за стойкой. – Будете получать?

– У меня нет с собой паспорта, – ответила Клавдия непослушными губами. В горле пересохло от волнения.

– Тогда придете завтра. – Женщина посмотрела на извещение. – Тут наложенный платеж, большая сумма.

– Я знаю. Я сбегаю домой, здесь недалеко!

Получив бандероль, Клавдия удивилась. Сверток оказался довольно большим, но не тяжелым. Что бы это могло быть? Она не решилась распаковать бандероль на почте и всю дорогу гадала, что представляет собой талисман. Может, он хрупкий и завернут в вату? Или это что-то вроде растения, ветки магического дерева? А может быть…

Этих «может быть» было столько, что Клавдия не успела перебрать все варианты. Войдя в квартиру, она закрыла дверь, разделась, осторожно взяла сверток и прошла с ним в комнату. Положив бандероль на стол, она уселась на диван, сложила руки на коленях и задумалась.

«Что со мной? Я боюсь? Или не решаюсь увидеть результат своих собственных усилий? Что скрывается там, под слоем бумаги? Какая-то вещь, предмет, обладающий необыкновенными свойствами? Или вся эта затея – обман, придуманный ловкими мошенниками, чтобы выудить у людей деньги? И я попалась на удочку?»

Клавдия была рада, что она сейчас одна, что никто не знает о ее глупости и не узнает, если она сама не расскажет. А она не станет рассказывать! Зачем? Чтобы над ней посмеялись? Однако хватит гадать! Пора посмотреть, что же ей прислали.

Женщина вздохнула, сходила на кухню за ножницами и принялась распаковывать сверток. Содержимое было мягкое на ощупь, неопределенной формы и размеров. Клавдия затаила дыхание, снимая последний слой почтовой бумаги. Под бумагой оказалась белая ткань, в которую был завернут «талисман» загадочных и всесильных Белых Духов, способный исполнить любое ее желание. Впрочем, в объявлении не совсем так написано, но все же…

Она развернула ткань, и…

«Лучше мне сесть», – подумала Клавдия, потому что ноги у нее подкосились, а в голове появилась необыкновенная легкость, предшествующая обмороку.

Перед ней на столе лежал обыкновенный поношенный мужской пиджак с карманами. Рукава немного потерты, подкладка тоже. Клава зачем-то проверила карманы. Они, конечно, оказались пусты, да еще и с дырками. Господи! Как она могла так попасться? Выложить последние деньги за старую тряпку?! Кто-то здорово повеселился! Интересно, она одна такая дура или нашлись еще такие же?

Она снова тщательно осмотрела пиджак. На нем не хватало двух пуговиц. Какие открытия она надеялась сделать, то выворачивая его наизнанку, то заглядывая под воротник? Просто старая вещь, которую давно пора выбросить. Кто-то придумал неплохой способ избавляться от накопившегося в квартире хлама! Есть же фантазия у людей!

Клава засмеялась, потом заплакала. Ни то ни другое не принесло облегчения. Так ей и надо! Знала же, что ей всегда и во всем не везет, и все равно попалась! Видно, таких, как она, жизнь ничему не учит. Она вспомнила, что одолжила деньги у мамы, и застонала от досады. Теперь ей придется во всем себе отказывать и отдавать долг. Боже! Какая она все-таки дура! Какая растяпа! Не зря ее Арнольд с работы выгнал! Такая идиотка, как она, не может ни за что нести ответственность! Как это она только не пустила по миру «Спектр» за все эти годы? Арнольду повезло, что он вовремя от нее избавился. Вот уж истинно, лучше с умным потерять, чем с дураком найти!

Но какие люди все-таки бывают?! Негодяи, обманщики! Или наоборот – гении? Такую штуку придумать не каждый сможет! Продавать за деньги старые вещи, вместо того чтобы их выбрасывать, как делают менее умные и находчивые. Да-а… И винить их, главное, не за что. Дураки сами несут свои денежки, никто их не заставляет. «Талисман Белых Духов!» Это ж надо такое выдумать! А она-то, она-то хороша! Уши развесила, губы раскатала… балда! Как есть – балда!

Клавдии было жаль не столько денег, сколько своих обманутых ожиданий. Судьба еще раз показала ей ее место. Сиди и не рыпайся! Вот какой вывод давно пора было сделать. Так нет! Счастье ей подавайте! Любовь романтическую и страстную подавайте! Удовольствия подавайте! Вот и получила!

Клавдия попробовала снова заплакать, но слез больше не было. Глаза резало, но ни одна слезинка из них так и не вытекла. Женщина смотрела на «талисман», и у нее зрело непреодолимое желание разорвать на куски проклятый пиджак. Впрочем, он довольно прочный, так что лучше использовать для этой цели ножницы. Клавдия примерилась было резать и… передумала. Нет! Жизнь не зря преподала ей этот урок! Она должна сохранить память о нем! Пусть пиджак служит напоминанием о глупости, которой нет пределов! Его ни в коем случае нельзя выбрасывать. Его надо беречь.

Клавдия бережно взяла в руки злосчастный пиджак и подошла к шкафу. Нашла свободную вешалку, повесила на нее «талисман Белых Духов» и тихонько засмеялась. Пусть висит – символ людской изобретательности, с одной стороны, и безнадежной глупости – с другой. Тяжелый вздох завершил последний акт трагедии под названием «Клава жаждет чуда». Все возвратилось на круги своя. Надежды на новое будущее рухнули, деньги пропали, долги появились. Все привычно и знакомо. Так что ничего страшного. Просто еще один день из жизни Клавдии Ереминой.

Она прошла на кухню, налила воды из чайника. Вода была тепловатая и невкусная, отдавала хлоркой. Почти как ее настроение сейчас. Да разве только сейчас? Так было всегда: пресно, безвкусно, неинтересно. Безнадежно. Пусто в сердце, в душе, везде…

Это все Арнольд! Он уволил Клавдию из-за своей Нелли – понятно почему. Нелли моложе и красивей. Вот что для мужчин важно. А ум и честность никому не нужны.

«Что же это получается? – удивлялась Клавдия. – Где же справедливость? Сколько я для Арнольда сделала! Сколько ночей не спала, думая, как свести к минимуму налоги, как лучше оформить то или другое, как… Да что толку было так стараться? Разве он это оценил? Ему смазливая мордашка и рыжий начес свет застили! Пусть теперь помучается, пусть хлебнет лиха! Эта Нелли ему наработает! Она ему покажет, где раки зимуют!»

Клава перебирала в уме все обиды и унижения, которые ей пришлось вытерпеть от бывшего шефа, и все больше распалялась. Он платил ей сущие гроши за адскую, почти круглосуточную работу! Он отпускал ее в отпуск только зимой и поздней осенью! Он кричал на нее, оскорблял при других сотрудниках, требовал от нее невозможного! Он презирал ее! Он не замечал в ней женщину! Он ни разу не поздравил ее с днем рождения! Он выкинул ее на улицу, из-за чего она теперь вынуждена торговать газетами в переходе! Из-за него она должна была брать работу у Вики и теперь влипла в неприятности! Он впутал ее в убийство и историю с векселем! Он…

Перечислять провинности Арнольда Вячеславовича Клава могла бы до бесконечности. Он был в ее представлении причиной всех ее бед и несчастий, он был ее роком, ее «черной полосой». Разве ей пришло бы в голову заказывать какой-то дурацкий талисман по какому-то дурацкому объявлению, если бы она не оказалась в отчаяннейшем, критическом положении из-за Арнольда?! Да она всю жизнь смеялась над подобными вещами, а еще больше над людьми, идущими на поводу у мошенников! И теперь сама… О, это все Арнольд! Это он! Свинья! Бессовестная, неблагодарная свинья! Гадина! Так подвести ее, так подставить! До чего надо было довести женщину, чтобы она купилась на идиотский «талисман» каких-то Духов! Боже мой! Неужели это чудовище, этот негодяй останется безнаказанным?! Неужели ему снова все сойдет с рук? Чтоб он сдох! Чтоб ему пусто было!

Клавдия проклинала своего бывшего шефа на все лады, вдоль и поперек… Она просто отводила душу за все долгие годы унижений и обид, подавленного возмущения, затаенного негодования, за все, что не состоялось, не удалось в ее жизни, за этот глупый «талисман», за свою некрасивость, за свое горькое одиночество, за бессонные ночи, за стоптанные ботинки, за все-все-все…

Ночь стояла над городом, черная, полная влаги и приглушенного шороха. Огни фонарей отражались на мокром асфальте. Ветер крепчал, нес с севера тяжелые низкие тучи. Начался дождь. Клавдия уснула под его шум, несмотря на все свои сегодняшние неприятности, и проспала до утра без сновидений…

Глава 12

– Господа, господа! Я умоляю вас, я заплачу любые деньги! Только вы можете мне помочь! У моего сына сильные головные боли, он сходит с ума. Он говорит, что он – Мопассан и что его качает, потому что дует ветер с запада, гонит волну…

– Что? Волну? – Кирилл невольно втягивался в разговор; его задевала боль, сквозившая в голосе женщины, которая сегодня позвонила первой.

Было около семи утра, но Дубровин решил пораньше отправиться в офис. Дома у него не было ни минуты покоя. В «Антик» звонили поменьше, видимо, только те, что смогли выяснить, где он проводит рабочее время. Слава богу, таких шустрых оказалось немного.

Ему даже не пришлось дождаться звонка будильника. Телефон разбудил его раньше. Женщина умоляла его помочь ее сыну, отчего-то вообразившему, что он – Мопассан. Боже! Какая нелепость! Что может сделать Кирилл?

– Он все время смотрит в окно и спрашивает, почему такое серое небо! Он думает, у него галлюцинации. Потому что вместо города должно быть видно море!

– Почему? – недоумевал Кирилл.

– Как вы не понимаете? Мопассан последние дни прожил на яхте «Милый друг»…

– Дама, я ничем не могу вас утешить! Я не тот, за кого вы меня принимаете!

– Он так и говорил, что вы скрываетесь, что вы не хотите…

– Но, позвольте, мне нечего скрывать! Я не понимаю, о чем идет речь. Кто вам дал мой телефон? – спросил Кирилл.

– Я чувствовала, что вы будете от всего отказываться, меня предупреждали. Но вы еще не знаете, сколько я готова заплатить вам…

Кирилл не выдержал и бросил трубку. У него самого так скоро крыша съедет! Что они все от него хотят? Черт знает, кому взбрела в голову дьявольская идея распустить о нем нелепые слухи?! Неизвестный неплохо поработал! Надо признать, он веселый парень!

Антон посоветовал ему отключить телефон, но Дубровин подумал и отклонил это предложение.

– Они просто одержимые! Жуткие люди! Если я не буду отвечать по телефону, они узнают, где я живу, и будут приходить ко мне домой. Ты представляешь себе, что тогда начнется?!

Антон почесал затылок и вздохнул. Картина вырисовывалась безрадостная.

– Неужели ничего нельзя сделать?

Вопрос остался без ответа…

В офисе «Антика» Зия, как всегда, готовила бутерброды и кофе.

– Мне чай! – попросил Кирилл, здороваясь с Муромцевым. – Новости есть?

Зия принесла на подносе еду и чашки с кофе и чаем. Антон попросил минеральной воды, налил себе и Кириллу в высокие стаканы.

– Вчера вечером звонили две ведьмы, жаловались на «энергетический дисбаланс», один сумасшедший монах, грозившийся «выжечь нечистую силу каленым железом», между прочим, он пугал «геенной огненной» и прочими ужасами, – сообщил Антон.

– Ты шутишь?

– Если бы! А напоследок позвонил какой-то капитан Военно-морского флота в отставке, орал, что выведет тебя на чистую воду, что ты наглый мошенник, ну и прочее…

– Час от часу не легче, – вздохнул Кирилл. – Мне тоже звонили. Вчера требовали извести каких-то заклятых врагов, а сегодня с утра одна дама в печали жаловалась, что ее сын возомнил себя Мопассаном и живет на яхте. О господи!

Антон с трудом удержался от смеха. Про Мопассана было очень смешно. Но все остальное, конечно, здорово напрягало. К тому же и дела шли не так, как ожидалось.

– У нас неприятности, – сказал он Кириллу, так чтобы Зия не слышала.

– Что еще?

– Две сделки сорвались!

Кирилл вздохнул с облегчением. Неудачи в бизнесе не казались ему чем-то страшным или непоправимым. По крайней мере, это было нормально, и это он мог понять.

– Ладно, это поправимо. Я разберусь. Ты звонил в банк?

Антон кивнул.

– И в банк, и Арнольду. Пока ничего.

– Никуда он не денется. Зиечка, налей мне еще чайку!

Настроение Кирилла немного улучшилось, как только речь зашла о реальных вещах. Они с Антоном принялись за работу и до обеда не поднимали головы от бумаг.

Около часа дня позвонила Леонтина. С ней разговаривал Муромцев. Он чувствовал настроение девушки, ее невысказанный интерес к Кириллу, который сквозил в каждой фразе. Леонтине хотелось развлечься; желательно, чтобы при этом был Дубровин. Так примерно обрисовал себе ситуацию Антон. Он прикрыл трубку рукой и обратился к другу:

– Это Леонтина. Мы куда-нибудь идем сегодня?

Кирилл покачал головой и небрежно отмахнулся. Ни Леонтина, ни вечернее времяпрепровождение его не интересовали. Настроение не то.

– Я сегодня к старикам обещал подскочить, – соврал он. Не хотел огорчать девушку и Муромцева открытым отказом.

Антон понизил голос, объясняя Леонтине, что Кирилл занят, а он, напротив, свободен и будет счастлив…

– Ладно, все понятно, – не дослушала она. – Тогда я к портнихе съезжу, заберу наконец-то шмотки. Пока!

«Ну вот, – подумал Антон. – Раз господин Дубровин не желают-с проводить время с дамой, дама передумали развлекаться. Да пошли они все!»

Он со злостью положил трубку, полез в карман за сигаретами. Ему уже не хватало пачки на полдня. И все из-за Дубровина!

Некто любил порассуждать. Это было очень занимательно. Вот хотя бы! Какое адское терпение надо иметь, чтобы удерживать внимание человека на том, что ему нужно! Ведь он то и дело отвлекается на что попало! Ходит, «ворон считает», а в голове при этом постоянно звучат какие-то пустые песенки, дешевые мотивчики крутятся. Как трудно бывает протолкнуть в такую забитую «мусором» голову умную мысль!

Считается, что люди постоянно думают. Но о чем? Придумывают небылицы друг о друге, потом принимают эти небылицы за истину – и ведут себя соответственно. Как они не тонут в сугробах собственных вымыслов?

Такое впечатление, что вместо того, чтобы изобретать для себя разные блага и удовольствия, люди заняты лишь созданием проблем, болезней, бестолковой вражды… Люди приобрели недюжинную сноровку в применении методов избегания счастья и наслаждения жизнью.

Каждый из этих остолопов пропускает море тончайших и изысканнейших чувственных и эстетических удовольствий, как песок сквозь пальцы. Наиглавнейшая из тайн человеческих!..

Арнольд Вячеславович Климов приехал на работу в дурном расположении духа. Последнюю неделю ему было как-то нехорошо. Ничего конкретного, просто недовольство собой, семьей, делами. Его доходы резко уменьшились, а количество промахов и неприятностей, наоборот, возросло. В кабинете на столе его уже ждал очередной неприятный сюрприз.

Климов в бешенстве смотрел на оформленные Нелли бумаги, и ему хотелось схватить тяжелую бронзовую чернильницу в виде спящего льва и бросить ее изо всех сил об стену. Он, вероятно, и бросил бы, но… вещь уж больно дорогая, антикварная. Украшение опять же. Зачем зря красоту уничтожать? Вот если бы Нелли можно было бы безмозглой головкой стукнуть посильнее об стенку – это гораздо правильнее! Так ведь и этого нельзя!

Он чувствовал, как в груди родилась едва заметная горячая болевая точка, которая потихоньку разрасталась, протягивая в разные стороны свои щупальца – к желудку, в левое плечо, руку, позвоночник, лопатку. Боль вызвала дрожь и испарину, стеснение дыхания и тяжелую, как камень, тоску.

– Нелли! – позвал Климов, преодолевая недомогание.

Нельзя распускаться! Если только позволишь болезни завладеть тобой, то… Он вспомнил, что жена положила ему в карман пиджака таблетки валидола.

– Что-то ты бледный! – сказала она, провожая его сегодня утром, подавая шарф и зонтик. – Тебе нехорошо?

«Как мне может быть хорошо, когда я со всех сторон окружен лентяями и безответственными, легкомысленными людьми?» – хотел сказать Климов, но промолчал. Жену давно перестали интересовать не только его дела, но и он сам, и спрашивала она его о здоровье только из вежливости. Это было что-то вроде ритуала.

Арнольд Вячеславович положил под язык таблетку и снова позвал бухгалтершу. На этот раз она явилась, громко стуча каблуками, и без приглашения уселась на стул, закинув ногу на ногу. В ее коровьих глазах читались одновременно страх и вызов.

У Климова заныло в висках. Он потрогал таблетку онемевшим языком и закашлялся. Злость не давала ему вдохнуть воздуха.

– Ч-что это? Что это т-такое? – тыкал он пальцем в лежащие перед ним бумаги и не сводя с Нелли негодующего взгляда.

Она сразу приготовилась плакать. О том, что там, в бумагах, Нелли думать не хотелось. Подумаешь, перепутала какие-нибудь цифры, не так написала?! Что же, из-за этого надо смотреть такими бешеными глазами? Как будто она преступница!

– Я тебя спрашиваю, что это такое? – стараясь говорить сдержанно, повторил Климов. Боль растеклась по всей левой стороне и уже захватывала правую.

– Не смей на меня кричать! – вызывающе ответила Нелли, и ее пухлые накрашенные губки задрожали. – Я тебе не прислуга. На жену дома кричи!

«Вот результат того, что я позволил себе интимную связь там, где работаю», – подумал Арнольд Вячеславович, преодолевая желание бросить бумаги бухгалтерше в лицо. Он положил руку на середину груди, под пиджаком, чтобы наглая девчонка не видела. Показалось, что боль немного утихла.

– Ты хоть иногда думаешь, что ты делаешь? – спросил он. – Это же не почтовая квитанция, это бухгалтерия целой фирмы! Ты понимаешь разницу? Ты… – Сильный внутренний спазм помешал ему договорить.

– Я не дура какая-нибудь и не позволю так с собой обращаться! – завопила Нелли, вскакивая со стула и с ненавистью глядя на Климова. – Думаешь, если у тебя не получается в постели, так я в этом виновата? Собираешься срывать зло на мне? Ловко, ничего не скажешь! Но я тут ни при чем! Вместо того чтобы орать на меня и придираться к каждой запятой, купи себе конский возбудитель! Может, хорошая доза этого средства на ночь повысит твои способности?!

Она не говорила, а выплевывала каждое слово в побледневшее лицо своего шефа, словно хотела пригвоздить его к стене. Из ее глаз текли злые слезы, оставляя на щеках черные потеки, густо накрашенные ресницы слиплись.

Климова затошнило. Он хотел встать и открыть окно, но не смог даже приподняться. Страшная слабость охватила его тело, сделав невозможным малейшее движение. Боль стала такой сильной, что сознание померкло, унося его в спасительную темную даль, полную покоя и тишины. Это все, чего ему сейчас хотелось, – покой и тишина…

Приехавшая через двадцать минут «Скорая» констатировала смерть от инфаркта. Врачи положили тело Арнольда Вячеславовича на пол, так как дивана в его кабинете не было, и спросили, есть ли у него родственники. Кто-то уже звонил жене, кто-то принес Нелли воды. Ей дали успокоительное и отвезли домой.

В офисе «Спектра» установилась особая атмосфера, присущая смерти. Все говорили вполголоса, пахло лекарствами и невесть откуда появившимися мокрыми гвоздиками. Лысеющий зам вышел на улицу встретить супругу, вернее, уже вдову Климова, Нину Никифоровну. Теперь ей предстояло вершить судьбу фирмы «Спектр», являвшейся собственностью ее покойного мужа.

По телевизору шел очередной «мыльный» сериал. Герои сходились, расходились, рыдали, падали с лестниц, плели интриги – в общем, развлекались на всю катушку. Клавдия терпеть не могла сериалы, но телевизор включала. Ей было скучно, а так хоть кто-то разговаривает. Она штопала носки и мурлыкала что-то себе под нос. Чувство страха немного притупилось, особенно после кошмара, который она пережила с «талисманом».

Открывая шкаф, она сразу глядела на старый пиджак, говоря себе, что это напоминание о том, «как не надо поступать в жизни». Что ж, по крайней мере, это последний урок, за который она получила двойку. Больше такого не повторится!

Плакать было некогда – нужно было отдавать долги, как-то жить. Клавдия ограничила себя в еде, во всем. Вместо зубной пасты покупала зубной порошок, а голову мыла хозяйственным мылом. Стоя с газетами в переходе, она испытывала чувство голода, и это было хорошо. Так ей и надо! Она заслужила это.

Покупателей было много, и она быстро распродавала все, что привозила. Многие так торопились, что отказывались от сдачи, и Клавдия могла покупать себе немного еды. Это было все, что ей нужно. Она больше ничего не хотела от жизни. Хватит! Дурацкие мечты уже привели ее к плачевному результату. Стыдно признаться, какой она оказалась простофилей! Если бы существовал конкурс «Мисс глупость», Клавдия Еремина точно завоевала бы первое место. Ее никому не удалось бы обойти: у нее талант совершать нелепые поступки.

Клава отложила зашитый носок и отправилась мыть голову. Пока волосы не привыкли к мылу, они промывались не очень хорошо, слипались и путались. Расчесывать их стало нелегким делом, а мытье головы превратилось в ежедневный ритуал. В довершение ко всем несчастьям сломался ее старенький фен. Правду говорят, что беда одна не ходит.

Хотелось спать, а мокрые волосы, жесткие и сбившиеся после мыла, скоро не высохнут. Клавдия зажгла газовую плиту, наклонилась. Глаза слипались, голова кружилась от усталости. Она не почувствовала, как волосы загорелись; спохватилась от запаха паленого. Что это горит?! Боже мой! Пришлось прямо на кухне засунуть голову под струю воды.

Глянув в зеркало, она ужаснулась. Самой все это обстричь не удастся, придется идти в парикмахерскую. Опять расходы! Едва не плача, она выключила газ и отправилась спать с мокрой головой. Может, побриться налысо? Наступит ли когда-нибудь время, когда она будет выглядеть по-человечески?

С этой мыслью Клавдия заснула. Ей снился тот мужчина, которого она уже дважды видела и о котором запретила себе думать. Но сны имеют иные законы, и запреты там недействительны. Мужчина во сне обнимал Клаву и что-то шептал ей на ушко. Она проснулась с головной болью от запаха паленых волос, посчитала, хватит ли денег, и позвонила в парикмахерскую. Оказалось, чтобы подстричься и покраситься, не надо платить баснословную сумму. Клава так давно не пользовалась услугами парикмахера, что понятия не имела, какие сейчас цены. Выходит, не все так уж страшно!

Отчего-то ей стало весело.

В парикмахерской никого не было, кроме персонала. Слишком рано.

– Я хочу модную стрижку, – сказала она заспанной девочке, пригласившей ее к зеркалу. – И подкрасить волосы.

– В какой цвет?

– Что-нибудь естественное. Русый цвет, как мои.

– Ага!

Девочка равнодушно кивнула и принялась за дело. В ходе процесса она проснулась и даже заинтересовалась тем, что делает. Женщина в кресле преображалась на глазах: из помятой тетки она превращалась в милую, весьма привлекательную даму, совсем даже нестарую.

– О-ой! – не удержалась девочка. – Как вам идет такая стрижка!

Честно говоря, она не собиралась слишком стараться. Тетка непритязательная, это парикмахерша сразу поняла, значит, требований особых не будет. Можно ее обкорнать как попало – все равно будет счастлива. Но, начав стричь, девочка с удивлением отметила, что ее руки сами собой летают и порхают, делая свое дело так, что любо-дорого смотреть. Пряди ложились отлично, ножницы срезали только то, что надо и сколько надо, и все получалось легко, аккуратно и красиво.

– Все!

Девочка осталась довольна своей работой.

Клава не верила глазам своим. Из зеркала на нее смотрела совершенно другая женщина, немного замученная, но, как ни странно, привлекательная. И второго подбородка почти нет. Вынужденная голодовка явно пошла ей на пользу. Нет худа без добра!

День начался неплохо и так же удачно продолжался.

Клавдия спустилась в подземку с охапкой газет. Бабка, торгующая калиной и сушеными грибами, ее не узнала.

– Чой-то ты изменилась! Помолодела вроде… Не признала я тебя.

– Я сегодня сама себя не признала. Бывает такое?

– На божьем свете все бывает! – вздохнула бабка. – Веселая ты какая-то сегодня. А я уж, грешным делом, думала, ты вовсе улыбаться не умеешь.

– Раньше умела, потом разучилась, – ответила Клава.

Торговля шла бойко, и к обеду газет у Клавы не осталось. Она сначала хотела поехать за второй партией, а потом передумала. Сегодня у нее был особый день, она не могла бы объяснить этого – она просто так чувствовала. Ей казалось, что с ее плеч свалились лет десять разочарований, обид, самокопания и безнадежной грусти.

Возвращаясь домой, она с удовольствием смотрела, как в лужах отражается светло-голубое небо, прочерченное голыми ветками деревьев, как прыгают по мокрой земле вороны, как в стеклянных витринах отражается ее удивительное, еще не знакомое ей самой, новое лицо. Если и смотреться куда-то, то лучше всего не в зеркало, а в витрины. Мелких недостатков и неудачных деталей не видно, зато общий вид – прекрасный. Таинственный и завораживающий.

Клавдия улыбнулась своим мыслям. Какие они стали странные…

Еще подходя к двери, она услышала, как в ее квартире разрывается телефон. И сразу испугалась. Хорошее настроение испарилось. Кто может ей звонить в такое время? Только не мама – она знает, что Клава сейчас на работе. Кроме мамы, ей звонила Вика. А больше никто. Да, еще Гридин! Но с ним, кажется, все выяснено, улажено. Или нет?

Клава почувствовала, как ее охватывает мучительное беспокойство, о котором она почти забыла. Что, если Гридину удалось пронюхать об истинных отношениях Клавы и Вики? Как она сумеет оправдаться, доказать, что бумаги и вексель попали к ней естественным путем? Старые страхи проснулись с новой силой.

А может, еще кто-то догадался, что она была тогда у Вики в квартире? Те два мужика, которые за ней следили, очень подозрительные! Один ей даже ночью приснился. Она вообще частенько о нем думала, правда, не совсем так, как следовало. Вдруг это и есть убийца?

Телефон снова зазвонил. Клава даже вздрогнула. Брать трубку или не брать? А если притвориться, что ее нет дома? Это ничего не даст: позвонят в другой раз. Придется брать трубку.

– Алло…

– Клавдия Петровна, это вы?

– Ну, я.

– Вас беспокоит Нина Никифоровна Климова, вы меня помните?

– Конечно! А что, собственно…

Интересно, что нужно от нее Арнольдовой супруге? С какой стати она решила вдруг позвонить? За все годы работы в «Спектре» такого ни разу не бывало.

– Вы сейчас где-то работаете? – перебила ее жена Климова.

– Арнольд Вячеславович меня уволил, и с тех пор я свободна от каких-либо обязательств по отношению к нему и его фирме. Я понятно выразилась?

– Более чем.

– Тогда до свидания!

Клавдия сама удивлялась своей смелости. Будто это говорит не она, а другая женщина, которой она всегда хотела быть.

– Подождите… – Жена Климова заплакала. Это было неожиданно. – Дело в том… в том… Обстоятельства несколько изменились. Я, собственно, хочу предложить вам вернуться на фирму в качестве бухгалтера, если вы захотите.

– А если не захочу?

– Тогда мы с вами будем договариваться, находить согласие. Я, возможно, смогу предложить вам что-то более интересное.

– Но Арнольд Вячеславович меня уволил, и мне не хотелось бы…

– Он умер.

От неожиданности Клава судорожно вздохнула. В горле сразу пересохло, в ногах появилась противная слабость.

– Как?! Вы шутите?

– Разве такими вещами шутят? – Климова всхлипнула. – У него случился инфаркт, ну и… Завтра похороны. Вы придете? Простите его. Мертвых не судят…

– Да-да, вы правы… – Клавдия растерялась. Она не могла поверить в услышанное. Климов умер? Но отчего? Инфаркт? У него вроде бы ничего не болело, и сердце тоже.

– Так вы придете на похороны?

– Да, разумеется. Конечно, приду, – ответила Клавдия.

– А насчет работы? Не отказывайтесь так сразу, подумайте. Вы мне обещаете?

– Ладно, я подумаю.

– Никто не знает бухгалтерию фирмы лучше вас, – обрадовалась Климова. – Мне совершенно некому помочь, а сама я в этих вещах не разбираюсь. Кто угодно сможет меня обмануть. А вам я верю. Вы честный человек и очень грамотный бухгалтер.

– Спасибо.

Клавдия подумала, что впервые в жизни слышит достойную оценку своих профессиональных и человеческих качеств. Арнольд ни разу ее не похвалил, не сказал доброго слова… «Он же умер! – спохватилась Клава. – О мертвых плохо не говорят».

Нина Никифоровна положила трубку, довольная, что сумела договориться с Ереминой. Если Клавдия согласится, лучшего помощника ей не найти. Сама она фирму не потянет: ни знаний, ни необходимой сноровки у нее не было. Ей и в страшном сне не могло присниться, что придется заменить Арнольда! Бизнес – не ее стихия. Одной ей ни за что не справиться.

Из всех сотрудников «Спектра» Климова испытывала симпатию только к Ереминой. Дурочка Нелли ни в какое сравнение не идет с Клавдией, женщиной серьезной, ответственной и умной. И что это на Арнольда нашло, что он решил уволить Еремину? Не иначе как разжижение мозгов. Перед смертью такое бывает. У него, видимо, организм уже стал сдавать, кровь плохо питала головной мозг. Иначе он такое сотворить не рискнул бы! Он же сам себе не враг.

Нина Никифоровна Клавдию уважала, и, что очень важно, она ей доверяла. Порядочного человека сразу видно. Во всяком случае, Климова так считала.

Клавдия долго еще держала трубку в руке, хотя разговор давно закончился. Она не могла прийти в себя. Климов умер! Завтра похороны. Ей звонила вдова и… А как же Нелли? Десятки вопросов крутились у Клавы в голове, путаясь и приводя ее в недоумение.

– Господи! Я же буквально позавчера проклинала Арнольда! – вспомнила Клавдия, и ей стало не по себе. – И желала ему смерти! Да! Мне не хочется это признавать, но это так! Я так именно и желала, чтобы он сдох… Какой ужас! Неужели это из-за меня?! Нет, быть такого не может! Тысячи людей проклинают друг друга, и если бы от этого все умирали, человечество уже занесли бы в Красную книгу. Конечно же, это все ерунда. А вдруг все-таки?..

И тут Клавдия вспомнила еще одно – «талисман» Белых Духов! Что, если… Она открыла шкаф – пиджак все так же висел среди старых платьев. Это сумасшествие! Каким образом чей-то ношеный пиджак может повлиять на жизненные обстоятельства?! И тем более на жизнь и смерть другого человека? Это просто совпадение, и ничего больше. Как ей вообще пришло в голову, что пиджак… Нет, все-таки это бред! Больные нервы! Усталость. Страх. Напряжение. Все вместе повлияло на ее здравый рассудок. Нужно выпить валерьянки и лечь спать. Утром все будет по-другому. Утром она сможет посмотреть на происходящее другими глазами.

Глава 13

– Говорят, что это он, – докладывал Георгию сотрудник «Опала» Виктор Гладышев, который отвечал за безопасность и охрану шефа.

Гладышев, бывший милицейский сыщик, отлично знал свое дело, и Георгий ему доверял, как самому себе.

– Ты уверен?

– Почти. Официант из ресторана «Северный» – мой бывший осведомитель, память у него на лица отменная, и вообще, парень с головой, зря болтать не будет. Он Викторию узнал по фотографии, говорит, что раньше она иногда приходила в «Северный» с тем самым мужиком. Нечасто, и только поздно вечером. Они заказывали хороший ужин, беседовали, танцевали. Ничего особенного…

– Какие у них были отношения?

Гладышев пожал плечами:

– Кто ж знает? Вроде бы неплохие. Есть одна деталь…

– Какая? – насторожился Георгий.

– Ну, «Северный» – не очень престижное заведение и расположен на отшибе. Похоже, что они его облюбовали именно по этой причине.

– То есть?

– Не хотели афишировать отношения. Это мое мнение. На самом деле все может быть и не так.

Гладышев пригладил непослушный ежик волос на голове, начинающий седеть. Седина делала его похожим на рано постаревшего мальчика, потому что лицо оставалось гладким, румяным и абсолютно без морщин, даже у глаз.

– Как тебе удается так выглядеть? – не выдержал Георгий. Этот вопрос давно крутился у него на языке.

– Здоровый образ жизни, воздержание, – засмеялся Виктор. – Я тантра-йогу практикую! Хочешь попробовать?

– Нет, – поморщился Георгий. – Благодарю покорно!

– Как знаешь, – погасил улыбку Гладышев. Он хорошо изучил шефа и чувствовал, когда можно шутить, а когда следует остановиться.

– Ты вот что… скажи, этот парень, которого видели в «Северном» с Викой, он туда продолжал ходить потом, уже без нее? – с усилием произнес Георгий. Каждая фраза о бывшей любовнице давалась ему с трудом.

– Вроде нет. Но… как-то несколько фирм устроили в «Северном» презентацию, и этот мужик там был, его все запомнили!

– Что, такой красавец?

– Он фокусы какие-то показывал. – На лице Виктора ясно читалось недоумение. – Чудной мужик!

– Фокусы?! – изумился Георгий.

– Вот и я удивляюсь… Бизнесмен, неплохо стоит, и… фокусы! Странно?

– А что он делал? Кроликов вытаскивал из-за пазухи или цветочные гирлянды? Может, шпаги глотал?

– Нет, – Гладышев снова улыбнулся. – Он билеты выигрышные угадывал. Все призы выиграл! Народ обалдел, конечно. Хотя публика была солидная, но русские люди привыкли к балагану. Они только с виду изменились, лоск европейский навели. А он как шелуха – чуть «халявой» запахло, тут же слетел! Ну, все и ринулись, за дармовщинкой-то… Едва не растоптали мужика этого с его девкой.

– Что за девка?

– Блондинка длинноногая, шикарная, но… телка, одним словом.

– Что ты имеешь в виду?

– Пустая баба. Так… для развлечения.

У Георгия дернулась щека. Негодяй гуляет себе по ресторанам с какой-то шлюшкой, а Вика лежит там, в темноте и холоде, под мокрой от дождя глиной, вместе с его неродившимся ребенком! Он вспомнил усыпанный белыми гвоздиками холмик на кладбище, куда никто, кроме него, не приходил. Родители Вики уехали сразу после похорон. Георгий дал им денег на дорогу, о могиле велел не беспокоиться, сказал, что памятник сам поставит, из розового мрамора.

Он почувствовал, как воспаленные глаза снова наполняются слезами, сердито спросил:

– Это все?

– Да, – ответил Гладышев. – Я навел кое-какие справки об этом «фокуснике». Бизнесом он занялся недавно, сразу пошел в гору. Из тех, кого удача сама ищет.

Георгий задумался. Если Вику убил «фокусник», то понятно, откуда у него деньги. Вексель! Неужели убийца наконец обнаружен?! Но вексель к оплате пока предъявлен не был… Гридин бы узнал, его это в первую очередь касается.

– Ты с этого «фокусника» глаз не спускай, Витюша! Я в долгу не останусь, ты ж знаешь. Мне нужно теперь каждый его шаг знать! – приказал Георгий.

Похороны Арнольда произвели на Клавдию тягостное впечатление. Никто по-настоящему его не оплакивал, не горевал. Дети и супруга были скорее растеряны, подавлены свалившимися на них проблемами, чем удручены потерей мужа и отца. Отношения в семье были, по всей видимости, холодными, формальными и отчужденными. Давным-давно.

Нина Никифоровна Климова, во всем черном – юбке, свитере и платке, долго смотрела на Еремину, не решаясь подойти.

– Ой, простите, Клавдия Петровна, я вас никак узнать не могла. Думала – вы или не вы? Прическа у вас другая, и вообще…

– Что вообще?

– Не знаю…

Нина Никифоровна смутилась. Она не ожидала увидеть Клавдию такой. Вроде бы ничего особо не изменилось, но что-то мешало ей поговорить с Ереминой так, как она собиралась. А собиралась она предложить Клавдии Петровне вернуться на фирму в качестве наемного директора.

Смерть супруга поставила ее перед фактом, что вся ответственность за «Спектр», а следовательно, за благосостояние ее самой и детей, теперь полностью легла на ее плечи. А она в делах ничего не понимает. Она никогда не интересовалась, чем Арнольд Вячеславович занимается на своей работе, не вникала в подробности. Выходит, зря! Так уж сложилась их супружеская жизнь – он работал, она обеспечивала домашний уют, растила детей. Их было двое – мальчик и девочка.

Нине было двадцать девять, когда она вышла за Климова, немолодого угрюмого холостяка. Это был брак по расчету – и с его, и с ее стороны, безрадостный, чуть тепловатый, скучный. Вдобавок супруг оказался патологически скуп. Он считал каждую копейку, экономил даже на мыле и туалетной бумаге. Нина долго вспоминала, как сразу после женитьбы он установил нормы расхода продуктов, стирального порошка и прочих вещей первой необходимости. С годами эти нормы не увеличивались, несмотря на то что подрастали дети, а бизнес потихоньку развивался, приносил доходы.

Арнольд установил четкие границы между делами и семьей, которые никогда не нарушались. Нине Никифоровне не позволялось спрашивать, сколько ее супруг зарабатывает денег и куда они идут. В ванной до сих пор стояла допотопная стиральная машина, а на кухне – холодильник «Минск» старого выпуска. Одежду себе и детям она вынуждена была покупать на оптовых рынках, торгуясь за каждый рубль.

Когда позвонили с фирмы и сообщили, что у Климова инфаркт, она никак не могла сообразить, что произошло. Ее супруг скоропостижно скончался, оставив дела в страшном беспорядке, что для него было вовсе не характерно. Так или иначе, но заниматься всем этим теперь придется именно ей. Эта новая реальность повергла госпожу Климову в шок гораздо более сильный, чем смерть мужа.

Ни в компьютерах, ни в какой-либо другой технике, ни в бухгалтерии, ни в торговле она ровным счетом ничего не смыслила. Штат «Спектра» не внушал ей доверия. Арнольд платил людям гроши, и они, естественно, постараются наверстать упущенное. Кому она могла доверять на фирме? Нина Никифоровна недолго думала, прежде чем пришла к неутешительному выводу: она не может ни на кого положиться. Единственным порядочным человеком была Клава Еремина, главный бухгалтер «Спектра», но Арнольд ее почему-то уволил. Новая же бухгалтерша, рыжая Нелли, привела Климову в ужас. Первое, что она сделала, еще до похорон, – уволила Нелли. Это доставило ей необъяснимое наслаждение.

Но теперь перед Ниной Никифоровной встал новый вопрос. Климов мертв, а фирма продолжает существовать, и ею кто-то должен руководить. Кто это будет делать?

Именно это – руководить «Спектром» в качестве директора – она и собиралась предложить Клавдии Петровне. Та была незаносчивой, добросовестной и несколько робкой женщиной, а дело свое между тем знала прекрасно. Она не будет обманывать, с ней можно обо всем советоваться и быть уверенной, что получишь дельное предложение.

Еремина, конечно же, с радостью согласится. Во-первых, для нее это повышение, а во-вторых, оклад директора не идет ни в какое сравнение с теми копейками, которые платил ей Арнольд. Нина Никифоровна сама испытала, что это такое – жить на гроши, поэтому понимала Клавдию как никто. Но произошло неожиданное.

Клавдия Петровна выслушала Климову, немного подумала и… отказалась! Этого Нина Никифоровна никак не могла взять в толк. Почему?

– У вас что, есть лучшая работа? – спросила она растерянно.

– Я больше не хочу работать ни на кого, кроме себя! – заявила Еремина, опуская глаза. Казалось, она сама удивлялась своим речам.

Это было так на нее не похоже, так не соответствовало тому, что Климова о ней знала! Это поставило Нину Никифоровну в тупик, и она долго не могла найти, что сказать.

– Вы уверены? – наконец выдавила она, понимая, что вопрос звучит глупо.

– Абсолютно! – заявила Клавдия Петровна, сверкая неприсущей ей улыбкой. – Арнольд Вячеславович уволил меня без всякого повода, после того, как я много лет служила ему верой и правдой, заботилась об его интересах лучше, чем о своих собственных! Больше я не могу допустить подобного. Лучше продавать газеты, ни о чем не волноваться и знать: сколько заработал – все твое!

– Но оклад директора…

– За оклад, каким бы он ни был, я работать не соглашусь! Никогда. Я так решила.

– Бога ради, почему? – недоумевала Климова.

– Тот, кто дает, может всегда взять обратно, лишить чего-то, оставить без средств. Глупо попадать в такую зависимость от чьей-то воли. Во всяком случае, я больше не хочу!

– Но… чего же вы тогда хотите? – растерялась Климова.

– Я хочу быть вашим партнером по бизнесу, а не наемным сотрудником. Если мы договоримся, то вы можете на меня рассчитывать!

Нина Никифоровна Климова долго не могла вымолвить ни слова, глядя вслед удаляющейся фигуре Клавдии, очень прямой, очень уверенной, несмотря на старый плащ и стоптанные ботинки.

Придя домой, Клава не находила себе места. Как она могла отказаться от предложения Климовой? Арнольд ей насолил, это верно, но его жена Нина всегда вызывала у Клавдии сочувствие. Почему это вдруг она отказалась у нее работать? Что на нее нашло? Она никогда даже и не мечтала быть директором «Спектра», а тут ни с того ни с сего отказалась! И самое удивительное, что нисколько об этом не жалела. Чудеса!

Она разделась, села на диван и задумалась обо всем, что с ней происходит. Стоило высказать не самые лучшие пожелания по поводу Арнольда, как они тут же сбылись! Неужели это из-за нее? Верить в такое не хотелось. Инфаркт – очень распространенная причина смерти. Мало ли с кем что случается?! При чем здесь Клавдия? Арнольда проклинали все сотрудники фирмы, потому что он не платил нормальных денег за работу.

Она то успокаивалась, то снова начинала волноваться и прокручивать ситуацию в уме. Если неприятность с Климовым все-таки произошла по ее желанию… Нет, не может быть! Что за ерунда! Это сумасшествие – так думать. С какой стати?

«А как же „талисман“? – закрадывалась мыслишка, которую Клавдия старалась не замечать. – Какой это талисман?! – отвечала она сама себе. – Старый пиджак? Это шутка, мошенничество, только и всего! Каким образом чей-то старый пиджак может творить подобные вещи? Неужели таинственные и могущественные „Белые Духи“, про которых было написано в объявлении, станут использовать для своих магических ритуалов старый хлам? Еще бы какой-нибудь рваный сапог или потертая шляпа оказались в числе „священных реликвий“! Это просто смешно».

Ей пришла в голову мысль, что пожелай она, например, чтобы квартира завтра утром оказалась обставлена хорошей мебелью, а в шкафу появились наряды, то вряд ли пиджак выполнил бы все это с такой же легкостью, как инфаркт у бизнесмена. Она пощупала лоб на предмет температуры, покачала головой и отправилась спать.

Всю ночь ей снились горы ношеных вещей вперемежку с Арнольдом, который объявлял ей, что она уволена. Арнольда сменял Гридин, строго грозящий ей пальцем и требующий вернуть вексель, затем мертвая Вика, неловко упавшая на паркет в коридоре, затем… Клава проснулась в холодном поту. Она встала и, ступая босыми ногами, прошла на кухню. Не зажигая света, уселась напротив окна.

С черного ночного неба шел снег. Он был похож на призрачную пелену, качающуюся в неподвижном темном воздухе. На земле снег становился пушистым и легким, как пух, из которого делают перины. Кое-где в домах светились окна, тускло и загадочно.

Клавдия замерзла. Она обняла себя за плечи и зевнула. В тишине казалось, что можно услышать, как за окном в ночи снег опускается на землю. До утра оставалось еще немного времени. Она не заметила, как задремала, прислонившись к стене. Яростно трезвонящий телефон заставил ее вздрогнуть.

«Кто это? Гридин или Климова?» – подумала Клава.

Оказалось, что звонят в дверь.

– Кто это в такую рань? – пробормотала она.

Она накинула на пижаму старое пальто и посмотрела в «глазок». На лестничной площадке стояла Лиза, соседка с пятого этажа. Ее супруг укатил за границу, а Лиза никак не могла продать квартиру, и с визой у нее что-то тоже не клеилось.

Что могло понадобиться Лизе у Клавдии? Они виделись только в булочной или в гастрономе, случайно. Иногда на лестнице или во дворе, тоже редко; кивали друг другу и расходились. Разговаривать им было не о чем.

Лиза нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, обеспокоенно поглядывая на дверь. Она была в халате и тапочках. Клавдия открыла.

– Что-то случилось?

– Ага! – обрадовалась Лиза. – Я уже испугалась, что тебя дома нет.

– Ну?

– Покупатель мой взбесился! – выпалила Лиза, бочком протискиваясь в прихожую. – Можно войти-то? Или ты не одна?

– Входи, – вздохнула Клавдия. – Кому у меня быть? Ты же знаешь…

– Ой, у тебя прическа новая! Тебе идет. Теперь купи себе домашний комбинезон… Или нет, я тебе свой отдам, вместе с мебелью. Не тащить же все с собой? Славка велел ничего лишнего не брать! А ты по комплекции такая же. Помнишь, я тебя просила немецкое пальто примерить, чтобы со стороны посмотреть?

– Помню, помню…

Клава спросонья никак не могла сообразить, что к чему.

– Покупатель взбесился, – серьезно повторила Лиза, усаживаясь на пуфик. – Ничего, что я села?

– Да ничего. Ты толком говори, в чем дело!

– Так я же тебе и говорю. У меня буквально вчера вечером решился вопрос с визой, и я уже билеты на сегодня заказала. Славка меня торопит, говорит: «Все бросай и выезжай!» А какое «бросай», когда у нас ни одной живой души тут не остается? Меня тетка вырастила, ныне покойная, а Славкина мамаша давно в Канаде замуж выскочила. Вот… Сестер-братьев бог не дал. А он говорит: «Чтобы квартира к десяти часам была пустая – ни пылинки, ни соринки. Тогда я вам остаток суммы доплачиваю, как договорились, и все остальное, оформление там и прочее, тоже за мной. Это мое условие. А нет – тогда до свидания!» Представляешь? Где я нового покупателя найду?

– Постой, я ничего не понимаю. Кто говорит? Что говорит?

– Покупатель! Кто же еще?

– При чем тут покупатель? – Клава все еще ничего не понимала.

– Слушай, это долго рассказывать! Вопрос в другом: тебе мебель нужна?

– У меня денег нет, – вздохнула Клавдия.

– Вот народ, до чего непонятливые, спасу нет! – возмутилась Лиза, смешно округляя глаза. – Тебя про деньги спрашивают? Нет! Тебя спрашивают – мебель нужна?

– Ну, нужна, – машинально кивнула Клава.

– Так забирай!

– Что – забирай? – Клава вздрогнула.

– О боже! – Лиза схватилась за голову и закатила глаза. – У меня осталось четыре часа до прихода покупателя. К десяти утра моя квартира должна быть девственно пуста! Ты понимаешь? Я эту мебель полгода выбирала – дольше, чем мужа. Я ее могу просто так выбросить, скажи мне? Она же мне дорога как-никак… Сколько я выходила, прежде чем нашла то, что хотела?! А сколько я усилий потратила, чтобы Славку убедить, что нам именно эта мебель нужна? Разве я ее могу кому попало доверить?

– Конечно, нет, – согласилась Клавдия.

– Ну, вот! И я говорю то же самое! Любимые вещи и домашние животные должны попасть в хорошие руки! Так?

– Так. Но я-то тут при чем?

– Ты – при всем! Потому что именно тебе я решила оставить все! Ты умеешь дорожить вещами, и человек ты хороший, добрый и порядочный. Берешь?

– Ты серьезно? – опешила Клавдия. – Я не могу…

– Ой, Клавочка! – Лиза приложила руки к груди, умоляюще глядя на соседку. – Ты же меня без ножа режешь! Если ты не возьмешь, куда я ее дену? Время! Время идет неумолимо, отстукивает роковые минуты! Это я только пока все сначала объяснять начну кому-то другому, пока он поймет, о чем речь, пока… О господи! Ты представляешь? Ведь ее еще перенести надо к тебе. Потом квартиру подмести, пропылесосить, проветрить… А время?! Клавочка! Я тебя умоляю! Я тебя прошу! Выручи! Помоги по-соседски! Я ведь здесь больше практически никого и не знаю. А? Кто меня в такую рань в квартиру впустит, а тем более слушать станет?! А? Клавочка, подружка дорогая! Ну, войди в мое положение!

«Когда это мы стали подружками?» – подумала Клавдия. Но решила согласиться. Действительно, не выбрасывать же человеку хорошие вещи на улицу? Это ведь душа разорвется от жалости!

Лиза уже по-хозяйски осматривала квартиру, куда что ставить.

– Боюсь, что все не поместится! – сокрушалась она. – Но мы все тебе снесем, а ты уж потом разберешься. Что не понадобится, продашь. Тебе ведь деньги, наверное, нужны.

Лизу поразила убогая обстановка, но виду она не подала, чтобы не обидеть соседку.

– Что ж ты раньше об этом не позаботилась? – спросила Клава. – Могла бы сама продать за это время.

Мысль о том, что опрометчивые поступки в последнее время приносили ей одни неприятности, испортила Клавдии настроение. Она вспомнила вино, бутерброды с икрой, мертвую Вику, чертов вексель…

– Когда? – искренне удивилась Лиза. – Я уж и не надеялась до весны уладить все дела с документами. А тут вчера вечером, уже после одиннадцати, звонит мне приятель, бывший одноклассник, который обещал с визой помочь, и говорит: «Пляши, Лизавета! Все готово! Можешь на завтрашний день билеты заказывать!» У меня дар речи пропал. Хорошо, конечно, но неожиданно как-то! Звоню я, в свою очередь, покупателю квартиры: так, мол, и так, завтра уезжаю. Он выслушал, согласился.

– Слушай, по-моему, он с придурью! – заявила Клава. – Что за спешка?

– Это не у него, это у меня время поджимает! Слава богу, что он не передумал и квартиру берет. Ну, ладно, раз ты не возражаешь, я грузчикам звоню, и мы все к тебе таскаем! А? – Она умоляюще посмотрела на Клаву и, не дожидаясь ответа, выпорхнула из квартиры.

До десяти, в страшной спешке, не слишком-то разбирая, что к чему и куда, мебель из квартиры Лизы перетащили двумя этажами ниже, к Клавдии. Шум, суета, грохот, крики и ругань грузчиков, пыль, топот, хлопанье дверей, сквозняки так утомили Клаву, что, когда все стихло, она села, глядя на полнейший разгром в квартире, и почувствовала головную боль. Ни о какой торговле газетами и речи быть не могло. Придется наводить порядок, и на это уйдет целый день.

Клавдия посидела немного, выпила крепкого чаю и позвонила матери. Та обещала попросить отчима, который придет с ночной смены, помочь. Они приедут через пару часов.

– Что с тобой? – спросила мать напоследок. – Голос у тебя какой-то странный.

Клавдия не стала спорить. Внезапно она вспомнила, что не далее как вчера, перед сном, подумала, что если она захочет к утру мебель и шкаф, полный тряпок… Мысль вспыхнула и погасла, поражая своей неправдоподобностью и пугающей простотой. Клавдия решила не зацикливаться на непонятном, а то так и с ума сойти недолго. Она бочком пробралась к красивому двустворчатому шкафу и приоткрыла дверцу. Шкаф ломился от одежды и белья; его так и принесли со всем содержимым. Лиза не обманывала, ей действительно нужно было торопиться.

Приехавшие через час мать с отчимом застыли на пороге, не в силах произнести ни слова. Квартира дочери оказалась до отказа забита почти новой шикарной мебелью разных габаритов и расцветок, чужими тряпками и прочими предметами быта. А сама Клавдия сидела на кухне в полуобморочном состоянии, бледная и напуганная. Она не могла признаться матери, что ее привела в такое расстройство мысль о векселе. Теперь кто угодно сможет заподозрить ее в том, что она продала бумагу! Как она объяснит внезапное появление в ее доме всех этих вещей? И даже если бы она стала объяснять, кто ей поверит?

– Давай-ка порядок наводить! – строго сказала мама. – Что ты сидишь, как мокрая курица? Откуда у тебя все это?

– Ой, мама, долго рассказывать, – почти как Лиза, ответила Клавдия. По ходу дела она постарается придумать для мамы подходящую историю.

Начали двигать мебель, понемногу освобождая пространство, обдумывая, куда что ставить. Оказалось, что в двухкомнатной квартире Клавдии все не поместится.

– Спальню я отдам тебе вместо долга, ладно? – предложила Клавдия матери.

– Да ты что? – удивилась та. – Это же гораздо дороже выходит! Мебель импортная, почти новая, стоит кучу денег. Где ты взяла ее, так и не скажешь?

– Потом, – вздохнула Клава.

Она решила, что красивую угловую «стенку» поставит в гостиной, а два одинаковых арабских шкафа в другой комнате, вместе с книжными полками и огромным диваном.

– Мягкий уголок никуда не поместится! – с сожалением сказала мама. – Придется продавать!

– Ага! Так ты берешь спальню?

– Конечно, раз ты такая добрая.

– И я тебе ничего не должна, – обрадовалась Клава.

– Ничего.

Все устали. Даже отчим, дядя Вася, прилег на полчасика. Двигать мебель в заставленных вещами комнатах оказалось делом нелегким.

Вечером, когда родители уехали домой в фургоне, куда погрузили спальню, старую мебель и еще кое-какие мелочи, Клава наконец смогла рассмотреть свое неожиданно свалившееся приданое.

«Совсем неплохо, – думала она, открывая дверцы, перебирая тряпки и безделушки. – Бывает же такое!»

У Лизы действительно оказался почти такой же размер, и теперь Клавдия имела огромный гардероб, полный модных, экстравагантных и дорогих вещей. Только обувь была тесновата.

Посреди комнаты горой лежала ее старая одежда, ношеная-переношеная, тусклых цветов, преимущественно темных, «чтобы дольше носилась», смертельно надоевшая. Она напомнила Клавдии уродливую лягушечью кожу, под которой в сказке про Василису Прекрасную злой волшебник прятал молодую красавицу. Подчиняясь непреодолимому порыву, она сгребла весь этот ненавистный старый хлам и бегом побежала на помойку.

Возвратившись, Клава с удовлетворением осмотрела новый вид своего жилища. Здесь еще придется убирать, расставлять, переставлять, наводить чистоту, но это даже будет приятно. В квартире появились другие запахи – хорошего дерева, лака, полироля, дорогих незнакомых духов. На ковре, тоже оставленном Лизой, из всех старых вещей остался лежать потертый мужской пиджак, злополучный «талисман» неведомых Духов, из-за которого было пролито столько слез! Столько нелицеприятных слов сказано в свой адрес!

Клавдия осторожно подняла его с пола, осмотрела, не уменьшился ли он, как «шагреневая кожа»? Ей стало неловко за себя. Как она может верить в подобную чепуху?! Но вот не поднялась же рука выбросить ненужную вещь? Значит…

«Это все от усталости», – подумала она, борясь с желанием обрызгать пиджак аэрозолем от моли.

Такой роскоши, как дорогие средства от моли, она себе позволить не могла, но в одной из Лизиных тумбочек их оказалось огромное количество. Так что половину пришлось отдать маме. Теперь им обеим надолго хватит.

Все же пиджак она обрызгала, не удержалась, и повесила его в новый шкаф. Пусть висит. Кто знает, что и как происходит в этой жизни? А вдруг…

Клавдия поймала себя на мысли, что все чаще и чаще стала произносить: «а вдруг?» Раньше у нее такой привычки не было…

Глава 14

– Ну? – Георгий уставился на Гладышева тяжелым мутным взглядом. Его лицо то и дело дергалось. – Есть что-нибудь?

– Как тебе сказать… Странный мужик этот Кирилл Дубровин. Не зря мы его «фокусником» назвали. Фирма его «Антик» внезапно появилась, и так же внезапно он заработал свои деньги. У него партнер есть, Антон Муромцев, но тот – пустышка, ни рыба ни мясо. Все дела «Антика» Дубровин проворачивает, а Муромцев так, на подхвате. Организационные вопросы улаживает.

– Ты проверил, откуда у него деньги появились, чтобы начать?

Гладышев кивнул. Он тщательно все проверил: деньги чистые. Георгий зря надеется, что сможет с этой стороны подцепить Дубровина.

– С этим все в порядке. Кредит брал, быстро вернул. Компьютеры. Несколько удачных операций на рынке. Потом линия эта, по производству минералки необыкновенной… Вода действительно классная, от многих болячек помогает, люди ее берут с удовольствием. Придраться не к чему.

– Черт! – Директор «Опала» стукнул кулаком по столу. Стаканы на тарелке громко зазвенели. Недопитая бутылка водки своего производства, мешки под глазами Георгия недвусмысленно говорили, чем он занимался всю ночь в своем шикарном кабинете.

Виктор хотел сказать шефу, что возлияниями делу не поможешь, но промолчал. Какое его дело, в конце концов? Его дело – предоставить Георгию интересующие его сведения, а не проводить душеспасительные беседы.

– Но есть что-то непонятное… сказал он.

– Что? – встрепенулся Георгий. – Ты садись. Хочешь выпить?

– Не сейчас, – мягко отказался Гладышев. – Так вот: фирму «Антик», даже не столько фирму, сколько лично Дубровина, одолевают какие-то странные личности. Вид у них самый разнообразный, от монахов до всяких сумасшедших, типа колдунов, «контактеров со внеземными цивилизациями», полоумных баб, набитых деньгами… Чего они все от него хотят, понять невозможно.

– Ты что? – Георгий чуть протрезвел от такого сообщения. – Ты это серьезно?

– В том-то и дело, что да! Они ему непрерывно звонят, подкарауливают во дворе дома, у квартиры. Могут всю ночь просидеть на лестнице, пока господин Дубровин в бильярд играет или кутит в ночном заведении.

Георгий уставился на Виктора непонимающим взглядом:

– Он что, не может мер принять? Разогнать их?

– Ха! Легко сказать! Как их разгонишь? Они же сумасшедшие! Невменяемые! Ты им одно, а они тебе другое. Одержимые люди, фанатики. Самое страшное, что только может быть! С такими никогда ни о чем не договоришься, ничего не втолкуешь! У них своя жизнь, непохожая на нашу. Мы говорим на разных языках!

– Подожди… – Георгий налил себе немного водки, выпил. – А при чем здесь Дубровин?

– Так и я не пойму! Почему они именно к нему липнут? Он самый обычный парень, сравнительно молодой… ни в чем таком замечен не был. Раньше, во всяком случае. На учете в психушке не находится, я проверил, даже ни разу к психиатру не обращался. С экстрасенсами и колдунами всякими тоже никак не связан. Странно…

– Ну, это раньше было. А теперь? Может, у него крыша поехала? Разве не бывает такого?

– Бывает, – пожал плечами Гладышев. – Только все равно непонятно, почему к нему эта шушера липнет? Где ты видел такое скопище полоумных?

Георгий подумал и согласился, что нигде. И что все это на самом деле странно.

– Может, он маньяк-убийца? С опасными психическими отклонениями? А?

– Такие, наоборот, в тени держатся, – возразил Гладышев. – Их почему выловить трудно? Потому что они ничем не отличаются от обычных граждан, ведут неприметный образ жизни. Нигде не «светятся». Сделают свое кровавое дело и снова в норку спрячутся. Ищи-свищи! Маньяк может орудовать годами – и оставаться безнаказанным.

– А может, этот Дубровин начинающий маньяк, неопытный еще? Стратегию и тактику не успел выработать, – предположил Георгий.

Гладышев недоверчиво покачал головой.

– Не думаю. Тут что-то другое. Хотя кто знает… Да, вот еще что, чуть не забыл: на днях умер один из его бывших партнеров, Климов. Вроде бы Дубровин хотел скупить его фирму, что-то с долгами связано. Но это информация непроверенная, просто слухи, витающие в воздухе!

– Климов? – Георгий задумался. – Нет, не знаю. Что, тоже убит?

– Инфаркт.

– И… естественный?

– Вроде да. В любом случае Дубровина сюда никак пристегнуть не удастся. Климов умер в своем собственном кабинете, на глазах у своей бухгалтерши.

– Понял. – Георгий вздохнул с сожалением. Ему бы хотелось навешать на господина Дубровина всех собак не только Москвы и Московской области, но еще и ближнего и дальнего зарубежья.

– Это все.

– Спасибо, Витюша! – Директор «Опала» положил на стол внушительную пачку денег, подвинул к Гладышеву. – Возьми. И продолжай за ним наблюдать! Если бы ты только знал, как мне хочется набить морду этому ублюдку! Найди повод, Витюша! Без повода как-то не по-нашему. А?

Он налил себе еще водки. Прозрачной, как слеза, легкой, с тонким, едва уловимым запахом. Разве может идти с ней в сравнение всякая иноземная дребедень, все эти виски и бренди? От них только голова как чугун и в желудке будто граната взорвалась.

Рассвет, проникающий через плотно задвинутые шторы, золотил украшения на массивной вычурной мебели. Георгий любил помпезность, богатство, которое должно бросаться в глаза. В его кабинете на стенах висели огромные картины в бронзовых рамах, пахло сигарами, пышно цветущими гортензиями. А у хозяина на сердце была тяжелая пустота. Это только кажется, что так не бывает! Пустота лежала черным камнем, холодная, как дождливая осенняя ночь.

Вот это платье, пожалуй, подойдет!

Клавдия выбрала платье гранатового цвета, простое, лишенное каких-либо деталей, но необыкновенно элегантное. Единственное, что ее смущало, – длина. Колени оставались чуть открытыми. Это было пугающе и непривычно. К лицу ли ей, по возрасту ли? Как она будет себя чувствовать в таком наряде?

Сегодня утром, вынося остатки мусора, она встретила соседку с собачкой Джимми, которая едва не стала объектом преступления. Именно эту собачку, дойдя до отчаяния, Клава и собиралась похитить, чтобы затем возвратить хозяевам, за определенную сумму, разумеется. Ей стало смешно. Неужели это она вынашивала столь странные фантазии? Выходит, ее таки здорово допекло! К счастью, все настолько неуловимо и быстро изменялось, что Клавдия едва успевала отслеживать перемены в своем настроении. Сейчас оно было прекрасное!

Клавдия поздоровалась с соседкой, и та сообщила ей, что Лиза вчера вечером улетела к своему «непутевому Славке» в Канаду. Навсегда. И никому даже не сказала! Соседка была очень этим обижена: она так хотела купить у Лизки мягкий уголок, давным-давно его присмотрела… и такая неудача!

– Что вы! – обрадовалась Клава. – Все замечательно! Уголок у меня, он в моей квартире не помещается, и я его вам с удовольствием продам. Причем недорого. С условием, что вы его сразу же заберете.

Соседка, боясь, что Клава передумает, через полчаса прибежала с деньгами, и вопрос был улажен, к обоюдному удовольствию. Итак, у Клавы появилась приличная сумма денег, которую можно было потратить, и она решила сходить куда-нибудь поужинать, послушать приятную музыку. С тех пор как покойный Арнольд водил ее в ресторан, а потом непонятно почему вызверился, она нигде не была, кроме работы и дома.

То, что ей не с кем пойти, Клаву не волновало и не огорчало. Она привыкла к одиночеству. Ей хотелось доставить удовольствие не кому-нибудь, а себе. Главное, ей было что надеть; был выбор, и еще какой! Это оказалось так ново и тревожно, что у Клавдии захватило дыхание от вороха разноцветных, приятно шуршащих, мягких и шелковистых на ощупь нарядов. Мысленно посылая Лизе воздушные поцелуи, она принялась за небывалое занятие – рассматривание и примерку платьев, брюк, юбок и костюмов. Сегодняшний вечер принадлежит ей, и она должна быть королевой бала. Где-то она вычитала понравившуюся ей мысль, как «жалок тот, кто не может быть царем в своем углу». Хоть один день в жизни она будет «царем», а там – что бог пошлет!

Мама бы не одобрила такую безумную и пустую, по ее мнению, трату денег, но Клаве впервые было наплевать на это. Ей было наплевать на то, что она отказалась от должности директора «Спектра», что она второй день не ходила торговать газетами, что дело с векселем и убийством все еще висит над ней дамокловым мечом, что… Словом, она не знала, «что день грядущий ей готовит», и это ее не пугало. По крайней мере сейчас ей хотелось одного – радости, и она ее себе доставит! Никто и ничто не помешает ей сделать это!

Некто изнывал от досады. Как она собирается развлекаться? Натянуть на себя какую-нибудь одежку, усесться и набивать желудок… Убого живете, господа!

Где суровые викинги, блистательные цезари, мятежный лорд Байрон, храбрый гасконец, знаменитые пираты, авантюристы, путешественники, искатели кладов? Где их нежные возлюбленные? Где упоение битвой, погоней, любовной страстью?.. В какой песок просочился дух великих свершений, подвигов и наслаждений жизнью? О, боги, раскройте свои объятия, примите своих блудных детей, вразумите их, верните им самих себя… ибо далеко ушли от своих истоков сыны человеческие…

– Однако не стоит растекаться «мыслию по древу». Общение с людьми заразительно! – остановил себя Некто. – Раз у женщины нет фантазии, и воображение ее спит летаргическим сном, придется что-то предпринимать. Хорошо, что она хоть книги читает! Пусть возьмет уже готовую, придуманную кем-то менее спящим модель поведения. Что она там сейчас читает? «Дорогу желаний»? Отлично. Милая героиня Кэтти Гордон как раз подойдет!

Клавдия отложила выбранное платье и принялась за поиски колготок. Какие больше подойдут, черные, прозрачные или телесные? Пожалуй, черные лучше, они скрадывают полноту ног.

«Кэтти наверняка выбрала бы черные, – пришла вдруг ей в голову мысль о героине недочитанной книги. – И туфли на невысоком каблуке. При моей фигуре это как раз то, что надо!»

Она решила провести вечер в кафе «Охотник», находившемся недалеко от ее дома. Давно хотелось побывать там, но финансы не позволяли.

Одевшись и посмотрев на себя в зеркало, Клавдия осталась довольна. Платье сидело чудесно; черное полупальто Лизы, которое она надевала всего пару раз, пришлось как нельзя кстати. Туфли, сумочка – все как надо. Оказывается, можно прекрасно выглядеть почти без хлопот.

Клавдия немного оробела, входя в полумрак зала «Охотника». Сегодня здесь выступали местные «менестрели»: звучала старинная музыка и песни, сложенные сотни лет назад. На красивых бархатных беретах и плащах певцов играли багровые блики огня, в воздухе стоял легкий запах дыма и копченостей. Горело множество свечей, их пляшущие язычки отражались в начищенных до блеска медных и серебряных блюдах, в развешанных в простенках тусклых старых зеркалах. Во всем зале стояло дымное золотое сияние, не проникающее в лиловатую тьму по укромным уголкам и вокруг столиков.

Клавдия чувствовала себя взволнованно и тревожно-радостно, словно прямо сейчас, среди этого золотого дыма и сумрака с ней должно произойти что-то необыкновенное… Она села за столик, заказала приготовленное на открытом огне мясо и красное вино и, только когда официант отошел, смогла чуть успокоиться, перевести дыхание и оглядеться. За соседним столиком сидела интересная пара – красивая блондинка в коротком черном платье и мужчина, показавшийся Клавдии знакомым. Где она могла его видеть? Сигаретный дым, блеск огня и свечей создавали странный эффект, делавший детали неуловимыми и ускользающими от взора, как на полотнах импрессионистов.

«Бывают же такие красивые женщины», – с завистью подумала Клавдия. И сразу память услужливо предоставила ей эпизод из книги, которую она читала, где одинокая и некрасивая женщина отбивает в ресторане кавалера у молодой красавицы и проводит с ним волшебный романтический вечер.

Она посмотрела на понравившегося ей мужчину, но он был так увлечен своей прекрасной спутницей, что даже не взглянул в сторону Клавы. Еще бы! Что за глупости приходят ей в голову? Неужели он такую изящную, длинноногую девушку оставит ради нее, которой далеко за тридцать, а о лице и фигуре даже вспоминать не хочется? На что она надеется? Не стоит строить иллюзий, чтобы потом не разочаровываться!

Ни с того ни с сего снова вспомнились героини прочитанных книг. Как бы они повели себя в похожей ситуации? Жозефина де Богарне, например? Или Скарлетт? Уж они бы ни за что не сдались! Может, именно поэтому с ними происходили замечательные вещи, недоступные обыкновенным женщинам? Жозефина, будущая супруга Наполеона, считала, что «красота – она внутри, а тело тут ни при чем». Почти ни при чем. Если женщина верит в то, что она красавица, то рано или поздно в это поверят все.

Занятая этими размышлениями, Клавдия продолжала рассматривать интересующую ее пару. Мужчину она наконец узнала. Это был как раз тот, о ком она не раз думала, хотя видела всего дважды. Он был элегантно одет, коротко подстрижен, светски небрежен в манерах; его невыразительный взгляд равнодушно скользнул по Клавдии.

Все-таки он посмотрел на нее!

Кирилл испытывал невыносимую скуку и досаду. Он и сам не знал, зачем пришел сюда с Леонтиной. Вдруг захотелось провести вечер в «Охотнике», а тут позвонила «шикарная блондинка», как они с Антоном называли девушку в начале знакомства, и явно напросилась на приглашение. Кириллу было неприятно смотреть на ее ничего не выражающее, кукольное лицо, кривившееся в недовольной гримаске.

Леонтине хотелось танцевать, а Кирилл сидел, откинувшись на высокую спинку стула, курил, смотрел куда-то вдаль и не думал ее приглашать. Он видел, как ее это бесит, и специально делал вид, что не догадывается, чего жаждет его дама. Напротив них, за соседним столиком, сидела женщина, показавшаяся Кириллу смутно знакомой. Где-то он уже ее видел. Или нет? Он несколько раз скользнул взглядом и отвернулся. Какое-то непонятное, ни разу не испытанное им волнение жарко вспыхнуло в сердце.

Женщина была вроде бы обыкновенная, в гранатовом платье, без укладки. Просто удлиненная стрижка, вымытые волосы, чистый высокий лоб. Но глаза ее блистали затаенной тоской и силой, скрытой под тенью ресниц. Что она делает здесь одна? Кириллу стало интересно, захотелось подойти, заговорить с незнакомкой. К тому же было бы так забавно позлить Леонтину! Чудесное развлечение! Ему до смерти надоели ее взгляды, полные «горькой укоризны». Леонтине хочется сделать его виноватым? Что ж, пожалуйста! Он доставит ей это удовольствие.

Кирилл неожиданно встал и подошел к одиноко сидящей женщине.

– Разрешите пригласить вас на танец?

Ее ресницы вздрогнули, а щеки залил темный румянец. Или это вспышка огня отразилась на ее лице? Багрово блистающего, древнего, как мир под ночным небом, на котором всходит луна…

Они танцевали под музыку, похожую на звуки шотландской волынки, и Клавдия чувствовала через платье тепло его рук. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом, непрозрачным и темным, как колодец, далеко на дне которого мерцала синеватая звезда. Ей показалось, что глаза его смеются, а все происходящее – это сон, от которого сладко стынет кровь и который не расскажешь.

– Может быть, познакомимся? – Кирилл со все возрастающим удивлением чувствовал, как в его груди растет приятное волнение, граничащее с желанием. Чертовски сильное. От каких-то случайных прикосновений к случайно встреченной женщине, к тому же далеко не красавице! От волнения он даже не услышал, что она ему ответила. Настаивать же было неловко.

– Впрочем, мне кажется, что я уже знаком с вами, – сказал он, чтобы продолжить разговор.

Клавдия испугалась. Ей не хотелось, чтобы этот мужчина вспомнил, что видел ее торгующей газетами в подземном переходе. Она неопределенно пожала плечами, а он истолковал это как смущение.

– Меня зовут Кирилл.

– А меня – Клавдия, – ответила она и усмехнулась. – Почти как Карл и Клара!

Дубровину тоже показалось забавным такое сочетание. Все в этот вечер в «Охотнике» было необыкновенным. Дымный, тускло мерцающий мир, приглушенный говор, незнакомая женщина в платье гранатового цвета – знакомая незнакомка, с серьезными и печальными глазами, полными скрытого внутреннего огня. Ему вдруг захотелось выглядеть героем – смешное, мальчишеское чувство! – в этих горящих неизведанным женских глазах. Именно героем «без страха и упрека», как он где-то читал. Тогда это показалось смешным, но сейчас все отчего-то преобразилось самым таинственным образом. Кровь побежала по ленивым жилам горячими и импульсивными толчками, возбуждая чувства и страсти, которые Кирилл Дубровин давно считал в себе умершими, безнадежно погребенными под суетой и каждодневной текучкой.

– Карл у Клары украл кораллы, а Клара у Карла украла кларнет! – сказал он и засмеялся.

Клавдия насторожилась. А что, если это человек, подосланный Гридиным, которому поручено разузнать все о ней? Расчет на то, что, поддавшись его обаянию, она «растает» и проболтается о векселе и смерти Вики? Недаром он намекает на кражу.

Как ни странно, возможная опасность только подогрела ее чувства. К тому же все не так страшно. Во-первых, откуда Кирилл мог бы узнать, что она именно сегодня вечером придет в «Охотник»? Она сама еще этим утром ничего такого не знала. Мысль пришла ниоткуда – и захватила ее… К тому же он с другой женщиной. Промелькнувшая досада огорчила Клавдию, но только на мгновение.

«Не стоит портить себе удовольствие», – решила она.

Кирилл заметил, что Леонтина, оставшаяся сидеть за столиком, то и дело бросает на них испепеляющие взгляды. Ну да, конечно, как он посмел прийти сюда с ней, а развлекаться с другой?! Это непозволительно! Дурной тон! Вопиющее безобразие! Ему стало смешно. Пусть побесится, ей только на пользу пойдет.

Леонтина словно прочитала его мысли. Она вскочила, растерянно озираясь по сторонам, как будто не зная, что ей делать, потом закрыла лицо руками и, спотыкаясь, бросилась вон из зала.

«Тем лучше! – подумал Кирилл. – Так вот же тебе!» Он плотнее прижал к себе незнакомую женщину, радуясь, что избавился от назойливого внимания блондинки. Она порядком его «достала» в последнее время. Антон будет счастлив. Наконец-то Леонтина обратит свои вожделенные взоры на него. Он давно об этом мечтает. А мечты должны сбываться!

Кирилл Дубровин провел чудесный вечер с незнакомкой, которую звали Клавдия. Он предложил ей себя в провожатые, и она, замирая от страха, что он узнает ее адрес, тем не менее согласилась. Она все еще думала, что это может быть человек Гридина или – промелькнула жуткая мысль – сам убийца!

Они вышли в холод, безветрие и снег, падающий отвесно и густо, серебристой пеленой покрывающий дома и бульвары. Пахло ледяной свежестью и чистотой, чем-то давно забытым, затерянным в воспоминаниях детства, словно запах хвои, конфет и елочных игрушек. Кирилл был галантен и безупречен, каким и должен был быть мужчина ее мечты: очень сексуальный, немного опасный. Он открыл перед Клавдией дверцу машины, завел двигатель.

– Вот и зима началась! Вы замечали, какой становится Москва в первые зимние дни? Загадочный, прекрасный город!

Клавдия кивнула. Ей было приятно и в то же время немного страшно. А что, если он увезет ее по ночным улицам в глухой уголок необъятного, пустынного и спящего города и там… в зловещей тишине… Ужас и восторг пронизали ее до костей. Перед глазами услужливо возникла картинка сверкающего в темноте широкого лезвия ножа, хруст разрывающихся тканей, леденящий душу крик…

– О чем вы задумались?

Его негромкий голос вернул ее к реальности. Машина мчалась по скользкому от растаявшего снега шоссе в зеленых и красных огнях.

– Я живу здесь, недалеко. – Клавдия показала нужный поворот, жалея, что этот вечер не может длиться без конца.

Кирилл думал, как бы попросить у нее телефон, чтобы это не выглядело банально. Так ничего и не придумав, он сказал:

– Я бы хотел позвонить вам. Может быть, завтра?..

Он записал ее телефон в блокнот, преодолевая дрожь в руке. Что это с ним? Почему он так волнуется? Ему захотелось поцеловать женщину на прощанье, но он не смог себе позволить этого. Удивительно! Глядя, как закрылась за ней тяжелая дверь подъезда, Кирилл почувствовал себя узником, за которым захлопнулась дверь темницы. Подобные ощущения были острыми и незнакомыми, как и вся эта ночь самого начала зимы, полная тихого шелеста снежинок и молчания вечности в гулкой, необъятной черноте холодного неба.

Подъехав к гаражу, Кирилл вышел из машины. В сердце шевельнулось неясное беспокойство. Из заснеженной темноты к нему двинулись две фигуры.

Арсен и Паша, которых Гридин дал в помощь человеку Георгия, Виктору Гладышеву, порядком замерзли, поджидая «клиента». Сам Гладышев сидел в машине. Он знал, где живет Дубровин, и заранее поехал к его дому, заметив, что «объект» с дамой собираются уходить. Если Кирилл останется на ночь у женщины, то поговорить с ним сегодня не удастся. Придется поджидать следующего удобного момента.

К счастью, Дубровин проводил свою спутницу и вернулся домой. Вот он, голубчик, собственной персоной, как всегда, элегантный, слегка навеселе. Вряд ли он ожидает, что сегодняшний вечер для него закончится именно так.

– Эй, парень! – развязно сказал Арсен, подходя к Дубровину. – Ты в кабаке не очень переутомился?

– Тебе закурить, что ли? – спросил Кирилл. Хулиганов он с детства не боялся. Как-то не придавал им значения.

– Вроде того. Барин у нас щедрый, барин холопов не обижает! – приговаривал Арсен, угощаясь сигаретами. – Можно я и товарищу возьму?

– Бери! – Кирилл пожал плечами. Если людям нравится особый вид мазохизма – самоуничижение себя как личности, с этим ничего не поделаешь. Это болезнь.

Арсен закурил, продолжая стоять у гаража. Он мешал Кириллу закрыть дверь.

– Может, соблаговолишь поговорить с нами? Друг, иди сюда! – позвал он Пашу. – Барин с нами говорить желают!

– Послушайте, ребята, шли бы вы своей дорогой, – примирительно сказал Дубровин, весь внутренне собираясь в один комок энергии, готовый в любую секунду дать отпор.

Чутье его не подвело. Он едва успел предотвратить сильнейший удар в висок, чудом увернулся от следующего, столь же молниеносного. Сориентировавшись в пространстве, Кирилл начал отбиваться уже от двух противников одновременно.

Паша и Арсен такого не ожидали. Во-первых, они привыкли, что люди типа Кирилла обычно пугаются, теряются, неумело пытаются защититься, а когда это не дает результата, окончательно сдаются. Во-вторых, драка, в общем-то, не намечалась. Предполагалось, что «клиент» будет повержен, раздавлен, деморализован и, вне себя от ужаса, расскажет все, о чем его спросят. Но Дубровин оказался не из таких. Он весьма неплохо владел своим телом, не испугался, а, напротив, рассвирепел не на шутку и продемонстрировал тонкие приемы ближнего боя, которые охранникам Гридина едва удавалось отражать с большим или меньшим успехом.

«Черт! Парень не из робких, – с досадой подумал Гладышев, наблюдая из машины за развитием событий. – Придется повозиться!»

Глава 15

– Ты представляешь, Антоша? – всхлипывала Леонтина, размазывая по щекам тушь и румяна. – Он меня пригласил в кафе, а сам… сам… – Ее губы тряслись от обиды, и Антон скорее догадывался, чем слышал, что она говорит.

– Успокойся, прошу тебя. Хочешь воды?

Девушка отрицательно мотнула головой, сдерживая рыдания.

– Может, тогда коньяка заказать?

Антон и Леонтина сидели в маленьком кафе недалеко от аптеки. Она позвонила Муромцеву, не в силах сдерживать истерику, плакала в трубку, задыхаясь от боли и возмущения. Она проплакала всю ночь. Встав утром с головной болью и опухшим лицом, позвонила Чингизу. Маг оказался в отъезде, и она связалась с Антоном. Нужно было кому-то рассказать все. Невыносимое внутреннее напряжение разрывало ей сердце.

– Мы ходили в «Охотник», – рассказала Леонтина, немного успокоившись. – Кирилл был чем-то расстроен или скучал, не знаю. А потом… Пришла какая-то незнакомая женщина, уставилась на него, как ненормальная. Ну, он и клюнул. Боже, Антоша, она старше меня лет на десять! Из-за нее Кирилл как с цепи сорвался, бросил меня, пошел приглашать ее на танец… Ты бы видел, как он на нее смотрел! Я не выдержала, вскочила и убежала. Наверное, он ее и домой провожал.

– Не исключено, что и на ночь у нее остался, – подтвердил Антон. Ему нравилось, что Дубровин так безобразно повел себя с Леонтиной. Может, хоть теперь она перестанет смотреть на него глазами преданной собаки и сохнуть день ото дня? И оценит наконец отношение Антона.

– Ты что, звонил ему вчера? – спросила девушка.

– Да, причем довольно поздно, а его все еще не было дома. Во всяком случае, трубку он не брал.

Леонтина представила себе, чем мог в это самое время заниматься Кирилл с незнакомой женщиной, и слезы ручьями хлынули из ее глаз. Сцены страсти, как по заказу, одна откровеннее и соблазнительнее другой, вспыхивали в ее затуманенном болью и обидой сознании. Как он мог? И никакая ворожба знаменитого Чингиза не помогла! Просто пришла в кафе обыкновенная женщина, в возрасте, чуть полноватая, сверкнула глазами, состроила «улыбочку Джоконды», и… все! Господин Дубровин у ее ног, извольте видеть! Побежал за ней, как мальчик, как…

Леонтина забыла, что сама ушла из «Охотника» и не могла видеть, что делали Кирилл и незнакомая женщина. Она рисовала в своем воспаленном, отравленном завистью уме картину за картиной, и во всех Дубровин выступал в роли влюбленного пажа, а незнакомка в гранатовом платье – перезрелой императрицей. Недавно по телевизору шел фильм «Царская охота», очень нравившийся Леонтине. Оттуда она и черпала вдохновение для своих ревнивых фантазий.

Антон действительно весь прошлый вечер звонил Кириллу, но не застал его. То ли того не было дома, то ли трубку не брал. Антон не мог уснуть, задыхаясь от ревности, но его адские видения были заполнены другими персонажами. Господин Муромцев представлял себе Леонтину в объятиях Дубровина и скрипел зубами от ярости. Если бы мог, он бы задушил Кирилла собственными руками, как взбесившийся мавр несчастную Дездемону! Антона всегда удивляло, как можно срывать зло на женщине? При чем здесь она, нежное, милое создание? Видение Леонтины, с ее белыми, как у русалки, волосами, наивным, кротким взглядом, привело его в сильное возбуждение. Дубровин, конечно, наглый, невоспитанный мерзавец, но в данном конкретном случае он сыграл Антону на руку.

«Интересно, что за женщину он подцепил в „Охотнике“?» – подумал Муромцев, на миг забыв о Леонтине.

Что она тут же заметила, ибо чувства ее и нервы были напряжены и чутки до предела.

– Ну, вот и ты меня не слушаешь! – Она вскочила, схватила сумочку. – Все вы, мужчины, одинаковые!

Антон с трудом догнал ее, остановил такси. По дороге, в машине, он выслушивал ее сбивчивые причитания, гладя по голове, как маленькую девочку, которая получила в школе двойку и боится возвращаться домой. Он незаметно обнял Леонтину, чувствуя, как вздрагивают под пальто ее плечи, и к его сердцу прихлынуло давно забытое ощущение тепла и счастья.

Мысленно благословляя свинское поведение Дубровина, он смотрел, как декабрьский снег покрывает мокрое черное шоссе, голые ветки деревьев, темные крыши раскинувшегося по обе стороны дороги огромного города, затаившегося в преддверии морозов, непроглядных азиатских вьюг и тяжелых ночей, с нестерпимо горящими в вышине звездами.

Кирилл не пошел сегодня в офис. У него гудела голова; ребра и все мышцы ныли, как будто его тело пропустили через гигантскую мясорубку.

Вчерашняя драка не окончилась ничем. Когда стало ясно, что желанный перевес в пользу напавших на Дубровина мужиков все никак не наступает, из припаркованной неподалеку машины вылез третий, подтянутый и седоватый человек с недобрыми глазами.

– Хватит, – сказал он двоим, порядком побитым и раздосадованным «дуболомам».

У одного текла кровь из носа, и он то и дело закидывал голову назад, прикладывая к переносице кусочек спрессованного снега.

Падающий снег становился все гуще, в темноте сливаясь с небом и землей, создавая особое пространство без границ и времен – остров отчуждения, полный тихого шороха и дыхания ночи.

– Что вам надо? – поинтересовался Кирилл, сплевывая красным на девственную чистоту снега. – Закурить или денег? Теперь ни того ни другого я вам, ребятки, не дам! Не дождетесь!

– Ладно, – согласился третий. Он выглядел гораздо разумнее тех двоих, «зализывающих раны» в стороне. – Мы поговорить хотим.

– Это я уже слышал. Неплохой способ завязать знакомство! – Он усмехнулся, кривясь от боли в скуле. – Так что надо?

– Ты Вику Мураткину убил?

Воспоминание было свежо, как его кровоподтеки, синяки и ссадины. Кирилл сцепил зубы от боли и негодования. Он до сих пор вздрагивал от объявшего вмиг холода при звуке Викиного имени. Тогда он стал сам не свой. Не раздумывая ни секунды, его тело качнулось вперед, и крепкий кулак сам взмыл вверх и прошел вскользь по лицу вовремя отклонившегося противника.

– Ты что, сдурел? – Гладышев не ожидал такой агрессии. Вроде бы они начали понимать друг друга…

Кулак Дубровина едва не рассек ему губу, и Виктор отскочил назад, примирительно поднимая руки в успокаивающем жесте.

– Ты что? Остынь малость, парень. Нельзя же так на людей кидаться!

Дальнейший разговор, протекавший в более мирном русле, ничего не дал. Дубровин все отрицал. Про Вику, что он вообще ее знал, про бумаги, про все, о чем его спрашивали, он отвечал: «Не знаю… понятия не имею… первый раз слышу… не понимаю, о чем вы…»

Гладышев, при всем его опыте, так и не сумел разобраться, врет Кирилл или он действительно не в курсе дела. Взгляд Дубровина, какой-то непроницаемый, недоступный для восприятия, ускользал, поглощал все, что должен был отражать, как «черная дыра». Вел себя господин Дубровин странно, словно все происходящее было для него нереальным, иллюзорным видением, родившимся в кружащейся густоте снежной метели.

Так ничего и не добившись – не убивать же его, в самом деле?! – Гладышев и охранники Гридина отбыли несолоно хлебавши. Убить Дубровина они, конечно, могли, но… команды пока такой не поступало.

Пошатываясь, отряхиваясь и отплевываясь, Кирилл кое-как добрел до подъезда и, доставая на ходу ключи из кармана, начал подниматься по лестнице. Лифт, как всегда, не работал. Но это был не последний сюрприз, поджидавший Дубровина в эту чудную ночь «романтических приключений»…

На площадке между вторым и третьим этажом Кирилла встретило жуткое воющее существо неопределенного пола, одетое во что-то черное, длинное и развевающееся, с какими-то погремушками на расхристанной груди. Существо размахивало рукавами с длинной бахромой, трясло нечесаными космами и издавало отвратительные звуки, гулко откликающиеся в темных уголках лестничных пролетов зловещим эхом.

– И-и-иии-и-и… – завывало существо, подползая к Кириллу, хватая его за ноги и мешая пройти. – Не отвращай от мя лика своего, страшного и всезнающего… отец родной… на тебя одного только надежа… Не отвергни презренного… о, великий! Всемогущий…

Кирилл хотел было вырваться, но существо намертво вцепилось ему в ноги и оглушительно завизжало.

«Черт! Что соседи подумают? Еще милицию вызовут! Что тогда объяснять?» – с ужасом подумал Дубровин.

– Пошел вон! – прошипел Кирилл, безуспешно пытаясь высвободиться. – Чего пристал?

– Бесы! – завизжало существо с новой силой. – Бесы одолевают! Избавь, о, всемогущий… Силы на исходе.

– Какие бесы? Идиот! Не ори на весь подъезд, люди спят.

– Люди спят! Люди спят! – заорало существо, согласно кивая косматой головой. – Они спят и видят злые сны, полные бесов! Бесы подбираются во сне, аки посланцы адские, жгут душу железом каленым… Пекло! Пекло разверзлось… Бесы!

– Да заткнись же ты со своими бесами! – потерял терпение Кирилл. – Чего тебе от меня надо? Говори тихо, а то…

На удивление, угроза подействовала. Существо испуганно сникло, пригнулось, закрывая голову руками, забормотало, захлебываясь:

– Бесы! Бесы одолевают. Пекло адское… Изгони бесов, великий… Силы на исходе!

– Как же, «на исходе»! – передразнил существо Кирилл. – Орешь как резаный! Перебудил всех соседей! На меня и так уже в ЖЭК жаловались, что всякую нечисть в подъезде развел, что от бомжей полоумных проходу нет.

– Нечисть! Нечисть! – радостно подхватило существо, пытаясь поцеловать Кириллу ботинок. – Нечисть одолевает! Избавь, великий…

– Я тебя сейчас избавлю! – зашипел Кирилл, сгребая отвратительное существо в охапку и вытаскивая его из подъезда. – Я тебя избавлю!

Он наподдал существу ногой под зад, и оно покатилось по заснеженному тротуару, оставляя позади себя примятую дорожку.

Чертыхаясь и отряхиваясь, проклиная все на свете, Дубровин добрался наконец до квартиры, закрыл за собой дверь и рухнул на пуфик в прихожей. Ну и денек! Бывает же такое!

Честно говоря, он и сам не понимал, что вокруг него творится в последнее время. Собирался отдохнуть, посидеть в «Охотнике» с Леонтиной, наслаждаясь ее первозданной, не испорченной воспитанием и учебой глупостью. Такую чистую и наивную глупость редко встретишь, и Леонтина была прекрасным экземпляром этой женской породы. Но тут его внимание привлекла неизвестная женщина, сидевшая за столиком напротив. У женщины были глаза как на картинах художников Возрождения, полные смутной тоски и несбыточного обещания. И он, сам того не желая, «повелся» на эти глаза, забыл обо всем, бросил Леонтину… Она, конечно же, обиделась. И правильно. Ей пришлось ночью добираться как-то до дома, одной, в темноте! Что за наваждение на него нашло?..

Он снова вспомнил глаза женщины… Как ее звали? Клавдия… Что-то римское, веющее жестокими, нешуточными страстями, отзвуками кровавой истории времен Нерона или Калигулы, топотом преторианских когорт в императорских спальнях, тяжелым звоном скрещенных мечей, масляным чадом золоченых светильников…

«Сон в руку», – сказала бы его мама. Не успел он проводить растревожившую его незнакомку, как на него набросились чьи-то ребята, избили, приставали с дурацкими расспросами… Потом какое-то чучело жуткое на лестнице привязалось… Кошмар!

Кирилл разделся, встал под горячий душ. Избитое тело заныло, тысячи иголок впились в травмированные внутренности, голова закружилась. Ему все-таки здорово досталось, несмотря на то что он неплохо отражал удары. Навыки боя проснулись почти мгновенно, давно не тренированные мышцы делали свое дело гораздо лучше, чем можно было бы ожидать.

«Затраченные усилия не исчезают всуе», – вспомнил он наставления Захара, паренька с Дальнего Востока, приехавшего в Москву заработать денег. Паренек оказался великолепным мастером всяких видов единоборств, быстро снискал себе известность в определенных кругах, причем более чем заслуженную. Он-то и научил Кирилла никогда не избегать схватки, если она назрела, и выходить из боя если не победителем, то хотя бы не избитым до полусмерти. Несколько лет Дубровин не попадал в обстоятельства, требующие разрешения таким нецивилизованным способом, как драка, и пришел к выводу, что время, проведенное у Захара в маленьком полуподвальном зальчике, полном сумрака и вибраций гремящих по рельсам трамваев, он потратил напрасно. Оказалось, «поток энергии всегда себя оправдает, он не течет куда попало, если поставлена цель». Захар и в этом был прав.

Выйдя из душа, Кирилл продезинфицировал ссадины, надел спортивные штаны и футболку, выпил водки и прилег на диван в спальне. В темно-синем проеме окна были видны серебристые падающие хлопья снега, закрывающие пушистой пеленой мир от любопытных взоров всех и каждого. Была в этом падающем снеге, в этой неподвижно и плотно стоящей над городом ночи какая-то первобытная, девственная красота, полная тишины и торжественного величия…

Сон не шел к Кириллу, и ему казалось, что мысли слетают с небес вместе с этим первозданным белым снегом, с этой колышущейся серебристой дымкой. Он думал о своей жизни, чего давным-давно не делал, захваченный сиюминутными проблемами, сложностями и заботами, как многие люди, спящие сейчас в объятиях огромного, заснеженного города под невероятно высоким и холодным небом, на планете Земля, затерянной в страшно, невообразимо далеких пространствах Вселенной…

«Что есть эта жизнь? Для чего она дана нам и чего мы хотим от нее? – думал Кирилл Дубровин, бизнесмен, москвич, красивый одинокий мужчина. – Чего я хочу от нее? Чего жду? Вот за окном стоит окружающий меня мир снега и тьмы. Кто я в этом мире? Что я здесь делаю? Зачем я здесь? Чего я жду от других людей, таких же, как я?»

Ему вспомнился укоризненный, а потом возмущенный, сверкающий гневом взгляд Леонтины. И те, другие глаза, в глубине которых он увидел древний огонь, зажигающий кровь в ленивых, застоявшихся от бездействия жилах, вялых, как мысли и желания.

«Что-то глубоко внутри меня пришло в упадок, атрофировалось, как неиспользуемый орган, – подумал Кирилл. – Чего я жду от женщин? Или от женщины – так, пожалуй, будет правильнее».

В темноте комнаты витали призраки великого прошлого, покрытого славой, вызывающие зависть и непонятную, сладкую и жгучую ностальгию, тоску по сильным страстям. Ощущения с привкусом гибели, безумия и восторга – вот о чем он давно забыл, вот чего ему не хватало! Его окружали женщины и мужчины, для которых жизнь стала пресным и надоевшим занятием, навязшим в зубах ничегонеделанием, обильно сдобренным пустыми разговорами, бесцветными чувствами, бледными, как выцветшее небо над пустынной каменной равниной. И он сам едва не стал таким же! Вялым ростком на городском асфальте.

Взять хотя бы Леонтину. Зачем он тратил на нее свое время и душевные силы? Красивая блондинка была пуста, как высохший изнутри орех: треску много, а вместо содержимого – легкая пыль. Однако он зачем-то познакомился с ней, приглашал на прогулки и вечеринки, гулял с ней по Цветному бульвару, дарил резко и горько пахнущие свежестью влажные хризантемы, целовал ее, даже переспал с ней… Последнее особенно удивляло Кирилла, так как он никогда не чувствовал к Леонтине той дикой и непреодолимой тяги, от которой стынет сердце и которую, раз испытав, уже никогда и ни с чем не спутаешь. Что-то похожее промелькнуло в нем, когда он танцевал с той женщиной, Клавдией, в полутемной, полной дыма и теплых огней зале «Охотника». Промелькнуло… и угасло. Он даже не успел сообразить, что это; не успел привыкнуть к этому чудесному новому и жуткому переживанию, похожему на подсматривание любовной сцены, запретной и оттого жгуче, притягательно интересной.

Он хотел любви той женщины, которую бы сам выбрал, не по длине ног, цвету волос или форме носа, а… по тому огню, что у нее в сердце, по тому ее глубоко внутреннему, затаенному и интимному, что может в ней откликнуться навстречу его любви. Чтобы она никогда не отвернулась бы от него из-за корысти или выгоды, чтобы она все могла понять, все простить: даже если он когда-нибудь окажется страшно виноват перед ней. Чтобы она дала ему еще один шанс. И еще он хотел потерять голову, испытать это сполна, до смертельной истомы, до последнего, безумного предела…

По сути, он ждал женщину, которая заставила бы его любить, потребовала бы этого от него со всей силой! А сила эта у всех разная. Вот у Леонтины ее вовсе нет. Так, маета одна и истеричные претензии. Круг ее желаний заранее известен – болтаться по ресторанам и магазинам, иметь статус замужней дамы, достаточное количество денег, возможность целыми днями валяться у телевизора, жить без забот и волнений.

Кириллу же хотелось женщину с желаниями туманными, как неведомые, полные свежести и тропических запахов дали. Чтобы она хотела…

Чего могла бы хотеть такая женщина?

Стать ее мужчиной будет непросто. Но Кирилл всегда любил решать трудные задачи. Придется угадывать желания женщины, чтобы быть ее возлюбленным, единственным, ее героем. Именно этого – тайны, непредсказуемости, темной, неистовой страсти – он хотел и не мог ни в ком отыскать. Может быть, та женщина, из «Охотника»… Ему вдруг захотелось, чтобы она оказалась тут, рядом с ним, в его квартире, в темноте, наполненной отблесками серебряного света и шуршания снега за окном…

Кирилл с трудом встал, нашел в блокноте ее телефон, набрал номер. Рука слегка дрожала. Черт! Неужели он волнуется?

– Алло!

Какой у нее глуховатый, низкий голос! Как с далекого острова, затерянного в океане.

– Здравствуйте, это Кирилл!

На том конце связи воцарилось молчание.

– Мы с вами вчера познакомились в «Охотнике». Помните?

– Да.

Женщина оказалась на редкость немногословной. В ее голосе чувствовалось что-то непонятное, то ли скрытая тревога, то ли сдерживаемое волнение.

– У меня не совсем обычная просьба… – начал Кирилл.

– Какая?

– Не могли бы вы сейчас ко мне приехать? Видите ли, я живу один, а… В общем, вчера со мной произошло неприятное происшествие. Кто-то напал на меня…

Кирилл торопился, объяснял, как он ужасно себя чувствует, почему Клавдия должна приехать к нему. Она молча слушала.

– Вы знаете, который час? – наконец спросила она.

Он не знал. Кирилл Дубровин потерял счет времени. Оказывается, и такое с ним впервые. Что-нибудь всегда происходит впервые – любовь, например. Часы показывали три часа утра. За окном падал и падал снег. В свете фонаря деревья, покрытые белыми хлопьями, казались сказочными видениями.

– Простите меня, – сказал Кирилл. – Я действительно не знал, что сейчас ночь. Мне очень захотелось увидеться с вами, и я забыл о вежливости. Честно говоря, я обо всем забыл. И я не совсем хорошо себя чувствую. Вы приедете?

– Нет.

– Нет?! – Кирилл не ожидал, что она откажется. Он не допускал такого. И тем не менее…

– Не сейчас. – Ее голос немного смягчился. – Утром. Если я сочту это возможным.

– Я буду ждать! – воскликнул он.

– Диктуйте адрес.

Кирилл Дубровин не узнавал сам себя. Это было на него не похоже. Во-первых, ему не нравились женщины старше двадцати пяти. Во-вторых, ему не нравились зануды. А эта, по всей видимости, настоящая зануда. «Если сочту возможным…» Тьфу! Зачем она ему нужна? Ему что, мало неприятностей? Наверняка какая-нибудь старая дева с бзиком в голове или разведенка с кучей детей, в поисках кормильца. Или…

Кирилл долго изощрялся, придумывая о Клавдии одну нелепицу за другой, то злясь на себя, то радуясь собственной находчивости. Но одно оставалось неизменным: его интерес к Клавдии и желание встретиться с ней. Он негодовал, возмущался собой и сердился на себя, в глубине души твердо зная, что если она сегодня утром не приедет к нему, то он поедет к ней сам, не далее как завтра, не дожидаясь, пока сойдут синяки.

Клавдия была в растерянности. Что это? Ее мечты не могли так быстро осуществиться! Не успели они с Кириллом расстаться, как он уже звонит. Если быть честной, то она даже и не ждала звонка от него.

Телефон прервал ее смутный, взволнованный сон, перепугал до смерти. Вдруг это снова Гридин со своими расспросами? Она посмотрела на часы и еще больше испугалась. Спросонья не сразу поняла, кто звонит. Кирилл? Какой Кирилл? Вчера в «Охотнике»? Не может быть! Он хочет, чтобы она приехала?!

Наверное, это все-таки связано с Викой. Вдруг этот Кирилл – убийца, который выследил ее, а теперь хочет уничтожить, как нежеланного свидетеля? Вот и прикидывается то избитым, то больным, то влюбленным? Конечно, теперь он на все пойдет, чтобы обезопасить себя! А она… глупая, доверчивая, как безмозглая овечка, поедет к нему домой, прямо в логово опасного, кровожадного зверя. Никто даже не узнает, куда она делась! Никому не придет в голову искать ее там, в Неопалимовском переулке…

Воображение Клавдии рисовало одну сцену страшнее другой. Вот Кирилл набрасывается на нее с огромным ножом, всюду брызгает кровь, стекает по кафелю… Почему по кафелю? Вот он тащит под покровом ночи ее тело в целлофановом мешке на помойку, кидает в грязный, вонючий контейнер… Бр-р-р! Вот он расчленяет труп и спускает его по частям в унитаз. Вот он…

– Боже, я так с ума сойду до утра! – остановила себя Клавдия.

Она внезапно поняла, что очень хочет поехать к Кириллу, несмотря на все, что думает сейчас о нем. Что, пожалуй, она рискнет, а там… будь что будет! В конце концов, ей почти нечего терять в этой наскучившей жизни. А так хоть какое-то, да приключение. Может, он и не убийца вовсе, этот Кирилл! С чего она этакое выдумала? И зачем ему ее убивать? Что она видела? Ничего! И никого! Ей даже рассказать нечего, потому что она ничего не знает! Что за дуреха! Это все мама. Вечно стращала ее чем ни попадя, а страх – он заразнее гриппа, от него люди делаются как сумасшедшие. Наверное, она сейчас именно так и выглядит.

Человека избили какие-то хулиганы, он лежит больной, беспомощный, просит ее приехать, а она… Нагородила такой чуши, что подумать страшно, не то что рассказать кому-то!

«А почему он позвонил мне? – спохватилась Клава. – У него что, ни родных, ни знакомых больше нет во всем городе? Мы вчера только познакомились. Какая может быть езда ночью, в квартиру к одинокому мужчине?»

От этих мыслей мозги Клавдии, что называется, «встали дыбом». Она не могла больше лежать на диване, вскочила и побежала на кухню пить пустырник. С ужасом она перебирала в уме все детали вчерашнего вечера, проведенного в «Охотнике», упрекая себя в беспечности, в неожиданно вспыхнувшей жажде разврата и дешевых приключений. Что хотела, то и получила! А как же иначе?

«Но ведь я могу просто никуда не поехать!» – решила Клавдия.

Это ее немного успокоило. Совсем немного. На самом деле ей хотелось увидеть Кирилла, услышать его голос, посмотреть, как он живет. У такого мужчины обязательно есть любовница. Наверное, молодая и красивая. Как та, с которой он сидел за столиком в ресторане.

Клавдия вспомнила длинные волнистые волосы девушки, ее стройную фигурку и совсем расстроилась. Конечно, это была она, любовница Кирилла, или девушка, с которой он встречается! Они, скорее всего, поссорились, вот он и решил отомстить, пощекотать нервы ей и себе. Для этого и подошел к Клавдии, пригласил ее на танец, потом проводил домой. Но этого, по-видимому, оказалось недостаточно, чтобы проучить строптивую блондинку. Вот Кирилл и позвонил «другой женщине», пригласил ее к себе домой. Теперь все ясно!

Клавдия уже забыла, что полчаса назад считала Кирилла убийцей, который нарочно хочет заманить ее к себе в квартиру, чтобы потом прикончить. Теперь он стал в ее воображении рассерженным любовником, желающим вызвать ревность у прекрасной блондинки. В таком случае она тем более никуда не поедет. Не хватало еще служить орудием в руках чужого мужчины, который хочет отомстить своей подружке! Это просто оскорбительно! Как он мог позволить себе такое по отношению к Клавдии? С какой стати? Она что, производит впечатление распущенной женщины, готовой участвовать в разных сомнительных розыгрышах?

Клавдии становилось то жарко, то холодно, ее то прошибал пот, то бросало в дрожь. Голова гудела от мыслей, которые метались, как взбесившиеся звери в клетке. Сердце билось, как сумасшедшее, а в горле стоял неприятный сухой комок. К несчастью, пустырник закончился.

За окном вставал лиловый рассвет, освещая холодным блеском укрытые снегом улицы, дома, водосточные трубы, козырьки над подъездами, кусты сирени под балконом. Снегопад прекратился, и теперь роскошный белоснежный покров ждал первых утренних лучей, чтобы вспыхнуть всеми цветами радуги…

Клавдия закуталась в теплую шаль и вышла на балкон, чтобы вдохнуть свежего воздуха. В комнате снова настойчиво зазвонил телефон. Замирая от ужаса и сладкого волнения, она притворила балконную дверь, вошла и взяла трубку…

– Это вы вчера были в «Охотнике»? – спросил незнакомый мужской голос.

– Да, – ответила Клавдия. По-видимому, приключение не окончилось, оно продолжалось, набирая обороты.

– Вы были там с невысоким крепким мужчиной, коротко стриженным, в светло-синем костюме?

Клавдия решила не отвечать. Впрочем, она и не смогла бы этого сделать. Ей свело горло от предчувствия чего-то ужасного…

– Опасайтесь его, – продолжал незнакомый голос. – Он маньяк.

– Он… что? – едва выдавила Клавдия.

– Он сумасшедший. Маньяк, который убивает красивых женщин. Сначала он с ними спит, а потом он их убивает. Он дьявол, а не человек. Берегитесь! Ваша жизнь висит на волоске! А может быть, она уже кончена!

В трубке зазвучали гудки, а Клавдия все еще не могла разжать руку, чтобы положить ее на рычаг.

Глава 16

Некто потирал руки. Наконец-то хоть что-то происходит!

Какая привлекательная цель – разжигать желания, раздувать чувственность, тяжкое пламя страсти, жажду наслаждений.

Жить надо приятно и забавно. Весело!

Некто иногда был в восторге, делая гадости. Он этим указывал людям на то дурное, что они сделали или подумали. Люди ведь мастера делать гадости самим себе. Как они не понимают, что удовольствия все-таки гораздо интереснее?!

Водка была отменная, холодненькая, проскальзывала в горло легко и мгновенно растекалась по жилам веселым огнем. Белые ломтики хлеба, розовая ветчина и зеленые огурчики живописно лежали на тарелке с сине-золотистым ободком.

«Приятное сочетание цветов», – подумал Георгий, обильно посыпая бутерброд рубленой петрушкой и красным перцем.

Он жевал, напряженно думая. Гладышев доложил о вчерашнем разговоре с Дубровиным. Результат оказался не таким, как ожидалось.

Георгий всю ночь не спал, ворочался с боку на бок, рассчитывая сроки, перебирая в уме подробности отношений с Викой, их последние дни. Почему он так мучительно, так остро переживает смерть этой женщины? Ведь она не была его женой? И он не собирался ничего в этом менять. Да, он обещал содержать ее и ребенка. Они бы ни в чем не нуждались. Ему и в голову не приходило отказаться от своих слов. Но жениться…

Даже теперь, когда он узнал, что у Вики были другие мужчины, все осталось по-прежнему. Кроме одного: он не был уверен, его ли это ребенок. Судя по тому, что сказал Гладышеву Кирилл после драки, на следующее утро, – они с Викой давно поссорились и разорвали отношения. Инициатором была она. Ее бесполезно было уговаривать, убеждать в чем-либо. Если Вика что-то решала, она решала раз и навсегда. Георгий знал эту черту ее характера, и она ему нравилась. Ребенок был его! Он это чувствовал. Иначе почему он сразу полюбил его так сильно?

Дубровин тогда с Викой уже не встречался, если он говорит правду, конечно. Похоже, он вообще не знал о том, что Вики нет в живых. Или просто умеет мастерски притворяться. На всякий случай Георгий велел глаз с него не спускать. Авось тот чем себя и выдаст!

Директор «Опала» был восточным мужчиной. В его жилах текла кровь горцев, бурная, как горные реки, разреженная и острая, как воздух кавказских вершин. Он уважал в людях достоинство и силу и ненавидел, презирал «шакалов», низких, подлых, трусливых – ничтожных. Ничтожный мужчина отвратителен. Ничтожная женщина жалка. Он мог бы спокойно вытереть об нее ноги для ее же блага, чтобы она ощутила своей шкурой, какая она тварь!

Вика была другая. Все, что он узнал о ней, не смогло поколебать его уважения и любви к ней. Она была гордая женщина, с тем особым блеском в глазах, которого не увидишь в мутном взгляде «шакала». Вика была яркая, красивая и смелая, уверенная в себе. Она не могла не нравиться мужчинам. Именно такая женщина могла быть достойна внимания Георгия. Но таких мало. Их трудно найти в мире людей, терзаемых страхом и сомнениями.

Он любил Вику и ни о чем не жалел. Жена, не жена – какая разница? Он простил ее измену, ее ложь, ее кокетство. Он все ей простил, в том числе и других мужчин. Главное, что ребенок, которого она носила, был его, Георгия. И он не зря поклялся, что найдет где угодно, из-под земли достанет того мерзкого «шакала», посмевшего поднять руку на его женщину! Он его накажет! Сам. По своему собственному закону. Но только после того, как будет уверен, что нашел убийцу Вики, что ошибки быть не может.

Именно потому Кирилл Дубровин все еще ходит по земле, что Георгию точно неизвестно – он ли тот «шакал», который должен жалеть, что родился на свет. Георгий не бандит, он мститель. А месть священна; она чиста, как прозрачная вода горных озер. Да, он простил Вике все, но того, кто лишил ее жизни, он прощать не собирался!

Георгий сжал зубы и застонал. Как это все на него навалилось! И сложности в делах, и разборки с партнерами, и смерть любимой женщины. А теперь ему еще приходилось заниматься самостоятельным расследованием. Он не мог переложить ответственность на милицию. Они плохо ищут. Если же паче чаяния им посчастливится поймать убийцу, Георгию они его не отдадут. Такой исход дела допустить нельзя. Георгий не сможет смыть пятно позора со своей чести, если «шакал» примет смерть не от его руки! Ему ничего не остается, как самому найти проклятого мерзавца, а потом резать его тонкими полосками, как мясо, которое так вкусно готовила мама Георгия с лапшой и овощами.

Только это смогло бы успокоить его боль, остудить горящее ненавистью сердце, жаждущее справедливого возмездия! Если убийца – Кирилл, он не уйдет от расплаты.

Вчера, получив известие от Паши и Арсена, Гладышев поехал в «Охотник» вместе с Георгием. Директор захотел посмотреть, с кем проводит время предполагаемый «шакал». Ему докладывали о длинноногой блондинке, а Дубровин танцевал с самой обыкновенной женщиной, правда, довольно привлекательной. Взглядом, осанкой и повадками она чем-то напомнила Георгию Вику. Женщина была в платье цвета спелого граната, ее лицо сияло внутренней силой, которая представляла для Георгия главное, что он ценил в людях. Хотя она была и не в его вкусе, все же вызывала подсознательную симпатию. Пожалуй, нужно будет присмотреть за ней, чтобы она не стала очередной жертвой Дубровина. Черт знает, что у него на уме?! Понимая, зачем он встречается с этой женщиной, как он себя ведет, чего добивается, какие цели преследует, Георгий сможет разобраться, что произошло с Викой. Дубровин – это пока единственная ниточка, потянув за которую можно разматывать запутанный клубок событий. Больше ничего. Никаких зацепок.

Какой-то он непонятный, этот Кирилл. С одной стороны – не трус и не ничтожество. Вон как отделал гридинских охранников! С другой стороны – если человек совсем уж ни на что не годящийся, то он никогда не решится на убийство. Чтобы лишить жизни себе подобного, нужно иметь хоть чуть-чуть характера.

Еще странность – все эти жуткие личности, то ли сумасшедшие, то ли колдуны, или экстрасенсы, или жаждущие подобных услуг, поджидающие Дубровина в подъезде, возле дома, звонящие ему по телефону. Ну что это? Почему вдруг они стали липнуть к Кириллу? Он не маг, не ясновидящий, не целитель, не святой, не гуру – он бизнесмен. А это вещи несовместимые.

Георгий вздохнул и налил себе холодной водки в хрустальный стаканчик. Выпив, он вернулся к мыслям о мести. Ему казалось, что он слышит шепот сотен давно истлевших поколений его гордых предков, пращуров, ушедших в Долину Снов, непокоренных, великих. Они бы одобрили его решение. Мужчина может смыть обиду только кровью. Он не успокоится, пока не сделает этого.

Месть представлялась Георгию сладостной, как слезы счастья, как горячий, душистый ветер с высокогорных лугов…

Новый шведский холодильник плохо смотрелся на старой, давно не ремонтированной кухне, оклеенной выцветшими и кое-где отставшими обоями. Плитка потрескалась, потолок пожелтел, а раковину давным-давно пора было заменить. На некрашеном подоконнике стоял пышно цветущий бальзамин, пахло кипяченым молоком и средством для мытья посуды. В окно заглядывал ясный зимний день, белый, слегка морозный.

Нина Никифоровна Климова сидела за столом с вытертой от времени клеенкой, подперев голову рукой, пригорюнившись. Она отключила телефон, который буквально не давал ей ни минуты покоя. Казалось, он раскалился не столько от звонков, сколько от выплескиваемого посредством него негодования, возмущения, а то и откровенных угроз.

Арнольд умер и похоронен. Вчера она ходила на его могилу, где смерзшиеся комья земли, едва прикрытые оставшимися еловыми ветками и скрюченными, задубевшими от холода гвоздиками, вызвали у нее глухую тоску и желание плакать.

По щеке Нины Никифоровны потекла слеза. Суровый супруг ни разу за всю их совместную жизнь не дарил ей цветов. Он считал это «баловством и напрасной тратой денег». Только в день свадьбы, если это можно было так назвать, он преподнес ей жидкий букетик гвоздик, за который ей было стыдно всю церемонию. Теперь такие же жалкие гвоздики лежали на куче земли, которая составляла все нынешнее достояние господина Климова.

«Интересно, что он вспоминал перед смертью? – подумала Нина Никифоровна, доставая носовой платок и вытирая слезы. – Было ли что-то такое, о чем он жалел? Чего не хотел оставлять в этом закрытом теперь для него мире?»

Если он и жалел, то, скорее всего, о том, чего не успел испытать сполна, почувствовать, насладиться. Он всегда и во всем отказывал не только себе, но и ей, и детям. Ради чего? Какие такие «необыкновенные ценности» заменили ему повседневные радости и удовольствия жизни? Бедный Арнольд! Похоже, что ему нечего было жалеть в том мире, из которого он так неожиданно ушел!

Так или иначе, но, будучи живым, супруг руководил делами «Спектра»; фирма росла и развивалась, приносила доход. Как все это происходило, Нина Никифоровна не имела ни малейшего понятия. А теперь вся ответственность свалилась на нее, не спрашивая, может ли она справиться, есть ли у нее силы и необходимые знания и навыки. Вот так всегда и бывает: переложенная ответственность возвращается к тому, кто когда-то отказался от нее, и больно бьет по голове.

Климова уволила Нелли, а функции бухгалтера переложила на бывшего зама Арнольда. Получалось все из рук вон плохо. И бухгалтерия, и руководство, и сама фирма медленно, но верно приходили в упадок. Все имели претензии к новому шефу – Нине Никифоровне Климовой.

На нее начали давить. В первую очередь – сотрудники «Спектра», чувствующие, как почва уходит из-под ног, и боящиеся потерять работу. Они звонили Нине Никифоровне домой, требовали навести наконец порядок, внести в дела определенность, которая позволила бы предприятию нормально работать. Но это еще были цветочки…

Госпожу Климову начали одолевать бывшие партнеры Арнольда, а теперь, получалось, ее. Они оказались людьми разными, с резкими манерами, плохими характерами, отсутствием воспитания и элементарной вежливости. Один успел нагрубить ей, обозвал «неповоротливой коровой» и прочими словами, не принятыми в приличном обществе. Нина Никифоровна пришла в ужас, она то и дело плакала и прикладывала к голове ледяные компрессы. Но это не помогало. Нужно было что-то делать, а она не знала что.

Сперва, почти обрадовавшись, что Арнольда нет – как ни чудовищно это звучит, – она кинулась делать покупки. Никто не мешал ей, никто ее не ограничивал, не выражал недовольства, не ругал за «напрасные траты». Шведский холодильник как раз был одним из первых ее приобретений. Она столько о нем мечтала, что почти не испытала радости, когда он на самом деле появился у нее на кухне. Нина Никифоровна «перегорела». Внутри у нее вместо желаний и стремлений образовалась пустота, постепенно заполняемая страхом и замешательством.

Деньги оказались не столько удовольствием, сколько предметом забот и волнений. На днях ей позвонил неизвестный и без обиняков наговорил всяких страшных вещей: что она своим бездействием и нерешительностью завалит фирму, которую Арнольд выпестовал, создал своими потом и кровью; что еще немного, и она «прохлопает» бизнес своего мужа; что есть некий молодой и жадный до денег человек, желающий прибрать «Спектр» к рукам, который уже пытался выкупить долги фирмы; что… Словом, у Климовой голова шла кругом от всей обрушившейся на нее информации, в основном неприятной и требующей от нее немедленного принятия мер. Она выслушивала, плакала и все больше и больше боялась.

Нина Никифоровна боялась всего, что принадлежало к опасному, неустойчивому и динамичному миру бизнеса. А сильнее всего она боялась «дел»: всех этих банковских счетов, платежек, балансов, ценных бумаг, сделок, договоров, кредитов, отчетов, налогов и прочих бесчисленных непонятных и ужасных вещей, к которым она не знала как подступиться.

Бизнесмены напоминали ей гигантских хищных акул, плавающих в бесконечно далеком от нее океане делового мира и имеющих одно-единственное намерение: слопать зазевавшегося соседа, который оказался слабее, несобраннее, нерешительнее. Проглотить его со всеми потрохами, без остатка, с наслаждением и чувством выполненного долга. Как она сможет войти в этот чужой для нее мир и не только не оказаться пищей более сильного, не пойти ко дну, не погибнуть в бурных волнах, а выплыть, удержаться на поверхности? И не только удержаться, но и двигаться вперед, в самую гущу событий, туда, где зарождаются ураганы, штормы и грозы? Ведь она всего только женщина, слабая, не обученная вести корабль не то что в бурю, а в спокойную и солнечную погоду!

Долги! Это слово вызвало у нее настоящую панику! Она была приучена Арнольдом жить по средствам и никогда не одалживать. Нина Никифоровна не могла припомнить, чтобы она одолжила когда-либо у соседки хотя бы коробок спичек, не говоря уже о деньгах! А сам ее супруг, оказывается, не был столь щепетильным в том, чтобы придерживаться собственных принципов, и наделал долгов, да еще в делах. А ей теперь хоть вешайся!

«Волки, безжалостные, хищные волки!» – думала она о тех, с кем ей придется иметь дело.

От обитателей морских глубин она перешла к четвероногим хищникам, но это ничего существенно не меняло. Господи, чего только она не передумала в связи с долгами! То ей виделся хам налоговый инспектор, который безобразно кричал на нее, а потом выписывал кучу громаднейших штрафов, которые она не в силах была заплатить и оказывалась на улице, распродав за долги фирму и все свое жалкое имущество; то ей мерещилась тюрьма, куда ее обязательно посадят, потому что она непременно запутается, сделает что-нибудь не так, ошибется, или ее обманут партнеры – «кинут», «подставят», «вздуют», или как там еще это у них называется?!

Нина Никифоровна уже видела себя в грязной, вонючей, полной тараканов и крыс тюремной камере, из которой она не сможет выйти до конца своих дней. Ей становилось так страшно, что она с трудом преодолевала желание все бросить, уехать подальше, к двоюродной тете в Карелию, спрятаться, забыть Москву, фирму, свое замужество, похороны и весь последующий кошмар, как страшный сон. Пожалуй, она бы так и сделала, но было одно обстоятельство, которое ее останавливало: дети. Она не могла себе позволить все бросить. Она должна бороться за свое и их благополучие, отстаивать их интересы любой ценой, причем делать это как можно лучше.

«Какой же выход? – спрашивала она себя в очередной раз, поправляя компресс на голове. – И есть ли он вообще? Как мне решиться на что-то? У кого спросить совета?»

Родители Нины Никифоровны давно умерли, друзей и знакомых она не приобрела. Более того, живя с Арнольдом, она растеряла своих немногочисленных подруг и приятелей. И вот теперь ей не к кому обратиться в трудную минуту. Как коварна бывает жизнь! Как ловко она расставляет свои ловушки! А люди, словно несмышленыши, беззаботно шагают себе, пока капкан не захлопнется. Только оказавшись в отчаянном, угрожающем положении, они начинают оглядываться по сторонам и думать: как же так получилось? Как это произошло с ними?

Климова никому не доверяла. Кто ей даст настоящий, хороший, дельный совет? Кому она нужна? Разве только подтолкнут, чтобы она быстрее свалилась в пропасть… Сама она за дела браться тем более не решалась. Ее обязательно обведут вокруг пальца, подведут под статью, потому что она – дура и ничего не смыслит в бизнесе.

Нина Никифоровна заплакала. Сколько лет она во всем себе отказывала, чтобы муж мог развивать фирму, вести дела, и вот к чему это привело! Она так измучена, растеряна, больна, наконец. Кто-то должен ей помочь! Еремина, уж на что серая мышь, и то отказалась, не захотела иметь с ней дела. А разве место директора было плохим предложением для нее?

Мысль о Ереминой немного приободрила госпожу Климову. Та ведь не отказалась окончательно, она просто не захотела быть наемным работником. А что, если предложить ей совместный бизнес? Кажется, именно такой вариант она посчитала бы приемлемым? Что ж, несмотря на строптивый характер, Еремина порядочная женщина и не способна на обман и воровство. И в делах она как рыба в воде. Покойный Арнольд был за ней как за каменной стеной! Он неоднократно говорил жене, что на Еремину можно положиться, что она на редкость умная баба и что скромная и тихая она только на вид, а когда речь идет об интересах фирмы, то Клавдия ни за что не уступит и все сделает так, что «Спектр» окажется в выигрыше.

«Она умеет отстаивать интересы фирмы» – вот фраза, которая врезалась в память Нины Никифоровны и так кстати пришла теперь на ум.

Значит, она должна, просто обязана уговорить Еремину взять на себя руководство «Спектром». Иначе… Что будет, если она не сумеет найти согласие с Клавдией, госпоже Климовой было даже предположить страшно. Придется принять любые условия, которые выдвинет Еремина. Если она захочет быть совладелицей фирмы и равноправным компаньоном, то нужно пойти на это. Лучше иметь половину доходов, чем потерять все, да еще и остаться в долгах.

У Нины Никифоровны появилась странная уверенность, что только Клавдия сумеет и, главное, захочет защитить ее интересы. Она тоже женщина, и они смогут договориться и понять друг друга. На мужчин надеяться не стоило: они уже показали себя. Достаточно вспомнить патологическую жадность и мелочные придирки Арнольда. Еремина испытала их на себе сполна, так что много ей объяснять не придется. Интересы Нины Никифоровны будут ей близки и знакомы.

Климовой овладело страстное желание как можно быстрее сбросить всю ответственность, все дела фирмы на Еремину. Какое облегчение она тогда испытает! Не надо будет ходить целыми днями с дикой головной болью, не надо будет отвечать на эти ужасные телефонные звонки, выслушивать кошмарные вещи. Тюремная камера и налоговый инспектор откладывались на неопределенное время, и уже это одно было счастье!

Нина Никифоровна решила, что разговор с Ереминой надо продумать до мелочей. Возможно даже, его придется записать на бумаге, а потом выучить наизусть. Осечки быть не должно. Она продумает каждую фразу, каждое слово, чтобы, не дай бог, не попасть впросак! Если ей не удастся уговорить Клавдию Петровну… Об этом страшно было помыслить.

Клавдия никак не могла разобраться в себе. В ней словно поселилась и начала жить своей собственной жизнью совсем другая женщина, изрядно потеснившая ту Клаву Еремину, которую знали бывшие коллеги, сотрудники «Спектра», ее мама и отчим, покойные Арнольд и Вика, соседи, продавцы в булочной и универсаме, где она много лет подряд покупала продукты, – словом, все ее окружение. Может, это раздвоение личности? Шизофрения? От подобных мыслей она пугалась, но ненадолго. На смену им приходили другие, радостные и светлые, волнующие, тревожные и все чаще – интимные, эротические.

«Это запоздалый переходный возраст, половое созревание», – решила Клава.

Она не помнила своего «волшебного превращения» из девочки в девушку, а затем в женщину. Кажется, в женщину она начала превращаться только сейчас. Это оказался чертовски интересный и захватывающий процесс. Кем же тогда она была все это время? Вопрос настолько поразил ее своей простотой, какой-то даже неприличной наготой, бесцеремонностью и срыванием покровов, что она ужаснулась своему неведению относительно самой себя, своей истинной сути.

Что же, выходит, та Клава Еремина, которой она до сих пор себя считала, была неким бесполым, бесхребетным, бесхарактерным и аморфным существом, по сравнению с которым инфузория-туфелька или пресловутая амеба представлялись эдакими настоящими «гигантами мысли»?! Придя к такому неутешительному выводу, Клавдия не знала, плакать ей или смеяться. На секунду замешкавшись, она начала смеяться – долго, все сильнее и сильнее, до слез, до колик в животе. О господи! Что с ней было все эти странные длинные годы? Спячка? Вроде бы для людей это не типично. Тогда что же?

Так и не ответив себе на этот вопрос, Клава занялась другим. Кем она была, приблизительно ясно. Ей захотелось выяснить – кто же она сейчас? Что собой представляет эта новая женщина, которая продолжает называть себя Клавдией Ереминой?

Та, бывшая Клава до смерти испугалась ночного сообщения, что мужчина, который вчера провожал ее домой, – опасный маньяк, убивающий женщин. Та Клава металась по кухне, хватаясь то за сердце, то за голову, и выпила весь полугодовой запас валерьянки и пустырника.

Другая, новая Клава продолжала думать о Кирилле как о мужчине, близость с которым была привлекательна и желанна, который снился ей ночью в весьма недвусмысленной роли, и… Словом, несмотря ни на что – убийца он, маньяк или сумасшедший, – ей хотелось его поцелуев, его ласк, самых откровенных и далеко идущих. Она почти не имела опыта в этом и поэтому полагалась на свое собственное воображение: ей хотелось тех ласк от него, которые она сама себе представляла.

Странно, что обе Клавы умудрялись уживаться и ладить одна с другой. Прежняя Клава трусила и рисовала страшные картины, а новая начала собираться в гости к Кириллу, совершенно незнакомому мужчине, который вполне мог действительно оказаться кем угодно – сексуальным маньяком, преступником, вором… Внезапно Клавдии пришло в голову, что Кириллу ее показывали, когда она продавала газеты в переходе. Причем сделал это другой мужчина, которого она где-то могла видеть. Где? Либо у Арнольда, либо у Гридина. Первое – более вероятно.

Интересно, помнит ее Кирилл или нет? Узнал ли он в ней торговку газетами, когда подошел к ее столику в «Охотнике»? Ей срочно надо сделать одну вещь, о которой она в суете последних дней забыла: проверить, не являются ли записанные карандашом цифры на папке с бумагами Вики номером ячейки камеры хранения ручной клади. И если являются…

Рассуждая логически, как поступил бы знаменитый сыщик с Бейкер-стрит, она пришла к выводу, что Вика с ее характером не стала бы ехать на другой конец города, чтобы положить что-то важное для нее в камеру хранения. Значит, надо взять карту Москвы и посмотреть, какой вокзал расположен ближе всего к дому Вики. Скорее всего, именно там и оставлены вещи.

Еще одно оставалось непонятным. Зачем Вике вообще было их прятать таким образом? Ответ мог быть только один: она боялась их держать у себя в квартире, но уничтожать не собиралась, потому что они могли ей понадобиться. Она хотела их использовать с какой-то целью. Может, это вообще не ее вещи, а чьи-то, и в таком случае Вика по окончании определенного срока или вследствие изменившихся обстоятельств должна была передать их адресату или владельцу.

Что это может быть такое? Что лежит в камере хранения? Ответы на эти вопросы могли появиться только после того, как подтвердится догадка Клавдии. Или не подтвердится. Тогда и речь вести не о чем. Цифры вообще могут оказаться ни при чем – так, случайная запись. Но Клавдия почему-то была уверена, что все как раз наоборот. Есть на одном из московских вокзалов камера хранения ручной клади, где Вика оставила нечто, что может пролить свет на тайну ее смерти…

Однако об этом она подумает потом. Сейчас пора собираться к Кириллу. Она обещала, что придет утром.

Клавдия выбрала темно-синее платье джерси и элегантный шейный платок, который, вероятно, стоил кучу денег. Умеют люди жить все-таки! Вот Лиза, обыкновенная девчонка, с вечно ободранными коленками и сопливым носом, двоечница и лентяйка, сумела устроить себе шикарную жизнь. Она всегда говорила, что точно знает, как будет жить – каждый день есть пирожные и пить кофе, покупать себе наряды, развлекаться и бездельничать. Так и получилось! Ее Славка неплохо зарабатывал, потом мамуля устроила ему переезд в Канаду, и он некоторое время жил там один, устраивался, присматривался, потом вызвал Лизу. Они и в Москве жили на широкую ногу, и в Канаде не пропадут.

Самое удивительное, что ни в школе, ни во дворе Лиза ничем особым не выделялась, кроме веселого, беззаботного характера и неистребимой уверенности, что впереди ее ждет обеспеченная жизнь, море удовольствий, любовь и счастье. Чем подкреплялась такая уверенность, Лиза и сама не имела понятия. Просто она знала, что у нее не может быть иначе. Она не приспособлена для терпения, лишений и трудностей, а бог дает каждому то, что ему по плечу.

Клавдия думала о Лизе, одеваясь и напевая себе под нос. У нее было прекрасное, приподнятое настроение. Чуть-чуть волнения придавало ему остроту и пикантность. Клавдия накрасила глаза, чего не делала со студенческих вечеринок, на которых была-то всего пару раз. Потом она накрасила и губы. Странно, но она не отвернулась от зеркала с чувством глубокого отвращения. Наоборот, она сама себе понравилась!

На улице было бело и празднично, как будто уже пришло Рождество. Деревья стояли в инее и в хлопьях снега, нарядные, как персонажи сказок Шарля Перро. Снег слегка хрустел под ногами, и было приятно идти по нему в красивых сапожках, плотно облегающих ногу. Воздух пах прохладой и дымком, доносящимся из кафе, в котором жарили пончики. Звенели и стучали трамваи, и вороны с громким карканьем слетали с козырьков крыш и заснеженных оград.

Глава 17

– Кирилл? Наконец-то! Ты что, не ночевал дома?

Антон обрадовался, что застал Дубровина. Он тоже плохо спал ночью, размышлял о делах, о Леонтине, о Кирилле… Под утро ему приснился странный сон, как будто он стоит один посреди огромной пустой площади, по краям которой где-то в золотой дали высятся редкие тополя. Оглядываясь и не понимая, где он, Антон видит, как с голубого, горячего от зноя неба прямо ему в руки летит что-то сверкающее, переливающееся в солнечных лучах, как бриллиант. Он неловко подпрыгивает, тянет руки, стараясь поймать это летящее, загадочное и поблескивающее, оступается и… падает. Вокруг него, отдаваясь многократным эхом, словно в невидимых горах, раздается многоголосый смех. Как будто всю эту произошедшую с ним нелепую сцену наблюдает множество зрителей. Они видят Антона, а Антон их – нет…

Господин Муромцев проснулся отчего-то в холодном поту, весь дрожащий, и никак не мог найти под кроватью тапочки, чтобы пойти на кухню и выпить воды. Чайник оказался пустым. Минералка тоже закончилась, а воду из-под крана пить не хотелось. Антон достал из холодильника бутылку пива, выпил и задумался.

Дела почему-то шли все хуже и хуже, хотя никаких видимых причин на то не было. Все обычно: то сделка сорвалась, то партнеры подвели, то нужная мысль не пришла в голову в нужное время, то… Словом, каждый бизнесмен знает, что это такое – черная полоса. Особенно пострадал компьютерный бизнес: что-то не получилось с поставками, потом оптовики не перечислили вовремя деньги – то одно, то другое, и все не в лад. Антон начал нервничать. Доходы резко сократились, нужно было меньше тратить. Об этом он и собирался сказать Кириллу.

– Ты приедешь сегодня в офис? – спросил Муромцев.

– Нет.

– Почему?

– Меня избили. Синяки, башка гудит…

Антон ничего не понимал. Впрочем, на Дубровина это в последнее время похоже. Напился, ввязался в драку, вот и…

– В ресторане? – спросил он.

– Возле дома. Приехал, стал открывать гараж, и тут на тебе! «Ребятки» поджидают. Хорошо, что их было только двое.

– Чего они хотели? – спросил Антон, а сам подумал: «Ну вот! Начинается! Уже пошли „разборки“! А что дальше будет?»

– Сам не знаю, – соврал Кирилл. Ему не хотелось говорить, какие вопросы ему задавали и что он на них отвечал.

– Может, в милицию заявить?

Кирилл засмеялся, тут же скривившись от боли. Лицо, особенно подбородок и скулы, сильно ныло. Вот уж кому он меньше всего хотел бы рассказывать о ночном происшествии, так это милиции.

– Тогда я нашим ребятам скажу, – настаивал Антон. – Нужно же принимать меры!

– Ладно, я подумаю.

Кирилл решил не спорить, чтобы не вызывать ненужных подозрений. Муромцев и так, похоже, думает о нем черт знает что! В последнее время он как-то странно смотрит на Кирилла, а когда их взгляды встречаются, то поспешно отводит глаза. Дубровин и сам вел бы себя точно так же, если бы с кем-то происходило то же, что и с ним. Одни только телефонные звонки от всяких ненормальных чего стоят! А эти «посиделки» на лестнице у его квартиры? И как только соседи терпят! Взять хотя бы вчерашнее! Такое чучело визжащее увидеть в темноте, да еще если оно вдруг за ноги схватит – инфаркт или инсульт обеспечен! Неудивительно, что Муромцев на него косится. Любой бы на его месте волновался.

Обдумывая разговор с Антоном, Кирилл решил побриться. Все-таки женщина придет. Придет ли? Ему хотелось, чтобы она пришла.

Бритье оказалось нелегкой задачей. Ему и так эта процедура давалась с огромным трудом: щетина вырастала жесткая, непослушная, и никакие бритвы, в том числе и знаменитые разрекламированные, не могли с ней справиться. А теперь еще добавились ссадины и припухлости.

Стоя у зеркала, чертыхаясь и ругаясь, Кирилл кое-как побрился, потратив на это почти двадцать минут. И в это время раздался звонок в дверь. Ему сразу стало жарко. К сердцу прихлынуло давно забытое чувство восторженного волнения, от которого перехватило горло.

«Что это со мной? – подумал Дубровин, стараясь унять внутреннюю дрожь. – Ведь она даже не в моем вкусе! Обыкновенная, не очень стройная, даже некрасивая, в том смысле, в каком я раньше понимал красоту. Во всяком случае, до Леонтины ей далеко».

И тут же он удивился, что никогда не ожидал Леонтину с таким волнением, с таким замиранием сердца, с такой надеждой неизвестно на что…

Клавдия тоже чувствовала себя неловко. Ей явно было не по себе. Первый раз в жизни она входила в жилище одинокого мужчины, одна, без подруги, без компании – не на вечеринку, а просто так.

– Разрешите?

Она не сразу поняла, что Кирилл хочет помочь ей снять пальто. За ней тысячу лет никто не ухаживал; она забыла, что это такое. Клавдия еще больше смутилась, запуталась в рукавах и чуть не расплакалась. От обиды за себя, за все, чем она была так жестоко и незаслуженно обделена в жизни. Впрочем, почему – незаслуженно? Наверное, она сама, сознательно или бессознательно, ограничивала себя во всем, считала, что она ничего хорошего не достойна. Как она сама относилась к себе? Страшно вспомнить! Так какие она имеет основания обижаться на других?

Клавдия робко улыбнулась и подняла глаза на Кирилла.

«Какая она милая», – подумал он.

«Он совсем не выглядит больным и несчастным», – подумала она.

Между ними пробежал слабый теплый ток. Оба почувствовали это, и оба по-разному. Клавдия начала ругать себя и обвинять в распущенности. Кирилл испытал досаду и недоумение: что он нашел в этой женщине? При безжалостном свете дня она не казалась такой загадочной, как вчера в «Охотнике». Было видно, что ей за тридцать, что ресницы и брови у нее неяркие, бледно-русые, косметики мало – чуть-чуть подкрашены глаза и губы, – а фигура далека от совершенства. Но все вместе очень привлекательно, даже неправильность черт: великоватые губы, непослушные волосы… Это и удивляло, и раздражало Кирилла. Неужели такое все-таки бывает? Любовь…

«Это просто смешно!» – решил он.

А Клавдия подумала другое: что она была бы совсем не против, если бы Кирилл хотел ее, видел бы в ней женщину. Ей казалось, такие желания возникают потому, что она запоздала с ними, что они не осуществились в юности. Мальчики в старших классах, а потом молодые люди в институте мало обращали на нее внимания. Если кто-то и начинал ухаживать, то это долго не продолжалось. Ну а те «романы», если их так можно назвать, которые были у нее уже в достаточно зрелом возрасте… Их просто не хотелось вспоминать.

– Хотите кофе? – предложил Кирилл.

– Не откажусь.

– Вам понравится!

Кофе и в самом деле оказался чудесный: горячий, густой и с пенкой. Клавдии было хорошо сидеть на мягком низком диване, пить кофе, смотреть на Кирилла, на его лицо, кое-где немного опухшее, с синяками и порезами от бритья. Как ни странно, все это его не портило.

– А я думала, что такое только в книжках пишут.

– Что? – не понял Кирилл.

– Ну… – Клавдия немного подумала. – Что можно вот так сидеть, ничего не делать, молчать и… чувствовать себя счастливым.

Кирилл смутился. Он ощущал то же самое. Женщина прочитала его мысли легко, без усилия. А ему всегда казалось, что так же, как он, никто больше ни думать, ни чувствовать не может. Приятное тепло разливалось у него внутри, внося в душу покой и умиротворение.

– Вам не скучно? – спросил он.

– Нет, – она покачала головой. – Мне хорошо. Оказывается, так бывает.

Кирилл усмехнулся:

– Тем не менее я должен вас развлекать! Мне по штату положено.

– Развлекайте, – засмеялась Клавдия.

– Хотите, расскажу, как на меня вчера напали бандиты?

– Не знаю… Наверное, хочу. А с вами часто такое случается?

– К счастью, нечасто. Но я об этом не жалею.

Кирилл испытывал что-то вроде легкого опьянения, эйфории. Он плыл по мягким, обволакивающим сознание волнам и не беспокоился – куда. Ему было все равно. Главное, он в этом путешествии не один. Напротив него сидит как раз та женщина, которая способна понимать такие вещи. Кирилл не знал, откуда у него такая уверенность. Она просто появилась, и все.

– Может быть, выпьем? – неожиданно для самого себя предложил он. – Коньяк, водка?

– Давайте коньяк, – ответила Клавдия. – Меня нетрудно уговорить. Но это только сегодня.

Ей действительно захотелось выпить. Чтобы немного закружилась голова, а на сердце стало весело и свободно.

– Тогда я отлучусь на пару минут? – спросил Кирилл. – Схожу на кухню за рюмками и минеральной водой.

Он достал из бара темную непрозрачную бутылку с дорогим коньяком, поставил на стол.

– Вам такой нравится?

Клавдия никогда даже не видела такой бутылки. Она пожала плечами:

– Попробую – скажу.

– Я сам смог позволить купить себе такой коньяк только пару месяцев назад, – признался Кирилл. – Мы раньше жили очень скромно. У меня папа – профессор математики, а мама – домохозяйка. Да и у меня как-то отсутствовала деловая жилка. Во всяком случае, все так считали, и я сам так считал. А потом вдруг захотелось заняться бизнесом. Честно говоря, я даже не заметил, как все это произошло. Все получилось само собой. Дела, деньги, все…

Он отправился на кухню, а Клавдия задумалась. Зачем он ее пригласил? Говорил, что чувствует себя ужасно, с постели не может подняться, а сам вовсе не так уж болен. Неужели ему поговорить или выпить не с кем? А вдруг… Опять это «а вдруг»!

Телефон издал негромкий сигнал, но Клавдия едва не подпрыгнула. Она так углубилась в свои размышления, так погрузилась в них, что внезапный посторонний звук испугал ее. Неосознанно, забыв, что она в чужой квартире, Клавдия взяла трубку.

– Алло…

В ответ раздалось зловещее шуршание, сопровождаемое странными всхлипами, как будто кто-то невообразимо далеко втягивал внутрь себя воздух…

– Алло! – повторила Клавдия немного громче. – Вас слушают!

– Так ты женщина-а-а? – раздался жуткий шелестящий голос. Определить, кому он принадлежит, было невозможно.

Клавдии отчего-то стало страшно. Ее вдруг пробрала дрожь, чуть зубы не застучали.

– Д-да, – ответила она. – Но вам, наверное, не меня.

– Тебя-я-а-а… – так же зловеще прошелестело в трубке. – От возмездия не скроешься-я-а-а…

– Я не понимаю…

– Черные дела творишь-ш-ш-ш… Адское пламя для тебя уже разгорелось! Ничего! Час искупления близок!

– Что… – Клавдия ничего не понимала.

– Дайте сюда! – Кирилл почти вырвал трубку у нее из рук. На нем лица не было. – Вам нужно было позвать меня!

– Не кричите! – возмутилась Клавдия. Она и так испугалась, а тут еще на нее кричат. С какой стати?! – Кто это вам звонит?

«Какое ваше дело?» – хотел ответить Кирилл, но сдержался. В конце концов, Клавдия тут ни при чем. Чертовски неприятно, что она услышала эту гадость. Ему самому порой бывает не по себе. Вон как она побледнела! Нужно было телефон отключить или вынести на балкон. Пусть бы там звонил до второго пришествия.

– Что вы молчите? – в ее голосе прозвучали истерические нотки.

– Я думаю.

– О чем?

– Как вам лучше объяснить происшедшее. – Кирилл помолчал. – Видите ли, мне иногда звонит один приятель, давний знакомый. Он… немного не в своем уме. Так что не стоит обращать внимание.

– Я так испугалась…

– Простите, я должен был вас предупредить. Мне действительно жаль! Давайте пить коньяк.

Он налил ей и себе в маленькие пузатые рюмки.

– За вас! – сказал Кирилл, чокаясь. – За то, что вы пришли, не побоялись.

– А что, я должна вас бояться?

Клавдия нервничала, и ей плохо удавалось это скрывать.

– Я не то хотел сказать.

Они выпили. Но настроение было испорчено.

– Налейте мне еще, – попросила Клавдия. Она никак не могла унять неприятную дрожь.

Кирилл налил.

– Сейчас я буду вас развлекать! – сказал он. – А телефон мы отключим, чтобы он вас больше не пугал. Ладно?

Клавдия кивнула.

– Улыбнитесь, а то я чувствую себя злодеем, – попросил он.

Она не без труда выдавила неискреннюю улыбку. Но Кирилл, казалось, этого не заметил.

– Подождите минуточку, – сказал он, взял телефон и вышел в другую комнату.

Клавдии казалось, что ее сердце сейчас вырвется из груди, так оно стучало от страха. Она лихорадочно вспоминала все, что знала о маньяках. Их нельзя провоцировать, нельзя оказывать им сопротивление, нельзя обнаруживать перед ними свою боязнь, нельзя…

«Что он там делает так долго, в другой комнате?» – подумала Клавдия. Ее паника нарастала, как тропический ураган, грозя снести остатки благоразумия.

Надо бежать. Черт с ним, с пальто, пусть здесь остается. Главное – унести ноги поскорее! А если она не сможет открыть замок? Кирилл догадается, что она все о нем знает, и убьет ее. Что же делать? Как получилось, что она снова влипла в такую историю? И ведь как он сумел ей пыль в глаза пустить! Как притворялся! Чуть ли не влюбленного строил из себя! О господи, как это она купилась на подобное? Видно, очень ей понравился этот мужчина. Давно понравился. А она ему? У него была какая-то цель, вот он и ломал комедию. Клавдия, как и всякая женщина, сама виновата – уши развесила, растаяла…

Из комнаты, куда ушел Кирилл, раздавались слабые шорохи. Клавдия, затаив дыхание, на цыпочках подкралась к неплотно закрытой двери, заглянула. Кирилл стоял у секретера вполоборота, держал в руках огромный блестящий нож с широким лезвием.

Так она и знала! Он маньяк! Убийца! А Клавдия – вот дурочка! – чуть ли не в любви вздумала ему признаваться! Этот Кирилл просто заманил ее сюда, как глупую овцу! Сейчас он выйдет из комнаты, и все будет кончено…

Она почувствовала странную пустоту внутри. Захотелось сесть на пол, ничего не видеть, не слышать. Только бы все произошло побыстрее!

– Что с вами? – Кирилл растерянно смотрел на женщину.

Он едва успел ее подхватить, а то бы она упала. Так, с ножом у самого носа Клавдии, он и отнес ее на диван. Положив оружие на стол, он налил в рюмку воды, поднес к ее губам.

– Вам плохо?

Она молча взяла у него из рук рюмку, сделала большой глоток.

– Вы что? Вы… Вы у-убить меня хотите? – пролепетала она.

Кирилл поймал ее остановившийся от ужаса взгляд. Вот идиот! Он напугал ее испанским кинжалом! Кто же знал, что женщины такие трусихи? Особенно эта. Она совсем не напоминает глупую истеричку или паникершу. Почему она так испугалась? Он сам виноват. Надо было предупредить, что хочет показать ей красивую вещь, а не выходить из комнаты с ножом в руках. Действительно, можно что угодно подумать!

– Не бойтесь! Я просто хотел… – Он потянулся рукой к ножу и почувствовал, как напряглась ее рука, к которой он прикасался. – Это испанский кинжал. Настоящий! И очень старинный, я проверял. Специально ходил в музей, разговаривал с экспертом по древнему холодному оружию. Он мне сказал, что вещь подлинная и очень дорогая и что я неправильно ее называю: у кинжала лезвие узкое, а у этого ножа – широкое. Но я привык и все равно его так называю – «испанский кинжал». Мне нравится. Красиво, правда?

По мере того как он говорил, Клавдия приходила в себя. Ее страх рассеивался, как столб пыли на ветру. Боже, какая же она дура и трусиха! Ей стало стыдно: и за подглядывание, и за обморок. Что Кирилл о ней подумает? Что она нервнобольная, психованная! И будет недалек от истины. Хорошо еще, что он не может прочитать ее мысли! Вряд ли он после этого захотел бы с ней разговаривать.

– А как он попал к вам? – спросила Клавдия, стараясь сгладить неловкость.

– Это длинная история. У вас не хватит терпения слушать.

– Я люблю длинные истории, особенно когда мне их кто-то рассказывает.

– Ладно, – согласился Кирилл. – Я постараюсь быть краток, насколько возможно. Однажды я помог одной незнакомой женщине, и она захотела отблагодарить меня – предложила выбрать несколько вещей на память. Среди них был и этот старинный нож. Тогда он мне просто понравился, привлек мое внимание. Я понятия не имел, сколько он стоит. Думаю, та женщина тоже.

– Неплохой подарок.

Клавдия расстроилась. Неужели она ревнует Кирилла к незнакомой женщине? Выходит, что так! Безумие! Это настоящее безумие!

В черно-белой, какой-то дьявольской, гостиной Чингиза было сумрачно. Черные бархатные шторы пропускали чуть-чуть бледно-лилового света. Леонтина чувствовала себя как в глухом, густо заросшем сиренью уголке старого сада. Это странное ощущение развлекало ее.

Чингиз и его квартира в живописном уголке Москвы напоминали ей Булгакова, его фантасмагорических героев. Мама безуспешно пыталась привить Леонтине любовь к классикам, читая вечерами вслух «Мастера и Маргариту». Но что-то, видимо, все же задержалось в ее пустой ветреной головке.

– Приветствую вас, прелестная барышня! – церемонно согнулся в полупоклоне Чингиз, как всегда элегантный, безупречный. – Чем на сей раз могу быть полезен?

Ему не хотелось снова иметь дело с этой настойчивой блондинкой, требующей от него невозможного. Однако и решительно отказать нельзя: престиж, репутация пострадают. Удивительное у нее окружение, у этой девицы с тонкой талией и куриными мозгами! Сама незатейливая, как кукла Барби, а знакомых имеет таких, что и не подступишься.

Чингиз несколько ночей не спал, все пытался раскрутить этот мистический клубок, да только ничего не вышло. Пришлось признать свое поражение. Леонтине он, разумеется, ничего подобного говорить не собирался. Он с умным лицом и жутко многозначительным видом говорил ей совсем другое, разные эзотерические выкрутасы демонстрировал, в которых она, конечно же, ровным счетом ничего не поняла, да и не могла понять. Потому что Чингиз, мастер импровизации, «творил» на ходу. Голову он ей задурить задурил, но денег на всякий случай не взял. Чтобы неприятностей не было. Девочка хоть и недалекая, а насторожилась: что к чему, как и из-за чего.

Ну а с какими такими нуждами она опять к нему явилась?

– Так чем могу служить, сударыня? – повторил Чингиз.

Леонтина молчала и только смотрела на него своими выпуклыми стеклянными глазищами, в уголках которых начали скапливаться слезы. Этого только не хватало!

– Я… выполнила все ваши рекомендации, все, что вы советовали, а… – она шмыгнула носом, – ничего…

– Ничего?

– Ну, да. Ничего не произошло. Он… так и не смотрит на меня.

– Совсем не смотрит?

– Нет, смотрит, конечно, но… не так. Безразлично. Совсем равнодушно. Как на пепельницу.

Леонтина горько вздохнула и вытерла потекшую по щеке слезинку.

– Ясно, – кивнул маг.

Чингиз терпеть не мог женских слез. Это на него плохо действовало. В конце концов, почему бы ему не попробовать еще раз? Светила изменили свое положение, звезды образовали новые зависимости, влияния магических сил приняли иное направление, энергетические потоки ведут себя сегодня не так, как вчера. Почему бы не воспользоваться этим и не посмотреть, какой интересующая девушку информация предстанет перед ним на сей раз?

Чингиз зажег свечи и разложил карты Таро на низком неполированном черном столике. Леонтина смотрела во все глаза, но ничего не понимала. Странные символы вызывали у нее благоговение и робость. Как девушка была бы удивлена, узнай она, что знаменитый маг Чингиз понимал еще меньше! Он смотрел на расклад и не верил своим глазам! То, что многократно выглядело как ужасающий, необъяснимый хаос, сложилось вдруг в стройную, упорядоченную картину.

Маг долго думал, прикидывал, что к чему, и анализировал увиденное. Он не собирался рассказывать блондинке всего – он хотел удовлетворить собственный неожиданно вспыхнувший интерес. Да, мужчина, о котором желала разузнать побольше девушка Леонтина, был ему интересен. Что-то его окружало необычное, что-то необъяснимое и странное. Гороскоп для него составить было невозможно, карты отказывались сообщать что бы то ни было, ясновидение не выхватывало из будущего четких событий… Словом, как писала в своих «Записках» Фатима Елоева, «есть люди, судьбы которых непроницаемы, как плотный черный экран, сквозь который не прорваться обычными способами, действующими для всех остальных». Да, многому еще придется учиться у бабушки Фатимы! Но вот только то, что пришлось увидеть Чингизу сегодня, госпоже Елоевой навряд ли встречалось. Иначе она обязательно запечатлела бы сие для потомства в своих дневниках. Увы! Ему надо будет разбираться в сложившихся обстоятельствах самому.

– Боюсь вас разочаровать, сударыня, – начал Чингиз, обдумывая каждое слово, – но… этот мужчина предназначен не для вас. Он чужой.

– Как это – «чужой»? – возмутилась Леонтина. – Человек не вещь. Он не может принадлежать кому-то одному!

– Я рад, что вы это понимаете.

– Знаете что?! – разозлилась красивая блондинка. – Я пришла сюда не для того, чтобы развеселить вас! Мне нужно другое. И вы это делаете… насколько я слышала.

– Да, когда это не противоречит моим принципам и… сложившимся связям. Иные из них неразрывны. Как ни старайтесь, ни бейтесь – ничего не выходит! Это только кажется, что корабль плывет куда попало. Океан безбрежен, но у корабля есть курс и пункт назначения. Он стремится к своей цели, несмотря на жестокие штормы и ураганы. Он может зайти в тихую гавань, где его ждут сладкие плоды и благодатная тень, но только на время, сударыня… только на время…

– Зачем вы мне говорите все это? Не понимаю. При чем тут корабль? Океан? Что это все значит? Я пришла к вам с конкретной целью, я плачу деньги и хочу получить результат!

Чингиз помолчал, глядя на черную бархатную портьеру, поглощающую краски и звуки. Такая же портьера отделяет сознание этой девушки от способности постигать истину. Но это уж не его проблема. Однако надо же как-то ей объяснить…

– Этот мужчина принадлежит другой женщине, – терпеливо сказал маг и вздохнул. – Очень крепкая связь. Очень давняя цель. Деньги могут многое, но не все. Не все! Есть люди, которые никак не хотят с этим смириться, но рано или поздно им придется это сделать.

– Кто она?

Чингиз развел руками.

– Вы не знаете? – настаивала девушка.

– Увы! – он покачал головой.

– Так узнайте!

Чингиз не стал спорить. Это его работа, как ни крути. Он снова разложил карты. И снова удивился. Воистину, сегодня день сюрпризов! С той минуты, как в его приемную явилась эта блондинка, начались чудеса. Похоже, они продолжаются: карты Таро образовали практически тот же хаотический расклад, что и в те разы, когда Чингиз делал это для неизвестного мужчины. Того самого, которого во что бы то ни стало хотела заполучить девушка Леонтина. Это уже не похоже на простое совпадение. Это уже…

– Ну? – она потеряла терпение.

– Не мешайте. Я почти ничего не смогу сообщить вам, если вы будете отвлекать меня! – отрезал маг.

Опять Двуликий Янус? Это уж слишком…

Чингиз смешал бесполезные карты, закрыл глаза и старательно сосредоточился. Он на ощупь телепатически отыскивал в туманно-неопределенном пространстве интересующий его объект – женщину, которая в чем-то была точной копией неизвестного мужчины. Что между ними общего? Любовь, страсть? Но это при гадании выглядит совсем по-другому! Что же их объединяет? Из тумана к Чингизу стремительно приблизились два сияющих профиля, повернутых в разные стороны, одинаково смеясь над его бесплодными попытками…

– Она появилась в окружении мужчины не так давно… но узнали они друг друга буквально на днях. Это произошло…

– Где? – напряглась Леонтина.

– Я вижу зал… полутемно… Музыка! Что-то вроде ресторана или кафе. Они танцуют…

– Довольно, – прервала его беспокойная клиентка. – Я знаю, кто эта женщина!

– Прекрасно! Я вам больше не нужен?

Чингиз почти обрадовался, но оказалось, что напрасно. Девушка с длинными светлыми волосами не собиралась уходить.

– Я хочу… – Она наклонилась к самому уху знаменитого мага и что-то быстро-быстро зашептала…

Глава 18

Гридин зашел в тупик со своим расследованием. Его фирма «Инвест-сервис» висела на волоске. Шведы нервничали, требовали немедленной информации, проясняющей ситуацию. Банк еще не знал о пропаже векселя. Гридин приостановил все операции фирмы. В офисе установилась тревожная, зловещая тишина, не предвещающая ничего хорошего.

У Михаила Марковича каждый день болела голова. Сердце тоже стало пошаливать. Вчера звонил Георгий, назначил встречу там же, где и в первый раз.

Тихий, покрытый снегом лес стоял, словно зачарованный; с ветвей бесшумно осыпалась блестящая серебряная пыль. Крыша загородного ресторана, вся в снегу, блестела на солнце, по ее краям висели тонкие сосульки. В воздухе пахло дымом из каминных труб, жареным мясом, хвоей и льдом. Дорогу несколько раз расчищали, и по ее обеим сторонам образовались сугробы. Машина Георгия стояла на стоянке, слегка припорошенная снежной пылью.

Гридин понял, что директор «Опала» снова приехал первым. Он вежлив и предупредителен, как многие восточные люди, с ним приятно иметь дело. Правда, порадовать друга Мишу Георгию оказалось нечем. Единственная ниточка – некий Кирилл Дубровин, – похоже, была ложным следом. Хотя не исключено, что именно так они смогут подобраться к убийце. Но по виду Георгия, по его интонациям Михаил Маркович понял, что надеяться особо не стоит: мотив неясен. Деньги, с которых Дубровин начал бизнес, оказались чистыми. Фирма «Антик» процветает, имеет хорошие прибыли – зачем Дубровину так рисковать? Похищать вексель, убивать бухгалтершу? Если он это сделал из ревности, то на убитого горем возлюбленного он не похож: встречается то с одной бабенкой, то с другой. Такой мужчина убивать любовницу не станет. Это надо быть мавром, страдать «синдромом Отелло». Дубровин другой. Он мог разорвать отношения, узнав, что у Вики были другие мужчины, но убивать бы не стал. Есть вокруг него какие-то странности… А вокруг кого их нет?

«Действительно, – подумал Гридин. – Взять хоть меня: кто мог подумать, что я удостоюсь такого зятя, как Жоржик? Что моя Ксюша, моя любимая девочка…»

Эх! Что говорить! Жизнь порой преподносит такое, что ни в сказке сказать ни пером описать. И не пожалуешься никому, потому что на смех поднимут. И поделом ему, Гридину! Надо было, кроме одних сплошных дел, еще и жене, и дочери больше внимания уделять. Очень они, видать, были им обделены, раз вцепились в такого вот Жоржика мертвой хваткой, до потери здравого смысла и приличий, до психоза.

Неумолимо приближающаяся свадьба дочери сводила Гридина с ума. Он потерял сон, а снотворное не помогало. Выпив таблетку, Михаил Маркович проводил ночь в некрепкой, чуткой дремоте, слыша каждый шорох, стук или собачий лай за окном. А утром, чувствуя себя словно в дурмане, кое-как добирался на работу и проводил день в туманной неопределенности, плохо соображая, что к чему. Изнурительное полусонное существование выматывало силы, подрывало здоровье.

Находясь дома, Гридин старался ни во что не вмешиваться, ничего не видеть и не слышать. Он отгородился от своей семьи глухой стеной непонимания и боли, которой ни с кем не мог поделиться. Вертлявый, пестро и нелепо разодетый Жоржик, с вечной наглой улыбочкой на кукольном личике, выводил его из себя. Дело дошло до того, что Михаил Маркович не мог смотреть на собственную дочь, которая казалась ему грязной, отвратительной. Эта грязь как будто прилипла к ней из-за ее отношения к жениху, невидимой аурой фальши и притворства окутала ее, сделав жалкой, насквозь пропитанной слащавым восхищением и глупым подражанием «этому попугаю», как называл Жоржика про себя Михаил Маркович.

Вслух он уже не смел сказать такого, рискуя разорвать последние тонкие нити, связывающие его с женой и дочерью. Он презирал их из-за Жоржика, но продолжал любить их и страдать из-за их нелюбви к нему. Он давал им деньги, выполнял все, о чем они просили его, молча и без возражений, затаив глубоко внутри обиду и недоумение: на кого они променяли его? И променяли так безоглядно, так откровенно, так жестоко, безжалостно? Проклятый Жоржик околдовал их!..

«Это наваждение, – говорил сам себе Гридин. – Это пройдет. Они опомнятся».

Но время шло, а ничего не менялось. Обожаемый Жоржик поселился у них в доме, вел себя как ленивый, капризный и избалованный кот, пользовался всеми благами и всем возможным вниманием, тогда как Михаил Маркович, «хозяин и кормилец», всеми отвергнутый и чуть ли не презираемый, не мог уже спокойно поужинать в гостиной у телевизора, посидеть в кругу своей семьи, и вообще…

Гридин поймал себя на том, что ему не хочется возвращаться домой, не хочется думать о будущем… что ему не хочется ничего.

Карта Москвы была разделена на квадраты.

Клавдия нашла квадрат, в котором была расположена улица, на которой проживала Виктория Мураткина. Ближе всего к ее дому оказывался Белорусский вокзал.

Клавдия задумалась. После того ужаса, который она пережила в квартире Кирилла, она дала себе слово не делать опрометчивых выводов. Если человеку звонят какие-то сумасшедшие, это еще не значит, что он и сам такой же. Если человек вытаскивает нож, это еще не значит, что он собирается кого-то обязательно зарезать. Нельзя рассматривать события только в одном ключе: так можно себя довести до инфаркта.

Интересно, как повела бы себя в подобной ситуации Кэтти, героиня романа «Дорога желаний», который как раз сейчас читала Клавдия? Уж точно в обморок не упала бы! Такие приключения, наоборот, пришлись бы как нельзя кстати, пощекотали бы ее обленившиеся нервы, придали бы остроты ощущениям. Почему же Клавдия повела себя как бестолковая курица? Ни ума, ни фантазии! Решила, что ее собираются зарезать…

Тут она вспомнила мужской голос, который предупреждал ее по телефону, что мужчина, с которым она проводит время, опасный маньяк. Значит, не зря она испугалась, не на пустом месте! На то были основания.

«Опять я отвлеклась», – спохватилась Клава, поймав себя на мысли о Кирилле, о его приятной улыбке, взгляде, которым он смотрел на нее.

Может, она снова выдумывает? Если человек приглашает к себе женщину, это еще не значит, что она ему нравится. Тогда зачем? Ее мысли снова потекли в опасном направлении. Если женщина не нравится, то зачем ее приглашает мужчина? Либо чтобы выведать у нее что-то, либо… обманом заставить ее что-то сделать, либо – убить?..

«Я зациклилась на убийстве, – остановила себя Клавдия. – Если бы Кирилл хотел меня убить, он бы тысячу раз успел это сделать: по дороге из кафе, у моего дома, в своей квартире, наконец. Однако он этого не сделал. Выведывать он у меня тоже ничего не стал. О чем мы разговаривали? О всякой ерунде. Такие глупости не могут никого серьезно интересовать».

На кухне сладко запахло поджаривающейся курицей, специями. Закипел чайник.

Клавдия, не переставая размышлять, заварила чай, открыла духовку и повернула курицу на другой бок, положила с краю несколько очищенных картофелин.

На кухонном столе лежала бумажка, на которой Клавдия записала цифры с Викиной папки, чтобы подумать над ними. Первые могли означать номер ячейки… другие… вполне подходили к коду. Что, если рискнуть? Ну а если она ошиблась, то ячейка просто не откроется. Народу сейчас в камерах хранения мало, никто и не заметит там Клавдию. В крайнем случае скажет, что не может найти свою, забыла код или что-то в этом роде. Ничего страшного. Кэтти Гордон непременно бы проверила, она не стала бы гадать попусту. Вообще гораздо лучше быть человеком действия, чем нерешительным, трусливым мямлей!

Клавдия решительно поднялась, выключила духовку, оставив там курицу, чтобы не остыла, оделась и отправилась к метро.

Синее небо ярко сияло, небольшой морозец пощипывал лицо. Было свежо и бело, лестница, ведущая в подземку, была покрыта грязным, растаявшим от песка и соли снегом. Клавдия осторожно спускалась, стараясь не поскользнуться. Всю дорогу до вокзала она представляла, как все произойдет, то успокаивая себя, то вздрагивая от нервного возбуждения. Внутреннее чувство – интуиция – подсказывало ей, что она на верном пути, что ячейка откроется и не окажется пустой. Вот только что там может лежать? Вещи, документы, деньги?

В камере хранения было пустынно. Шаги гулко отдавались в глубине переходов. Пахло кожей, железом и вокзальным дымом. Плитка под ногами была блестящая, чисто вымытая, еще не успевшая высохнуть.

– Я опять попаду в неприятности, – говорила первая Клава, трусиха и неудачница.

– Я должна разобраться, что происходит. У меня все получится как надо! В конце концов, это приключение, и я ни за что не хочу его лишиться! – говорила вторая, новая Клава.

И эта новая Клава победила. Она нашла ячейку, выждала время, пока окажется в одиночестве, перекрестилась, набрала код и… открыла дверцу. Сердце ее забилось, как сумасшедшее, в горле пересохло. Она не ошиблась! Вика оставила здесь кое-что и сделала это неспроста. У нее были причины.

Клавдия, оглянувшись и убедившись, что ее никто не видит, вынула из ячейки бумажный сверток: что-то вроде пачки бумаг или альбома для фотографий, завернутое в плотную, коричневую почтовую бумагу, запечатанное сургучной печатью. Ее руки дрожали, когда она убирала сверток в спортивную сумку. Никем не замеченная, она вышла из камеры хранения и отправилась домой. Содержимое свертка она будет рассматривать дома, не спеша, закрывшись на все замки.

В подъезде было сумрачно и прохладно, в столбах льющегося через окна света клубилась пыль. Клавдия бегом поднималась на свой этаж, слыша, как надрывается телефон в ее квартире. Может быть, это Кирилл? Она сразу забыла и свои подозрения, и пакет из камеры хранения, лежащий у нее в сумке. Мысль о Кирилле прихлынула к сердцу жаркой волной, и оно замерло, как маленькая птичка, потом встрепенулось и забилось неистово, сильно, так, что стеснилось дыхание.

Клавдия открыла дверь, бросила сумку на пуфик и схватила трубку.

– А, это вы… – она глубоко вздохнула, не скрывая своего разочарования.

Звонила Нина Никифоровна Климова, она хотела поговорить с Клавдией «с глазу на глаз».

– Ладно, – согласилась Клава и посмотрела на сумку со свертком. – Только вам придется прийти ко мне. Я очень занята.

– Где вы живете?

Климова решила, что Еремину надо уговорить во что бы то ни стало и откладывать разговор нельзя ни на минуту. Потому что приступить к своим обязанностям она должна была еще вчера, и то это уже было поздновато…

Клавдия прикинула, сколько времени понадобится супруге покойного Арнольда, чтобы добраться до ее квартиры, и, поспешно раздевшись, принялась за изучение свертка.

Сургучная печать была расплывчатой, смазанной. Скорее всего, Вика воспользовалось услугами почты, попросив упаковать сверток, а может быть, сделала это сама. Впрочем, неважно. Клавдия поддела печать ножом и развернула бумагу. Внутри оказался действительно альбом с фотографиями, такого же формата плотный бумажный конверт, тоже полный фотографий, и две записные книжки. Это было странно.

Книжки Клавдия отложила в сторону – это потом, а фотографии стоит посмотреть прямо сейчас, до прихода Климовой. Она раскрыла альбом: с фотографий смотрела маленькая Вика в кругу друзей, с цветами и огромными, как гигантские бабочки, бантами на голове. «Первый раз в первый класс» – было написано внизу витиеватыми прописными буквами.

Следующие снимки запечатлели Вику и ее друзей, все более взрослых, год за годом. Вот и выпускной класс – все девушки уже накрашенные, завитые, с другими, не такими наивно распахнутыми глазами, как десять лет назад. Мальчики выглядели несколько напряженными, гораздо более юными, чем их одноклассницы. Клавдию всегда поражало это соотношение – женщин и юношей – на выпускных школьных фотографиях.

Больше ничего примечательного она в альбоме не обнаружила. Интересно, зачем Вике понадобилось прятать в камере хранения школьный альбом? Непонятно.

В конверте оказались мелкие и крупные фотографии Вики и ее друзей-приятелей в гораздо более зрелом возрасте. Вика с одним мужчиной, с другим… в обнимку, на набережной Москвы-реки, на Воробьевых горах, на Красной площади, у Исторического музея, в полумраке ресторана… Фотографии выпали у Клавдии из рук, она села, стараясь успокоиться, чувствуя, как предательские слезы начинают щипать глаза. Не хватало только встретить госпожу Климову с опухшим и красным от слез лицом!

Ей уже было просто противно вспоминать о Кэтти Гордон, которая уж точно не стала бы плакать из-за такой безделицы! Но мысли об этой героине любовного романа назойливо лезли в голову, вытесняя все остальные, путаясь и мешая сосредоточиться. Черт бы побрал эту Кэтти вместе с ее чертовыми любовниками! Какое отношение она имеет к Клавдии и ее проблемам?!

– Как же! – возражала новая Клавдия той, прежней, которая легко сдавалась, опускала руки и уступала всем подряд. – Ведь я всегда мечтала о такой жизни, полной событий и приключений, любовных свиданий, измен, страстей, опасностей, поражений и побед! Почему же теперь я недовольна? Что меня не устраивает? Неужели у меня меньше силы духа, чем у этих рафинированных американок, немок и англичанок с холодной кровью и бледными щеками? Во мне говорит страх? Боль? Нежелание принимать жизнь, как она есть? Легко витать в мире фантазий и увлекательных снов, но когда сны становятся явью…

Звонок в дверь так неожиданно и резко прервал ее размышления, что Клавдия сначала вздрогнула, а потом обрадовалась. Это Климова. Деловой разговор сейчас для них обеих окажется кстати.

Некто веселился от души. Есть чему радоваться! Событие за событием, и все интересные. Земные наслаждения, главное и наисладчайшее из которых – любовь, начали проникать сквозь панцирь, которым отгородились они от красоты и заманчивой прелести бытия… Отрава желаний постепенно, незаметно обвивает их, как сочная и пышно цветущая тропическая лиана обвивает стройный ствол пальмы, приникая к ней всем своим ароматным, гибким и влажным телом, в страстном и упоительном порыве слиться, стать одним целым, питаться прозрачными и душистыми соками земли, великолепной в своей щедрости, изобильной, истекающей медом и вином, которых хватит на всех, и еще останется…

Некто с удовольствием исполнял свое предназначение: пробуждать желания, искушать, завлекать, овладевать умами и сердцами, погружая их в бездны прихотливых фантазий, отравленных жаждой чувств, ощущений, сильных и всепоглощающих страстей, бурных стихий, которые есть истинное естество творца…

Встретившись, Нина Никифоровна Климова и Клавдия Еремина удивились произошедшей с ними обеими перемене. Причем Клавдия явно изменилась в лучшую сторону, а Климова – в худшую. Она осунулась, побледнела, глаза ее приобрели тот особый сухой блеск, присущий людям, снедаемым тревожным беспокойством, бессонницей и отсутствием опоры, за которую можно держаться, чтобы не утонуть в жизненном море.

Клавдия же, напротив, похорошела, помолодела даже. Ее всегда тусклые и полуопущенные глаза теперь смотрели ярко и сильно, а лицо, озаренное тайным прелестным светом, казалось даже красивым. Свободный махровый костюм нежно-розового цвета удивительно шел к ее светлым волосам, ко всей ее полноватой фигуре, какой-то томной, ленивой… Таких женщин любил изображать на своих полотнах Ренуар, великий француз, знаток женской красоты, волшебных линий тела и его мерцающих красок.

Женщины устроились в гостиной. Сквозь желтые занавески заливало комнату зимнее солнце, просвечивая насквозь зеленые листья герани на подоконнике. Нина Никифоровна со все нарастающим возбуждением рассматривала обстановку квартиры: мягкую мебель из пестрого велюра, ореховую стенку, низкие зеркально полированные столики, на одном из которых стояла дорогая лампа с абажуром абрикосового цвета, ковер с высоким ворсом пастельно-зеленого тона, изящную люстру с большими хрустальными подвесками, горящими в желтых, льющихся сквозь шторы лучах.

Значит, не так уж и мало платил Арнольд, если Клавдия смогла приобрести такую обстановку! У самой Климовой мебель дома была старая, давно вышедшая из моды, приобретенная еще в те незапамятные времена, когда все надо было «доставать», на все «записываться» и за всем выстаивать нескончаемые очереди. А Клавдия Петровна совсем неплохо устроилась. Обои, правда, негодные; потолки потрескались – пора делать ремонт, а так очень даже шикарно. Может, Еремина еще где-нибудь подрабатывала, обслуживала другие фирмы – бухгалтер она «от бога», вот и обеспечивала себя таким образом? Иначе почему бы она столько лет просидела у Арнольда за гроши?

Нина Никифоровна тяжело вздохнула: разговор ей, судя по всему, предстоял нелегкий. Ну, когда-то начинать надо!

– Клавдия Петровна! – сказал она, значительно глядя на Еремину. – У меня к вам деловое предложение!

В течение часа вдова Арнольда Вячеславовича рисовала перед Клавой радужные перспективы, ожидающие «госпожу Еремину», если она внемлет голосу разума и согласится разделить с «госпожой Климовой» доходы фирмы «Спектр» вместе с трудами тяжкими на благо процветания «их совместного предприятия».

Климовой владела безраздельно одна идея, одна вожделенная цель: как можно быстрее свалить на «дорогую Клавдию Петровну» все заботы и хлопоты, все неурядицы, все долги, все застрявшие дела – все, что сопутствует такому понятию, как частный предприниматель, владелец фирмы. Она согласна отказаться от своей ведущей роли, от руководства и контроля, потому что все равно ничегошеньки не смыслит в делах.

– Я могу доверять только вам, Клавдия Петровна, – твердила Нина Никифоровна, и ее подбородок мелко вздрагивал. – Больше никаких мужчин, никакой зависимости от них! Они уже себя показали! Вы себе не представляете, как я была несчастлива с Климовым, какой это был ужасный, бессердечный человек! Он отнял у меня радость жизни, молодость, все… – Она заплакала, вытирая слезы белоснежным накрахмаленным платочком. – А теперь мы можем все взять в свои руки. Вернее, вы можете. Вы ведь меня не обманете? Нет? Вы знаете, что такое жизнь, какое это тяжкое испытание! Вы меня понимаете. И как женщина тоже. Я ведь, в сущности, так же одинока, как и вы. Ой, простите, – спохватилась Климова, осознав, что она ляпнула лишнее.

– Ничего, – равнодушно сказала Клавдия, – не переживайте. Я не обидчива. К тому же вы правы! – Она неожиданно улыбнулась, не одними губами, как раньше, а глазами, лицом, всем своим существом, вдруг засиявшим удивительно теплым, нежным светом.

Нина Никифоровна поймала себя на остро вспыхнувшей зависти к этой независимой, видимо, ничем не обремененной женщине. Ей не нужно ворочаться бессонными ночами, обдумывая судьбы детей, испытывая страх за их неустроенное будущее, не нужно вспоминать полную горькой несправедливости супружескую жизнь, ссоры, подавляемое недовольство, слезы и разочарования.

– Вы думаете, моя жизнь с Арнольдом избавила меня от одиночества? Вовсе нет. Я стала еще более одинокой, затравленной, зависимой и бессловесной тварью, не имеющей права голоса, не имеющей вообще никаких прав, кроме права мыть, чистить, стирать, нянчить детей, обслуживать супруга. Ах, Клавдия, я оплакала не столько смерть Арнольда, сколько свою неудавшуюся, пропащую жизнь! Я долго и безутешно рыдала… а потом подумала, что, возможно, не все еще потеряно. А? Какие наши годы! Вы не смотрите, что я так выгляжу, я ведь еще совсем не старая: мне только сорок восемь.

– Да нет, что вы… – рассеянно возразила Клавдия. – Вы хорошо выглядите.

Нине Никифоровне показалось, что Еремина как-то несерьезно ко всему относится – к ней как к партнерше по бизнесу, к перспективам самой фирмы «Спектр», к ожидающимся доходам, к своим будущим обязанностям. И она удвоила усилия, убеждая бывшую бухгалтершу, что ей необходимо иметь «свое дело», стабильный доход и уверенность в завтрашнем дне. Она говорила все быстрее и громче, все чаще трогая Клавдию за руку и заискивающе заглядывая ей в глаза.

– Я согласна, – неожиданно сказала Еремина в самый разгар длинной тирады, конца которой не предвиделось. – Я буду вашей партнершей, на равных правах владея фирмой. Все необходимые бумаги я подготовлю. Я буду вести все дела. По важным вопросам обещаю советоваться с вами. Доходы будем делить так: шестьдесят процентов ваши, сорок – мои. Потому что у вас дети. Вас устраивает такой расклад?

У госпожи Климовой отвис подбородок. Она не сразу ответила. Конечно, она согласна! Она просто счастлива иметь такую подругу и помощницу в делах! Она не сомневалась, что найдет в лице Клавдии Петровны надежного друга, что они будут успешно сотрудничать, что…

Клавдии с большим трудом удалось выпроводить настырную вдову. Нина Никифоровна все пожимала ей руку на прощанье, норовя поцеловаться. Клавдия с облегчением перевела дух, когда наконец закрыла за госпожой Климовой дверь.

И вернулась к своим мыслям. Что заставило ее согласиться? Неужели она сделала это, потому что Кэтти Гордон… О нет! На сей раз Кэтти тут ни при чем! Просто ей вдруг стало необходимо заняться чем-нибудь важным, серьезным и достаточно трудным, чтобы не думать о фотографиях из камеры хранения, о тех, кто запечатлен на этих снимках. Она будет думать о долгах фирмы «Спектр», о том, как избежать убытков и получать прибыли, о том, как уменьшить налоги, как добиться кредитов. У нее будет много, очень много работы, достаточно, чтобы ни о чем больше не помышлять… К тому же ей действительно не помешают деньги. Она хочет наслаждаться жизнью, а не страдать.

Как быстро промелькнул день! За окном наступили серебристые зимние сумерки, час пик, когда транспорт, переполненный пассажирами, натужно скрипя, звеня и грохоча, развозил их по домам; когда зажигались теплые огни в окнах квартир; когда прохожие ускоряли шаг, спеша в магазины, чтобы купить что-то на ужин; когда закрывались офисы и конторы и открывались ночные бары, рестораны и кафе. Ночная Москва начинала жить особой, непохожей на дневную жизнью – загадочной, полной разноцветных огней и шикарных автомобилей, запахов духов и шампанского, дорогих цветов и вечерних нарядов.

Клавдия выпила кофе, потом немного вина, постояла у окна, глядя на сверкающий в непроглядной тьме город, весь в снегу и лунном тумане, достала пакет с фотографиями и высыпала их на стол. На снимках – Вика с мужчиной кавказской внешности, Вика с высоким худым мужчиной, Вика с невысоким, элегантным, очень знакомым мужчиной. Этот мужчина похож на Кирилла. Впрочем, стоит ли себя обманывать? Это и есть Кирилл. Они с Викой обнимаются… целуются; они с Викой на борту небольшого речного судна, на диком пляже, в лесу у костра… Они смеются, счастливые, тесно прижавшись друг к другу; едят шашлык, пьют вино, танцуют… Много фотографий. Интересно, кто их сделал? Может быть, сама Вика? Она любила такие штуки. Клавдия нашла и несколько своих фотографий. Конечно, Вика устанавливала фотоаппарат, а потом занимала место перед объективом… Так все и было! Вика настолько не любила «чужих глаз», как она это называла, что купила фотоаппарат, специально приспособленный для того, чтобы снимать без посторонних, без «третьего», который лишний.

Были в конверте и фотографии других людей, снятых, скорее всего, тоже самой Викой. Ничего особенного: несколько влюбленных пар, какие-то вечеринки, загородные прогулки. И везде – подмечено и снято интимно-сокровенное, то, что обычно люди прячут и скрывают от посторонних глаз. Пара фотографий крупным планом запечатлела «голубую» любовь – два молодых человека в постели, в недвусмысленной позе. Один показался Клавдии смутно знакомым. Вроде бы… Нет! Наверное, показалось, что она где-то его видела. Может, в подземке, когда продавала газеты? Там столько народу проходило мимо за день, что любое лицо станет знакомым. В конце концов, все люди чем-то да похожи! Нет, как Клава ни старалась, так и не смогла вспомнить, где могла видеть это лицо. Скорее всего, он покупал у нее газеты. Или часто проходил по переходу.

Клавдия собрала фотографии, сложила их обратно в конверт и тщательно припрятала. Раз Вика держала их в камере хранения, у нее были на то веские причины.

Стало совсем темно. Маленькая настольная лампа с красным абажуром оставляла кухню погруженной в темноту. Клавдия думала о Кирилле и себе… о Кирилле и Вике… о телефонном звонке с предупреждением… Ей хотелось плакать. В конце концов, что было, то было. Каждый человек, живущий на этой земле, имеет прошлое. Оно просто есть, это прошлое. Но оно не должно мешать настоящему, а тем более – будущему. Вика мертва, ее больше нет, она Клавдии не соперница. Отчего же так мучительно сжимается сердце? Отчего Клава чувствует себя обманутой, преданной, как будто Кирилл изменил ей? Ведь он ничего не говорил ей о своих чувствах, ничего не обещал? Что это, ревность? Ревность к мертвой? Или вообще к любой женщине, на которую обращал или обратит внимание Кирилл? Глупость, безумие! Это ей совсем не нравится!

Неужели все-таки Кирилл убил Вику? На убийцу он не похож. Вернее, это Клавдии не хочется, чтобы он оказался убийцей. Но если это не он, то кто? Кто-то же сделал это? С какой целью? Из ревности? Судя по количеству мужчин, с которыми Вика имела интимные отношения одновременно, этот мотив мог быть вполне вероятным.

Увиденные фотографии взбудоражили Клавдию, раздразнили, пробудили ее воображение. Она представляла себе одну эротическую картинку за другой, злясь на себя, в бессилии переключиться на что-то другое, более серьезное. Все-таки Кирилл очень сексуален! Или это она испытывает к нему такое откровенное влечение? Стыд какой!

Надо отвлечься от навязчивых мыслей о Кирилле, о его прикосновениях, о том, что он – мужчина… Каков он в постели? Нет, это никуда не годится! Так можно заработать комплекс на сексуальной почве. Необходимо отвлечься! Клавдия решила действовать. А сейчас пора ложиться спать. Утром она сможет посмотреть на все по-другому.

Глава 19

Зия поливала цветы, напевая себе под нос модную песенку. Цветы сначала бурно росли, цвели и служили предметом восхищения посетителей и клиентов «Антика». Но в последнее время этот процесс приостановился. Листья декоративных растений то и дело желтели, вяли, сворачивались, сохли – словно на них обрушились разом всевозможные цветочные напасти. Антон велел Зие купить удобрения, но это мало помогало.

Почти то же происходило и с делами фирмы. Компьютерный бизнес совсем зачах; положение спасали линии по производству минеральной воды, которые продолжали приносить деньги. Кирилл, с еще не сошедшими синяками на лице, но по-прежнему привлекательный, пытался навести в делах порядок, что удавалось ему далеко не с той легкостью и блеском, что раньше. Партнеры стали несговорчивыми, капризничали, подводили, не вовремя переводили на счет деньги – словом, что-то пошло не так, как хотелось. Антон работал вдвое больше, а результаты неуклонно, хотя и не резко, ухудшались.

Муромцев нервничал, делал много лишних движений, создавал суету и хаос и начал даже покрикивать на служащих. Леонтина, его царица, обожаемая и желанная, стала его раздражать. Антон долго не мог понять, что происходит, когда во время телефонного разговора с нею едва сдержался, чтобы не нагрубить и не потребовать оставить его в покое по крайней мере в рабочее время. Выходит, бизнес был для него важнее любви. Честно говоря, он всегда совершенно искренне считал, что для него как раз все наоборот: любовь, отношения с женщиной – на первом месте, а потом уже все остальное. На практике получился несколько иной расклад.

А Кирилл, казалось, не особо огорчался по поводу сложившейся ситуации. Его гораздо больше волновали звонки неизвестных, которые вопили, шептали, завывали на все лады и требовали невесть чего. Не говоря уже о посещениях всяких оборванцев, полоумных, эксцентричных и просто агрессивно-опасных личностей, поджидающих его то у дома, то в подъезде. Некоторые каким-то образом узнали адрес «Антика» и нарушали спокойствие на фирме. Правда, подобные неприятные инциденты стали происходить значительно реже, и это радовало. Хоть что-то положительное на фоне наступившей «черной полосы»!

Антон с удивлением и все растущим беспокойством замечал в Дубровине странные, доселе невиданные перемены. Кирилл стал задумчив и даже несколько меланхоличен, что ему было вовсе не свойственно. Он подолгу смотрел в окно, на кружевные от морозного инея деревья, на покрытые снегом тротуары, ограды и скамейки, на торопящихся по своим делам прохожих в шубах и пальто, с поднятыми воротниками, на женщин с красными от холода щеками, с улыбками на ярких накрашенных губах, на поджимающих от мороза хвосты собак, прыгающих вокруг своих хозяев, на школьников, жующих шоколадное мороженое… Ему нравились эти картины зимней Москвы, которых он раньше не замечал или не придавал значения всем этим милым подробностям жизни, вызывающим теплую, затопляющую сердце волну радости, умиления и едва ли не слез.

Что-то произошло с Кириллом, что-то проснулось в его очерствевшей душе городского жителя и делового человека, практичного скептика, привыкшего смотреть на все вокруг полным иронии и цинизма взглядом. Он вдруг почувствовал себя огромным, вмещающим и это бледное морозное небо с розоватыми облачками, и эту поднимающуюся вверх дорогу с венчающим ее собором в золотых куполах, и эти верхушки елей, выступающие из-за белой соборной стены, и эту спокойную, свинцово-голубую гладь реки, уже покрытую слабым ледком, и эту величественную, каменную громаду моста, по которому они ехали…

– Смотри, красота какая, аж дух свело! – сказал он сидящему рядом Антону. И тот с раскрытыми от удивления глазами уставился на друга, показавшегося ему каким-то чужим и загадочным незнакомцем.

– Что это с тобой? – спросил он Кирилла с недоумением, переходящим в раздражение.

– Сам не знаю, – вздохнул Дубровин и счастливо улыбнулся. – Хорошо мне, брат! Так хорошо, что самому завидно! И отчего это я раньше был словно слепой? Ничего настоящего вокруг не замечал – все витал в каких-то серых лабиринтах!

Антон подозрительно покосился на Дубровина. Тот явно не в своем уме! И это состояние с каждым днем усугубляется.

– Ты бы к врачу сходил, – посоветовал Антон. – Я ему уже второй раз звоню, договариваюсь, а ты все занят!

– Это тебе к врачу надо, чудак! – рассмеялся Кирилл. – Лечить слепоту, глухоту и отсутствие радости от общения с миром! Заодно и Леонтину прихвати, ей тоже консультация «ведущего специалиста по душевным болезням» не помешает!

Муромцев что-то фыркнул сердито и замолчал.

Кирилл тоже молчал, думая о том, что испытывает постоянное желание позвонить Клавдии. Но что он ей скажет? «Привет, я соскучился! Очень хочется вас увидеть, поговорить, просто посидеть рядом, выпить вина или кофе, слушать, как потрескивают дрова в камине, как за окном гудит северный ветер, а вьюга бросает снегом в стекло…» Это он ей скажет? Любая женщина засмеялась бы в ответ на такое. Но Клавдия, может быть, и не засмеется. Может быть, она сама умеет чувствовать нечто подобное. Она его поймет. Вот Леонтина бы наверняка разозлилась, решила бы, что он над ней издевается.

А что, если напроситься к Клавдии в гости? Интересно, чем она занимается долгими зимними вечерами? О чем думает? Чего ей хочется от жизни? Чего ей хочется от мужчины? У нее такое милое, немного усталое лицо. Была ли она замужем? Что ей принесли любовные отношения – скуку, недовольство, боль? Или привычку, заменяющую свежесть и новизну ощущений?

Кирилл поймал себя на том, что он совершенно внутренне меняется, думая о Клавдии, о ее какой-то мягкой, осенней красоте, пронизанной печалью увядания. Она была вся полна тем особым светом, присущим истинно женским зрелым натурам, который очень редко удается увидеть. Кириллу повезло, что он с ней встретился. Недаром в тот вечер, как ни ныла Леонтина, требуя ехать непременно в «Прагу», он упрямо стоял на своем, что пойдет или в «Охотник», или вообще останется дома смотреть телевизор. Она, та женщина, тогда позвала его… и он почувствовал этот призыв, самый сильный, непреодолимый, который невозможно не услышать, не уловить в звенящем тысячеголосом пространстве, на который невозможно не откликнуться…

В сауне стоял горячий запах сосны и кедра. Гладышев любил париться только так, утверждая, что эти деревья наполняют его организм «тонкой энергией». Георгий не стал спорить. Виктор – его гость, а законы гостеприимства на Востоке превыше всего. Попарившись, они долго плавали в маленьком бассейне, разговаривая о всякой ерунде.

– Хочу угостить тебя ужином, – сказал Георгий, когда они с Виктором отдыхали, переодевшись в спортивную одежду, просторную, из натурального хлопка, чтобы не стесняла движений и дыхания тела.

– Это смертельный удар по здоровому образу жизни! – засмеялся Гладышев.

Бывший сыщик заботился о своем теле, регулярно посещал тренажерный зал, сауну, зимой купался в проруби, а летом любил ездить на Клязьминское водохранилище, где легко дышалось – хвойным лесом, можжевельником – и далеко простирался покрытый серебряной рябью водный простор. В еде он был весьма переборчив, любил пробовать всякие новомодные диеты, но никогда не доходил в этом до фанатизма. Скорее это была у него своеобразная игра, от которой он получал удовольствие.

Гладышев жил один, в хорошей двухкомнатной квартире с высокими потолками и облицованными кафелем газовыми печками, недалеко от метро «Новослободская». Жена ушла от него несколько лет назад по непонятным причинам. Детей у них не было, и все свое свободное время Гладышев отдавал работе. Он был сыщиком по призванию, что называется, «до мозга костей», настоящим гением в своей области, добросовестным и дотошным до крайности, но и до крайности самолюбивым. Может быть, поэтому он и ушел из милиции, оскорбленный тем, что его виртуозная работа так плохо оценивалась. «Хороший результат должен быть достойно оплачен», – не раз говаривал Гладышев, за что ему доставалось от начальства. Особенно злило его шефа то, что Виктор «развращал» своими непомерными требованиями молодых ребят, которые его боготворили, буквально смотрели ему в рот и ловили на лету каждое его слово.

Когда Гладышеву надоело сражаться с «ветряными мельницами» окружающей его глупости, он уволился. Работа сама нашла его в лице директора «Опала», который умел ценить «хорошие мозги», и вскоре Виктор и Георгий стали не просто сотрудничать, а по-настоящему дружить. Не семьями, потому что таковых ни у одного, ни у другого не оказалось, а просто так, по-мужски: без суеты, спокойно и надежно. Они во многом были очень разные, но в чем-то главном сходились, и это главное спаяло их отношения крепче, чем деньги или взаимные услуги.

– Ладно тебе, – добродушно глядя на друга, сказал Георгий. – Можешь сделать исключение! У меня молочный барашек зажарен и настоящий армянский коньяк в холодильнике. Мы с тобой давно настоящего мужского пира не устраивали, слушай! Я соскучился!

«Настоящий мужской пир» был веской, но не единственной причиной, по которой Георгий решил поговорить с Виктором. Истинной причиной их встречи было зашедшее в тупик расследование. Гладышев не имел привычки лезть не в свое дело, пока его об этом не попросят. Он выполнял задания, но не проявлял инициативы. Таково уж было свойство его характера, основанное на твердом убеждении: если его услуги понадобятся, ему об этом скажут.

Виктор видел, что Георгий нервничает, мечется, хватаясь то за одно, то за другое, пьет, не спит ночами, шагая по кабинету, даже не ездит домой в Москву. У них была договоренность – не касаться личной жизни друг друга, которую они старались выполнять. Виктор знал, что у Георгия есть женщина, но никогда ни о чем не расспрашивал. Он скорее догадался, что Вика Мураткина, убитая бухгалтерша «Инвест-сервиса», и есть бывшая любовница Георгия. И что Георгий роет землю, пытаясь узнать, кто это сделал. Месть читалась в его глазах яснее, чем если бы он повесил рекламный щит с этим словом у ворот «Опала». Но Георгий не посвящал никого в подробности, а Виктор сам не спрашивал. Видно было, что дела идут не так, как следовало бы. Для того чтобы исправить положение, Гладышев должен был обладать всеми фактами, которые ему мог сообщить только Георгий. Именно это он, по-видимому, и собирался сделать.

Барашек, зажаренный по старинному рецепту, на открытом огне, был великолепен. Пряное, сладкое мясо, свежие овощи, зелень, горячий лаваш запивали красным грузинским вином. На десерт – коньяк, черный виноград и кофе по-турецки, как любил Георгий. За едой разговор о деле не заводили; еда – это святое. Поговорить время еще будет, потом…

– Кури. – Георгий поставил на стол коробку с тонкими длинными сигарами. – Я с тобой посоветоваться хочу.

«Вот оно», – подумал Гладышев, догадываясь, какого рода совет мог понадобиться другу.

– Гридин мне позвонил сегодня утром, – продолжал Георгий. – Сказал, что кто-то ему прислал конверт, а в конверте – кусочек сожженного векселя, того самого, который мы ищем. Словом, гридинские неприятности закончились: вексель сожжен, следовательно, он не может быть выкуплен или предъявлен к оплате, теперь можно будет все уладить с банком и выписать новую бумагу. Шведы успокоятся, и все остальные тоже. С этой стороны дело кончено, если не считать того, что похититель векселя остался неизвестен.

– Ну и что? – возразил Гладышев. – Я так понимаю: Гридина волновал вексель, а не вор. Во всяком случае, второе – значительно меньше.

– Гридина – да. Но не меня! Ведь тот, кто взял вексель, скорее всего, и есть убийца. Я хочу найти его!

– Зачем? Статистика раскрываемости на твою зарплату не влияет, а девушку этим не вернешь. Может, не стоит суетиться?

– Боже! Это невозможно! Виктор, я не могу оставить безнаказанной смерть Вики. Я же любил ее! Она… У нее мог родиться ребенок… мой ребенок! Ты понимаешь? Убили не только женщину, которую я любил, но и моего ребенка! И как это я, мужчина, оставлю эту гниду, этого бешеного шакала спокойно ходить по земле?! Что ты говоришь такое? Ты хочешь, чтобы мои предки перевернулись в своих гробах? Чтобы они навеки прокляли Георгия, лишенного чести, опозорившего славный род? Ты этого хочешь, да? Ты хочешь, чтобы моя мать выплакала все глаза от стыда, что родила такого недостойного сына, да? Чтобы мой отец не мог умереть спокойно, зная, что я покрыл позором его седую голову? А все мои родственники презрительно отворачивались бы при моем появлении? Чтобы мое имя было проклято и забыто навеки, да?

– Постой, Георгий, – мягко остановил его гневную тираду Виктор. – Во-первых, ни твои мать с отцом, ни родственники, а тем более предки в гробах никогда ни о чем таком не узнают. Сам подумай! Кто им об этом расскажет? И зачем? О Вике из твоего ближайшего окружения знаю только я и Гридин. Но он не горец, и ему все равно, отомстишь ты или нет. Ему чем меньше шума – тем лучше. Он будет молчать, уверяю тебя!

– Нет, Виктор, ты не понимаешь! Пусть даже никто об этом не узнает, но я-то знаю! Я-то как смогу себя обмануть? Пока не прикончу шакала, я не успокоюсь! Георгий дал себе слово, и Георгий его исполнит! Если ты мне друг, то помоги! Только ты сможешь распутать этот клубок! Я хотел сам, не вдаваясь в подробности, найти гада, но он хитер. Хитер, как лиса! Я думал, это Дубровин, а теперь сомневаюсь.

– Правильно сомневаешься, – кивнул Гладышев. – Чутье мне подсказывает, что господин Дубровин тут ни при чем. Не стал бы он убивать. Он на это не способен, несмотря на всю ту чертовщину, которая вокруг него творится. И способ странный – отравление. Женский способ убийства, я бы сказал. Это действительно сделал «шакал», как ты говоришь, подлый и трусливый. Но почему? Мотив?

– А вексель? – возразил Георгий.

– Раз вексель сожгли и прислали Гридину, значит, его не использовали. К тому же это показывает, что тот, у кого оказался вексель, хочет, чтобы дело уладилось мирным путем. Это как-то не вяжется с убийством.

– Да. Я после Мишиного звонка понял, что окончательно запутался. Слежка за Кириллом и этой его женщиной, Клавдией, ничего не дала.

– Они так увлечены чем-то, что даже и не заметили, что за ними ведется наблюдение. По-моему, они влюблены, очарованы друг другом настолько, что все вокруг, кроме красоты, перестало для них существовать.

– Да ты что? – удивился Георгий. – Правда? А я думал, он с этой… с блондинкой…

Гладышев отрицательно покачал головой и улыбнулся, немного застенчиво, смущаясь своих чувств.

– Завидую я этому Дубровину. Женщина хороша! Не то чтобы она красавица, а… не знаю, как сказать. – Он вздохнул. – Я бы и сам влюбился в такую.

– Ты?

– Я! А что ты так удивляешься? Я, по-твоему, колода бесчувственная, «мент», да? – обиделся Гладышев. – Гожусь только на то, чтобы подсматривать, подслушивать и «бамбулей выписывать» кому надо! Спасибо, друг.

– Да я вовсе не…

– Знаю, знаю, – усмехнулся Виктор. – Ты думал, что я юный восторженный Ромео или нет… принц из «Лебединого озера»!

– Ты преувеличиваешь, – возразил Георгий, и они оба рассмеялись.

Хохотали долго и от души, до слез. Потом снова пили коньяк, кофе, обсуждали детали дела. Георгий рассказал Гладышеву о Вике все, что знал сам. Потом они поговорили о Гридине и его фирме, о пропавших бумагах.

– Знаешь, что мне удалось узнать благодаря старым связям? – сказал Гладышев. – У Вики в квартире нашли крупную сумму денег в сумочке. Прямо в прихожей.

– Ну и что? Она по магазинам ходила, что-то хотела купить…

Гладышев отрицательно покачал головой.

– Очень большая сумма.

– Ну и что? – опять повторил Георгий. – Она хорошо зарабатывала, и я ей давал. Много давал, чтобы она ни в чем себе не отказывала.

– Все равно странно. Такую сумму носить с собой? И еще одно: деньги остались нетронутыми, как и все остальное в квартире. Значит, мотивом убийства было не ограбление.

– Как это? А вексель? А бумаги? Они же пропали из квартиры?

– Во-первых, никто не знает, откуда они пропали, да и пропали ли вообще. Это все из области предположений.

– Ну, ты совсем загнул! Как же не пропали, раз их нет?

– Вот именно. То, что их нет, еще не говорит о том, что они пропали!

– А о чем это говорит? – бестолково спросил Георгий. Он был не силен в логическом мышлении.

– Просто – что бумаг и векселя не нашли. Может быть, Вика сама отдала или продала их кому-нибудь! Откуда у нее такая сумма денег в сумочке?

– Зачем же ей такие неприятности самой себе устраивать? – удивился Георгий. – Не пойму я что-то…

– То, что мы с тобой чего-то не понимаем, говорит только о нашей способности сопоставлять факты, которая, очевидно, оставляет желать лучшего.

– Ага…

– Похоже, что больше всего в этой истории, не считая тебя, конечно, пострадал Михаил Маркович, – сказал Гладышев. – Это наводит на размышления. То, что ты встречался с Викой, вы оба скрывали. А то, что она работает бухгалтером в «Инвест-сервисе», знали все. Может, покопаться в окружении Гридина?

– Зачем? Ты что, думаешь, это Гридин?..

– Не торопись. Гридину это меньше всего нужно, но…

– Что?

– Знаешь, я давно заметил: если у человека начинаются неприятности, то стоит выяснить, что изменилось в его окружении. Появились ли новые люди? Или, наоборот, ушли? Я тут достал список сотрудников фирмы. Посмотри! Может, кого знаешь?

– Ну, ты даешь, Витюша! Ты что же, выходит, знал, о чем я с тобой говорить собираюсь?

– Скажем так: не знал, но догадывался. И соответственно подготовился, чтобы время не терять понапрасну. Очень я этого не люблю.

– Ладно, давай список.

Георгий углубился в изучение имен и фамилий сотрудников «Инвест-сервиса», в то время как Гладышев пил коньяк и рассеянно размышлял. Как оказалось, Георгий почти никого из служащих Гридина не знал, кроме юрисконсульта, работающего сразу на несколько фирм.

– Я с ним когда-то советовался по поводу одного дела. Толковый мужик. Можем поговорить. Я думаю, предлог найдется: скажу, что снова хочу с ним проконсультироваться за соответствующую плату. Думаю, он не откажет. Пригласим его в ресторан вместе. Он тебя не знает. Там между делом и заведем разговор о Гридине, незаметно так, как бы невзначай…

– Можно и так сделать, а можно и по-другому. Все способы хороши. Ужин в ресторане с юрисконсультом не помешает, и я своими методами попытаюсь разузнать, кто из сотрудников недавно уволился, кто, наоборот, появился, ну и прочее…

– Ты думаешь, это что-то даст?

– Что-то… обязательно. А потом думать будем. Разгадка, она всегда тут! – Виктор постучал себя пальцем по лбу. – И в других местах ее искать – напрасный труд! Главное – не запутать самого себя.

Герда начала нервничать час назад. Она скулила, скребла лапами дверь, бегала из коридора в комнату, из комнаты в коридор, ложилась, вставала, подбегала к Лукьяну Макаровичу, смотрела пристально, требовательно.

– Чего ей надо? – недоумевал старик. – Вроде недавно гуляла. Опять, что ли, вести ее?

Герда – немецкая овчарка, которую дети оставили на попечение Лукьяна Макаровича. Они уехали на горнолыжный курорт, а собаку привели к старику, дали денег на корм, записали телефон ветеринара, чтобы вызывать в случае чего, и уехали. Герда была огромная, сильная, холеная, молодая, но смирная овчарка. Деду велели ее выводить без намордника, потому что она «и мухи не обидит». Это оказалось чистой правдой. Лукьян Макарович не знал с ней никаких хлопот, напротив, ему даже было веселее с Гердой. Она по утрам приносила ему в зубах тапочки, радостно виляла хвостом, когда он собирался с ней на прогулку, по вечерам лежала в ногах старика и смотрела вместе с ним телевизор.

Такое нервное поведение овчарки удивило Лукьяна Макаровича. Может, съела что-то? Или на улице схватила какую-нибудь гадость? Вообще-то собака была приучена на улице ничего не подбирать и у чужих из рук тоже. Но… всякое бывает.

– Живая тварь – мало ли что? Живот болит! – гадал старик. – Не позвонить ли ветеринару?

Потом Лукьян Макарович решил все-таки вывести Герду, погулять с ней, а уж если это не поможет, тогда, конечно, придется вызывать собачьего доктора.

На улице Герда повела себя еще более странно. Она буквально взбесилась: подпрыгивала, натягивала поводок, крутилась, рычала, роняя слюну и страшно оскаливая мокрые клыки.

– Да что с тобой случилось, девочка моя? – ласково успокаивал собаку Лукьян Макарович. – Все хорошо. Смотри, какой снежок падает!

Он не заметил, как открылась дверь и из подъезда вышла женщина в черном полупальто с красивым «леопардовым» шарфом, переброшенным через плечо. Старик не успел ничего сообразить, как Герда злобно зарычала, рванула поводок, который он с перепугу выпустил, и огромными дикими прыжками понеслась к женщине в леопардовом шарфе с намерением перегрызть ей горло. Лукьян Макарович не мог читать собачьих мыслей, но у него была интуиция, проверенная еще на немецком фронте, когда он точно мог сказать, куда попадет пуля или снаряд. Он просто знал, что собака собирается вцепиться женщине в горло, и застыл, цепенея от ужаса.

– Герда! Герда! Назад! – закричал он срывающимся голосом, придя в себя.

Старик понимал, что это бесполезно, что собаку не остановят его жалкие вопли. Она даже головы не повернула. Но что же он еще мог сделать?

Зато женщина услышала его крики и замерла на месте, прижав руку в перчатке к губам. В ее глазах вспыхнул страх, хотя Лукьян Макарович и не мог этого видеть на таком большом расстоянии. Он это почувствовал, мучительно обмирая от того, что должно было произойти. И тут… противная полосатая соседская кошка, которая мешала ему спать своим мяуканьем, побежала наискосок из подъезда к помойке.

Собака как будто с размаху наткнулась на невидимую преграду, сделала стойку на задних лапах, повернулась и с оглушительным лаем ринулась за кошкой. Они скрылись между мусорными контейнерами, грохоча и переворачивая все подряд. Старик бросился туда же – разбираться. А женщина, с облегчением вздохнув, села в ожидающее ее такси.

Это была Клавдия. Она ехала на фирму «Спектр» в новом качестве: управляющей и владелицы. Это был ее первый рабочий день, и эпизод с собакой испортил ей настроение. Она тщательно оделась и причесалась, обдумывая каждый свой шаг, каждое слово… и тут – пожалуйста, «собака Баскервилей» какая-то едва не набросилась! Просто счастье, что кошка вздумала сбегать на помойку, а не то…

Испуг прошел, и Клавдии стало смешно. Вот так начинает свою карьеру новый директор фирмы «Спектр»! О чем это говорит?

Сотрудники фирмы встретили Клавдию Еремину безмолвием. Она решила, что это бойкот. Наверное, их здорово оскорбило, что такая серая мышь, которой Арнольд вечно помыкал, да и они тоже позволяли себе… теперь будет ими руководить! Раньше они могли презрительно не замечать ее, не выполнять того, что от них требовалось, откровенно посылать ее к черту! А теперь им придется с ней считаться.

Клавдия не захотела, чтобы Нина Никифоровна представляла ее коллективу.

– Меня и так все знают, так что знакомиться – это лишнее! – заявила она Климовой. – Я хочу сама войти в курс дела, все выяснить, посмотреть, что к чему. Просто позвоните и предупредите, что сегодня приступает к своим обязанностям новый директор. Идет?

Нина Никифоровна согласилась. Клавдия гораздо опытнее ее в делах и лучше знает, как следует вести себя. Пусть будет так, как она считает нужным.

Кабинет Арнольда совсем не изменился. Все старое, ветхое, все придется менять, чтобы не распугать клиентов. Клавдия уселась за его стол, чувствуя себя немного скованно. Черное крутящееся кресло показалось ей жестким. Видно было, как за окном идет снег.

Целый день она разбирала бумаги, отвечала на звонки. Никто из сотрудников ни разу не зашел к ней, а она сама никого не вызывала, кроме заместителя. Он принес ей все необходимые документы. Дела «Спектра» оказались вовсе не так плохи. Деньги на счету еще были, партнеры разбежались далеко не все, и даже учет, хотя и запутанный, небрежный и полный ошибок, можно было быстро привести в порядок.

Клавдия проработала целый день и только к вечеру поняла, почему сотрудники с ней не общались. Они просто ее не узнали! Они приняли ее за незнакомую новую начальницу, которой лучше не попадаться на глаза! Особенно сегодня.

Глава 20

Антон ломал себе голову, откуда он знает женщину, за которой они с Леонтиной следили вчера утром. Ее едва не загрызла ужасная собака. Просто чудо, что этого не произошло! Однако – где же он мог ее видеть? Эта мысль не давала ему покоя.

Леонтина стала с ним ласковее, но Муромцева это почему-то не радовало. Чувства притупились, они уже не были такими острыми, такими мучительными. Влечение тоже немного угасло. Он уже сам не знал, чего хочет. Кирилл тоже хорош! Вместо того чтобы заниматься делами, сидит и мечтает неизвестно о чем. Скоро у них не будет денег на самое необходимое! Антон признал, что он несколько преувеличивает, но все к тому идет.

– Антоша! О чем ты задумался? – Леонтина решила напомнить о себе. Муромцев на глазах становится таким же равнодушным, черствым и невнимательным, как и Дубровин. – Посмотри на меня. Ну что с тобой?

– Да все думаю, где я ту женщину видел? Может, показалось?

– Ты, Антоша, будь поосторожнее. Видишь, что с Кириллом делается? Это у него от работы. От переутомления люди часто с ума сходят. Кирилл ужасно странный! Я такое вчера видела…

Они обедали в маленьком уютном кафе недалеко от «Антика». Антон заказал себе отбивную, а Леонтине – крабовый салат и суфле из творога. Но есть совсем не хотелось.

– Так что ты видела?

– Ой! Ужас! – Девушка закатила глаза. – Представляешь? Захожу я вчера после обеда к вам в офис, а там стоит такой крик, гвалт! Кирилл сидит за столом, на котором стоят компьютеры, а какая-то женщина, довольно прилично одетая, в шляпе долларов за пятьдесят, стоит перед ним и орет не своим голосом.

– Орет? – переспросил Антон.

– Ну да. И так громко! «Вы, – говорит, – жулик и негодяй! Я вас выведу на чистую воду! Я вам покажу, как над людьми издеваться! Что это вы себе позволяете такое?! Я вам большие деньги заплатила, а вы… вы…» И тут она достает что-то из сумки, я не разобрала что – тряпки вроде – и бросает ему прямо в лицо. А потом убегает! Вот!

– А что Кирилл?

– Он увидел меня, покраснел, вскочил и эти самые тряпки смахнул под стол куда-то. Он был вне себя, аж смотреть страшно! Белый весь от злости, и бровь дергается. «Что ты здесь делаешь?» – спрашивает. Я даже испугалась. Думала, он на меня с кулаками набросится. Но ничего, пронесло…

– Что же его так разозлило, по-твоему? – спросил Антон.

Леонтина пожала плечами, ковыряя вилкой салат.

– Не знаю! Он не стал со мной разговаривать, сказал, что ему надо срочно ехать к заказчику, и ушел. А я присела на корточки и заглянула под стол: интересно все-таки, чем эта тетка в него запустила?

– И что? Что это было?

– Старые рваные носки… мужские.

– Носки?! – Антон поперхнулся и закашлялся. – Ты уверена?

– Коне-е-чно! – удивленно пропела Леонтина, поднимая глаза от салатника. – Там, кроме этих носков и пыли, больше ничего и не было!

Некто неплохо поразвлекся.

Как быстро преображаются эти, казалось бы, безнадежные ученики! Немного внимания, капельку фантазии, небольшое усилие, и… они оживают, словно увядшие цветы после дождя. Некто благоговел перед их чувствами, которые, пробудившись, разгорались ярко и сильно, опаляя его своим жарким дыханием. Потоки взаимного восхищения прекрасны, как райские цветы в лучах рассвета.

Когда-то, очень давно, Некто был таким же, как они. Это была замечательная игра! Увлекательная и опасная, полная скрытых ловушек и таинственных превращений! Теперь же он мог только созерцать ее, получая наслаждение от этого.

Он столько всего видел, но не переставал удивляться, насколько непобедима, непокоряема женская суть. Не отражая ударов, не поднимая оружия, не прикрываясь щитом, женщина идет по жизни, которая оказывается невыносимой для грубых вооруженных воинов. Некто любил женщин. Люди умудрились сделать жизнь свирепой и полной горя, так что она стала едва ли не уделом героев!

Некто любил критиковать и ворчать, но он любил людей, несмотря на их глупость, которая так веселила его! Однако хватит растворяться в мечтах – пора браться за дело: распутывать клубок, который так здорово запутан.

Обстоятельства – это его стихия! Он умеет создавать их, изменять по своему желанию и получать удовольствие от той легкости, с которой они складываются в его руках…

Кирилл видел, что фирма «Антик» идет ко дну, но это не волновало его так сильно, как хотелось бы Муромцеву. Вероятно, от него ждали, что он будет рвать на себе волосы, стенать, носиться как сумасшедший с выпученными глазами и предпринимать все возможное и невозможное… Какая скука! У него вдруг пропал интерес к бизнесу. Как возник внезапно, так же и исчез.

Целый день, стараясь заниматься делами, он боролся с желанием позвонить Клавдии. Наконец желание победило. Часам к пяти он не выдержал и набрал ее номер. Ее не оказалось дома. Или она не хотела отвечать на звонки? Он даже не знает, чем она занимается, где работает… Спрашивать как-то не пришло в голову, а сама она не особо любила распространяться о себе. Странно, женщины обычно болтливы не в меру. Злясь на себя, он набирал ее номер через каждые десять минут. Около семи она ответила.

– Клавдия…

– А, это вы… – Ее голос звучал устало. И немного грустно.

– Я думал о вас все эти дни.

Если бы она услышала такое неделю, даже три дня назад, она бы не поверила, что такое может быть, что это ей не снится. Она была бы на седьмом небе от счастья! Но сегодня все оказалось по-другому.

– Не знаю, что сказать… – произнесла она.

– А вы ничего и не говорите. Давайте встретимся. У меня дома, как в тот раз! Только не отказывайтесь. Это судьба стучится в ваши двери!

Клавдия не выдержала и рассмеялась. Черт, что сказала бы Кэтти Гордон на такое? Опять ей в голову лезет что попало! А что, если взять и пойти? Ведь ей в глубине души хочется? Ну ведь хочется же? Так почему бы не поступить так, как хочется?

– Я, пожалуй, подумаю.

– О нет! – возразил Кирилл. – Только не это. Если вы начнете думать, то точно не приедете. А я хочу вас видеть! Давайте я заеду за вами из офиса, и мы вместе отправимся ко мне.

– Ну… ладно! Я буду ждать внизу, у подъезда. Только не задерживайтесь, меня вчера уже чуть не съела огромная злая собака!

Он приехал ровно через пятнадцать минут, как и обещал. Клавдия уже стояла у засыпанного снегом куста сирени, в ореоле кружащихся в свете фар снежинок. Леопардовый шарф необыкновенно шел к ее порозовевшему то ли от холода, то ли от смущения лицу.

Кирилл, испытывая странное, какое-то восторженное удовольствие, вышел, открыл ей дверцу и помог сесть в машину. Легкий ветер поднимал вихри снежной пыли, под ногами похрустывало. В небе стояла лиловая тьма, разжиженная бледным светом фонарей.

У Кирилла в квартире было тепло. Пахло кофе и ореховым печеньем. Приятно было входить в полумрак комнаты с мягким диваном, глубокими креслами вокруг столика, на котором стояла закрытая бутылка шампанского, коньяк и ликеры.

Клавдии захотелось, чтобы Кирилл был пьяным, напился до чертиков, чтобы он рассказал ей все про ту блондинку с длинными ногами и неестественным смехом, про Вику, про других женщин, с которыми он был близок. Ей хотелось знать все подробности этой близости, самые тайные, интимные, скрываемые от чужого любопытства, – и самую тайную из тайн – убийство! Ее воображение будоражил «испанский кинжал», его блестящее, сладострастное лезвие, необычайно острое с одного края, гладкое, вспыхивающее, как молния.

Сегодня утром ей опять позвонил тот же человек – мужской голос, низкий и хрипловатый, предупреждал ее об осторожности и призывал к благоразумию. Она как раз собиралась на работу. Сегодня – ее второй день в качестве директора, очень хотелось не ударить в грязь лицом. Она надела бледно-зеленый трикотажный костюм, слегка обтягивающий, тяжелые серьги из малахита – оказывается, ей очень идет зеленое, подкрасила глаза и губы. Вымытые волосы красиво легли почти без усилий с ее стороны. Она сама себе улыбнулась, глядя в зеркало.

Сотрудники «Спектра» пребывали в легком шоке. Они уже знали, что «на фирму вернулась Клавка Еремина», но неузнаваемо другая, уверенная в себе, надменная, властная и, что самое странное, помолодевшая и похорошевшая. Что вызвало такие перемены, никто не мог объяснить. За ее спиной перешептывались, закатывали глаза и старались забиться подальше, чтобы Еремина невзначай не вспомнила какую-либо бестактность или грубость с их стороны. При Арнольде таких вещей она натерпелась предостаточно.

– О чем вы задумались?

Кирилл стоял перед ней, протягивая бокал с шампанским. Выходит, она даже не слышала, как он открывал бутылку. Вот это да! Столько новых впечатлений обрушилось на Клавдию, что к этому, оказывается, надо привыкнуть.

Выпитое шампанское напомнило Клавдии, что последний раз она ела утром овсянку без масла.

– Я бы что-нибудь съела, – сказала она, ужасаясь своей наглости.

– Пойду посмотрю, что осталось в холодильнике!

Кирилл чувствовал совершенно немотивированную, необъяснимую эйфорию от присутствия этой женщины, спокойной, немного ленивой, с замедленными реакциями. Ее взгляд, блестящий, тяжелый, вызывал у него смутные, неопределенные желания.

В холодильнике нашлись свежие огурцы, апельсины, копченое мясо и банка оливок. Они поужинали при свечах, под музыку виолы и флейты. Клавдии тоже нравились старинные мелодии. Она позволила себе некоторую вольность: много пила и смеялась, откидываясь на спинку дивана. Ее щеки покраснели, а глаза горели, как у красивой, хищной кошки.

– Будем курить?

Кирилл достал коробку с длинными сигаретами с золотым ободком, протянул Клавдии зажигалку, с удивлением обнаружив, что не на шутку пьян. Причем произошло это незаметно. Вроде бы и пили-то по чуть-чуть, а такое впечатление, что он поглотил ведро ямайского рома.

Сладковатый дым сигарет кружил голову. Теплый огонь свечи, звуки виолы, запах коньяка и оливок смешивались с горьковатыми духами женщины.

– Идите сюда, – прошептала она Кириллу. – Наклонитесь…

Она почти прижалась губами к его уху и произнесла еле слышно, обжигая его своим горячим дыханием:

Милой смерти неслышный лёт;Губы смерти нежны, и бело молодое лицо ее…

Кирилл отпрянул, но только на мгновение. В какой-то мимолетный миг ему показалось, что он идет по светящейся в темноте тропе небес, легкий, полный жажды жизни, всех ее непростых радостей, желанных, как свежесть цветущих яблонь весенними ночами. Он, не понимая, что делает, а ощущая только тепло женской щеки, дрожь ее тела, сжал объятия, жарко целуя ее висок, глаза, губы, неопытные, робкие и оттого особенно сладкие, шептал что-то о людях, которые «обречены друг другу», которые…

Клавдия задохнулась от неожиданности. Выпитое вино туманило сознание, притупляя стыд и женскую осторожность. Они зашли уже достаточно далеко, когда она опомнилась, высвободилась и попросила налить ей еще коньяка, чтобы отвлечь внимание от возникшей неловкости.

Кирилл, не отказываясь, тоже выпил. Он избегал смотреть ей в глаза, закурил сигарету.

«Сейчас он расскажет мне все, все… о призрачных снах, в которых смерть ходит рука об руку с любовью», – думала Клавдия, приходя в себя от бурных и незнакомых ей ласк. Они ей понравились. Очень! Оказывается, это приятно, заниматься любовью под звуки виолы… в душистой темноте, на мягком уюте дивана, когда за окном метет дикая ледяная метель, заметая дорогу к раю, гудит в проводах, вздымая столбы снега на опустевших тротуарах, по обочинам которых стынут черные деревья.

Кирилл чувствовал, что теряет контроль над собой, ощущая и осознавая это с легкой, как опьянение, дрожью в сердце. Ему неудержимо захотелось рассказать Клавдии сейчас все, облегчить душу, снять бремя, давившее на него все эти годы, прошедшие без нее. Оказывается, он испытывал потребность в понимании, которого искал и не находил у Вики, Леонтины, других женщин. Школьником он был влюблен в учительницу физкультуры, подсматривал, как она переодевается в гулкой, туманной от пыли раздевалке, за открытой дверцей шкафчика… Господи, как глупо все!

– Если я не объясню себе хоть что-то, я сойду с ума! – неожиданно сказал он, подняв на Клавдию глаза, жестковатые, чуть прищуренные. По его лицу разливался румянец от коньяка и волнения. – Я изрядно пьян, поэтому могу быть непоследовательным и бессвязным. Недавно ни с того ни с сего меня захватила идея заработать много денег, стать бизнесменом. Я встречался с Викой… да, это была долгая связь… но какая-то пустая. Ни я, ни она ни разу не поговорили по душам, ни разу не подумали друг о друге всерьез! Мы словно играли в придуманную нами самими игру, без смысла, без цели. Что нас связывало? Только постель… ничего, кроме постели! Кроме животных ласк, бросающих нас в сумасшедшие объятия, сменяющиеся неприязнью и даже отвращением потом, когда все заканчивалось…

Клавдия слушала, затаив дыхание и содрогаясь от его признаний, ранящих ее, больно отзываясь в сердце сожалением и печалью.

– Вика работала у Гридина… вы не знаете, да это и неважно. Мы поссорились. Она была очень сердита, а когда она сердилась, то становилась жестокой и холодной, скользкой, избегая встреч, не желая ничего слушать… Я перестал ей звонить. Тут у меня началась полоса удач, появилась фирма «Антик», новые интересы, новые знакомства. Я забыл о Вике. Это было легко. По сути дела, мы всегда были чужими. А потом… я уже говорил… Кто-то напал на меня, требовал признаться, что я…

Он обхватил голову руками, замолчал надолго. Клавдия тоже молчала. Сигаретный дым поднимался к потолку, причудливо клубясь в пламени свечи. Свеча была толстая, витая, бледно-золотистого оттенка, она напоминала о церкви, исповеди и грехе…

– Глупо думать, что я стал бы убивать Вику! За что? О том, что у нее были другие мужчины, я и раньше догадывался, но мне было все равно, так же как и ей. Наша связь была просто забавой, никого ни к чему не обязывающей. Нас обоих это устраивало. Может быть, вы не поверите, но я никогда не ревновал, я не знал, что это за чувство такое… Вероятно, потому, что не любил. После того как на меня «наехали», я выяснил, чья это работа. Один из тех мужиков оказался бывшим опером. Сейчас он «ментовку» забросил и работает на Георгия. Выходит, Георгий тоже с Викой путался… иначе с чего бы это у него был такой горячий интерес? Вот я и думаю, что кому-то очень удобно свалить все на меня!

– А это не вы?

Кирилл с недоумением уставился на Клавдию. Она ждала ответа.

– Нет, не я! – сказал он с тем же выражением и засмеялся. – Чистосердечное признание облегчит вашу участь! Так?

– Примерно… А кто этот Георгий?

– Директор «Опала». Он немножко горец. Понимаете? Наверное, хочет отомстить за Вику. Или снять с себя подозрения. Ему гораздо больше подходит убийство из ревности.

– Так вы не маньяк? – поинтересовалась как бы между прочим Клавдия.

– И вы туда же! – возмутился Кирилл. – Впрочем, я сам не знаю. Может быть, и маньяк! Я уже ничего не знаю! Когда вокруг такое творится, что угодно можно подумать!

– А что творится?

– Чертовщина какая-то! В двух словах и не объяснишь!

– Вы все-таки попробуйте.

– С условием, что вы не примете меня за сумасшедшего или психопата, как считает Антон, и не будете советовать обратиться к врачу.

– Ладно, – легко согласилась Клавдия. – Не буду.

И Кирилл рассказал ей о странных звонках, о подозрительных личностях, от которых невозможно отделаться, о всяких дураках и проходимцах, которые буквально преследуют его последнее время. Как ни странно, среди них полно весьма состоятельных, даже богатых людей, одержимых какими-то невообразимыми, жуткими идеями! Просто наваждение! У соседей лопнуло терпение, они несколько раз вызывали наряд милиции, писали жалобы в ЖЭК, но все безрезультатно… Никто не станет дежурить с утра до ночи во дворе или в подъезде, чтобы вылавливать этих странных людей! Да и что им можно сделать? Только отправить в психушку!

– А почему они именно к вам имеют дело? Откуда они узнали ваш адрес, телефон?

Кирилл развел руками. Он и сам долго ломал над этим голову, да так ни до чего путевого и не додумался.

Вспомнилась дурацкая сцена с дырявыми носками, которые притащила в офис «Антика» расфуфыренная престарелая дама. Она так орала, что Кирилл чуть со стыда не сгорел! И не вытолкаешь ее в шею – женщина все-таки, хоть и бесноватая! Мало того, что всю эту сцену видела Леонтина, которая теперь начнет приставать с расспросами, так еще и носки… Самое ужасное, что Кирилл узнал эти носки. Это действительно были его носки, которые он давно выбросил. Или он просто сходит с ума? Так же, как его взбудораженные посетители? А что – крыша рванет, не успеешь спохватиться! Неудивительно, что его дела пришли в упадок. Как вообще можно что-то делать в такой дичайшей обстановке?

– Вы в «порчу» или «сглаз» верите? Так, кажется, в народе говорят? – спросила Клавдия.

Кирилл вспомнил, сколько раз от него требовали «извести» кого-нибудь, сделать «порчу» или снять оную, и ему стало плохо. Он сжал зубы и застонал.

– Не говорите мне этих слов, умоляю! – взмолился он, не зная, плакать ему или смеяться.

– Да-а, видать, крепко вас допекло… – вздохнула Клавдия. – Ну, ничего. Все проходит, а значит, и это тоже пройдет.

– Вы меня успокоили. – Кирилл привстал в поклоне, приложив руку к груди. – Премного благодарен!

Клавдия улыбнулась. От слов Кирилла ей стало намного легче. Теперь она почти уверена, что не он убил Вику. Не стал бы убийца все это рассказывать!

«Все равно! – вдруг подумала она. – Мне все равно, кто он и что таится в его прошлом. Мне с ним хорошо! Какое мне дело, с кем он встречался, обнимался, кому что обещал? Это ушло. Нет возврата к тому, что так и не состоялось… Я хочу быть с ним, „в горе и в радости“, что бы нас ни ожидало впереди. Разве есть еще что-то, кроме дороги вперед? Я слишком долго шла по этой дороге одна…»

За окном все так же мело, кидая в стекло снежной крупой. Свеча оплыла, и ее длинный фитилек начал чадить. Клавдия вспомнила, что ей скоро на работу.

– Пожалуй, мне пора, – сказала она как можно мягче. – Вызовите мне такси.

– Я сам вас отвезу!

Она отклонила это предложение, сославшись на количество выпитого и ужасную погоду. На улице разыгралась настоящая пурга, сквозь ее плотную завесу едва виднелись огни светофоров.

В такси она думала о Кирилле, о том, как он поцеловал ее, прощаясь, закрывая дверцу машины, как остался стоять в расстегнутой куртке на ветру, глядя вслед отъезжающему автомобилю. Увлеченная своими мыслями, Клавдия не заметила, как подъехали к ее дому.

– Куда теперь? – обернувшись, спросил водитель.

– Сверните направо.

Вьюга бесилась, заметая город снегом, кружась в чернильной густоте ночи. У подъезда Клавдия еле разглядела чью-то машину. Сквозь пургу ничего не было видно, кроме подслеповатого света в салоне. Кто-то чиркнул зажигалкой. Видно, наблюдатели замерзли – курили, приоткрыв дверцы. Почему она решила, что эти люди здесь неспроста? Неприятно заныло внутри, от страха по телу побежали мурашки. Кто бы стоял здесь в такую погоду без веской причины?

– Подождите, – сказала она водителю. – Постоим немного.

Ей не хотелось выходить из машины, идти одной в темный гулкий подъезд, открывать дверь в квартиру. Она не чувствовала себя в безопасности. А вдруг это люди, которые знают, что она была в квартире Вики?..

– Что случилось? – спросил водитель. Ему надоело стоять в темном дворе.

– Поехали обратно! – велела она.

Клавдия поняла, что она трусиха, что ей далеко не только до Кэтти Гордон, которая непременно вышла бы, рассмотрела номера незнакомой машины и тех, кто в ней сидит, чтобы вывести их на чистую воду, а и до других, гораздо менее решительных книжных героинь. Она поняла, что ни за что на свете не выйдет из машины, ни при каких обстоятельствах. Даже и думать нечего! Она просто трясется от ужаса, паникует и мечтает только об одном – как можно быстрее убраться подальше и от этой машины, и от сидящих в ней неизвестных!

Кирилл не мог скрыть удивления, когда она, позабыв приличия, ворвалась к нему в квартиру и потребовала немедленно закрыть дверь на все замки.

– Я боюсь! – прошептала она, присев на стульчик в прихожей. – За мной кто-то следит! Они… убьют меня. Я останусь у вас… до утра.

– Ради бога! Но чего вы так испугались? – спросил Кирилл.

– Там какая-то машина, у моего подъезда… Это бандиты, я знаю!

– Но что им от вас нужно?

Клавдия не ответила. Что она могла сказать? Что ее принимают за убийцу и похитительницу документов? Хороши же они оба – Карл и Клара! Несмотря на страшное напряжение и испуг, она засмеялась.

– Вы знаете, – неожиданно у нее тоже появилось неудержимое желание высказаться. – Вчера утром на меня собака чуть не набросилась, огромная, как волкодав! А сегодня на работе… я документы разбирала, на нижних полках, и тут зазвонил телефон. Я только встала, как вся эта махина, полки с документацией, обрушилась на то самое место, где я… От меня бы только мокрое место осталось, если бы… А только что какие-то неизвестные поджидали у моего подъезда! Вы полагаете, это все совпадения? Обычные случайности?

– Ну, насчет работы я не знаю. – Кирилл подавил желание расспросить, где же она все-таки работает. – А машина могла стоять просто так. Мало ли…

– Ах нет! – сказала Клавдия с раздражением. – Не надо меня успокаивать! Я не ребенок! Я чувствую…

– Погодите, – перебил ее Кирилл. – Это, может быть, из-за меня. Сейчас! Одну минуточку!

Он поспешно набрал номер и попросил к телефону Георгия. По-видимому, такого на месте не оказалось.

– Тогда кто там вместо него? Гладышев? Отлично!

Кирилл назвал улицу и номер дома, в котором жила Клавдия.

– Это ваши люди там? Послушайте, это бесполезно! Вы напрасно теряете время! И женщину пугаете, а она и вовсе ни при чем! Чего вы надеетесь добиться таким способом? Если вас интересуют мои передвижения, то я готов предоставить вам подробный график! Распорядок дня и ночи, если вас это интересует! Вам этого будет достаточно, чтобы вы оставили женщину в покое?

Кирилл замолчал, внимательно слушая объяснения той стороны. Они его удовлетворили.

– Я рад, что мы поняли друг друга. По всем интересующим вас вопросам прошу обращаться непосредственно ко мне!

Он помог Клавдии снять пальто, проводил ее на кухню и поставил чайник. Она или сильно замерзла, или так испугалась, что у нее зуб на зуб не попадал.

– Ну, вот! – сказал он, доставая большие гжельские чашки. – Вам не стоит так переживать. Это Георгий таким образом следит за мной, а не за вами. Думает, что я вас тоже захочу убить, как Вику, – тут он меня и сцапает!

Глава 21

Гридин пережил самое страшное событие в своей жизни – свадьбу дочери.

Жоржик был «восхитителен» в длиннополом фраке и дурацкой бабочке, с грушевидной серьгой в левом ухе. И это жених его Ксюши, свободно говорящей на двух языках, воспитанной на русской классике, окончившей школу искусств! Девочке только восемнадцать! Куда она боялась опоздать?!

Бесполезные мысли, не приносящие ничего, кроме боли, утомили его. Михаил Маркович держался молодцом, как любящий и счастливый отец, нежный супруг, лояльный тесть, гостеприимный хозяин. Он любезно улыбался, развлекал гостей, дарил подарки, танцевал, целовался, принимал поздравления. Вернее, все это делала его оболочка, под которой окаменевший от горя человек как бы умер, чтобы не видеть, не воспринимать происходящего.

Но и это прошло. И Гридин с удивлением обнаружил, что все еще ходит и дышит как ни в чем не бывало.

«Да, брат, живучий ты уродился! Провинциальная закалка!» – говорил он сам себе, ища утешения в работе.

На фирме все пришло в относительный порядок. Кто-то неизвестный прислал по почте кусочек сожженного векселя, и Гридин смог вздохнуть с облегчением. Бумага была та самая, сомневаться не приходилось. Сильнейший стресс, который испытывал директор «Инвест-сервиса» все это время, схлынул – и сменился депрессией, как это часто бывает.

Гридин стал более безразличным ко всему, что происходило на фирме и дома. Приняв твердое решение, что Жоржик в его доме обитать не будет, Михаил Маркович снял для молодых квартиру недалеко от Измайловского парка, обязуясь ее оплачивать. Так что теперь они остались вдвоем с Верой, а если быть еще точнее, то Гридин остался один. Жена то и дело пропадала у дочери, помогая ей устраиваться на новом месте и вести хозяйство.

Михаил Маркович был даже рад своему одиночеству. Он устал. От всего: от жены с ее претензиями на тонкий интеллект, от неожиданной глупости дочери, от расхлябанно-наглого зятя, от свалившейся на него смерти Вики Мураткиной, от пропажи бумаг, от висевшей над ним из-за злополучного векселя угрозы банкротства, от зимы, которую он ненавидел, от грязной песочной каши на дорогах, от бестолковых партнеров, от вечной погони за чем-то призрачным, ненастоящим, на которую уходили все силы…

Засидевшись в очередной раз в офисе, Гридин не стал звонить жене. Веры наверняка нет дома, а значит, и ужина тоже. Он заметил, что его перестало огорчать даже это. Он заехал по дороге домой в супермаркет, купил ряженки, фруктов, готовых отбивных, салата, булочек и бутылку вина. Давно он не сидел у телевизора, спокойно, не дергаясь, не ожидая, что это будет раздражать Веру, которой стыдно за него, невоспитанного мужлана, перед утонченным, изысканным господином Экстером.

Михаил Маркович вздохнул, а потом плюнул в сердцах. Дожил ты, папа! Собственная жена перед зятем из-за тебя краснеть должна! Не привили тебе родители ни тонкого вкуса, ни хорошего тона! И ничего не поделаешь. Горбатого, как известно, могила исправит!

Однако дома его ожидал сюрприз. Притихшая Вера жарила на кухне котлеты. Пахло валерьянкой и сердечными каплями. Ксюша, увидев отца, спрятала заплаканное лицо и убежала к себе в комнату.

«Так! – подумал Михаил Маркович. – Лед тронулся, господа крестоносцы!»

Ему было жаль жену и дочь, но в глубине души он понимал, что чем раньше нарыв прорвется, тем скорее больной выздоровеет.

Гридин сделал вид, что ничего не замечает. Он не спеша переоделся, поужинал, принял душ и сел посмотреть ночные новости по телевизору. Вера громко вздыхала и шмыгала носом, но он ни о чем ее не спрашивал. Наконец жена не выдержала.

– Какой же ты все-таки черствый, бессердечный! – сказала она с надрывом, но тихо, чтобы Ксюша не услышала. – Ладно, на меня тебе наплевать… А дочь родную неужели не жалко? У тебя их десять, что ли?

– А что случилось? – спросил Михаил Маркович, продолжая смотреть новости.

– Да оторвись же ты от телевизора! Тебе лишь бы желудок набить и в «ящик» уставиться!

Гридин повернулся к жене и улыбнулся.

– Иди сюда! – сказал он мягко. – Давай обнимемся, как раньше. Помнишь?

Она так и застыла с открытым ртом. А потом села рядом, положила голову ему на плечо и заплакала.

– Что же делать, Миша? Беда у нас!

– Нет у нас никакой беды и не будет! – ответил Гридин. – Ты из-за Ксюхи так убиваешься? Что там у них? Поссорились? Так это не страшно. Милые бранятся – только тешатся!

– Жизнь у них рушится! – всхлипнула Вера.

– Не успела построиться, как уже рушится?! – притворно удивился Михаил Маркович. – Значит, это жизнь такая непрочная, некачественная! Пусть рушится! Чего жалеть?

– Да ты что, Миша?! Ксюха-то как любит его!

– Ну и пусть себе любит! Ты-то чего плачешь? У них своя жизнь, а у нас своя. Мы с тобой еще сами не старые!

Ночью, ворочаясь без сна, Гридин решил принять снотворное. Он не стал зажигать свет, чтобы не разбудить Веру; на ощупь проходя по коридору, остановился, услышал приглушенные рыдания в комнате дочери. Ему захотелось утешить ее, как в детстве, когда она горько плакала из-за разбитой коленки или полученной в школе двойки.

Михаил Маркович тихонько постучал, и за дверью воцарилась тишина. Он представил себе, как Ксюша притаилась там, в темноте комнаты, сжалась в комочек и… У него просто руки чесались отдубасить как следует милейшего Жоржика. Но всему свое время. Не стоит торопить события!

Он толкнул дверь и вошел. Ксюша сидела на кровати одетая, растрепанная и жалкая, как нахохлившийся воробышек. В свете ночника было видно ее заплаканное, опухшее от слез лицо. Пахло апельсинами и слабыми девичьими духами.

– Ксюша, может, расскажешь, что тебя огорчает?

– Это нельзя так просто объяснить, папа, – ответила она сдавленным от рыданий голосом. – Я… ему не подхожу.

– Ты?! – У Гридина едва глаза на лоб не выскочили. Хорошо, что в комнате полутемно! – Чем же это, позволь спросить? Может, у тебя недостаточно состоятельный отец, чтобы удовлетворять капризы господина Экстера?

– Ах, папа, опять ты за свое! Жорж не думает о деньгах, он выше этого!

– Что ты говоришь? Выше, значит! И насколько?

– Настолько, что он не будет жить со мной из-за денег!

– Это он тебе сказал или ты сама придумала?

Ксюша снова заплакала. Она была в отчаянии. Медовый месяц оказался совсем не таким, как она себе представляла. Жорж обвинил ее в том, что она холодна, что она не возбуждает его, не старается… Она ничего не понимает в любви! Их первая ночь окончилась ничем. И все последующие тоже. Каждый раз во всем оказывалась виновата она, глупая, неловкая, все делающая не так! Жорж заявил, что из-за нее он может стать импотентом! Никакие уговоры и просьбы не помогали. Молодой супруг все больше и больше раздражался и сердился на нее и в конце концов пообещал, что подумает о разводе, раз она оказалась такой негодной.

– Ты не женщина, – сказал он ей среди полной неудачных попыток ночи. – Ты просто овца, никчемная и безмозглая. Тебе нужен не мужчина, а баран!

Это последнее оскорбление показалось особенно обидным и переполнило чашу терпения Ксении. Она действительно была молода, неопытна – вернее, неиспорченна. Она сохранила свою девственность, несмотря на то что почти все ее подружки давным-давно расстались с этим «пережитком прошлого». Она думала, что ее супруг будет счастлив, а он пришел в бешенство! Все складывалось не так, как она представляла себе в наивных девичьих мечтах. Но разве могла она рассказать все это отцу? В конце концов, Жорж прав. Что он может сделать, раз она его не возбуждает? Это она во всем виновата!

Ксения стала противна сама себе. Ей не нужно было выходить замуж. Любой другой мужчина потребует от нее того же самого, что и Жорж. А что она сможет дать ему? Это ужасно, что она оказалась холодной, как селедка. Да, так и Жорж ее называл – «фригидная селедка»! Какой ужас! Такой недостаток хуже, чем родимое пятно или какое-нибудь увечье. Там еще можно хоть что-то исправить, а ее случай неизлечим.

Ксения молча плакала, а ее отец втайне торжествовал. Он не знал истинной причины размолвки между супругами, но все равно был счастлив. Ксюша молода и красива, да и совсем не так глупа. Это он от злости на нее так думал. Она еще устроит свою жизнь, когда разберется, что за «фрукт» ее избранник! Все к лучшему!

Нина Никифоровна Климова была довольна. Она не ошиблась, решив разделить фирму с Клавдией Ереминой. Лучше иметь половину стабильного дохода, чем из-за претензий на весь остаться ни с чем. Клавдия Петровна сразу все взяла в свои руки, она прекрасно знала, что и как должно быть, и имела в запасе еще множество способов улучшить положение. Постепенно работа «Спектра» налаживалась, вернулись старые клиенты, которые после смерти Арнольда Вячеславовича отказались сотрудничать с его фирмой, все входило в привычную колею. Служащие привыкали к новому директору, а Клавдия – к своему положению.

Мысли и идеи, одна лучше другой, приходили ей в голову как будто без всякого усилия с ее стороны. У нее все получалось. Она почти забыла о старом пиджаке, который висел в ее шкафу, среди прочей одежды. Кирилл звонил ей каждый день вечером и рано утром. Они все больше нуждались друг в друге, все больше росла сладкая тревога при мыслях о встрече. Разгорающийся внутренний огонь иногда пугал их, но чаще они не замечали его, как не замечали биения сердца или тока крови.

Одно все сильнее и сильнее беспокоило Клавдию. Став руководителем фирмы, она поняла, как должен был себя чувствовать Гридин, лишившись бумаг и векселя. Вопрос с векселем она уладила, но бумаги сжечь было нельзя. Как же передать их? Посылать по почте Клавдия боялась; она не знала, как проводятся розыскные действия, и думала, что ее смогут найти, опрашивая почтовых работников. К тому же опустить в ящик конверт и отправить целую бандероль – разные вещи.

К тому же она не мыслила себе, как сможет появиться перед Гридиным и посмотреть ему в глаза после того, как она прикидывалась какой-то идиоткой, дурочкой. Ах, я ничего не понимаю в бухгалтерии! Я давно все забыла! Я продаю газеты! А вид? Этот жуткий «хвост», стоптанные грязные сапоги?! Кошмар! Нет, она не посмеет встретиться с ним теперь, ни за что! Но бумаги вернуть просто необходимо.

Она все чаще задумывалась об этом. Ей надо было кому-то довериться. Кому? Кроме Кирилла, у нее не было близких друзей. А что она ему скажет? Признается, что была у Вики в квартире и что… О нет! Этого она не скажет никому! Тогда как она объяснит, что бумаги оказались у нее? Надо что-то придумать.

В конце концов, если все выяснится и убийца будет найден, они с Кириллом смогут наконец жить спокойно. Особенно она. Ведь выходила-то от Вики она, и нежелательным свидетелем тоже являлась она. Раз Георгий ищет убийцу, фотографии могут ему помочь. Бесполезно хранить их дома на антресолях. Это значит – обречь себя на вечный страх. И уничтожить нельзя – они могут оказаться единственной ниточкой, ведущей к разгадке! Правда, сколько она ни просматривала снимки, они ее не навели на след. Но если их будет изучать специалист, то они ему многое подскажут. Возможно! Интуиция говорила ей, что фотографии – ключ к тайне. Кто-то должен посмотреть на них непредвзято, свежим и опытным глазом.

К вечеру у Клавдии созрел план действий. Она позвонила Кириллу и сказала, что хочет серьезно поговорить с ним в безопасной обстановке, чтобы никто не мог подслушивать и подсматривать. Лучше всего, если он приедет к ней после работы.

– Не только ты знал Вику! – заявила она Кириллу, после того как они поужинали и расположились на диване в гостиной.

Они перешли на «ты» после той ночи, когда Клавдия побоялась идти домой и вернулась в его квартиру. Любовных ласк не было, они сидели и до утра разговаривали, а потом Кирилл отвез ее домой.

– Я тоже так думаю! – ответил Кирилл и усмехнулся.

– Ты меня не понял, – возразила Клавдия. – Дело в том, что я… тоже ее знала.

– Вот как?

– Да. Хочешь скажу, откуда?

– Интересно! – Кирилл достал сигареты. Он начал нервничать. – Покурим?

Сладковатый дым поплыл в воздухе, напоминая им прошлые встречи, блуждание духа во тьме неизвестности и желания, слепой свет луны за окном, прикосновения губ к губам…

– Мы учились вместе, – сказала Клавдия.

– В школе?

– В институте.

– Ты тоже бухгалтер? Какая неожиданность!

– Думаю, далеко не последняя, которая тебя ждет сегодня. Хочешь кофе?

Кирилл кивнул. Он волновался – неизвестно почему. Ну, что особенного она может ему сказать? Кофе все-таки не помешает. Его раздражало какое-то несоответствие в ее квартире. Внимание цеплялось за это, мешало сосредоточиться. Наконец он понял, в чем дело: квартира была старая, давно требующая ремонта, а мебель новая, дорогая. Странно…

Клавдия положила на стол какие-то бумаги и большой плотный конверт.

– Что это?

– Сейчас объясню. И даже покажу, если ты будешь хорошим мальчиком.

– Для тебя я на все согласен! – улыбнулся Кирилл.

– Мы с Викой вместе учились, а потом… сотрудничали. Она работала у Гридина, в фирме «Инвест-сервис». А ко мне обращалась за помощью.

– В каком смысле?

– В бухгалтерском. Она плохо училась, плохо соображала. Извини, если тебе это неприятно слышать… но именно так все и обстояло.

– То есть она просила тебя делать ее работу?

– А ты догадливый! Да, она меня просила об этом, и я это делала. Но это еще не все. Вика встречалась с несколькими мужчинами одновременно. Извини!

– Не думай, что меня это волнует! Я же тебе говорил, какие отношения связывали нас с Викой. Но… она никогда не говорила о тебе.

– Вика была очень скрытная. Она никому ни о ком не говорила. При ее образе жизни это было бы смерти подобно! Но, как и каждому человеку, ей хотелось иметь что-то на память…

– Что именно? О чем идет речь?

Кирилл запутался. В том, что Клавдия и Вика были знакомы, ничего особенного он не видел. Он понимал, что дело не в этом. Клавдия не стала бы из-за этого затевать серьезный разговор. Что-то было еще действительно важное!

– Речь идет о фотографиях! – сказала она.

– О фотографиях? Но…

– Ты фотографировался с ней хотя бы раз?

– С Викой? Кажется, да… несколько раз. Ну и что? Что здесь такого? Все люди фотографируются! У меня не было цели избегать этого, я же не какой-то агент или шпион? Почему это должно меня волновать?

– Тебя – не должно. Но ты допускаешь, что кого-то это могло тревожить?

– Ну? Допускаю…

– А ты знаешь, что в квартире у Вики не нашли ни одной фотографии?

– Почему?

– Потому, что она хранила их у меня!

Кирилл уставился на нее с таким искренним изумлением, что Клавдия засмеялась.

– Ты серьезно?

– Представь себе – да! Она объясняла это по-своему: «Не хочу, чтобы в моей жизни копались. Фото – это очень личное!» Вика в чем-то была странная, не такая, как другие.

– Так все ее фотографии у тебя?

– Вот они! – Клавдия высыпала на стол фотографии: все, что были в конверте, и из альбома, кроме детских. Дети вряд ли могли представлять интерес для данного случая. – И еще бумаги.

– Какие бумаги?

– Гридинской фирмы. Те, что Вика дала мне для работы. А потом… когда ее убили, она уже не смогла их забрать. Понимаешь?

– Да, но… их же надо вернуть Гридину!

– Как ты предлагаешь это сделать? Что я скажу Гридину? Представляешь, что он подумает?

– Так это те самые документы, которые он искал?! Чуть с ума не сошел из-за них? О господи! Конечно, не вздумай признаться, что они у тебя! – Кирилл помолчал. Он осмысливал услышанное и увиденное. – Я подумаю, как их вернуть, чтобы Гридин ни о чем не узнал. Давай посмотрим фотографии! Может, как раз найдется что-то интересное!

Он сразу нашел снимки, где они с Викой еще были счастливы, весело смеялись, обнимались… Кровь бросилась ему в лицо. Так Клавдия с самого начала знала! Она видела его с Викой на фотографиях! И молчала…

– Это Георгий! – показал он Клавдии мужчину кавказского типа, обедающего с Викой в ресторане, на прогулочной яхте… – Точно! Это он!

На остальных фотографиях Кирилл никого не знал. Снимки с «голубыми» мальчиками его удивили. Зачем Вика их хранила?

– Ты больше никого не знаешь? – спросила Клавдия.

Он отрицательно покачал головой.

– Жаль! А вот мы на студенческой вечеринке! – она показала Кириллу бледноватую фотографию. – Найдешь меня?

Он долго смотрел, но так и не смог ее узнать. Зато Вику узнал сразу. Она и в юности была экстравагантной до опасной черты. Правда, черту она не переступала, она считала это дурным тоном.

– Знаешь, что я предлагаю? – спросила Клавдия.

– Нет.

Кирилл рассердился на себя, что не смог найти Клавдию на студенческом снимке. А она, наоборот, обрадовалась. Ей совсем не хотелось, чтобы он увидел, какой она была… даже в молодости.

– Давай отправим эти фотографии… этому…

– Георгию?

– Ага! Он ищет убийцу. Так?

– Так. И что? При чем тут фотографии?

– Может, и ни при чем! А вдруг… они пригодятся? Вдруг на одной из них есть и убийца?!

– Но как это узнать?

– Это мы с тобой не знаем – как, а тот, кто этим занимается, знает. Согласен? – Она показала на бумаги. – Если кто-то посмотрит на эти бумаги, он тоже ничего не поймет. Но если на них посмотрит бухгалтер, они ему скажут так много…

– Хорошо. Я понял. Давай передадим бумаги и снимки Георгию, а он устроит все остальное.

– Ты ему доверяешь?

– Он мужик крутой и горячий, но ему можно верить. Если он даст слово, то… я бы особо не волновался.

– Хорошо, но мы сделаем это анонимно. Пусть он не знает, кто прислал.

– Попробуем… – согласился Кирилл.

– И те фотографии, на которых я и ты, заберем. И сожжем!

– Ладно!

Это предложение Кириллу понравилось. Он счел его разумно безопасным.

Вернувшись с бумагами и конвертом домой, Кирилл долго не мог заснуть. Вспоминал Вику, ее ярко и густо накрашенные глаза, лживые губы. Сердце у нее было холодное, как прорубь. Она была очень скрытная, никогда ни с кем не делилась своими переживаниями. Да и были ли они у нее? Разве она вообще была способна переживать? Весьма сомнительно! Никто не знал ее до конца. Какие у нее были интересы, жизненные ценности?

Кирилл готов был поклясться, что никаких!

Он почти заснул, когда зазвонил телефон. Черт! Кто это еще? Не дай бог, очередной полоумный с дикими воплями! Кирилл хотел не брать трубку, но… вдруг это Клавдия? Что, если она не все успела ему сказать?

– Алло?

Это оказался Антон Муромцев.

– Кирилл, я вспомнил! Вспомнил! – закричал он.

– Слушай! Ты не мог бы тренировать память в другое время суток? Посмотри на часы! О боже! Я еле заснул!

– Это неважно. Я вспомнил, где я видел твою Клавдию!

– Ты не мог бы утром рассказать мне об этом?

– Нет, я еле дождался, пока ты придешь домой! Ты ее тоже видел!

– Я? Где?

Кирилл спросонья никак не мог собраться с мыслями.

– В подземном переходе! Она продавала газеты!

– Ты шутишь?

– Черт тебя побери, Кирилл! Это Арнольдова «мымра»! Я тебе клянусь! Это бухгалтерша «Спектра». Точно!

– Хорошо, я понял…

– Ты еще ничего не понял! – возбужденно кричал в трубку Антон. – Ты знаешь, кто она?

– Газеты продает… ты же сам сказал. Какая разница? Стоило меня будить посреди ночи из-за этого?!

– Она теперь владеет фирмой вместо Арнольда, то есть она там директор. Это невероятно, но факт! Фирма не особо крутая, но крепкая, основательная. Тебе не удалось прибрать ее к рукам, несмотря на все трудности Климова? А вот твоей Клаве удалось! Никто не может сообразить как. Ходят слухи, что у директорской жены крыша поехала от горя. Вот она и попалась на крючок к этой Ереминой! Хитрая бестия! А так по ней не скажешь.

Антон давно положил трубку, счастливый, что ввел наконец Дубровина в курс дела, а тот все стоял, растерянный. У него в голове возник ужасающий хаос. Клавдия знала Вику! Хранила ее фотографии! Клавдия продавала газеты в переходе! Клавдия – бухгалтерша Арнольда! Клавдия – владелица фирмы! Клавдия – та женщина, с которой он познакомился в «Охотнике»! Это невероятно! А может быть, это она убила Вику? Он окончательно запутался.

Но это совсем не та женщина, которую он видел тогда в переходе… Или все-таки та? Как он мог не узнать ее?! Он с трудом мог бы представить ее с газетами, в растоптанных сапогах… Что же это был за маскарад? И с какой целью?

Кирилл вдруг почувствовал, что не может ни в чем ее подозревать! Ему все равно! Директор фирмы, умная, расчетливая? Прекрасно! Комедиантка? Еще лучше! По крайней мере, это веселее, чем постная Леонтина или холодная Вика. Ему с ней интересно. Она по-настоящему увлекает его. Он постоянно думает о ней.

Раньше такого с ним не случалось. Ему плевать, кем бы она ни была! Она дает ему то, чего он не мог получить от других, – забвение самого себя, страстную жажду узнавать ее, постигать ее всю, ее мысли, чувства, желания, надежды…

Ветер за ночь разогнал тучи, метель улеглась. Над Москвой взошел бледный рассвет, на самом краю которого блистала и переливалась утренняя звезда. Снег укрыл город белоснежным покрывалом, превратив его в причудливый зимний сад, застывший в преддверии золотых лучей жгучего морозного солнца.

Глава 22

Леонтина не стала соблюдать приличия. Она была в бешенстве. На сей раз Чингиз хоть и раздумывал, и колебался, но деньги взял, притом немалые. А результата как не было, так и нет. Задача перед ним сейчас стояла несколько другая, и уж ее-то такой великий и могущественный колдун, как Чингиз, мог исполнить. Это было для него как раз плюнуть!

– Уважаемый! – Голос Леонтины дрожал от сдерживаемого негодования. – Вы обещали…

Она могла бы быть гораздо более резкой, но боялась. Она помнила холодный и скользкий взгляд мага, чем-то напоминавший ей взгляд змеи, раздувающей шею перед тем, как укусить. Змей она живьем видела только в зоопарке, да и то мельком, но отчего-то знала, что взгляд у них именно такой. От Чингиза исходила не выдуманная, а реальная, осязаемая и ощущаемая угроза. Почему это не срабатывало в случае с ненавистной новой «пассией» Кирилла, она не понимала. У Леонтины возникло и постепенно крепло серьезное подозрение, что этого не понимал и сам Чингиз. Она поставила его в тупик своими просьбами. Только забота о репутации мешала колдуну выпроводить ее восвояси и отказаться от нее как клиентки.

Чингиз с утра страдал от головной боли. Это бывало с ним редко. И только в определенных случаях: когда его действия, намерения и цели оборачивались провалом. Две крупные неудачи за пару месяцев выбили его из колеи. Спасительные записи, дневники и советы красавицы Фатимы, к которым он прибегал в затруднительных случаях, не содержали ответов на его вопросы. Обращаться за помощью к своим «коллегам» он не хотел. Во-первых, то, чему он не мог найти объяснения, вряд ли сумеет объяснить кто-то другой. А во-вторых, слава «непревзойденного, великолепного и всемогущего мага» могла существенно пострадать. Признавать поражение он мог только перед самим собой и никем больше.

Чингиз столкнулся с чем-то непонятным, непостижимым для него. Сила противодействия оказалась настолько плотной и непоколебимой, что он отступил в растерянности. Звонок Леонтины напомнил ему о его неудаче.

– О златокудрая дева с нежным румянцем! Почто ты тревожишь пророка спасительный сон? – произнес Чингиз насмешливо. Он умел перевести все в шутку.

– Я… – Леонтина, готовая ринуться в бой, опешила. – Я только хотела спросить… когда же свершится то, что…

– Не произносите вслух тайные намерения свои, ибо сила их иссякает с каждым звуком, выставленным на всеобщее обозрение!

Леонтина еще больше растерялась. Она не умела вести разговор в подобном тоне. Все ее возмущение потухло, мысли рассеялись, а готовые сорваться с языка слова испарились.

– Но… вы обещали, что на этот раз все получится!

Она говорила совсем не то, что собиралась.

– Я действую, – ответил Чингиз своим низким, с тихим придыханием, голосом. – Ждите! Не все попытки еще использованы.

– А… – Леонтина вдруг на ходу забыла, что собиралась возразить.

Она все забыла. Кому она звонит? И зачем?

– Эй, а вы… кто? – робко спросила она, ощущая неприятный холодок в груди.

– Я туман, прильнувший к твоему изголовью… – тихо, затаенно ответила трубка.

– Ту…туман?

У Леонтины закружилась голова. Ей показалось, что ее комната в самом деле наполняется каким-то молочным туманом… он зарождался где-то посредине, под самым потолком, там, где висела немецкая люстра, и оттуда растекался клубами по всем четырем углам. Леонтина глубоко вдохнула – туман не имел запаха, но он густел, образуя затемненные перламутровые пещеры, откуда словно глядели на девушку чьи-то недобрые, пронзительные глаза… Липкий, тягучий страх заползал в ее сердце, заставляя его неистово биться…

– Что это? – в панике спрашивала себя она. – Пожар? Господи! Пожар! – Она громко закричала, пытаясь пройти к окну, но не в силах оторвать налившиеся свинцом ноги от пола. – Пожар! Пожар! Спасите! Помогите!

Вбежавшая в комнату Любовь Андреевна увидела свою дочь, стоящую в углу комнаты с телефонной трубкой в руке, вопившую истошным голосом, что она горит, что вокруг пожар и пламя уже подбирается к ее прекрасным волосам!

– Леонтина, доченька! – Любовь Андреевна подошла к ней, пытаясь обнять за плечи, успокоить. – Какой пожар? Где ты его видишь? Тебе просто приснилось…

– Туман… дым… – бормотала Леонтина, затравленно озираясь по сторонам и прижимаясь дрожащим телом к матери. – Подползает к моему изголовью… там змеи…

– Где? – Любовь Андреевна испугалась. Странное поведение дочери ей не понравилось. – Какие змеи?! Что с тобой?

– В тумане…

– О господи! Володя! – начала она звать мужа. – Володя! Иди сюда!

Вместе с супругом Любовь Андреевна еле смогла убедить Леонтину, что никакого пожара нет и тумана со змеями тоже и что ей ничего не грозит. Девушка еще долго тряслась от страха, не понимая, что с ней происходит.

– Все, – сказала Любовь Андреевна дочери, когда та успокоилась. – Больше никаких гадалок, никаких карт, никаких колдунов, экстрасенсов и магов! Это плохо влияет на твое здоровье.

– Но, мама… я же просто позвонила по телефону! Просто позвонила…

– Кому?

– Не помню…

– Вот видишь! Это к добру не приведет!

Леонтина пережила такой необъяснимый ужас, такой страх, что не стала спорить. Она не хотела, чтобы это повторилось. Откуда появился вдруг этот туман, так напугавший ее? А змеи? Кошмар! Это все ей привиделось… или приснилось…

Она с трудом успокоилась, придя к выводу, что это случилось с ней оттого, что она все время расстраивается. Нервы! Все болезни от них! Во всяком случае, так говорила ее мама. Леонтина решила, что ей не стоит так близко принимать к сердцу поведение Кирилла. Мало ли что он больше внимания уделяет этой своей новой женщине? Пусть побалуется, развлечется, а когда надоест, вернется к Леонтине. Она моложе и гораздо красивее той… продавщицы газет. Антон ей все рассказал. Он любит ее по-настоящему – не то что Кирилл! И вообще он симпатичный… А денег тоже зарабатывает много, хоть ему с Дубровиным в этом и не сравниться. Ну и что? Ей бы хватило денег Антона, чтобы устроить свою жизнь так, как хочется! Может, не стоит больше думать о Кирилле?

Леонтина обдумывала оба варианта, взвешивая все «за» и «против», пока у нее не разболелась голова. Туман ей больше не мерещился, но страх, который жил в ее памяти, заставил ее избегать одиночества. Она захотела позвонить Антону.

– Приезжа-а-ай ко мне, – сказала девушка в своей обычной манере, немного нараспев. – Я тебе расскажу, какой ужасный сон мне приснился! Я та-а-ак испугалась… до сих пор в себя прийти не могу. Просто кошмар! Мне нужно отвлечься. Может, схо-о-одим куда-нибудь?

Антон отметил, что Леонтина снова начала говорить нараспев и в нос, с французским «прононсом». Кокетничает! С каких это пор? Наверное, Кирилл окончательно послал ее к черту. Вот она и решила пофлиртовать с Антоном. За неимением гербовой бумаги пишут на простой!

Муромцев разозлился. Почему это даже Леонтина считает его «вторым сортом»? Ну, чего в нем недостает? Чем он хуже Дубровина? Он даже ростом выше! Антон понял, что он у прекрасной блондинки – «запасной вариант». Это было обидно. Но он все-таки поехал.

Леонтина, бледная после пережитого приступа страха, встретила Муромцева почти радостно. Хоть какое-то развлечение! Они пили кофе в гостиной, а потом поссорились. Зимнее бледное солнце заливало комнату, ложась длинными полосами на бордовый ковер, темный паркет. В солнечных полосах танцевали пылинки.

– Так мы не пойдем никуда? – капризно спросила девушка. Она нервно теребила пальчиками край салфетки. – Мне скучно!

– Я не клоун! – неожиданно грубо ответил Муромцев.

Он понял, что его пригласили сюда развлекать принцессу Несмеяну, что сам по себе он здесь никому не нужен, никому не интересен. Он еще может сгодиться в качестве провожатого, но и только! И что он нашел в этой Леонтине?

Антон впервые посмотрел на нее трезвым взглядом, и она… не показалась ему красивой. Это было открытие! У нее пустые, холодные глаза, плоское, невыразительное лицо… И даже волосы, ее длинные волнистые волосы были похожи на искусственно-льняные пряди, тусклые, кукольные. Фигура, правда, ничего. Но это такая мелочь! Оказалось, что в Леонтине нет ничего стоящего, по-настоящему волнующего, берущего за душу. Зато претензий – на десятерых хватит! Теперь понятно, почему Кирилл ее бросил.

«Из-за чего я сходил с ума? Творил всякие глупости? Боже, я был слеп! Глух!» – ругал себя Антон, спускаясь по лестнице к машине. Он даже не попрощался. Это было невежливо, но он просто не мог: волна злости на себя, на нее, на Кирилла, на костюм, который жал ему под мышками, на весь мир затопила его и понесла. Прочь – от Леонтины, от так и не исполнившихся желаний, от прошлых усилий, которые вдруг стали ненужными…

Леонтина рыдала в своей комнате. Второе потрясение за один день – это слишком жестоко! Она этого не заслуживает! Мужчины! Чего от них ждать? Вот Антон – бегал, бегал за ней, чуть ли не в ногах валялся, в глаза заглядывал, преданно, как собака… пока она его не замечала. А как только она решила оказать ему внимание – он нагрубил и сбежал! Чем это все можно объяснить? А только тем, что он – идиот. Все мужчины идиоты!

Леонтина с детства знала, чего она хочет. Может, кто-то и не знал, а она знала! Она хотела быть красивой! Это была ее заветная мечта. Красота – вот что решит все ее проблемы! Красота проложит ей путь, как ледокол, взламывая любые преграды! Красота – вот к чему стоит стремиться! Она подходила к зеркалу и придирчиво рассматривала себя: лицо, волосы, грудь, ноги… То, что она видела, ей нравилось. Потом к красоте добавилось образование. Фармацевтика – довольно престижно. Теперь главный приз никуда от нее не уйдет! Беспроигрышный вариант.

Но… что-то пошло не так. Леонтина не была обижена мужским вниманием, однако тот, кто ей понравился – Кирилл Дубровин, – просто поиграл с ней, как кошка с мышью, и бросил. Ушел к немолодой, обыкновенной, далеко не стройной женщине! «Мымре», как они с Антоном сами же ее называли. Сначала презирали, а потом влюбились! Вернее, это Кирилл влюбился.

Леонтина еще никогда и ни к кому не испытывала такой бешеной, всепоглощающей ненависти, как к этой Клавдии. Проклятая дура засиделась в девках, а теперь цепляется за мужика, который ей подвернулся невзначай, мертвой хваткой! Небось просидела всю молодость «синим чулком», а когда спохватилась, поезд уже ушел. Так ей и надо! Нечего было из себя недотрогу строить!

Она чувствовала к таким женщинам холодную, неукротимую злобу: сидят, как куры на насесте, занимаются чем попало, книжки читают, умными прикидываются, а потом, в панике оглядываясь на прошедшие годы, хватают и уводят из-под носа у таких, как Леонтина, самых лучших мужиков! А те и не сопротивляются, идут за ними, как бычки на веревочке! Идиоты!

Антон Муромцев и вовсе повел себя странно. У этого даже и женщины нет – просто взял и ушел. Это даже не невезение, это крах! Полный и безоговорочный! Расчет на шикарную внешность и образование оказался ложным, и в жизни нельзя делать ставку только на это! Выходит, она строила воздушные замки? Что же ей теперь делать?!

Маленькое японское деревце оказалось очень капризным. Оно то и дело роняло листочки, выглядело печальным и требовало к себе неустанного внимания и заботы.

Гладышев поливал его, ласково с ним разговаривая. Он был уверен, что деревце понимает, как к нему относятся, и на любовь обязательно ответит любовью, хорошим самочувствием и бодрым видом. Деревце и правда как-то повеселело. Ни одного листочка за три дня не опало, и Виктор обрадовался. Ему нравилось деревце. Он любил экзотические растения, хотя с ними приходилось много возиться.

Ухаживая за растениями, Гладышев думал. Он не мог думать просто так, сидя или лежа. Ему нужно было заниматься чем-то, приятным для души. Тогда мысли текли естественно, не путались, и самые замысловатые головоломки разрешались как бы сами собой.

Гладышев пообещал Георгию, что найдет убийцу Вики. А обещания он давал редко. Но уж если давал, то непременно выполнял. У него были свои методы расследования: сначала факты, какими бы неестественными или противоречивыми они ни казались; потом – анализ и выводы. Самые трудные загадки можно разгадать, не выходя из комнаты. Когда есть факты, которые можно обдумать и сопоставить, беготня только отвлекает.

Встреча в ресторане с юрисконсультом ничего существенного к уже известным данным не добавила. Гридин не любил устраивать кадровую чехарду на своей фирме, поэтому за последние полгода никого не увольнял и не нанимал. Только бухгалтера, и то после смерти Мураткиной. Должен же кто-то вести учет?!

В окружении Гридина ничего не изменилось. Дочь Ксения вышла замуж и переехала с мужем на квартиру где-то в районе Измайловского парка. Родственников у Михаила Марковича в Москве не было, кроме престарелого тестя. Гридинская же родня обитала в глухой провинции и в Москве пару лет как не бывала. Здесь Гладышеву ничего нащупать не удалось.

Тогда он решил понаблюдать за Дубровиным – сам – и не таким грубым способом, как раньше. Что-то в нем Гладышеву так и не удавалось до конца понять. Стоило выяснить, почему вокруг господина Дубровина крутятся всякие дикие личности, чего они от него хотят и почему. Что вообще может связывать бизнесмена Дубровина и разных «нетрадиционных» полоумных, лозоходцев, контактеров, посланцев иных цивилизаций, колдунов, ведунов, нечистую силу и прочее? Все эти проявления есть следствия. А у каждого следствия есть причина. Вот ее-то и надо искать!

Гладышев после звонка возмущенного Кирилла отозвал своих людей, решив оставить Клавдию в покое, а за самим Дубровиным наблюдать более тонко, и не возле его дома.

– Попробую что-нибудь выяснить в офисе «Антика»! – сказал он сам себе. – Авось повезет!

Виктор поставил машину позади засыпанных снегом подстриженных кустов, так, чтобы ему было видно вход, и начал ждать. Ему повезло. В офис почти вбежала экстравагантная старуха в брюках, коротком мутоновом полушубке и немыслимой шляпе. Через минут пятнадцать, еще сильнее разгневанная, красная и растрепанная, в сбившейся на бок шляпе, она выскочила из «Антика» и помчалась по улице, бормоча что-то себе под нос и едва ли не потрясая кулаками.

– Ты-то мне и нужна! – обрадовался Гладышев.

На клиентку «Антика» пожилая дама не была похожа, значит, она из «тех»! Виктор медленно поехал вслед за женщиной. Когда дама отошла от офиса на приличное расстояние, он вышел и последовал за ней. Через несколько шагов он взял ее за локоть, так что дама едва не подпрыгнула от испуга. Она взвизгнула, выдергивая руку и глядя на Гладышева ошалевшими глазами.

– Отпустите немедленно! – завопила она, поправляя шляпу. – Я буду кричать! Я позову на помощь!

– Не бойтесь, – примирительно улыбнулся Гладышев. – Я ваш друг.

– Что?

Казалось, ее глаза сейчас выскочат из орбит.

«Не дай бог, бабка сейчас инфаркт получит», – подумал Виктор, продолжая мирно улыбаться.

– На господина Дубровина поступает множество жалоб от граждан, – доверительно сообщил он престарелой даме. – Я собираю сведения…

– Наконец-то! – закричала дама в шляпе, сразу перестав вырываться. – Наконец-то этому негодяю, этому проходимцу дадут по рукам! Да что ж это такое! Совсем жулье совесть потеряло! И куда вы только смотрите?

– Так ведь граждане не заявляют официально, – возразил Виктор, опустив глаза. – Видимо, боятся. А нам основания нужны, чтобы меры принимать.

– Конечно, боятся! – согласилась дама. – Как же не бояться? Он ведь сумасшедший! Маньяк! От него всего ожидать можно! А как же по улицам ходить потом? Вы же вот ко мне охрану не приставите?

– Не приставим, – подтвердил Виктор. – Средств и людей не хватает. Вы фильмы про милицию смотрите?

– Ну да, ну да, – забормотала дама. – Смотрю, а как же… Поэтому и не заявляет никто! Да и о чем заявлять-то? О собственной глупости? Это ж стыдно сказать!

– А чем он вас так допек, этот Дубровин?

– Ой! – Дама махнула рукой, увлекая Виктора в сторону от идущих навстречу людей. – Я талисман магический заказала, Реликвию Белых Духов! Который приносит могущество и исполнение желаний! Кучу денег, между прочим, заплатила! Думала… А это все обман! Нет, но какая наглость! Хоть бы для приличия там ладанку или еще что прислал, а он…

Гладышев ничего не мог понять. Какой талисман? Белые Духи?! Что она болтает?!

– Простите, что вы заказали?

– Талисман! По объявлению в газете! Мне его прислали по почте. Понимаете?

– Ага! – сказал Виктор, хотя ничего не понимал.

– Я заплатила деньги. Много денег. Пришла домой. Развернула, а там… носки!

Последнее слово дама почему-то не смогла произнести вслух и прошептала его Виктору на ухо.

– Что-что?!

– Носки! – чуть громче повторила дама. – Мужские. Грязные. С дырками! Представляете?!

Гладышев еле сдержал готовый прорваться смех. Чего-чего, а такого он не ожидал! Ну, Дубровин, мастер шокировать людей! Это еще такое придумать надо!

– Что вы так на меня смотрите, молодой человек? – возмутилась дама. – Думаете, что я с ума сошла? Да?

– Вовсе нет, уверяю вас!

– Это ваш Дубровин помешался, раз такие вещи делает! Этот негодяй дает объявления в газете, дерет такие деньги… «Талисман счастья»! Знает, на что людей купить можно! Кто ж счастья не хочет?

– И много вы заплатили… за счастье?

Дама снова наклонилась к уху Гладышева и шепотом сообщила сумму. Он присвистнул.

– Да. Счастье нынче стоит дорого! Особенно такое… – Он все же прыснул со смеху. – А почему вы решили, что «талисман» вам прислал именно господин Дубровин? В объявлении что – его фамилия, адрес?

– Вы что? Никакого адреса там не было – абонентный ящик, как сейчас модно.

– Как же вы узнали?

– Я как эти… носки увидела, сразу подруге позвонила. Она на почте всю жизнь проработала, все знает. Подсказала мне, как отправителя найти, того, кто снял абонентный ящик. Вот и оказалось, что это – господин Дубровин! А потом я уже узнала и остальное. Не в лесу живем!

– Невероятно! А что вы сделали с… «талисманом»?

– С носками, что ли? Бросила ему в лицо! – гордо ответила дама. – Пусть знает!

– Спасибо вам большое! – сказал Гладышев. – С вашей помощью мы разберемся с этим мошенником. А на какой почте тот абонентный ящик?

Дама ему все подробно рассказала и долго благодарила, выражая надежду, что «негодяй получит по заслугам».

Гладышев поймал по ее просьбе такси, заверил, что жулик не уйдет от возмездия, попрощался и пошел к своей машине.

Похолодало. С розового неба слетала золотая от солнца легкая морозная пыль. Дома и деревья казались застывшими, седыми от инея. Под ногами скрипело и визжало. От лотков с пирожками и горячими бутербродами шел густой душистый пар. Веселые девушки в шубках покупали мороженое, торопливо бежали к метро. Гладышеву была приятна эта суета зимнего московского дня. Не хватало только купеческих саней, несущихся с колокольцами по Тверской, боярышень в высоких шапках, прячущих лица и руки в собольи муфты, стрельцов в красных кафтанах, ясных и чистых голосов певчих, несущихся из раскрытых дверей церкви вместе с паром от сотен дыханий… А так – в этой старой Москве почти ничего не изменилось.

Гладышев съездил в почтовое отделение, которое назвала скандальная старуха в шляпе, и убедился, что абонентный ящик, указанный в объявлении, снял, судя по документам, действительно Кирилл Дубровин, проживающий в Неопалимовском переулке. Дело было давно, и служащая, оформлявшая бумагу, уже не помнила, как выглядел «тот человек». Мужчина лет тридцати-сорока – это все, что она смогла сообщить.

Гладышев проголодался и решил зайти в кафе перекусить. Он набрал овощных салатов, вареников с творогом и, тщательно пережевывая пищу, обдумывал все, что ему удалось узнать. Это противоречило его правилу: за едой думать только о еде. Но очень уж было интересно и непонятно все, что касалось Дубровина.

Что могло заставить вполне преуспевающего молодого бизнесмена заниматься подобными вещами? При всем прочем нужно было иметь недюжинную и изощренную фантазию, чтобы придумывать такое! Ни служащие фирмы, ни бывшие коллеги, ни однокурсники-одноклассники ничего такого за Кириллом раньше не замечали. На учете в психбольнице он тоже никогда не стоял. Впрочем, это не показатель: сейчас можно пользоваться услугами частного доктора. Нетрадиционными практиками не увлекался, ничем предосудительным не занимался… Чертовщина какая-то получается!

Что это? Скрытые психические отклонения? Раздвоение личности? Шизофрения? Гладышев на многое насмотрелся на своем веку и допускал, что все возможно. Чего только ему не приходилось видеть! Люди порой начинают вытворять такое, что волосы дыбом становятся. И главное, без особых на то причин! Вот что всегда ставило Виктора в тупик. Почему нормальный с виду человек вдруг начинает вести себя непредсказуемо, становится невменяемым и совершает поступки, которые нарочно не придумаешь? Что его заставляет резко менять поведение?

Есть, конечно, просто больные люди – сумасшедшие. Но на этих у Гладышева тоже был свой собственный взгляд. У них глаза не такие, как у обычных людей. Они когда смотрят, то как будто ничего вокруг не видят. Их внимание направлено не наружу, на окружающий их мир и людей, а внутрь себя, куда-то в темные и зловещие глубины. Гладышев это называл – «бесы в глазах». Если есть у человека в глазах «бесы», значит, он уже перешел роковую черту, границу, отделяющую тех, кого считают нормальными, от тех, кому уже ничем не поможешь. Они ушли, утонули в своем собственном, созданном ими мире, полном страха, зияющих мрачных провалов в никуда, тьмы и скрытой угрозы. Они – там, блуждают по лабиринтам собственных кошмаров, а здесь – только их оболочки, которые можно узнать по «бесам» в шальных, отрешенных глазах.

У Дубровина «бесов» в глазах не было. Гладышев во время разговора внимательно к нему приглядывался и вынужден был признать, что Кирилл не только не вызвал у него неприязни или подозрений, а даже чем-то понравился. Взгляд у него был жесткий, прямой и открытый, лишенный какого-либо заискивания, сомнительной скользкости и задумчивой меланхоличности. Это был взгляд мужчины, и Гладышев его оценил. Словом, Дубровин вызвал у него симпатию; тем более было непонятно, что за ерунда происходит в окружении «Антика» и его хозяина.

Есть люди, которые притворяются кем-то другим, делают вид, что они такие или сякие, а на самом деле скрывают под искусно прилаженной маской свое истинное лицо. Потому что это лицо настолько неприглядно и позорно, что единственная задача таких людей – скрывать свою природу и свои мотивы как можно дольше. Они не могут вынести самой мысли о разоблачении не только перед кем-то, но даже и перед самими собой. Они живут в постоянном страхе увидеть себя как есть, без маскировки, без многочисленных ухищрений, призванных уводить в сторону, искажать истинное положение дел. Кирилл Дубровин был не таким. Он ничего не скрывал либо скрывал так искусно, что Гладышев не смог этого заметить. Он, похоже, был самим собой, и это его вполне устраивало.

Гладышев допил сок, сделал определенный вывод из своих размышлений и вышел на улицу, залитую солнцем, зашагал по снежной дорожке к машине. Кое-что стало более понятным, иное – еще сильнее запуталось. Он решил съездить к нескольким знаменитым колдунам, магам и экстрасенсам, потолкаться в их приемных, подышать тамошним воздухом, послушать разговоры, посмотреть, что за личности составляют их окружение, проникнуться духом этих людей, их интересами. Может, тогда он сможет разобраться в том, что остается непонятным?

Странный мир, в который пришлось по долгу службы окунуться Гладышеву, вопреки ожиданию очаровал его. Непостижимый и жгучий ореол мистики вызывал какое-то замедление реакций, истому и все разгорающееся любопытство. Это был таинственно-золотой мир горящих свечей, неугасимых лампадок, запутанных и волнующих речей, блистающего серебра, эзотерических символов, колдовских талисманов, кристаллов и камней, карт, гороскопов, зодиакальных созвездий, неведомых богов и идолов, разноязыких заклинаний, обманного сладкого дурмана…

«У каждого свои игры на этой земле», – думал Гладышев, поздно вечером возвращаясь домой. За окнами автомобиля голубыми сполохами мелькали призрачные огни, вспыхивали на фоне черного морозного неба драгоценными кораллами ветви деревьев в инее…

Уже засыпая, Виктор подвел итоги дня и остался ими доволен. Кое-что он все-таки узнал!

Глава 23

Вокруг золоченого, горящего на солнце купола часовни кружились галки. У входа неподвижно стояли синие ели. Георгий вздохнул, постоял немного и шагнул внутрь. В темном и теплом полумраке пахло ладаном, через мутные стекла проникал свет зимнего утра.

Георгий поставил свечу, оставил щедрое пожертвование, чтобы молились за упокой души той, чьи глаза только что глядели на него с портрета, установленного посреди блестящих от мороза еловых веток, поверх которых он рассыпал живые цветы. Белые, как любила Вика…

Под ногами поскрипывало, когда он шел с кладбища по расчищенной от снега узкой дорожке, среди утопающих в сугробах кованых оград и мраморных памятников. С деревьев и густо разросшихся кустов, шурша, опадали снеговые шапки.

«Когда убийца будет найден и наказан, я смогу приходить сюда с легким сердцем», – подумал Георгий.

Он простил все Вике, но не простил того, кто отнял у нее жизнь; и еще одного человека Георгий никак не мог простить – себя. Он чувствовал свою вину перед женщиной – и ничего не мог с этим поделать. Визиты на ее могилу были мучительны, но он заставлял себя ходить на кладбище, чтобы не расслабляться, помнить о мести, которая должна свершиться. Его семья исповедовала православие, но христианское смирение никак не влияло на считавшиеся священными законы кровной мести.

Георгий искал забвения – и не находил его. Несвершившееся возмездие зияло, болело и кровоточило, как открытая рана. Водка не помогала, новые развлечения тоже. Только встречи с Виктором Гладышевым, который рассказывал ему о тех шагах, которые постепенно, но неукоснительно вели к разгадке, давали временное успокоение. Виктор не отступит, пока не выяснит все до конца. Для него это вопрос профессиональной чести, да и долг друга. Если кто и поможет Георгию, то это Виктор. Вдвоем они несокрушимы, как горный утес.

Директор «Опала» приехал в офис опечаленным и каким-то потухшим.

«Был на кладбище, у Вики», – сразу догадался Гладышев.

Ему утром, еще до начала рабочего дня, кто-то позвонил домой, сообщил, что в камере хранения Ленинградского вокзала он сможет найти некоторые фотографии, которые прольют свет на смерть Вики Мураткиной.

– Это не обязательно, но очень возможно, – приглушенно сказал незнакомый мужской голос. – Неизвестный доброжелатель также возвращает бумаги фирмы, считавшиеся ранее утерянными.

– Кто вы? – запоздало спросил Гладышев, понимая, впрочем, что ему не ответят.

Если человек делает анонимный звонок, он не хочет называть свое имя. И правильно. В сложившихся обстоятельствах Виктор сам поступил бы точно так же. Неизвестный не потребовал денег за бумаги и снимки, и это тоже говорило в его пользу. Хотя Георгий заплатил бы без разговоров.

Гладышев не стал откладывать дело в долгий ящик и тут же помчался на «Комсомольскую», где в одной из ячеек камеры хранения Ленинградского вокзала, номер которой назвал ему голос по телефону, нашел пакет с фотографиями и папку с бумагами.

Гладышев не стал все это разглядывать и поехал в офис, прикидывая по дороге, кто бы мог быть сей неизвестный. Явно не убийца. Хотя… кто знает? Может, и он – решил навести на ложный след.

«Нет, – отказался Виктор от этой идеи. – Вряд ли. И зачем ему возвращать бумаги? Он мог их просто уничтожить. Кстати, а как они к нему попали, эти фотографии и документы? Взял в квартире убитой Вики? Значит, он был там либо в момент смерти, либо сразу после. А может, украл из офиса? Тогда зачем возвращать? Сама Вика продала? Тогда тем более никто возвращать бы не стал! Запутанно… А фотографии? С ними что?»

Гладышев едва дождался, когда он сможет закрыться у себя в кабинете и вплотную заняться рассматриванием и обдумыванием. У него не очень хорошо получалось размышлять на ходу: движение на дорогах было напряженное, и он то и дело отвлекался.

Морозный рассвет залил малиново-розовым заревом полнеба. Город весь загадочно белел, дымился, тускло блестел золотыми луковицами соборов, громадами домов, окнами, горящими от поднимающегося на востоке солнца. По заснеженным тротуарам спешили, подняв воротники, прохожие. Открывались магазинчики, киоски, маленькие кафе… Начинался зимний московский день, такой же, как сотни и тысячи других дней, – и совсем непохожий на них, несущий что-то свое, особенное, чего не было вчера и уже не будет завтра. И это неповторимое, чем любой день на земле отличается от всех других дней, были люди, их чувства, намерения и поступки, желания, тоска, радость, ожидание встречи…

Войдя в офис, Гладышев первым делом прошел в свой кабинет, закрылся, сел у стола и разложил на нем все, что он принес с собой. Так, с документами «Инвест-сервиса» все ясно: это действительно они, и их нужно будет передать Гридину как можно скорее. А вот с фотографиями придется основательно поработать.

Непонятно было, почему вообще фотографии оказались у третьего лица? Как они к этому лицу попали? И что в них могло бы навести на след убийцы?

Гладышев разглядывал групповые школьные снимки, на которых едва мог найти Вику, потом – институтские тусовки, вечеринки, спортивные соревнования, походы в лес и на речку… Ничего. Ни одного факта, за который бы зацепилось его внимание!

Вот Вика с гинекологом у кинотеатра «Зарядье», вот они гуляют в парке… похожем на Сокольники, вот о чем-то разговаривают за столиком небольшого открытого кафе… Ну и что?

«Интересно, кто делал снимки? – подумал Гладышев. – Фотоаппарат такой, что сам фотографирует, или просили кого-то „щелкнуть на память“? И то и другое возможно».

Вот Вика с Георгием на черноморском курорте – на фоне пальм и прочих тропических растений. Вот они на озере Рица, вот танцуют на открытой веранде, вот обнимаются на палубе небольшого прогулочного парохода… Так, ясно. Ну, а дальше что?

Гладышев решил еще раз пересмотреть снимки.

Школьные встречи… культпоход в музей, поездка в Архангельское, в Троице-Сергиеву лавру… вот чей-то день рождения… какие-то «голубые» мальчики в обнимку… девочка с мальчиком целуются… Неинтересно.

Неужели он так ничего и не поймет? Фотографии кто-то прислал ему неспроста. Раз их не нашли в квартире Вики, значит, к моменту обыска их там уже не было! Кто-то их забрал. Кто? Когда? И главное – зачем? Чтобы замести следы, отвести от себя подозрение? Но тогда совсем странно, что их теперь присылают Гладышеву именно с целью сделать подозрения обоснованными. Значит, в снимках что-то есть…

А может, их сама Вика держала не дома, а где-то в другом месте?

Эта догадка все меняла коренным образом. Гладышев вновь принялся рассматривать снимки, на этот раз совсем под другим углом. Прошло два часа, когда он встал из-за стола с чувством, что невероятно близок к разгадке.

Позвонив по нескольким телефонам, Гладышев не стал заходить к Георгию, а поехал прямо по адресу, который ему удалось узнать. Он не ошибся – один человек на школьной групповой фотографии выпускников был ему знаком. Правда, только удивительная память на лица позволила ему сообразить, что чем-то знакомый черноволосый юноша, похожий на цыгана, – это известный в определенных кругах музыкант, Фридрих Молчанов, скандально знаменитый своими многочисленными связями «нетрадиционной ориентации», вызывающей манерой одеваться и окладистой бородой до пояса, благодаря которой он получил кличку Борода.

Борода, то есть Фридрих, жил в многоэтажном доме в Ясеневе, в квартире, обставленной мебелью разных стилей, от венских гнутых стульев до немыслимых стеклянно-пластиковых современных конструкций. В прихожей у него висел огромный портрет женщины с красными волосами и перекошенным лицом – шедевр московского художника Власова, считавшего себя последователем Петрова-Водкина.

Борода уставился на Гладышева, не в силах вспомнить, где он его видел и откуда они могут быть знакомы. Виктор когда-то, в дни бурной молодости, помог Фридриху выпутаться из неприятнейшей истории с пьяной дракой и убийством на даче у одного артиста балета, где Борода напился и спал мертвецким сном, а когда проснулся, то застал картину в духе лучших традиций русской классики – хозяина дачи, зарубленного топором, которым Борода по приезде колол дрова для камина.

Словом, ситуация сложилась жуткая, и если бы не Гладышев…

– Витька-а-а! – наконец сообразил Фридрих, широко улыбаясь и сгребая гостя в охапку своими огромными ручищами. – Я тебя не узнал, старик! Богатым будешь! Да ты и так, я вижу, «кучеряво» живешь!

Он чуть отступил в глубь коридора, уставленного глиняными напольными вазами, и одобрительно рассматривал дубленку, хороший костюм Гладышева, дорогие туфли, шарфик, который стоил ползарплаты среднего москвича. Борода сам одевался во что попало, предпочитая черные майки, какие-то нелепые шаровары и повязанный на лбу платок, но в одежде разбирался и цену вещам знал.

– Проходи! Выпьем за встречу!

На кухне у Бороды царил живописнейший беспорядок – стены все сплошь были увешаны полками с гжельской посудой и стеклянными сосудами разных размеров, набитыми головками чеснока, стручками красного перца, луком, сушеными грибами и ягодами рябины. На столе стояла огромная фирменная бутылка водки, едва начатая, соленые огурцы на глиняной тарелке, открытая банка консервированной ветчины, маринованные шампиньоны. Борода был хорошим музыкантом – он играл на нескольких духовых инструментах и не имел недостатка в работе, что позволяло ему жить так, как он хочет.

– Я к тебе по делу, – сказал Гладышев после второй рюмки, которые у Фридриха были больше похожи на стаканы.

– Я понял, что не в гости! – Борода поморгал своими огромными цыганскими глазами и прокашлялся. – Небось помощь нужна? Давай выкладывай! «Заложить» кого требуется или как?

– Не совсем. Но, в общем, ты недалек от истины! – улыбнулся Гладышев.

Борода громко, оглушительно захохотал, так что вся посуда на кухне жалобно задребезжала.

– За что я тебя люблю, Витька, так это за то, что ты не врешь! Ну, чего тебе надобно? Говори.

Гладышев отодвинул в сторону рюмку и высыпал на стол фотографии.

– Знаешь здесь кого-нибудь?

Борода брал снимки один за другим своими толстыми волосатыми пальцами, внимательно рассматривал и откладывал в сторону.

– Ну? – не выдержал Виктор.

– Баранки гну! – разозлился Фридрих. – Не мешай, я думаю! Знаешь, почему меня родители Фридрихом назвали? – неожиданно спросил он.

Гладышев отрицательно покачал головой.

– В честь Фридриха Энгельса! Вот! Великий философ был, друг трудового народа! – Борода фыркнул от смеха, и было непонятно, шутит он или говорит всерьез.

Он пересмотрел все фотографии, несколько штук отложил.

– Что я тебе могу сказать? Вот это наш класс – здесь я всех знаю, как ты сам понимаешь. Многих забыл, конечно, но, если поднапрячься, вспомнить можно будет. Тебя кто интересует? Или ты не решил еще?

– Да как сказать…

– Понял! – Борода был мужик умный, хоть и эксцентричный, с выбрыками. – Тебе рассказать о тех, с кем я поддерживаю отношения? А если мало покажется, ты сам спросишь! Я правильно мыслю?

– Правильно!

Борода взял в руки один снимок, ткнул толстым пальцем:

– Это Вика Мураткина. Пару раз видел ее в ресторане с шикарным кавказцем. Она подходила ко мне, поговорили о том о сем. Шикарная была девчонка!

– Почему была? – насторожился Гладышев.

– Потому что сейчас она уже дама! – Фридрих назидательно поднял вверх волосатый палец. – А это большая разница. Так, идем дальше. Вот этого мальчика я тоже частенько видел на всяких тусовках… Поганец! Мальчиш-плохиш – читал про такого?

– Ага, в детстве.

– Он у меня деньги одалживал, до сих пор не отдал. Думаю, что и не отдаст уже. Слухи ходят, он большую сумму проиграл в карты… а платить нечем. Уже полгода тянет, отдает какими-то крохами. Ну, те ребята из него отбивную сделают! Это ему не музыканта обмануть! Я бы, конечно, тоже мог долг потребовать, но… ты же меня знаешь – добрый я! Не могу смотреть, когда человека бьют.

– Так ты и не смотри!

– Не-е… Это хоть смотри, хоть не смотри… Не могу я! Сам виноват: не надо было давать.

– Тоже верно! – согласился Виктор. – А фамилию мальчика ты помнишь?

– Обижаешь! Конечно, помню! И фамилию, и адрес! Они с Викой когда-то в одном дворе проживали… тогда, на вечеринке, она их и сфотографировала, в шутку. Было уже поздновато. Все напились, разбрелись кто куда… Вика вышла на балкон покурить. Она странная была немного: любила одиночество. То есть и погулять, и выпить, и с кавалерами поразвлечься не отказывалась, но чувствовалось, что это все временно. Что она сама по себе – о чем думает, чего хочет, никто не знал. Как одинокая волчица в стае. Вроде бы со всеми вместе, а на самом деле одна. Я понятно выражаюсь?

– Вполне, – подтвердил Гладышев.

– Ну, вот… мальчики уединились, занялись любовью… а Вика с балкона их и сфотографировала за этим занятием. Смеху было!

Гладышев узнал все, что хотел, и даже сверх того. На улице шел снег, когда он ехал в офис по укатанной скользкой дороге, думая о том, что скажет сейчас Георгию и как тот воспримет сказанное. Доказательств для суда, конечно, они не получат, но это никому и не надо. Главное, чтобы сомнений больше не оставалось.

У Виктора созрел план, как осуществить задуманное. Пожалуй, Георгию говорить об этом еще рано. Или сказать? Если план сработает, то они оба смогут увидеть убийцу воочию. Пусть лучше Георгий сам при этом присутствует, смотрит своими собственными глазами. Это будет гораздо убедительнее, чем слова Гладышева.

Директор «Опала» выслушал новости внешне спокойно, только в глазах его мерцал страшный блеск да желваки ходили на скулах. Он посмотрел фотографии, медленно бледнея от ненависти, спросил глухо, с болью:

– Что ты предлагаешь?

Гладышев изложил придуманный им по дороге план.

– Ты думаешь, это сработает? – спросил Георгий с сомнением. – Убийца не такой дурак, чтобы самому идти в расставленные сети.

– Он трус, слизняк… Отравить женщину – это одно, а оказаться один на один с разгневанными мужчинами – совсем другое, поверь мне. Я знаю эту породу людей: они живут в постоянном страхе. Именно это заставляет их пускаться во все тяжкие и идти на крайние меры. Убийство – это шаг отчаяния, последний способ защитить себя. Такие люди постоянно окружены врагами; в их извращенном представлении все только и ждут, чтобы наброситься на них и безжалостно уничтожить. Они вынуждены носить гранату в кармане – только это может дать им немного спокойствия. Они никогда не принимают честный бой – они прячутся и выжидают, чтобы поразить свою жертву из-за угла. Они опасны, потому что их намерения скрыты, но они жалки и достойны презрения, потому что они лишились чести и достоинства. И это – их самая страшная тайна. Они пойдут на все, что угодно, лишь бы никто не узнал эту их тайну! Не сомневайся, Георгий, все получится!

– Ты уверен?

– Здесь нет никаких гарантий. Их тебе никто не даст. Обстоятельства могут измениться, что-то непредвиденное спутает планы… Но если все пройдет гладко, то в поведении убийцы я уверен. На этой земле поступки некоторых людей завидно постоянны и предсказуемы. Причем знаешь, какую закономерность я заметил?

– Какую?

– Чем хуже, ничтожнее человек, тем легче угадать, что он сделает! Он неизменен в своей подлости, как бетонный столб. А подлость – следствие страха. Значит, убийца испугается и выдаст себя. Обязательно!

– Хорошо! – согласился Георгий. – Давай сделаем, как ты предлагаешь! Только не надо ждать до завтра.

В кабинете Георгия рано темнело, потому что он выходил на теневую сторону. Вычурная лампа «под старину» с приплюснутым абажуром давала мало света. Углы тонули в полумраке. Свет от лампы желтым пятном лежал на столе, освещая разбросанные фотографии, графин с водкой, две хрустальные рюмки, лимоны на мельхиоровой тарелке. Было тепло, так что Гладышев снял пиджак и начал набирать номер телефона. Георгий смотрел на него, тяжело дышал, волновался.

– Измени голос… на всякий случай, – посоветовал он.

– Не учи ученого, – ответил Виктор, делая знак, что ему ответили. – Алло!

К счастью, к телефону подошел именно тот человек, который был нужен. Гладышев, слегка понизив голос, стараясь придать ему зловещий оттенок, произнес заранее заготовленные слова:

– Я знаю, кто убил Вику. У меня есть доказательства. Для суда они, может быть, и не подойдут, но для тех, кто хочет отомстить, их будет больше чем достаточно!

Какой-то сдавленный писк вместо слов был ему ответом.

– Есть пара мужчин, которые мечтают узнать о тебе то, что знаю я, – продолжал столь же зловеще Гладышев. – С ними лучше не шутить. Так что готовь деньги! Ты можешь купить мое молчание вместе с фотографиями. Понимаешь, о чем я говорю? Да? Хорошо. Тогда завтра ровно в десять утра жду тебя у Третьяковки. Не могу отказать себе в удовольствии погулять у храма искусства… вместе с тобой. А теперь главное – сколько денег ты мне должен будешь принести…

Кирилл весь день не мог найти себе места. «Арнольдова мымра» не выходила у него из головы. Что ж, выходит, он влюбился в ту самую тетку, у которой они с Антоном покупали газеты? Получается, так. Но этого не может быть! Такие женщины вообще никогда ему не нравились. Почему он думает о ней?

Лицо Клавдии, то задумчивое, немного печальное, то решительное, ясное, вставало у него перед глазами. Как это произошло с ним, что он влюбился? Кирилл никак не мог найти ту точку отсчета, с которой все началось. Тот вечер в «Охотнике»? Но тогда он только хотел досадить Леонтине. А потом… как-то само собой получилось так, что ему захотелось увидеть Клавдию. Он не знал почему. Хотелось, и все! Ему было хорошо с ней, как ни с кем и никогда. Привлекала его в ней какая-то «сумасшедшинка», которую вдруг сменяло обволакивающее, тихое и нежное спокойствие. Убийственный коктейль! Смешение нереализованной, затаенной страсти и женского душевного совершенства, свободного, лишенного оков глупости и пошлости, неестественного жеманства.

Кирилл увлекся по-настоящему, впервые в жизни, немолодой женщиной, далекой от его идеала красоты. Он злился на себя, чувствуя, что увязает в этом варенье из клубники, как неосторожная пчела, захотевшая вкусить сладкого, – все сильнее и сильнее. Ничто вроде бы не предвещало такого исхода событий. И это-то и оказалось его просчетом.

Он чувствовал, что будет у нее в руках всем, чем она захочет, и также чувствовал то, что не сможет, а главное, не захочет ничего изменить. Ему нравилось тонуть – он не собирался выбираться на поверхность. Потому что так хочет она, потому что он сам так хочет.

Увидев Клавдию, выходящую из офиса «Спектра», Дубровин с каким-то мучительным наслаждением подтвердил для самого себя, что Антон не обманул его и что Клавдия – действительно та самая «Арнольдова мымра», у которой они покупали газеты и подземке. Он вспомнил, как они по-барски пренебрежительно оставляли ей копейки сдачи, и покраснел. Стыд обжег его, бросившись огненной волной в лицо.

«Пока я буду сидеть здесь и посыпать голову пеплом, она уедет», – подумал Кирилл, решительно вышел из машины и подошел к ней.

– Это тебе в честь нашего знакомства! – Он протянул ей завернутые от мороза в целлофан лилии.

– Разве мы все еще не знакомы? – Ее брови чуть поднялись, придав лицу милое выражение легкой растерянности. – Кстати, откуда ты знаешь, что…

– Слухами земля полнится! – Кирилл чуть поклонился, подавая ей руку. – Мне Антон рассказал, что ты теперь совладелица «Спектра». Этого я о тебе не знал, как, впрочем, и многого другого. Пойдем, я приехал за тобой! Поужинаем где-нибудь, а потом отправимся в Александровский сад кормить снегирей.

Клавдия улыбнулась немного напряженно, но согласилась. Она чувствовала одновременно радость оттого, что Кирилл с ней рядом, и скованность. Мысль о том, что он собирается выкупить долги Климова, испортила ей сегодня настроение на целый день. Она узнала, что человек, который пытается это сделать, – Кирилл Дубровин, только утром, со слов Нины Никифоровны. Вдова позвонила ей в кабинет и в течение получаса рыдающим голосом вещала об «этих ужасных борзых мальчиках», которые стремятся ни за что ни про что разорить ее, детей, а теперь и Клавдию.

«Может, он и ухаживает за мной с целью…» – эта мысль отравила Клавдии удовольствие, которое она могла бы получить от цветов и внимания мужчины, приятного ей. Приглашение на ужин она приняла, не переставая думать о звонке Климовой.

Ранние зимние сумерки опустились на Москву, яркую, серебряную от снега и огней. В витринах, празднично освещенных, переливались елочные игрушки, сверкали сказочные елки, улыбались Деды Морозы. На лицах прохожих отражались эти огни, преддверие и предвкушение праздника, радостное ожидание.

В кафе, где они ужинали, пахло елкой, с потолка свисали блестящие гирлянды. В полумраке зала негромко играла старинная музыка, пахло вином и жареными курами. На накрахмаленной скатерти стояла украшенная большими прозрачными шарами искусственная еловая ветка. Кирилл заказал фирменное блюдо, салат и белое вино.

– Может, тебе хочется чего-то сладкого? – спросил он.

Клавдия отрицательно покачала головой. Хорошо было сидеть в теплом, полном приглушенного мерцания, блеска елочной мишуры и зеркал зале, смотреть на Кирилла и ждать, когда принесут горячих зажаренных кур и холодное вино. Чувствовался направленный на нее поток мужского внимания, заботы, которых она до сих пор не знала, и это было тревожно и приятно.

– Я давно отказался от идеи выкупать долги «Спектра», – неожиданно сказал Кирилл, глядя на нее прямо и мягко. – Сначала потому, что мои дела ухудшились и не было в наличии достаточной суммы… а теперь из-за тебя, чтобы ты была спокойна. Не думай об этом.

– Ты читаешь мысли? – Она смущенно улыбнулась.

Он пожал плечами.

– Мне кажется, что я люблю тебя… – Он взял ее руку, которая лежала на столе, в свою и поднес к губам.

Официант принес еду и вино, но Клавдии стало досадно, что он помешал им говорить. Вино, ледяное и кисловатое, кружило голову. Куриное мясо, горячее, сладкое и сочное, казалось удивительно вкусным. Клавдия вспомнила, как она мечтала наесться жареной курицы, и улыбнулась. Все мечты сбываются!

Кирилл понял ее улыбку по-своему.

– Тебе хорошо? – спросил он.

Она молча кивнула, чувствуя, что ее сердце сейчас так полно, как река перед весенним разливом – еще одна капля, и…

После ужина они поехали кормить снегирей. Хотя какие там снегири поздним вечером, когда тихо осыпается с еловых лап и веток старых лип и кленов нападавший за день снег, а скользящая за прозрачными облаками луна заливает все вокруг неярким золотым сиянием? В этом золотом лунном тумане Кирилл и Клавдия шли как по заколдованному снежному царству, целовались на морозном ветру, и ледяные, сорвавшиеся невесть откуда крупинки сладко таяли между их губ…

Глава 24

В благородном семействе Гридиных разразился скандал. Ксения рыдала у себя в комнате, Вера носилась туда-сюда с лекарствами, бросая укоризненные взгляды на супруга, который сохранял невозмутимость и хладнокровие.

«Какое бессердечие! – привычно думала она о муже. – Какое равнодушие к судьбе единственной дочери!»

Жоржик в бешенстве метался по обставленной превосходным итальянским гарнитуром гостиной тестя, ломал руки и вопил, что «эти люди, эти ужасные люди довели его до отчаяния, до края пропасти», а близкие, на кого он рассчитывал, на кого понадеялся в несчастье, предали его, защищая свои меркантильные интересы!

– Твой папик – обычный провинциальный выскочка, вульгарный толстосум! – выговаривал он молодой жене сегодня утром, когда они проснулись в своей квартирке в Измайлове. – Он из-за денег удавится! Наплюет на родную дочь!

Ксения испуганно хлопала длинными ресницами, не в силах сообразить, что случилось, что это вдруг нашло на ее «обожаемого Жорженьку». Наверное, он опять недоволен ею как женщиной. Что и говорить о минувшей ночи… Она совсем не удалась, как и большинство их супружеских ночей. Но он уже понемногу стал привыкать, относиться гораздо терпимее к недостаткам жены, тем более что она старалась как только могла. И вот…

– Жоржик… – робко обратилась Ксения к разгневанному супругу. Она хотела узнать, что его так расстроило с утра пораньше. Ведь вчера все было так хорошо: они вместе смотрели телевизор, обсуждали последнюю художественную выставку…

– Не смей называть меня так! – завизжал Жоржик, подскакивая на месте и возмущенно размахивая руками. – Вы с папочкой, видно, возомнили, что можете помыкать мной, как вам только заблагорассудится?! Из-за того, что я попал в затруднительное положение! А кто в этом виноват? А? Кто?

– Кто? – эхом повторила за ним окончательно поникшая жена.

– Да вы же! Вы и виноваты! – истерически выкрикивал господин Экстер, теряя контроль над собой. – Это все ты!.. Дура! Нечего было пускать слюни перед папиком! Его давно пора поставить на место! А ты… безмозглая овца! Ну, чего вылупилась? Вместо того чтобы заниматься делами, я только и думаю, что о тебе, что у тебя ничего не получается в постели! Я нервничаю, как всякий мужчина в моем положении! Мои физиологические реакции летят к черту из-за такой холодной рыбы, как ты! Что ты скажешь о моих гормонах, о моем обмене веществ? Так я могу лишиться мужских способностей!

Ксении хотелось спрятаться под одеяло, как в детстве, когда ей становилось очень страшно, а родителей рядом не было. Она натянула одеяло до подбородка и смотрела на мужа полными слез глазами.

– Прекрати истерику! – вопил Жоржик, бегая по спальне. – Что ты нюни распустила? Посмотри, до чего ты меня довела! Я играл… да! И что тут такого? Я игрок, как любой настоящий мужчина! У меня сложный темперамент! Мне необходим риск! Но во время игры я должен думать о том, какой ход лучше всего сделать, а не о неудовлетворенном желании, не о твоих неуклюжих попытках исполнить свои обязанности супруги! Я зациклился на этом… Во время игры я думал о том, почему ты вышла за меня замуж, раз я не вызываю у тебя любовного влечения? Что тебя заставило сделать это? Желание иметь интеллигентного и умного мужа, чтобы хвастаться перед подружками? Или холодный, лживый расчет купить меня за деньги твоего папочки, чтобы потом держать на привязи, как собаку? Да! Конечно, я проиграл! И проиграл крупную сумму! Где я теперь возьму денег, чтобы заплатить? Ты об этом подумала, проклятая овца?

– Но… – Ксения хотела было сказать, что, не располагая деньгами, лучше не садиться за игру, но передумала. – Можно попросить у папы… – предложила она. – Сколько тебе нужно?

Когда Жорж назвал сумму, по ее телу побежали мурашки. Отец таких денег не даст, тем более Жоржу. Он действительно недолюбливает зятя. Где же достать деньги? Совсем недавно, осенью, они с мамой и так экономили на всем, чтобы собрать Жоржу необходимую сумму на взнос в какое-то дело, связанное с косметическим салоном или магазином – он так толком и не объяснил, а они постеснялись спрашивать. Не дай бог, Жоржик заподозрит их в жадности или излишней назойливости! Такую тонкую творческую натуру нельзя тревожить попусту, напрягать всякой ерундой, бестолковым любопытством!

– Что? Просить у твоего папика? Унижаться перед этим… жлобом?

– Жорж! Не говори так о папе. Я же люблю его!

– Ты его любишь, да! Я знаю! Ты всех любишь, кроме меня! Тебе наплевать, что я должен! Это не те люди, с которыми можно шутить. Меня же убьют, убьют! Ты хоть это понимаешь?..

Ксения заплакала. От горя, что ничем не может помочь мужу, от собственного бессилия и невозможности оправдаться. Ей хотелось спросить, зачем связываться с такими опасными людьми, а тем более – играть, но она не посмела. Да это и не имеет значения теперь. Нужно достать денег. Придется просить у папы. Она сама попросит, раз Жорж не хочет унижаться.

– Поедем к нам домой! – решительно сказала она, вылезая из-под одеяла и начиная одеваться. – Я сама поговорю с папой.

Жоржик только этого и ждал. Он не особенно надеялся на успех, но все же это был шанс. А вдруг Гридин сжалится над дочерью и даст денег? Мысль о том, что будет, если все-таки не даст, господин Экстер старался гнать от себя как можно дальше. Он отталкивал ее прочь, спускаясь по лестнице, сидя в такси, мчавшем их через морозную, заснеженную Москву к дому Гридиных. Он боялся этой мысли, не зная, что ждет его в случае, если тесть денег не даст.

Теща открыла им дверь и сразу поняла, что в молодой семье снова нелады.

– Что случилось? – спросила она потухшим голосом, чувствуя ноющую боль в сердце.

– Мама… – Ксения заплакала, входя в тепло родного дома, с привычной обстановкой, запахом полироля и папиных сигарет. – Папа дома?

Теща кивнула головой, показывая на приоткрытую кухонную дверь.

– Я делаю творожную запеканку. Вы завтракали?

Жорж, до этого сердито молчавший, выразительно вздохнул и махнул рукой. Его удивляло, что кто-то еще может думать о еде, о какой-то запеканке из творога, когда тут такая проблема, такая беда!

«Вопрос жизни и смерти решается на кухне, пропахшей корицей и взбитыми яйцами!» – зло подумал он.

Теща сообразила, что высказалась невпопад, и смутилась, заспешила на кухню.

То, в чем сомневалась и на что тайно надеялась Ксения, не произошло. Отец пил кофе на кухне. Он выслушал ее внимательно и спокойно, не перебивая, не задавая никаких вопросов, и так же спокойно, не повышая голоса, отказал.

– Прости, Ксюша, – сказал он, глядя на дочь добрым, немного грустным взглядом, – но я не обязан платить долги господина Экстера. Они непомерно велики, а я еще несу ответственность за тебя и твою маму. К тому же вряд ли он на этом остановится, поэтому не стоит создавать прецедент. Он мужчина и не должен перекладывать свои проблемы на твои плечи. Спроси свою маму, сколько раз я обращался за помощью к ее отцу? Если она назовет хоть один такой случай, я готов взять свои слова обратно и собрать необходимую сумму.

Больше Гридин не сказал ни слова, несмотря на слезы и просьбы жены и дочери, возмущенные вопли зятя. Михаил Маркович оставался холоден и непоколебим, не вступая более в бесполезные дискуссии.

Запеканка остывала на тарелках нетронутая. Ксения убежала рыдать к себе в комнату. Вера, держась за сердце, доставала из аптечки лекарства, и только один Гридин оставался невозмутим и как-то скрыто удовлетворен всем происходящим. Он знал, что рано или поздно этим кончится, и не ошибся. Пусть дорогой зятек на него не надеется, а выпутывается сам!

Жорж, красный, ужасно возбужденный, метался в гостиной из угла в угол, обезумев от бешенства и бессилия. Эти людишки рады будут его погибели! Особенно тесть, самодовольный фанфарон, тупица! Он завидовал Жоржу и тайно ненавидел его, а теперь торжествует. Но какой же выход? Выхода не было – господин Экстер увидел это ясно и отчетливо, не теша более себя напрасными иллюзиями.

– Ах, негодяи! Мерзавцы! Сволочи! – ругался он неизвестно на кого. – До чего мне все опостылело! Проклятый город! Проклятая жизнь! Я убью, убью себя!

– Папа! – рыдала Ксения, истерически вздрагивая всем телом. – Он же убьет себя! Или его убьют!

– Вот тогда и поплачешь, – ответил Гридин, обнимая дочь.

Жоржу пришла в голову последняя спасительная идея – он может молить об отсрочке! Это единственное, что еще возможно предпринять.

Он выскочил в прихожую, сорвал с вешалки подаренную тещей дубленку и выбежал за дверь, оглушительно хлопнувшую в утренней тишине лестничной клетки. Ксения, заплаканная, растрепанная, хотела бежать за ним, но Гридин не пустил ее, крепко обняв за плечи и увлекая в комнату. Она смирилась, обмякла в его руках, позволила увести себя, уложить на диван. Ее глаза, ослепшие от слез, смотрели в потолок, как давным-давно, когда она оплакивала свою первую ссору с мальчиком в третьем классе. Тогда она еще не понимала, что плачет от счастья. Жизнь оказалась совсем не такой, как в ее детских представлениях, которые почти не изменились с годами. И это неожиданно причинило ей сильную боль, которую нельзя было унять новой игрушкой, подарком или конфетами, как в детстве.

– Почему так больно, папа? – спросила она.

– Просто ты выросла, Ксюха, рыжик мой дорогой! И впервые по-настоящему столкнулась с жизнью, набив себе шишку. Но это пройдет!

– Правда?..

– Я тебя когда-нибудь обманывал?

В открытую форточку влетали снежинки. Кирилл смотрел, как они тают на лету, потом закрыл глаза, и сразу встала перед ним ночь любви, необычная, полная нежности, мягкости, неожиданного смущения, неловкости, интимного таинства близости, прекрасного в своих проявлениях… Они словно входили в незнакомый лес, скорее угадывая дорогу, чем зная ее заранее, и это было заманчиво и удивительно в их возрасте, с предшествующим опытом. Они словно стояли у истоков девственных и неизведанных, никем прежде не испытанных ощущений и чувств.

Клавдия проснулась первая и отправилась в душ. Стоя под горячими струями воды, она вспомнила, как они раздевались вчера поздно вечером, в теплой темноте комнаты, нагулявшись до ломоты в ногах по ночной Москве, полной снега и звезд, с высоким, страшно далеким черным морозным небом. Они зажгли только одну свечу, служившую им путеводным огнем на тропе любви. К утру свеча сгорела дотла, растекшись желтым восковым пятном по мельхиоровой тарелке.

Кирилл был очень осторожен, но настойчив, и она была благодарна ему за это. Иначе она ни на что так и не решилась бы. Страх и желание перемешивались с непривычными, жаркими ласками, на которые она отвечала очень робко, неумело, но с огромным и чистым стремлением доставить удовольствие мужчине, которого она придумала, представляя его себе в своих самых тайных, глубоко скрытых мечтах. Ей хотелось, чтобы ни он, ни она ни о чем не пожалели, даже если эта ночь будет их первой и последней. Они отдавали себя друг другу в тишине и неподвижной прелести ночи, как будто это их последнее свидание на земле, и их стоны, вздохи и нежный шепот смешивались с потрескиванием свечи и шорохами за стеной.

О такой ночи Клавдия никогда не мечтала, потому что она не знала, как это может быть. Кирилл не обманул ее ожиданий, он не проявлял нетерпения, дарил ей ласки и нежность, медленную и долгую любовь, тихо разговаривая с ней, словно перед ними нескончаемая дорога, по которой так сладко и мучительно хочется идти…

Ее желание – «Хочу такого мужчину!» – сбылось, как и другие. Она уже не вспоминала о Кэтти Гордон из книжки, потому что жизнь захватила ее целиком, оказавшись гораздо увлекательнее недочитанного романа. С тех пор как она увидела Кирилла, в глубине ее родилось предвкушение любви – особенной, неотвратимой, интригующе прекрасной, полной остроты и силы чувств, захватывающих и обильных, бурных, как тропический ливень. Или тихих и ласковых, как теплое солнечное утро.

Она блаженно потянулась, как ленивая кошка, накинула махровый халат, обмотала полотенцем голову и отправилась в комнату. Кирилл уже не спал.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила она, усаживаясь рядом.

– Антон, наверное, рвет и мечет, что меня до сих пор нет в офисе.

– Это неинтересно.

– Я знаю, что любят женщины, – сказал Кирилл, беря ее за руку. – Им нравится слушать о том, как их любят, какие они привлекательные, какие они умные и непохожие на других. Я сам слишком часто делал это.

– Что «это»?

– Ну… болтал всякое! – Кирилл уже пожалел, что завел разговор на опасную тему.

– Знаешь, я сейчас скажу тебе одну вещь, которая тебе до сих пор неизвестна, несмотря на богатый опыт. – Клавдия вздохнула, наклонила голову набок, словно присматриваясь к нему. – Никогда одной женщине не говори про другую! Это всегда вызывает боль и разочарование. Не потому, что другие женщины были, а потому, что ты говоришь об этом мне. Я хочу быть единственной! Я не думаю о том, заслуживаю я этого или нет. Я этого хочу, и все! Это мое условие, требование – назови как хочешь. На другое я никогда не соглашусь, и лучше тебе сразу знать об этом. Я хочу тебя всего – и без остатка. Я не собираюсь никому ничего уступать. Если ты при мне скажешь другой женщине комплимент, то мне скажешь три комплимента или даже пять, в зависимости от моего настроения. Все цветы, все поцелуи, все слова, все внимание, восхищение и восторг должны быть моими! И только моими!

– Я согласен, – ответил Кирилл, и, как ни странно, ему не понадобилось никакого насилия над собой. Напротив, он посчитал ее требования обоснованными и даже приятными для себя.

– Если ты меня обманешь, я превращу тебя в лягушку!

Кирилл засмеялся.

– Напрасно смеешься! – притворно рассердилась Клавдия. – Хочешь, я тебе что-то расскажу? – Она наклонилась к самому его уху и прошептала: – Все мои желания исполняются.

– В самом деле?

– Точно! Вчера днем иду я в кафе обедать, а навстречу мужик навеселе движется. Наглый такой, рожа красная… Взял и толкнул меня, специально! Представляешь? Я и пожелала, чтоб он перевернулся. Он три шага прошел – и упал кверху ногами!

– Там у вас тротуар скользкий, – улыбнулся Кирилл. – Дворник забыл песочком посыпать.

– Может, и так, – согласилась Клавдия. – Но ты дальше слушай!

– Я весь внимание!

– Поглядела я на это и думаю, так себе, шутя, что лучше бы ему горшок цветочный на голову упал, чтоб мозги на место встали. И тут… летит сверху горшок, да еще с кактусом. И бабка какая-то орет с балкона: «Берегитесь! Берегитесь!» Пьянчужка-то этот голову задрал, ну и… получил по морде кактусом.

– А горшок?

– Скользнул только по голове. Мужик в шапке был, так что отделался легким испугом. А вот кактусом ему здорово досталось! Я уже пообедала, иду себе обратно в офис, а он все еще стоит у витрины, колючки из морды вытаскивает!

Клавдия так заразительно смеялась, что Кирилл поневоле последовал ее примеру.

– Так ты опасная колдунья?

– Еще какая! У меня талисман есть, не какой-нибудь, а самих Белых Духов, великих и всемогущих!

– Шутишь!

– Показать?

Клавдия открыла шкаф, достала оттуда пиджак и показала Кириллу.

Реакция оказалась не совсем такой, как она ожидала. Кирилл сначала просто смотрел на пиджак непонимающим взглядом, потом… улыбка медленно сошла с его лица, а само лицо начало медленно и страшно бледнеть.

– Что с тобой? – испугалась Клавдия.

– Где ты это взяла? – хрипло спросил он.

– Да что случилось? Ты что, правда думаешь, это…

– Где ты взяла пиджак? – повторил Кирилл таким голосом, что Клавдия остановилась на полуслове.

– Выписала… по почте. И получила наложенным платежом.

– Ты серьезно?!

– Послушай, Кирилл, в чем дело? Говори толком!

– Дай сюда!

Кирилл вскочил, раздетый, взял у нее из рук пиджак и начал его осматривать со всех сторон – воротник, пуговицы, карманы, подкладку…

– Черт! Черт! Тьфу! Не может быть! Я думал, у меня крыша поехала. А может, она у меня и правда поехала? А?!

– Ты можешь сказать наконец, что происходит?! Или нет? Ты меня пугаешь!

– Это ты меня пугаешь! С чего ты вдруг решила выписать по почте какой-то старый пиджак? И где это видано, чтобы по почте высылали поношенные вещи?

– Я и не выписывала пиджак…

– Ты меня с ума сведешь! – На Кирилла было жалко смотреть, так он разволновался, покраснел; на лбу выступили капельки пота. – Ты же только что сказала…

– Что я сказала? Что выписала по почте… но не пиджак, а талисман… ну, этот, «могущества и счастья», который будет исполнять все мои желания. Так было написано в объявлении… в газете. А что?

– И ты веришь в подобные вещи?

– Не знаю… – Клавдии отчего-то стало обидно до слез. – У меня была черная полоса… и… я прочитала это объявление…

– Прости. – Кирилл увидел, что она с трудом сдерживает слезы, и тут же раскаялся в своей грубой настойчивости. Ну что он, в самом деле, набросился на женщину? – Прости, ради бога. Я просто… Мне интересно. Ты можешь рассказать, что было дальше?

– А дальше ничего не было. Я заказала талисман… не зная ни что это такое, ни как он выглядит… Ну и… мне прислали этот пиджак.

– Что?!

– Мне прислали этот пиджак! Ты что, плохо слышишь?

– Прости…

Кирилл настолько растерялся, что не знал, как ему себя вести.

– А… кто тебе его прислал?

Она пожала плечами:

– Обратного адреса не было, только номер абонентного ящика.

– Ты его помнишь?

– Я его долго не забуду! Ты знаешь, сколько мне пришлось заплатить за эту старую тряпку?

– Догадываюсь. Ты не стала выяснять, кто этот мошенник, занимающийся подобными делами? Неужели не понятно, что никакой это не талисман?.. Идиотизм какой-то!

Клавдия долго и задумчиво смотрела на Кирилла. Потом поправила полотенце на голове, вздохнула и сказала:

– Нет.

– Почему, позволь спросить?

– Потому что с тех самых пор, как у меня появился этот пиджак, все мои желания начали сбываться… самым невероятным образом. Мне кажется, что даже я сама изменилась, стала совсем другой. Я получила все, что хотела! Даже то, на что уже перестала надеяться!

– И ты веришь в силу… талисмана? Думаешь, это он?

Клавдия помолчала, потерла виски, слабо улыбнулась:

– А почему ты меня так подробно обо всем этом расспрашиваешь?

– Да потому, что это… мой пиджак! Который я давно выбросил на помойку своими собственными руками! – воскликнул Кирилл.

Теперь они поменялись ролями – Карл и Клара. Видно, так уж им было положено.

– Как… твой?!

Георгий хмурился и нервно сжимал сложенные в замок пальцы. Гладышев невозмутимо смотрел в окно на красивое, похожее на терем здание Третьяковки, на редких прохожих, на медленно падающий с неба снег.

– Ты думаешь, он придет? – спросил Георгий.

– Непременно придет! Не волнуйся.

Они поставили машину так, чтобы с дороги ее не было видно, и приготовились наблюдать. Если убийца клюнул на приманку, он обязательно явится и этим окончательно выдаст себя. Георгию других доказательств и не требовалось. Он не собирался передавать дело в милицию. Правосудие он будет вершить сам, по законам чести.

– Который час? – нетерпеливо спросил он.

– Девять пятьдесят. Еще есть время.

– Он не придет, я чувствую, он же не идиот…

– Он трус, а это гораздо хуже, – возразил Гладышев. Он тоже начал нервничать, но старался не показывать этого.

– Где он возьмет столько денег? – задал Георгий вопрос, который мучил его всю ночь.

– Какое наше дело?

Часы показывали ровно десять, когда показался тот, кого они ждали. Он шел, как пьяный, постоянно озираясь и поднимая плечи, как будто у него чесался затылок. Нелепый красный шарф свисал с одной стороны, едва не падая. Он не знал, кто ему звонил, и поэтому в каждом встречном подозревал своего таинственного врага.

– Витек, ты дьявол, слушай… Это же зять Гридина! Черт! Не может быть! Он «голубой», по-твоему, да? Может, он случайно сюда забрел?

– В десять утра? В таком виде? Он же насмерть перепуган! Он просто мертв от страха! Ты что, не видишь? И что это он озирается, как будто у него нервный тик? Это он, не сомневайся! Смотри! – Гладышев вытащил из кармана фотографию «голубых» мальчиков, показал Георгию. – Здесь он гораздо моложе, но все равно узнать можно.

– А здесь на фото точно он?

– Точно. Господин Жорж Экстер собственной персоной. Я проверил. За кого ты меня принимаешь?

– Тогда это действительно он. Шакал! – Глаза Георгия налились кровью. – Мерзавец! Он у меня заплачет кровавыми слезами! Но как ты догадался?

Гладышев довольно улыбнулся. Он славно потрудился и получил прекрасный результат.

– Видишь ли… Работа у меня такая!

– А за что этот шакал убил Вику?

– Предполагаю, она его шантажировала. Работая у Гридина, она узнала, что Жорж собирается жениться на единственной дочери шефа. Я думаю, это «сватовство гусара» он затеял от отчаяния: проигрался в карты по-крупному, а отдавать было нечем. Кредиторы требовали вернуть долг, угрожали. Что делать? Тут ему в голову пришла гениальная комбинация – жениться на дочери Гридина, который и заплатит долги любимого зятя. Да не тут-то было! Господин Экстер просчитался. Бесхитростную Ксюшу и сердобольную тещу ему охмурить удалось, а Михаила Марковича – нет. Гридина спасли здоровый провинциальный практицизм и скепсис. Будущего зятя он сразу и вполне заслуженно невзлюбил; надежды, которые возлагал на его денежки Жорж, стали рушиться, а тут еще и Вика пригрозила, что расскажет о его «сексуальной ориентации». И попросила денег за молчание. Что ему было делать?

– Он мог не платить, – возразил Георгий. – Мало ли кто что говорит?

– А фотографии? Думаю, именно этим она Экстера и припугнула.

– Черт! Но зачем Вике нужен был шантаж? Денег у нее было предостаточно!

Гладышев посмотрел на Георгия, который следил за Жоржем взглядом голодного льва, и усмехнулся.

– Тебе действительно интересно? Тогда слушай. Вика была женщина необычная, резкая, порывистая, с авантюрным складом характера. Больше всего на свете она любила острые ощущения, деньги и независимость. Думаю, в этом вы были с ней похожи. Она не могла просто жить. Работа была для нее ужасно, невыносимо скучна. Ей все время необходим был какой-то допинг, дополнительный стимулятор. Может, поэтому она имела не одного мужчину, а нескольких.

Георгий слушал, не возражая. Да, такой Вика и была, он знал это и любил ее такой. Они с ней – волки по жизни, и с эти